Солнце палило невыносимо. Это была зрелая, жаркая, сочная сиеста. Замерло все, и только цикадовый хор стрекочущей какофонией надрывался с ветвей над нашими головами. Я жила…

Мы стояли на автобусной остановке, дорога в этом месте делала очередную дугу, а прямо напротив, на невысокой горке, поросшей густым цветущим кустарником, виднелась старая заброшенная армянская церковь. С одной стороны дороги тянулся высокий металлический забор «Днепра», за которым виднелось сизое гладкое море (и слева небольшая кипарисовая аллея), с другой – узкая пешеходная дорожка, каменная стена, а над ней кусты и кипарисы.

Печальная, в своем первозданном унылом виде, Мирослава стояла в своих страшных шортах и жлобской маечке, прижимая к себе опущенную головку дочери, неотрывно, как перед казнью, глядя на солнечный поворот, откуда уже выруливал пыльный, серый с красным «Икарус».

В ее глазах стояли слезы, но держалась она хорошо, даже улыбнулась, целуя меня на прощание. А через ослепительную секунду автобус с ревом растворился в фиолетовой акварельной тени за кустами ароматного вьющегося горошка, осела пыль, стали вновь слышны цикады, и все сделалось как прежде – чайка высоко в небе, солнце, замершее удлиненным бликом на дужке папашиных очков, и все-все. Только вот ее не было с нами.

Вздохнув и ощутив необычайную легкость в каждой своей мышце, я пошла следом за отцом в далекий Мисхор, в резко противоположную сторону от затянувшейся раны в солнечной глади этого безмятежного пейзажа. Мне оставалось еще тринадцать суток. Перед только что обнажившимся лезвием киевских перемен это время казалось вечностью.

Гуляя по пляжу, я удивлялась будто спущенным с цепи переменам. Вражда между Гепардом и мной умчалась, похоже, вместе с пыльным рейсовым автобусом. Боже, Боже, все было, как прежде. И меня вновь распирал особый оттенок непризнанной и оттого еще более мучительной любви к загадочному А. Г. И наивная беззаботность вновь образовалась в месте, где был минуту назад уродливый шрам вдоль позвоночника. В общем, читатель догадался, что жилось мне тем вечером не очень спокойно.

И тихий ночной зверек перестал бродить по потерянным ночам жаркого безумия.

Я смело подошла к Вере.

– Все, уехала, – флегматично сказала я.

– О… ну все, как гора с плеч, – по-гепардовски зашелестело где-то за спиной.

Я резко повернулась:

– А?

Он улыбнулся:

– Теперь мы свободны и можем снова начинать…

– Что начинать?

Вера поставила передо мной кофе:

– Ты говорила когда-то про танец живота. Помнишь? Ты же нам покажешь, правда?

– И что будет?

– Придумай… – ласково сказал Альхен.

– Что-то не верится, – буркнула я, принимая из Вериных рук огромный, сочный, как эта сиеста, персик.

И в этот же миг над красными перилами забелела папашина панамка, но я, гордая и бесстрашная, впилась зубами в запретный плод (вы же помните, что из рук посторонних принимать пищевые продукты – запрещено!). И лишь когда он весь – бородатый и готовый к бою – стоял по ту сторону тента, рука Альхена сползла с моей спины, оставляя один на один с родителем.

Список нарушений был внушительным: пищевые продукты – это раз; нахождение на запретной территории – это два; нахождение в непосредственной близости от that one – три; несанкционированная отлучка с гальчатого пляжа – четыре.

И вообще, дома лежит целый кулек с отличными зелеными персиками, купленными по дешевке в «Марате». Почему я их не ем?