#img_26.jpeg

Когда Маруся Конькова вторично вернулась в лесной лагерь, Бабакин и Жабо не удержались и на радостях расцеловали девушку. Принесенные ею сведения — настоящий клад. Они уточнили и расширили данные, полученные от подпольщиков, «маяков» и других партизанских и войсковых разведчиков, в разное время добиравшихся до окраин Угодского Завода. Теперь можно было представить себе расположение немецких штабных точек и пути подхода к ним.

И вот уже принято решение: сегодня вечером, не теряя времени, всем отрядом двигаться к Угодскому Заводу, чтобы этой же ночью осуществить задуманный и разработанный план разгрома вражеского гарнизона. Силы, конечно, несравнимы. Партизан, московских чекистов, «истребителей» и бойцов из отряда особого назначения штаба Западного фронта — всего 302 человека. А немецкий гарнизон в Угодском Заводе, включая штабных офицеров и маршевые пополнения, насчитывал примерно до 4 тысяч человек и располагал, кроме обычного стрелкового вооружения, танками, броневиками и минометами. Эти сведения Карасеву и Жабо подтвердил через капитана Накоидзе штаб 17-й стрелковой дивизии, собиравший разведданные о вражеских силах, действовавших на участках дивизии.

Но ждать — значит терять самое дорогое — время. Действовать, нападать — значит добиваться успеха. Темная ночь, внезапность нападения, боевой порыв и ненависть, утраивавшая, удесятерявшая сила каждого партизана и бойца, — вот на что рассчитывали Жабо и Карасев, отдавая приказание выступать немедленно.

А незадолго до этого приказа Михаил Гурьянов уже успел поговорить с бойцами, поддержать некоторых дружеским, теплым словом, вызвать смех веселой шуткой. Гурьянов ни на минуту не забывал о своих обязанностях партизанского комиссара.

Еще будучи председателем райисполкома, много читая, главным образом по ночам, Михаил Алексеевич познакомился с боевой историей первых красных полков и армий. Особенно привлек его внимание изумительный героизм бойцов первого Крестьянского коммунистического полка 3-й армии. Недаром этот полк в незабываемые годы гражданской войны и иностранной интервенции называли полком Красных Орлов. Стремительно бросались орлы на врага и, соединяя разумное командование с величайшей революционной храбростью, разбивали противника наголову.

Неужели же сыны и внуки, наследники славы тех давнишних орлов-героев, не сумеют выполнить то, что со стороны кажется невыполнимым? Четкий план, разумное командование, безграничная храбрость, помноженные на любовь к Родине!.. «Мы сумеем!.. Мы сможем!» — говорил Гурьянов солдатам и партизанам, рассказывая об эпизодах гражданской войны, и каждый прислушивался к его словам, как к боевому сигналу.

Пора было собираться.

— А ты оставайся и спи, — предложил Жабо Коньковой, которая буквально шаталась от усталости.

— Нет, — твердо ответила Конькова. — Я пойду со всеми. Разве в бою не нужна медсестра?

— Нужна. Но хватит ли у тебя сил?

— Хватит!

— Дойдешь?

— Дойду!

— Хорошо, — согласился Жабо, испытывая чувство благодарности и уважения к этой девушке. — Пойдешь с нами.

Перед походом большую заботу о своих товарищах проявили девушки Галина Ризо, Маруся Конькова, Зинаида Ерохина и Александра Максимцева. Они переходили от бойца к бойцу, справлялись, нет ли у кого потертостей ног, оказывали больным необходимую медицинскую помощь, советовали высушить портянки на груди, под ватниками или полушубками, переворачивали отдыхающих на земле, чтобы не застыли, не замерзли.

— Золотые девчата! — с чуть приметной грустью сказал Гурьянов, наблюдавший за девушками. — Как стараются.

— И санитарки, и медсестры, и бойцы, — поддержал Жабо.

Стоявший рядом Каверзнев задумчиво проговорил:

— Моя Зина — маленькая, совсем девочка, а винтовку носит, как заправский солдат.

— Значит, мал золотник, да дорог, — шутливо воскликнул Карасев и пошел разыскивать Лебедева: надо было окончательно уточнить маршрут.

Вечером отряд двинулся в путь. Шли налегке. Тулупы, тяжелые полушубки и лишнее снаряжение — все было оставлено на месте стоянки. Зато все бойцы стремились получше вооружиться и набрать побольше патронов. Кроме винтовок, автоматов (они еще были в новинку), гранат и ручных пулеметов, многие получили бутылки с горючей смесью, термитные шарики и толовые шашки.

Бойцы шли осторожно, медленно, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шороху. Их вели знающие местность проводники. На флангах, в некотором отдалении от отряда, бесшумно скользили дозорные. Если проводники и впереди идущие останавливались или неожиданно ложились на снег, все повторяли их движения, выполняя категорический приказ командира — ничем не обнаруживать себя, в бой не ввязываться, на выстрелы не отвечать. Главная цель — Угодский Завод.

