Я пониманию, что многое изменилось как в психологии, так и в американском обществе с тех пор, как я покинул этот мир в 1943 году. Однако мой сын, несмотря на то, что растительность на его лице являет собой полную противоположность моей (для чего ему эта смешная куцая бородка? Не лучше ли было отпустить солидные пышные усы?), говорит мне, что даже если кто-то сегодня принимает идеи гештальтпсихологии всерьез, эти идеи необходимо заново облечь в такие слова, которые будут понятны современным людям. Профессиональный жаргон претерпевает изменения. Так что сегодня я хотел бы с помощью несколько неидеального понимания моим сыном собственно классической теории гештальтов и в особенности современной когнитивной психологии поделиться с вами своим мнением о том, какова была, есть и будет роль идеи о гештальтах в том, что сегодня называют когнитивной психологией.

Я попытаюсь сказать несколько слов о современной когнитивной психологии, поговорить о том, в чем заключается проблема гештальтпсихологии, а также о том, в чем две указанные теории могут сочетаться или не сочетаться друг с другом. Для того, чтобы как-то приблизить свое выступление к сегодняшнему дню, я попытаюсь избегать в своей речи «сексистских» выражений, а также постараюсь говорить с современным американским акцентом, а не так, как я говорил много лет назад.

АВТОБИОГРАФИЯ

Но прежде чем приступить к основной теме своего выступления, я бы хотел немного рассказать вам о себе. Много лет прошло с тех пор, как я перешел в иную фазу своего существования, и не каждый психолог знаком сегодня с теорией гештальтов. Я родился 15 апреля 1880 года в Праге. Теперь это Чехословакия, но в то время она входила в состав Австро-Венгрии. Мой отец был директором пользовавшегося успехом бизнес-колледжа, расположенного в центре Праги, а моя мать хорошо разбиралась в литературе, искусстве и культуре центральной Европы и прекрасно играла на скрипке. Мой старший брат, Вальтер, должен был в будущем стать преемником отца и возглавить бизнес-колледж Вертхеймеров, но умер, не дожив до 30 лет.

Я получил начальное образование в частных школах Праги, после окончания школы я посещал Карлов университет в том же городе, изучая широкий спектр дисциплин — от философии и искусства до юриспруденции. Среди педагогов, оказавших на меня наиболее значительное влияние, я могу назвать Христиана фон Эренфельса, который высказал предположение о том, что психология 1880-х годов, систематическая элементарная психология Вундта (systematic elementistic Wundtian psychology) выпустила из внимания важный элемент — гештальт-качество, или «качество целостности», то есть такие характеристики, как, к примеру, мелодия или «квадратность», которые необходимо добавить к элементам (тонам или линиям) для того, чтобы получить целостный воспринимаемый образ. В конце концов я уехал из Праги в Берлин, чтобы в Берлинском университете изучать философию и психологию под руководством таких выдающихся профессоров, как Карл Штумпф. Я получил степень доктора философии в Вюрцбурге в 1904 году совместно с Освальдом Кюльпе и Карлом Марбе за работу над методикой по ассоциативной связи слов с целью обнаружения вины преступника в ходе следствия.

В последующие несколько лет я принимал участие в ряде разработок в различных областях: продолжал работу по детектированию вины, занимался дальнейшим изучением метода ассоциативной связи слов, а также исследованиями пациентов, страдающих афазией. В 1910 году, заинтригованный феноменом кажущегося движения (как в современном кинематографе), я начал проведение ряда экспериментов, результатом которых явился научный доклад, который я прочитал в 1912 году и который, по мнению многих, заложил основы школы гештальтпсихологии. Эксперименты, в которых мои друзья Курт Коффка и Вольфганг Келер выступали в качестве наблюдателей, показали, что феномен воспринимаемого зрительного движения (когда две визуальные картинки демонстрируются поочередно через определенные временные и пространственные интервалы) не может быть получен в результате суммирования ощущений или восприятий двух картинок. Качество полного воспринимаемого опыта, то есть движения, не может быть выведено из свойств двух его «составляющих элементов», двух неподвижных картинок. Фактически Келеру, Коффке и мне вскоре стало ясно, что этот принцип в целом широко применим в психологии и даже в природе: динамические, интегрированные целостные системы (или гештальты) обычно не являются суммой своих составных частей или элементов. Скорее наоборот, характеристики природных целостных систем определяют природу, роль и функции своих составляющих, и части истинного гештальта ведут себя по отношению друг к другу далеко не индифферентно.

Этот общий принцип впервые пришел мне в голову в связи с музыкой и психологией мышления. Интерес, проявляемый мной к психологии мышления, также привел меня к созданию концепций решения задач и творческой мысли, над которыми я работал начиная с 1912 года до тех пор, пока не закончил книгу «Продуктивное мышление» (Productive Thinking), незадолго до своей смерти (1982). Это как раз та часть теории гештальтов, на которой я хотел бы сегодня сконцентрировать ваше внимание. Психология продуктивного мышления, в той же мере, что и психология музыки, восприятия, личности и психология социальных явлений дает нам яркие примеры потребности в точном, строгом и экспериментальном холизме (холизм — «философия целостности»). Именно в этом состоит суть теории гештальтов.

Чтобы закончить рассказ о себе, могу добавить, что в течение ряда лет я работал в Берлине, после чего в 1929 году был приглашен университетом города Франкфурта на работу на кафедре философии и психологии. В 1923 году я женился на своей юной студентке, Анне Каро, и вскоре после этого у нас один за другим родились трое детей: Валентин (который стал адвокатом) в 1925 году, Майкл (который стал профессором психологии) в 1927 году и Лиза (тоже ставшая профессором психологии) в 1928 году. К 1933 году политическая ситуация в Германии настолько ухудшилась, что стало ясно, что нам придется покинуть страну. Мое еврейское происхождение представляло угрозу для жизни и благополучия моей семьи. Поэтому в начале 1933 года мы уехали в Чехословакию, а в сентябре того же года прибыли в Соединенные Штаты; с этого года и до самой своей внезапной смерти, последовавшей в 1943 году, я преподавал в Новой Школе социальных исследований в Нью-Йорке. Возвращаясь к сегодняшней главной теме, хочу поделиться с вами некоторыми своими мыслями по поводу современной когнитивной психологии, по поводу того, к каким последствиям привела разработка теории гештальтов, а также по поводу того, в чем могут, а в чем не могут сочетаться указанные две психологические теории.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К «ПРОДУКТИВНОМУ МЫШЛЕНИЮ»

Позвольте мне начать с пересказа и цитирования предисловия моего сына и двух его коллег, Андерса Эриксона и Питера Г. Полсона, являющихся экспертами в когнитивной психологии. Это предисловие было подготовлено ими к переизданию 1982 года моей книги «Продуктивное мышление». Должен признаться, что кое-какие вещи в этом предисловии в некоторой степени меня удивляют. Возможно, моему сыну следовало быть поосторожнее и не соглашаться с некоторыми суждениями, высказанными в нем; или же ему следовало перефразировать некоторые из подобных высказываний для придания им большей ясности и точности.

ВЛИЯНИЕ «ПРОДУКТИВНОГО МЫШЛЕНИЯ »

Эриксон, Полсон и Вертхеймер высказали любезное предположение о том, что моя книга «Продуктивное мышление» «явилась открытием для своего времени, стимулировала проведение множества исследований в последующие десятилетия и продолжает давать соответствующую пищу для ума приверженцев когнитивной психологии, а по существу — любым склонным к размышлениям людям 1980-х годов». Они подчеркивают, что в своей книге я раскрывал основные темы и приводил множество примеров продуктивного мышления еще до 1920 года; у моей книги был долгий период созревания. Она была написана в свете преобладающих теоретических парадигм того времени, вытекающих из теории элементов Вундта, британского ассоцианизма и американского бихевиоризма. Согласно всем этим теориям, предполагалось, что точная экспериментальная работа по получению простых ассоциаций или связей типа «стимул — реакция» способна обеспечить полное понимание любых поведенческих моделей человека, как простых, так и сложных. Хотя подобные парадигмы могли, вероятно, достаточно хорошо объяснять «репродуктивное» мышление, моя книга доказывала, что они не в состоянии объяснить продуктивное мышление, то есть дать истинное понимание концептуальных проблем и взаимозависимостей.

В течение нескольких десятилетий мои коллеги (такие как Дункер, Катона, Коффка, Келер) и я демонстрировали, что для полного понимания процесса познания в целом и процесса решения задач в частности, необходимо принимать во внимание интегрированные ментальные структуры, имеющие организованные подчасти, характеристики которых определяются их местом, ролью и функцией в таких структурах. Эрикссон и другие высказали предположение о том, что эта работа, совместно с работами Бартлетта (1932), Полья (1945) и других, дала подробные описания примеров процессов решения задач и мышления, научное толкование которых требует проведения анализа сложных ментальных структур и процессов. Они дают мне щедрую и высокую оценку, утверждая, что эти мои демонстрации являются краеугольным камнем, на котором строятся современные теории о таких сложных когнитивных процессах, как вспоминание, решение проблем и мышление.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПАРАДИГМЫ ОБРАБОТКИ ИНФОРМАЦИИ

Авторы предисловия заявляют, что в период с начала 1940-х и до конца 1950-х годов в понимании подобных феноменов большого прогресса не наблюдалось, поскольку отсутствовали концептуальные инструменты, необходимые для построения теорий о сложных ментальных структурах и о процессах, могущих воздействовать на эти структуры таким образом, чтобы вызывать интеллектуальное поведение. Однако ситуация изменилась после публикации работы Хомского (1957) по трансформационной грамматике, а особенно после того, как в 1958 году Ньюэлл, Шоу и Саймон представили описание компьютерной программы, предназначенной для решения задач пропозициональной логики, и собственной программы для решения общих задач (General Problem Solver) (1962). Подобные разработки, по их утверждению, продемонстрировали, что ментальные структуры, включая цели и процессы, вызывающие их и управляющие ими, поддаются совершенно точному описанию. Это, между прочим, одно из мест, в которых, по моему мнению, мой сын проявил некоторую неосмотрительность: разве эти программы действительно описывают процессы, которые вызывают ментальные структуры и цели и управляют ими? Возможно, управляют, но вряд ли вызывают. Я вернусь к этим вопросам позже. В любом случае соавторы предисловия указывают, что программа для решения общих задач успешно имитирует шаги, предпринимаемые студентами во время решения элементарных логических задач. Они утверждают, что программа выдает цели и подцели для того, чтобы осуществить выбор следующего шага (или «средства») для продвижения по пути решения задачи, и они также утверждают, возможно, несколько неосторожно, что эти цели и прочие процессы в некоторых смыслах подобны структурам и процессам, которые были описаны ранее разными представителями школы гештальтпсихологии.

Ньюэлл и Саймон (1972) и Саймон (1978) детализировали парадигму обработки информации для решения задач. Эта широко принятая модель описывает процесс решения задачи как «целенаправленный поиск» среди многообразия возможных решений в рамках определенной «проблемной области». Такая модель достаточно хорошо имитирует усилия по решению задач у тех людей, которые имеют недостаточные знания или малый опыт решения задач, особенно с привлечением анализа «средств-целей», составляющего неотъемлемую часть программы для решения общих проблем. Однако объяснения, основанные на подобных механизмах целенаправленного поиска, не в состоянии описать, как эксперты в конкретной проблемной области приступают к решению задачи, находящейся в рамках их компетенции.