В лесу было так темно, что ни дороги, ни деревьев, ни даже рядом идущего человека не было видно. Только с трудом различались марлевые повязки на рукавах и шапках бойцов. Сейчас эти светлые повязки помогали не растерять друг друга в темноте, а в ночном бою они должны были помочь отличать своих от гитлеровцев.

Лес!.. В зимнем убранстве стоят деревья, чуть поскрипывая от порывов налетающего ветра. Холодный воздух леденит лицо, забирается под шинели, пальто, телогрейки, пиджаки. Кажется, будто доносятся еле ощутимые запахи хвои, прикрытой снегом. Скорой декабрь — пора подготовки новогодних елок, прихода сказочных дедов-морозов, школьных каникул и шумных балов с танцами, музыкой, маскарадными масками, россыпью конфетти, треском бенгальских огней и взлетом мечтаний о будущем…

Когда все это было?.. И странно, что об этом думается сейчас, в темном, тревожно шумящем лесу, на пути к бою. Вот они, совсем иные, не бенгальские огни, и иная, не праздничная музыка. Где-то идет бой. Чернильно-черное небо совсем недалеко освещается багровыми вспышками. Над лесом в невидимой вышине гудят бомбардировщики. Ухают взрывы, от которых вздрагивает под ногами земля. Слышен непрерывный гул — бьет артиллерия. Гул усиливается и превращается в рев и вой. Опытный слух офицеров Жабо и Карасева улавливает звуки орудий большой мощности и мощный скачущий грохот, будто катятся, подпрыгивая, железные обручи и в то же время огромные молоты, рассекая воздух, бьют, в грудь земли, отскакивают от нее и вновь бьют, бьют… Это «играли» советские «катюши».

…Родина моя! На твоей чудесной земле идет бой. Нет, не просто бой, а битва — за твою честь и свободу, за твою и мою жизнь. За нашу жизнь! И я, сын твой, тоже иду сейчас в бой и буду драться за тебя, за себя, за Москву — за все, что воплотилось в нежном, мужественном и неповторимо прекрасном слове — Родина!.. Этих торжественных слов сейчас никто не произносил, но можно не сомневаться, что они жили в сердце каждого воина отряда.

Непроизвольным движением Жабо поправил висевший на шее автомат, подтянул колодку с маузером, ощупал гранаты на поясе…

В пути произошел случай, чуть было не погубивший задуманную операцию. Мелочь, случайность…

Двигаясь через лес по намеченному маршруту, отряд наткнулся на небольшое подразделение гитлеровцев, которые, протянув между деревьями полотнища палаток и закутавшись в башлыки и одеяла, грелись у костра. Очевидно, они так были уверены в своей силе и безопасности, что даже, пренебрегая правилами светомаскировки, развели огонь. Заметив костер, проводники своевременно свернули влево, и бойцы стали тихо и осторожно обходить опасное место.

Замыкая отряд, идя несколько поодаль за последними рядами партизан, старший лейтенант Каверзнев незаметно для себя чуть отклонился в сторону и вдруг почувствовал, как дуло его автомата задело за что-то невидимое в темноте, тут же вздрогнул от раздавшегося над самым ухом хриплого сонного голоса:

— Пауль? Бист ду блинд?.. Бер!..

Каверзнев чуть было не шарахнулся и не побежал, настолько неожиданной была эта встреча. Очевидно, гитлеровский солдат стоял на посту и, привалившись спиной к дереву, дремал. Каверзнева, задевшего солдата за шинель дулом автомата, он принял за своего приятеля, патрульного, и спросонья обругал его.

Молнией обожгла мысль: повернуться, наброситься, задушить, не дать крикнуть, но он сдержался и тем же шагом размеренно, и неторопливо прошел дальше.

— Я… Я… — только и смог глухо, сквозь зубы пробормотать Каверзнев, исчезая в темноте. Он почувствовал, как сразу взмокла на нем рубашка и кровь бросилась в виски. Машинально бросив слово «я», Каверзнев в этот момент и не вспомнил, что оно по-немецки означает «да» и таким образом послужило успокоительным ответом для гитлеровца.

К часу ночи весь отряд благополучно добрался до опушки леса и сосредоточился в большой балке, примерно в 800 метрах от восточной окраины Угодского Завода. Неподалеку начинался парк — любимое место прогулок молодежи. Слева темнело кладбище.

Здесь, в балке, Жабо собрал всех командиров и еще раз коротко повторил боевую задачу и план действий. Тактический замысел операции определялся большой разбросанностью Уродского Завода. «Точки», или объекты, на которые необходимо было нападать, находились в разных местах села. Поэтому весь сводный отряд еще заранее был разбит на восемь ударных групп: каждая группа имела свой объект нападения и свои дополнительные задачи. Сейчас командиры групп получали последний инструктаж.