РЕПРОДУКТИВНОЕ МЫШЛЕНИЕ,

СХЕМЫ И ИНСАЙТ

Таким образом, эта имитация по большей части стоит ближе к тому, что я определил как «слепое» или бессмысленное репродуктивное мышление, чем к истинно проницательному продуктивному мышлению. Если уж придерживаться этой общей модели, то при этом теоретическая концептуализация собственно процесса понимания должна быть куда более полно развитой и утонченной. В последнее десятилетие представители школы когнитивной психологии действительно стремились отыскать процессы и структуры, лежащие в основе понимания в ряде различных областей, и выдвинули предположение о том, что комплексные абстрактные структуры абстрактного знания, такие, как схемы, программы или системы, способны отвечать за понимание текста и за многие другие когнитивные процессы.

Некоторые попытки анализа роли понимания в процессе решения задач базируются на исследованиях в области лингвистики и искусственного интеллекта. Современные модели основаны на предположении, что процесс успешного понимания включает в себя построение ментального представления о задаче с использованием процессов и структур знания, организованных неким образом в одну или большее число соответствующих схем. В данном смысле под словом «схема» подразумевается комплексная структура знания, объединяющая следующее: (1) цели, которые могут быть удовлетворены в результате выполнения операций, входящих в схему; (2) условия, при которых может применяться подобная схема, включая необходимые предпосылки для успешного выполнения процедур, заложенных в схему; и (3) структуры и процессы познания, которые включены в достижение целей схемы. Схема относительно низкого уровня может представлять шаги, которые необходимы для решения очень специфической задачи, типа структуры, задействованной в процессе слепого механического или репродуктивного мышления. Обучение, исполненное большего смысла, как указывают Эриксон, Полсон и Вертхеймер, требует как минимум генерализации существующей схемы низкого уровня; в таком случае «инсайт» характеризуется как обнаружение применимости существующей схемы к новой ситуации.

Затем наш триумвират делает проницательное наблюдение о том, что «современные ученые пока имеют очень слабое представление о подобных процессах обнаружения». Они отмечают, что Андерсон, Грино, Клайн и Невес (1981) в попытке дать описание возможного механизма генерализации схемы выдвигают предположение о том, что для того, чтобы стать специалистом в какой-то области, требуется усвоение большого количества «общих» схем. Но «каким образом эти схемы должны интегрироваться для достижения понимания и инсайта, пока еще совсем неясно». Меня так и «подмывает» добавить, что равным образом совершенно неясно, как компьютерная программа может узнать, какую именно схему из большого набора «общих схем» будет разумно опробовать для решения конкретной новой задачи. Мне кажется, что в этом заключается один из основных недостатков современной когнитивной психологии, и я вернусь к этому вопросу позже.

Эриксон, Полсон и Вертхеймер развивают эту тему, суммируя проведенный Грино (1977) анализ взаимозависимости между результатами того, что они называют «таким процессом понимания», и успешным решением задачи. Этот тип «процесса понимания» дает успешное решение при условии удовлетворения трех критериев: (1) представление соответствует фактической структуре задачи (могу добавить, что этот пункт представляется мне наиболее сложным); (2) представление хорошо интегрировано в том смысле, что все его компоненты правильно взаимосвязаны между собой; и (3) представление хорошо интегрируется с прочими знаниями «решателя» задачи. Авторы отмечают, что те представления, которые срабатывают, отличаются именно такими характеристиками. Однако при этом они добавляю, что «процессы, приводящие к истинно продуктивному мышлению (то есть процессы, обеспечивающие представления, которые действительно могут успешно применяться при решении задачи), все еще остаются неясными». Слепое или механическое применение генерализации схем не способно быть продуктивным; в современных моделях по-прежнему отсутствуют реструктуризация и инсайт, важность которых я подчеркивал в своей книге. К этому выводу я надеюсь подвести вас к концу своего выступления.

ОСНОВНЫЕ ОТЛИЧИЯ ТЕОРИИ ГЕШТАЛЬТОВ

Теперь разрешите напомнить вам некоторые наиболее важные аспекты подхода, используемого в гештальтпсихологии. Я вновь начну с цитирования и переложения нескольких высказываний моего сына из той главы, которую он написал о гештальт-теории обучения несколько лет тому назад (1980). Частично эта глава, как мне кажется, действительно демонстрирует достаточно хорошее понимание сущности гештальтпсихологии. Возможно, мой сын не так уж безнадежен.

Начну с самого главного понятия: что такое гештальт? Гештальт — это ярко выраженное целое, система, в пределах которой ее составные части находятся в динамической взаимосвязи друг с другом и с единым целым, где интегрированная целостность каждой части и подчасти имеет свои место, роль и функцию, обязательно отводимые для нее самой природой целого (или целостной системы). Это антитеза суммы, или пучка, или разветвленной диаграммы, или технологической схемы, составные части которых тоже могут иметь связи. Структура гештальта такова, что изменение одной его части обязательно влечет за собой изменения в остальных частях и в самом целом; части гештальта не являются изолированными компонентами, не зависящими друг от друга. Если слегка сдвинуть одну карту в карточном домике, весь домик может рухнуть. Крошечный прокол в мыльном пузыре вызывает немедленное и коренное изменение целого. В гештальте природа целого и его составляющих частей полностью взаимоинтегрированы. Характеристики целого определяют характеристики каждой его части и ее функции в этом целом, а характеристики различных частей целого взаимозависимы.

ПРИРОДА ПРОЦЕССА НАУЧЕНИЯ

Теория гештальтов утверждает, что механический, ассоциативный, инертный образ души не позволяет по достоинству оценить богатство, творческие возможности, а также тонко организованную природу ментальных процессов и событий. В сердцевине истинного научения лежит понимание, инсайт, прозрение. Ассоциативные за-цепки(«крючки») являются бездарными карикатурами на действительный процесс научения, которому, напротив, свойственно проникновение в существо вопроса, истинное соответствие специфической природе и структуре изучаемого материала и достижение доставляющего удовлетворение опыта понимания того, что раньше представлялось бессмысленным — опыта истинного прозрения (когда человек говорит: «Ага! Я понял! Так вот в чем суть!»). Обычно научение представляет собой процесс перехода от ситуации, когда что-то представляется совершенно бессмысленным, до такого состояния, когда нечто ранее неизвестное или непонятное становится ясным, доступным пониманию, чем-то таким, с чем вы легко можете справиться.

Позвольте привести маленький пример. Много лет назад мы наняли новую женщину-иммигрантку для работы по дому. Наш дом находился в одном из пригородов Нью-Йорка. Скоро она научилась отвечать на телефонные звонки. Однажды зазвонил телефон, она взяла трубку, и я услышал, как она ответила: «Да… да… конечно», а затем повесила трубку. Через несколько секунд телефон зазвонил вновь, и опять повторилась та же сцена. Когда я и в третий раз услышал, как она ответила: «Да… да… конечно» и положила трубку, я не мог больше сдержать любопытства и спросил у нее, что сказал ей абонент. Она ответила, что он спросил: «Это дом Вертхеймеров?», и она сказала «да»; в следующий раз звонивший спросил, дома ли профессор Вертхеймер, и она снова ответила «да»; а в третий раз абонент сказал: «От Вашингтона до вас большое расстояние», и наша служанка опять ответила ему: «Да, конечно».

Переход от бессмысленности к осмыслению — это и есть процесс научения. Научение имеет место в тот момент, когда обучающийся достигает понимания, когда он проникает в истинную сущность проблемной ситуации и способен действовать таким образом, который показывает, что он действительно понял задачу и ее соответствующие характеристики. Если понимание достигнуто, достаточно одного маленького шажка, не представляющего большого труда, для переноса научения на новую ситуацию, к которой оно тоже применимо. Так что один из способов убедиться, что научение действительно имело место, состоит в том, чтобы проверить, можно ли обобщить изученный «материал» и применить его к сходному заданию: если научение вылилось всего лишь в механическое заучивание или в бессмысленный подбор ассоциаций, обучающийся не сможет разпознать сходство между заданием, которое он уже освоил, и новым заданием, которое, при всех его кажущихся отличиях от первого, требует для своего решения того же инсайта, который уже должен быть достигнут при выполнении первого задания.

РЕШЕНИЕ ЗАДАЧ. ПРЕДСТАВЛЕНИЯ И РЕОРГАНИЗАЦИЯ

Для решения задачи требуется выработка разумного, соответствующим образом организованного представления о поле задачи. Здесь может подразумеваться переход от хаотичного восприятия предлагаемой информации к составлению организованной, ясной и цельной концепции об этой информации; или же может подразумеваться реорганизация ошибочного представления о задаче в иное, более действенное представление. Многие проблемы таковы, что когда люди впервые сталкиваются с ними, они не имеют представления о том, как приступать к их решению, и такие проблемы действительно могут, на первый взгляд, показаться совершенно недоступными пониманию или неясными. Решение начинает представляться возможным только когда центральные черты проблемы становятся четко осознанными и намечаются пути возможного подхода к проблеме. Не имеющие отношения к делу характеристики должны быть отброшены, ключевые характеристики должны приобрести выраженность, и должно быть выработано представление о задаче, правильно отражающее то, как соответствуют друг другу различные части задачи; следует достичь понимания взаимосвязей между частями, а также взаимосвязей между частями и задачей в целом. Повторюсь, что для проверки понимания необходимо определить, можно ли перенести достигнутый инсайт на другие проблемные ситуации, являющиеся сходными по своей структуре, но отличающиеся в каких-то деталях. Следовательно, процесс решения задачи обычно предполагает реорганизацию. В процесс реорганизации входит выработка представления, учитывающего все относящиеся к делу аспекты поля задачи. Далее, основанный на инсайте подход к решению проблемы помогает избежать нелепых ошибок того типа, какие могут иметь место в случае «слепого» или механического подхода. То, чему вы научились, вы сможете интуитивно перенести на соответствующие новые ситуации; в этом случае попытки бессмысленного переноса знания на несоответствующие ситуации невозможны.

ЭТАП ХЕФФДИНГА

Такой процесс соответствующего переноса представляет собой один аспект феномена, который гештальтпсихологи называют этапом Хёффдинга, по имени датского философа и психолога Харальда Хёффдинга, который сформулировал его в конце XIX века. Как узнать, что та или иная конкретная стратегия способна успешно сработать в конкретной ситуации? В более общем смысле, как можно узнать, что новая ситуация есть та самая ситуация, с которой, в той или иной ее форме, вы уже сталкивались ранее? К примеру, как вы узнаете, что человек, с которым вы встретились на вечеринке, есть тот, с кем вы уже встречались прежде? Хёффдинг выдвинул предположение о том, что сходство, или подобие, является решающим фактором, который определяет узнавание. Когда вы встречаетесь с кем-то впервые, этот опыт (обозначим его буквой А) оставляет энграмму в вашей долговременной памяти (обозначим эту энграмму буквой а). Позже вы снова сталкиваетесь с этим же человеком и получаете опыт А’. Как вам удается узнать в этом человеке того, кого вы уже видели раньше? Несомненно, ваш новый опыт (А’) должен каким-то образом вступить в контакт с энграммой «а», оставшейся в вашей памяти во время вашей первой встречи (А) с этим человеком. Однако единственный способ, с помощью которого А’ может вступить в контакт с «а», состоит в их сходстве. Таким образом, перенос решения уже знакомой задачи (а) на новую задачу (А’) возможен лишь в том случае, если человек, решающий задачу, способен заметить сходство между двумя этими задачами. Осознание такого сходства является тем решающим этапом, или этапом Хёффдинга, который делает перенос возможным. Этот этап требует от человека постижения того, что старое решение может быть столь же успешно применено к новой проблеме. Решающим этапом «инсайта», или понимания, является знание того, какую стратегию следует опробовать для решения; после этого применить стратегию будет уже относительно просто.