Первая ударная группа, в которую входили со своими партизанами Карасев и Гурьянов, нападала на здание бывшего райисполкома, где, по предположениям, находились офицеры штаба тыла и до роты эсэсовцев, бдительно охранявших своих начальников.

Вторая группа под командованием старшего лейтенанта государственной безопасности Каверзнева должна была ворваться в здание школы (оно находилось ближе других объектов, невдалеке от леса), истребить всех гитлеровцев, захватить оперативные документы и, если удастся, взять живым «языка».

Остальные шесть групп — Бабакина, Пигасова, Лившица и других — также получили свои «точки», к которым и повели их проводники из местных партизан. Линия нападения растянулась: здания райкома партии, сберкассы, Дома культуры, помещения свиносовхоза и все пригодные для жилья и хранения скота, горючего и обмундирования — все это должно было попасть под огонь бойцов сводного отряда. Перед броском Жабо напомнил всем, что действовать нужно быстро, решительно, не дожидаясь дополнительных команд, и не только уничтожать гитлеровцев, но и сжигать всю их технику, склады с горючим и продовольствием.

Конечно, разбросанность групп затрудняла для Жабо руководство боем и осуществление взаимодействия. Но тут уж ничего не поделаешь — приходилось считаться с неизбежными трудностями и возможными неожиданностями. Но это же, как потом оказалось, напугало гитлеровцев и создало у них впечатление, что в Угодском Заводе неизвестно откуда появились крупные силы Красной Армии.

Отдельно была выделена группа подрывников. Ей поручалось подобраться к реке Угодке, подорвать мост, уничтожить охрану, а потом, вовремя боя, спилить и повалить побольше телеграфных столбов на окраинах поселка, а в центре рвать связь любыми способами.

— Начало налета — 2.00 (— Товарищи, сверьте часы!).

Сигнал начала действия — пулеметная очередь на правом фланге (группа Лившица) трассирующими пулями.

Выход из боя — по приказу командира через связных. Место сосредоточения отряда после боя и эвакуации раненых — лес, пятьсот метров восточнее Угодского Завода.

Знаки опознавания своих — белые повязки на рукавах и головных уборах. Общий пароль (особенно на случай совместных действий и столкновения в темноте) — «Родина!», отзыв — «Москва!»

Каждая группа после инструктажа выдвигается на исходное положение, располагаясь вдоль окраины поселка на протяжении примерно двух километров.

— Все понятно? Вопросы есть? — тихо спросил Жабо, закончив повторный инструктаж. Он почувствовал, как пересохло в горле от волнения и напряжения, и вынужден был несколько раз кашлянуть в рукав.

— Понятно… ясно… — раздались голоса командиров, и только Гурьянов задал вопрос, который, собственно, вертелся на языке у каждого:

— Ну, а если что случится не по плану? Тогда как?..

— Тогда действовать по обстановке, — прозвучал твердый голос Жабо. — Что бы ни случилось — всем выполнять главную задачу: истреблять фашистов, технику, захватывать документы. Действовать смело, решительно, помогать товарищам.

После минутной паузы он уже другим, не начальническим тоном добавил, будто подумал вслух:

— Ведь идем в бой за Родину, товарищи!

Эти слова прозвучали мягко, дружески и вместе с тем торжественно.

Гурьянов порывисто обнял Жабо и растроганно проговорил:

— Спасибо, друг… Правильные, хорошие слова сказал.

А потом добавил:

— Знаешь, Владимир, у меня сейчас такое чувство, будто я домой собрался.

— А в доме — гости непрошеные.

— Мы их угостим сейчас так, что весь век помнить будут.

— Ты только берегись, под пули не лезь.

— Слушаюсь, — шутливо откозырял Гурьянов. — Мне ведь и самому хочется, когда эту мразь выкурим, поработать вовсю. Мы, брат, из Угодского Завода образцовый район сделаем.

Даже в последние минуты перед боем Михаил Алексеевич нет-нет да и возвращался мыслями к своему району, к своему «хозяйству», которому отдал много труда и любви. В этот ночной час, уже чувствуя себя в бою, в схватке с еще не видимым, но засевшим и хозяйничающим в родном селе врагом, Гурьянов невольно думал о завтрашнем дне — без войны, без фашистов и строил планы, которыми всегда была переполнена его энергичная, деятельная натура.