СКОРЕЕ НЕ СНИЗУ ВВЕРХ. А СВЕРХУ ВНИЗ:

АНАЛИЗ И СИНТЕЗ

Хочу остановиться еще на одном аспекте классической теории гештальтов, прежде чем перейти к вопросу о том, в какой степени современная когнитивная психология затрагивает или решает проблему гештальтпсихологии. Этот аспект касается древнего логического разграничения между анализом и синтезом. Теоретики гештальтпсихологии всегда ставили анализ выше синтеза. Сторонники противоположного подхода доказывали, что следует начинать с элементов и пытаться понять, каким образом в результате сочетания этих элементов получается целое. Этот подход называется синтетическим, и в течение многих веков он предлагался к применению для широкого спектра компонентов: простых идей, сенсорных свойств, стимулов и реакций, рефлексов, понятий, узелков в семантической сетке, а в настоящее время и для переключателей в микрокомпьютерах. В противовес этому взгляду, подход теории гештальтов утверждает, что анализ должен идти не снизу вверх, а сверху вниз; эта стратегия признает первичность целого и его решающую роль в определении его частей. Отдавая должное интегрированной, ясно выраженной и динамической природе целого, необходимо начинать с уровня целого и переходить к составляющим его частям, а не пытаться подняться до уровня характеристик гештальта, начиная с тех элементов, которые, предположительно, составляют такой гештальт, или целостную систему.

ИДЕИ ГЕШТАЛЬТПСИХОЛОГИИ

В «СОВРЕМЕННОМ» ОБЛИЧЬЕ?

Теперь позвольте мне высказать свое мнение по вопросу о том, в какой степени современная когнитивная психология отражает некоторые из более ранних проблем гештальтпсихологии, а после этого я перейду к более важному вопросу о том, в какой степени современная когнитивная теория отвечает главной проблеме гештальтпсихологии — проблеме значения, понимания, реорганизации и инсайта, то есть сердцевине того, что теория гештальтов считает характерным для истинного мышления. Беглый взгляд на современную литературу может оставить впечатление, что даже не принимая в расчет некоторое воздействие гештальтпсихологии на современные исследования восприятия, можно сказать, что когнитивная психология сегодня включает в себя, по крайней мере, три основные идеи гештальтпсихологии: отношения «часть — целое», интерпретацию по принципу «сверху вниз» и инсайт. Но более пристальный взгляд показывает, что это иллюзорное впечатление. В когнитивной психологии теряется специфический гештальт-аспект этих идей.

ОТНОШЕНИЯ «ЧАСТЬ — ЦЕЛОЕ»

В современной когнитивной психологии вопрос, о взаимоотношениях между частью и целым ставится не в смысле того, как целое определяет характер частей или как осуществляется интеграция частей таким образом, чтобы выполнять те функции, которых требует от них характер целого. В когнитивной психологии речь скорее идет о разграничении между целостной системой (или программой, или суммой) и ее подсистемами (или стандартными подпрограммами, или подсуммами). В несколько гипертрофированном смысле, в современной когнитивной психологии две четверти доллара и один серебряный доллар составляют целую сумму в 1,50 доллара, частями которой являются серебряный доллар и две четверти доллара. С точки зрения гештальтпсихологии, такие инертные суммы не могут быть определены как гештальты, в пределах которых находятся их значимые составляющие части: это просто конгломераты без каких бы то ни было динамических признаков, присущих истинному гештальту. Подобным же образом сложная микрокомпьютерная программа с различными подпрограммами, которые могут быть введены в нее, не представляет собой целого со значимыми составными частями в том смысле, который вкладывает в это понятие гештальт-психология, потому что добавление таких компонентов не дает в результате целое, представляющее собой нечто большее, чем просто сумму его составляющих частей. Только в случае, когда характеристики частей поддаются определению «сверху вниз», есть основание, с точки зрения гештальтпсихологии, говорить о взаимоотношениях «часть — целое».

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПО ПРИНЦИПУ «СВЕРХУ ВНИЗ » И «СНИЗУ ВВЕРХ»

Использование фразы «сверху вниз» в современной когнитивной психологии также отличается от использования его в теории гештальтов. Несколько минут назад я подчеркивал, что анализ имеет преимущества перед синтезом. Именно это и подразумевает теория гештальтов, говоря о движении не снизу вверх, а сверху вниз. Однако эта идея не имеет ничего общего со сравнением стратегий в решении задач или научении, которые «опираются на теорию или на конкретные данные», а именно это подразумевается в современной когнитивной психологии под терминами «сверху вниз» и «снизу вверх», начинаете ли вы с правила или с конкретного проявления этого правила. Однако это никак не связано с движением от целого к одной из его частей или от составной части к превосходящему ее целому. Таким образом, сходство между терминами начинается и заканчивается на чисто вербальном уровне; фактически, значения этих двух фраз не имеют между собой ничего общего.

ИНСАЙТ

Что же произошло с самим понятием «инсайта», созданным гештальтпсихологией, в контексте моделей обработки информации, доминирующих в современной когнитивной психологии? Полной интеграции понятия «инсайт» в этих моделях не произошло. В действительности это понятие в когнитивной психологии довольно сильно искажается и неверно понимается, что было продемонстрировано серией исследований, проведенных Вейсбергом и его коллегами (например, Weisberg, 1980). Вейсберг сделал попытку объяснить работу испытуемых над традиционными проблемами, предполагающими достижения «инсайта», с точки зрения процессов обработки информации, и утверждал при этом, что идеи «инсайта» и «фиксации», принятые в гештальтпсихологии, представляются как ненужными, так и бесполезными в объяснении поведения индивида при решении задач. Вейсберг заявляет, что сторонники теории гештальтов утверждают, что те задачи, которые они изучали ранее, вызывают трудности потому, что испытуемые «заклиниваются» на необоснованных предположениях по поводу задач, и такая «фиксация» мешает им достичь инсайта, то есть проникновения в решение задачи; если убрать источник «фиксации», решение должно возникнуть внезапно. Для того, чтобы решить задачу, основанную на инсайте, индивид должен рассматривать эту задачу с новой, реструктурированной точки зрения, которая не зависит от прошлого опыта. Вейсберг пишет:

«Термин «инсайт» иногда выбирается для того, чтобы показать, что индивид решает подобные задачи, «проникая» в их структуру под воздействием внезапного озарения (подобно тому, как внезапная вспышка света позволяет рассмотреть все то, что раньше скрывалось во тьме). Предположительно, такой инсайт позволяет человеку найти истинно творческое решение, являющееся относительно независимым от его прошлого опыта».

Затем Вейсберг пытается развенчать идеи «инсайта» и «фиксации» (закрепления), продемонстрировав, что испытуемые достигают «интуитивных» решений просто за счет использования своего прежнего опыта, что отсутствие инсайта имеет место вовсе не но причине «фиксации» и что даже если убрать посылки, которые предположительно вызывали «фиксацию», задача от этого не упрощается. Результаты экспериментов Вейсберга по решению нескольких различных задач привели его к заключению о том, что основанные на инсайте задачи представляют трудности потому, что инструкции, которые получают испытуемые, подводят их к очевидным «решениям», с помощью которых невозможно решить задачу. Испытуемые не в состоянии сразу понять, что эти решения не сработают, а иной раз верное решение не становится очевидным даже после того, как были отброшены ошибочные решения. Вейсберг делает следующий вывод: при решении подобных задач испытуемые вырабатывают представление, основанное на их прошлом опыте и на информации, которая содержится в самой задаче. Создавая такое представление, испытуемые берут из памяти только ту информацию, которая имеет отношение к характеру задачи, а если задачу не удается решить сразу, испытуемый меняет подход к восприятию информации, формируя новое представление; решения, полученные с помощью такого нового представления, могут потом переноситься на другие, новые задачи, если в них будет обнаруживаться сходство с прежними задачами.

Разрушают ли эти открытия и выводы разумность понятий «фиксации» (функциональной закрепленности) и инсайта, принятых в теории гештальтов? Нет. Классическая теория гештальтов тоже пришла ко многим из выводов, сделанных Вейсбергом. Келер (1929), к примеру, охарактеризовал инсайт как понятие, включающее в себя понимание того, «почему» и «как» имеет место феномен: «Не бывает простой последовательности нейтральных событий, связанных косвенным образом. Каждая событийная фаза вырастает из предшествующих фаз и зависит от их конкретного характера». Опыт ситуации складывается без привлечения инсайта в том случае, когда ни одно из ее состояний не зависит от другого состояния и не определяет его. Келер также высказывает предположение о том, что автоматические процессы нельзя рассматривать как основанные на инсайте, поскольку они дают только результат, но не дают представления о том, «почему» и «как».

Основанное на инсайте поведение — это целенаправленное поведение, при котором каждое состояние обоснованно связывается с предыдущими и последующими состояниями в соответствии с точным представлением (или моделью, если вам так больше нравится) всей последовательности. Частичные инсайты, как их описывал, к примеру, Дункер (1945), являются частью возможного развития соответствующего представления. Келер ничего не говорит ни о внезапном озарении, ни о полной независимости от предыдущего опыта. Но в книге «Продуктивное мышление» реструктуризация проблемы действительно характеризуется как «внезапная радикальная трансформация от первого ко второму взгляду», и делается предположение о том, что «слепое» поведение может быть вызвано тем, что человек продолжает придерживаться определенного взгляда по привычке. В моей книге проблема описывается как структурно незавершенная ситуация (S1), структурно завершенная ситуация (S2), а также как шаги или операции, задействованные при переходе S1 в S2 Определенный конкретный характер и структурные характеристики S1 приводят индивида к осуществлению определенных операций, необходимых для удовлетворения конкретных требований S2. Обычно этот процесс осуществляется не мгновенно, а постепенно. Процесс понимания не просто включает в себя данные части и их трансформации. Он работает со структурно значимым материалом, выбираемым из прошлого опыта. Однако информация, полученная из прошлого опыта, конечно, «не сваливается беспорядочно в одну кучу». Используется только та информация, которая согласуется с процессом трансформации S1 в S2, и только в соответствии с требованиями S2.

Пожалуй, нет необходимости развивать этот пункт далее. Результаты исследований Вейсберга и даже его собственные интерпретации полностью согласуются с классическим взглядом теории гештальтов на инсайт.

КОГНИТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

И ПРОБЛЕМА ПОНИМАНИЯ

Однако позвольте мне наконец перейти к главной теме разговора. Достигла ли современная когнитивная психология успехов в решении того, что я называю проблемой гештальтпсихологии, то есть проблемы значения, понимания, инсайта? Я хотел бы для начала отдать должное блестящим достижениям современной когнитивной науки — как в области искусственного интеллекта, так и в области обработки информации. Конечно, программы, основанные на искусственном интеллекте, работают совсем не по тому принципу, как думают люди, даже люди с необычайно высокоразвитыми умственными способностями; эти программы предназначены не для имитации человеческого мышления, а для достижения оптимальных решений. Эти программы лучше людей-экспертов справляются с такими задачами, как поиск нефтяных месторождений, прогнозирование погоды, точная медицинская диагностика, обнаружение вражеских стратегических ракет и игра в шахматы, поскольку они имеют удивительно совершенную память, мощные возможности для поиска, а иногда и встроенную эвристику.

Что касается моделей обработки информации, то некоторые из них предназначаются для искусной имитации процесса решения проблем людьми, особенно проблем в таких областях, с которыми люди могут быть еще не знакомы. Существуют программы, которые точно имитируют (включая такие сложные аспекты, как карты ошибок) те усилия по нахождению решений, которые предпринимают студенты в процессе работы над такими заданиями, как задача о кувшине с водой, задача о каннибалах и миссионерах (или, как она теперь называется, «Хоббиты и Орки»), задачи о переправе через реку, о башнях Ханоя и даже геометрическое задание, состоящее из доказательства равенства вертикальных углов, которое описывается в главе 3 книги «Продуктивное мышление» (Greeno, 1982).