Жабо недовольно хмурился: он, кадровый офицер, привык к точности и определенности, а все сведения партизанских и войсковых разведчиков были все же неполными. Какие вражеские силы именно сейчас, в эту ночь, находятся в Угодском Заводе? Поскольку этого разведчикам, к сожалению, установить не удалось, можно было только с наибольшей долей вероятности предположить, что в селе находились подразделения и канцелярии тыла 12-го армейского корпуса с приданными им несколькими танками и орудиями, одна-две роты охраны, аппарат комендатуры, гестапо или секретной полевой полиции, то есть жандармерии. Ко всему этому надо приплюсовать и маршевые роты, которые обычно на день-два останавливались в селе: ведь пополнение частей корпуса следовало через Угодский Завод.

Обо всем этом раздумывали Жабо, Карасев, Гурьянов, Щепров и все остальные воины отряда. «Да, как ни считай, а немцев здесь наберется до четырех тысяч, а нас всего 302 человека. Маловато! И все же, если удастся разгром фашистских сил в Угодском Заводе, это не может не повлиять на действия соседних войсковых частей, крепко поможет нашей 17-й дивизии».

Жабо еще и еще раз уточнял план налета, ясно понимая и веря, что даже такая ограниченная операция будет иметь значение, поскольку она развернется в ближайшем тылу немецко-фашистских войск, в условиях исключительно плотной их концентрации в решающие, критические дни битвы под Москвой.

Это и успокаивало и обнадеживало Жабо. Своих мыслей и предположений он не скрывал от Карасева, Гурьянова и других товарищей и помощников.

Но в тот момент, когда прогрохотали первые пулеметные очереди, все раздумья и предположения сразу же отодвинулись далеко назад, и им, командиром сводного отряда, овладело только одно желание — довести начатое дело до конца и показать всем бойцам — и партизанам, и войсковикам — пример храбрости, бесстрашия и воинского мастерства.

Ровно за десять минут до назначенного срока проводники вывели группы в намеченные места, откуда те по сигналу должны были двинуться к своим объектам.

Немецкие патрули, обходившие поселок, ничего не заметили и не услышали.

Тишина. Ночь. В домах уже давно погасли огни, еле пробивавшиеся сквозь маскировочные шторы. Непроницаемая, плотная темнота накрыла землю.

Стрелки на часах Жабо, Карасева и Гурьянова отсчитывали секунду за секундой, минуту за минутой. Эти последние десять минут казались самыми долгими, трудными и мучительными.

В это время к Карасеву подполз Илья Терехов. Тяжело дыша, будто он только что пробежал много километров, Терехов положил перед командиром прямо на снег автомат и немецкую каску.

— Что это? — удивился Карасев. — Ты откуда такой запаренный?

— Товарищ командир… Не ругайте… Виноват я, конечно, что без спросу… Но все в порядке…

— Да в чем дело? Говори толком.

У Карасева тревожно засосало под ложечкой. Что наделал этот парень?

— Да говори же! — уже со злостью прошептал Карасев.

— Вон там, у самого выхода из леса, я заметил фигуру… Часовой, думаю, или наш? Подполз поближе. Самый что ни на есть фриц. Стоит и в лес вглядывается. Вот сволочь, думаю, еще заметит нас, гвалт поднимет…

— Ну?

— Ну… В общем, я снял его.

— Как снял?

— Очень просто. Тихонько подобрался и кинжалом вот этим ударил и сразу на него, фрица, навалился. Как тогда, в лесничевке, когда белобрысого офицера брали. И пикнуть не успел. Это его автомат. На том свете он никому не нужен. И каска.

У Карасева отлегло от сердца. Нужное дело сделал Терехов, очень нужное, правда, за самовольный поступок следовало бы крепко отругать. Ведь он — солдат, ефрейтор и воинские порядки знает. Но хотя он поступил опрометчиво, все же убрал с дороги немецкого часового, который мог преждевременно обнаружить отряд и поднять тревогу. К тому же до начала налета осталось две минуты… Нет, только одна минута… Разберемся потом, на базе.

— Я тебя за самовольство… — только и успел проговорить Карасев.

В ту же секунду на правом фланге тишину ночи прорезала длинная пулеметная очередь. «Что это? — мелькнуло в голове Жабо. — Ведь условились трассирующими. Неужели перепутали?»

Нет, как выяснилось потом, не перепутали, точно выполняли приказ — группа подходила к мосту через Угодку. Но гитлеровская охрана заметила приближавшиеся фигуры бойцов. Из блиндажа возле моста ударил немецкий пулемет. Он на какую-то долю минуты опередил условную пулеметную очередь Лившица. Было ровно два часа ночи — время совпало, — и все командиры групп пулеметную стрельбу приняли за сигнал к атаке.

Раздумывать было некогда. Послышался звонкий голос Жабо.

— За мной! Вперед! — закричал он и побежал вперед, в темноту, срывая с шеи автомат. Справа и слева он услыхал такие же возгласы: «Вперед!.. За Родину!..» Остальные группы вслед за командирами бросились в поселок к «своим» зданиям, и крики потонули в треске пулеметной и автоматной стрельбы и в грохоте первых разорвавшихся гранат.