СТРАТЕГИЯ КОГНИТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Следовательно, программные продукты, являющиеся результатом разработок в когнитивной науке, позволяют решать ограниченный круг задач лучше, чем это может делать большинство людей, и способны составлять модели попыток решения проблем, неотличимые от тех моделей, по которым действуют сами люди, столкнувшиеся с этими же проблемами. Каким образом это достигается? Программы обоих типов используют представление задачи и осуществляют систематический поиск в конкретном поле задачи для нахождения ее решения.

Проблемы описываются как набор состояний реального мира в сочетании с набором операторов, выполнение которых преобразует эти состояния в другие. К примеру, в шахматах состояния реального мира — это положения шахматных фигурок на доске в любой данный момент игры, а набор операторов — это те ходы, которые фигуры могут совершать в соответствии с правилами игры. Такое «поле проблемы» можно представить в виде графика, точки на котором являются представлениями о конкретных состояниях реального мира, а проходящие через эти точки кривые — как трансформации из одного состояния в другое. При условии принятия подобного представления процесс решения задачи состоит из поиска, осуществляемого в поле проблемы, то есть нахождения пути от начальной точки на графике до точки, представляющей собой цель, которую предстоит достигнуть. Поле проблемы можно «пройти» тремя способами: с помощью «слепого» поиска, оценочных функций и эвристического поиска. «Слепой» поиск — это метод «грубой силы», когда исследуется каждая возможность до тех пор, пока не будет достигнута цель. Решение гарантируется, однако иной раз ценой огромных затрат времени и усилий. Использование оценочных функций позволяет упрощать график, сводя его к более удобным размерам путем усечения ответвлений. Например, если на каком-то пути вас может подстерегать смертельная опасность, весь этот путь отбрасывается. Различные типы эвристического поиска обязательно предполагают какое-то сокращение, ведущее к уменьшению времени и снижению расходов, необходимых для исследования поля проблемы, но при этом не гарантируется, что цель будет достигнута (то есть менее чем оптимальный подход). Анализ средств/целей представляет собой метод эвристического поиска, в котором поиск в поле прюблемы осуществляется в обратном направлении, то есть от цели к исходному состоянию. Суть этого метода состоит в том, что сравниваются настоящее состояние и целевое состояние, отмечаются различия, затем с помощью таблицы связей определяются операторы, способные уменьшить различия.

НЕДОСТАТКИ «ПРОГРАММЫ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ОБЩИХ ЗАДАЧ »

Представляю базовый подход, используемый в новаторской «Программе для решения общих задач» (Newell, Shaw and Simon, 1962) и во многих сходных программах, которые были составлены или написаны начиная с 1962 года. Такой подход имеет несколько «узких мест», часть из которых уже упоминалась. Во-первых, хотя анализ средств/целей адекватно описывает действия новичков в ходе решения задачи, он не в состоянии удовлетворительно описать такие же действия экспертов.

Основное различие в подходе к решению задачи между новичком и экспертом состоит в степени сложности или полноты составляемого каждым из них представления о задаче (Greeno, 1977). Представления о задаче, составляемые экспертами, обычно хорошо интегрированы, четки и содержат большое количество информации, относящейся конкретно к полю проблемы. По контрасту, представления, составляемые новичками, оказываются недостаточно хорошо интегрированными и содержат преимущественно ту информацию, которая была задана в самом описании задачи.

Второй недостаток связан с первым. Как указывает Халац (1982), задачи, обычно моделируемые с помощью такого подхода (например, задача о башнях Ханоя), представляют собой такие задачи, в которых предшествующие знания играют незначительную или несущественную роль. В результате этого основной акцент в решении таких задач приходится на нахождение стратегий для быстрого и эффективного осуществления поиска в пределах поля проблемы. Однако решение более натуралистических задач, таких как понимание естественного языка или устранение неисправностей, представляет собой более насыщенную знаниями деятельность; решение задач в таких областях требует представления и использования значительного объема знаний, связанных с конкретной предметной областью.

В принципе, модели — это способ представления духовного состояния, близкого к инсайту. Состояние озарения можно рассматривать как модель, в которой компоненты, необходимые для решения задачи, и их соответствующие характеристики представляются в правильных соотношениях друг с другом. Действительно, как только правильные соотношения становятся «видны» (то есть представлены), необходимый путь решения должен с легкостью выводиться из них. В хорошей модели будет представлена лишь та информация, которая необходима для решения задачи. Если задача особенно сложна, тогда знание того, какая информация необходима для ее решения, а какая не имеет значения, само по себе представляет нетривиальную проблему. Эта мысль лежит в корне того, что я назвал проблемой теории гештальтов. Также в корне этой проблемы лежит идея о том, что выбор правильной модели для представления известной предметной области является далеко не простой задачей; основные принципы согласования моделей с заданиями вряд ли будут выработаны в скором времени.

СЛЕПАЯ РИГИДНОСТЬ В СРАВНЕНИИ СО ЗНАЧЕНИЕМ И ПОНИМАНИЕМ

Следовательно, модели, подобные «решателю общих задач», описывают то, как решаются задачи после того, как они поняты. Задачи должны вводиться в такие программы со всей относящейся к делу информацией, подобранной на данный момент и организованной в зависимости от степени ее значимости. Не существует ни одной программы, которая могла бы сформулировать задачу в том виде, в каком способен решить ее компьютер; для того чтобы сформулировать задачу значимым образом, требуется обширный, четко организованный и относящийся к задаче объем знаний. «Решатель общих задач» и другие программы, подобные этой, являются, таким образом, изящными, но слепыми моделями процедур поиска, пригодных в том случае, когда задача понята. Как указывает Ньюэлл (1983), даже лучшие современные экспертные программы и системы все еще являются поверхностными или ограниченными; они не знают, что им известно и почему. Где же тогда значение, понимание, инсайт в тех компьютерных моделях, которые представляют собой основу современной когнитивной психологии?

Давайте начнем со значения. Как известно любому человеку, когда-либо работавшему с компьютером, компьютеры невыносимо буквальны: та точность, какая требуется при взаимодействии пользователя с компьютером, в результате оказывается сродни rigor mortis. Вот почему компьютерные переводы с одного языка на другой так часто оказываются непонятной тарабарщиной; ведь в языке оригинала смысл того или иного слова определяется контекстом, и необходима огромная компьютерная память только для того, чтобы уточнить, к примеру, возможные коннотационные и денотационные значения разговорного английского слова «well» («ну», «хорошо», «итак» и так далее). Гибкость в определении какой-то конкретной концепции или идеи не относится к числу сильных свойств компьютера. Кроме того, я не слышал, чтобы хотя бы один компьютер обладал чувством юмора. Способна ли хоть одна программа выдать подобную сжатую формулировку из «Ридерз Дайджест»: «Да, век космических скоростей. Завтрак в Париже; обед в Гонконге; багаж в Пеории»?

Выдаваемые компьютерами значения являются безнадежно, строго и бездушно буквальными. У компьютеров отсутствует воображение, отсутствуют творческие способности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Где же в компьютерной модели инсайт и понимание? Да нигде.

Кроме того, в компьютерных моделях отсутствует этап Хеффдинга. Запрограммировать реальный мир самому компьютеру не под силу. Он может лишь оставаться в рамках созданного программистом отображения, но передать его обратно в реальный мир компьютер не способен. Компьютер не способен генерировать соответствующие представления и не способен знать, есть у него такое представление или нет. Инсайт и понимание являются исходными предпосылками для программы; они должны предшествовать программе. Систематизация, мышление, понимание, преобразование — это все прерогативы программиста, а не программы. Мы вынуждены признать, что то, что способны осуществить компьютер и программа, представляется тривиальным по сравнению с тем, что необходимо проделать программисту для того, чтобы получить «правильное» представление.

Представление и поиск, заложенные в компьютерной программе, являют собой конечный продукт мыслительного процесса, основанного на инсайте, в самой же программе ни инсайт, ни мысль не присутствуют. Как вы узнаете, к какой области относится задача? Компьютер этого не знает; это может определить программист. Как узнать, какую программу следует ввести для конкретных целей? Для этого необходимо понимание и прохождение этапа Хеффдинга, на что способен только программист, но не компьютер. Как узнать, какое представление сформулировать или использовать в конкретной ситуации? Для этого необходимо понимание, которое должно быть «внедрено» в программу. Как узнать, какую информацию следует ввести в компьютер и в какой форме? Для этого необходимо понимать, что имеет отношение к делу и какие данные содержатся в буквальном словаре компьютера. Как узнать, что вы действительно нашли то, что искали, — то есть решение? Для этого необходимо уметь улавливать сходство между тем, чего требует от вас задача, и конкретными соответствующими аспектами самого решения: значит, опять не обойтись без этапа Хеффдинга. Суммируем все сказанное: у компьютеров нет идей, только цепочки символов, которые точно накладываются на то, что уже заложено в их памяти или поддается обработке; если точная формулировка оказывается ошибочной, компьютер тут бессилен. Он не может переводить символы в термины реального мира. Более того, компьютер не может даже расшифровывать истинные значения слов: трехлетний ребенок способен узнать слово «кошка», произнесенное десятью разными людьми, даже незнакомыми ему, но этого не может ни один компьютер. Более того, компьютеры не могут распознавать понятия, только конкретные буквальные цепочки символов. Компьютеры не могут распознавать принципы, не могут они также указать, какие принципы применимы в конкретном случае. Я веду речь к тому, что компьютеры не способны понимать; ни одному компьютеру не под силу перейти от непонимания к пониманию. Компьютеры могут отлично подходить для слепого (или даже частично направленного) буквального поиска в определенной области, закодированной человеком в потенциально неисчерпаемой памяти компьютера, а также для выполнения «слепых» операций на базе информации, заложенной в их память; но компьютеры не обладают пониманием ни значений символов, которые хранятся в их памяти и которыми компьютеры манипулируют, ни структуры любой задачи (то есть у компьютеров отсутствует инсайт). Все необходимое мышление, инсайт и понимание закладываются в программу человеком на стадии создания программы; после того как программа запущена ни компьютер, ни программа, ни сочетание технических средств и программного обеспечения не думают, не мыслят: весь мыслительный процесс был уже проделан ранее и использован при составлении программы.

Теперь скажите, пожалуйста, отдала ли когнитивная психология должное проблеме инсайта и понимания, поднятой гештальтпсихологами? Действительно, некоторые современные психологи делают героические попытки разобраться в вопросе о том, что является источником соответствующих и правильных представлений и операций, однако ни одна компьютерная модель не способна дать ответ на этот ключевой вопрос. Следовательно, с позиций книги «Продуктивное мышление», моим ответом будет безоговорочное «нет». Несомненно, компьютеры могут быть продуктивными, но ни один из них не способен мыслить. Дело не в том, что современные подходы с применением обработки информации являются неправильными сами по себе; просто они не способны ничего дать при рассмотрении проблемы инсайта. Они полностью ее обходят. И поэтому основная проблема теории гештальтов все так же остается нерешенной — и столь же важной, — как и до появления на сцене современной когнитивной психологии.

ПРИМЕЧАНИЕ

В основу данной статьи положена лекция (из серии лекций «Обзор семи психологических теорий»), прочитанная по приглашению ежегодного съезда Американской Ассоциации психологов в Анахейме, штат Калифорния, 26 августа 1983 года. В отредактированной версии это выступление было опубликовано под заголовком «Взгляд гештальтпсихолога на перспективы применения компьютерного моделирования в когнитивных процессах» в сборнике «Роль компьютеров в человеческом поведении», 1985,1,19–33.