Не знавшая границ влюбленность Юхана Габриэля Оксенштерн в Темир имела несчастливый финал. Отец, Кинваль, бездушно выдал ее замуж за какого-то конторщика, не спросив на этот счет ее мнения. А ведь любовь Юхана Габриэля начинала встречать все большую взаимность, несмотря на то, что он был много моложе.

После этой жестокой для него свадьбы он, конечно, очень долго страдал. Но и страдал он красиво! Его поэтическая влюбленность в нее сохранилась, она даже становилась все возвышенней и возвышенней, и он пронес мечту о Темир через всю жизнь. Он вознес и ее, и свою любовь к ней на высоты неземной целомудренности и нескончаемой красоты, она стала музой многих вышедших из-под его пера прекрасных стихотворений. Вот так незаметная горничная, вдохновившая великого поэта, вошла в историю литературы.

А мысли Юхана Габриэля вскоре заполнились иным. Его отправили в Упсалу учиться в местном университете.

Сёльве Линд из рода Людей Льда, который всегда видел в Юхане Габриэле младшего брата (хотя и более благородных кровей, конечно), стал просить отца разрешить ему поехать вместе с другом и тоже начать учиться.

Даниэль долго сомневался. Конечно, голова у парня была светлая, но хватит ли средств на учебу?

В конце концов он сдался. Ведь и он сам, и его отец Дан тоже учились в Упсале. Поэтому ему казалось, что он не может отказать сыну, даже если они и не так уж обеспечены материально.

Кстати, в этом смысле и у семейства Оксенштерн дела обстояли далеко не блестяще. Так что обоим ребятам пришлось поголодать в Упсале. Они старались приезжать домой как можно чаще, чтобы за несколько дней отъесться и набраться сил для дальнейшей учебы.

В университетском городке они жили в разных местах, ведь не пристало же графу жить вместе с человеком недворянского происхождения. Но они все равно часто встречались, изучали одни и те же гуманитарные науки, да и вообще их тянуло друг к другу. Юхан Габриэль нуждался в здравом смысле более старшего Сёльве и в его защите от других студентов, считавших поэта слабым и смешным. Сёльве не хватало дружбы Юхана Габриэля. Ведь как бы ни был он распахнут для окружающего мира, ему встречалось слишком мало людей, способных успеть за его полетом мысли, смириться с его раздвоенным образом существования — наполовину в реальной жизни, наполовину в фантастическом мире приключений.

Юхану Габриэлю Оксенштерн это удавалось. Будучи неискушенным, сентиментальным юношей, хорошо принятым в литературных кругах в силу своего доброго нрава, романтичной меланхоличности и способности к сложению стихов, он умел разглядеть еще нераскрытые возможности в характере Сёльве.

Но он никогда не мог представить себе, что на самом деле скрывалось в этом характере!

У Сёльве была еще одна причина, по которой он хотел жить в Упсале. Ему основательно надоела Стина, все время смущавшая его откровенными взглядами, постоянными нашептываниями и хихиканьем в присутствии другой прислуги в усадьбе или даже посторонних людей из Шенэса.

В Упсале прошли годы. Для Сёльве они были увлекательными. Никто ведь не знал о его потрясающей двойной жизни. В университете, конечно, случались примечательные вещи, например — из помещения учительской коллегии могли вдруг исчезнуть, а на следующий день вновь появиться важные книги, а сам Сёльве при этом неожиданно добивался необычно хороших результатов. Но никто не мог его заподозрить в нечестности, ведь он каждый раз убедительно доказывал, что был в это время в своей комнате или с друзьями.

Случались и более серьезные происшествия. С неприятными студентами то и дело случались всевозможные несчастья; молодые девушки из соседней деревни в слезах вопрошали себя, как могло произойти, что они соглашались удовлетворить желания этого молодого темноволосого студента.

Только однажды Сёльве пережил небольшой шок. Тогда же он понял, что должен быть осторожнее.

Это было в тот раз, когда они вместе с Юханом Габриэлем устроили пикник в красивом парке у реки Фюр. День был прекрасным, и в глазах Сёльве отражалось яркое солнце.

Юхан Габриэль сделал основательный глоток из своей пивной кружки и сказал:

— Должен признать, что ты пользуешься успехом у женщин, Сёльве! А так разозлить нашего учителя истории, как вчера вечером, можешь только ты. Поделом ему, он все время поступает по отношению ко мне подло, и я даже не знаю почему.

Сёльве только кивнул. Его долго раздражали вечные придирки учителя истории к смиренному Юхану Габриэлю, и ради товарища он решил проучить его.

— Но как тебе удалось увести у него его жену-красавицу? — спросил Юхан Габриэль с удивлением. — Я не понимаю, ведь она всегда взирала на это ничтожество как на Бога.

— Проще простого, — самоиронично улыбнулся Сёльве. — Против моего шарма устоять трудно…

«Он даже не представляет, насколько я прав, — подумал Сёльве. — Когда я желаю чего-либо, устоять против моей воли действительно невозможно».

Он вспомнил, как смело пожелал, чтобы возлюбленная учителя немедленно пришла к его столу, наговорив перед этим колкостей муженьку.

Она так и сделала! Она заявила своему идолу, что считает его занудой и эгоистом и что она предпочитает более интересных мужчин. А потом она ушла от него и подсела к столу Сёльве в большой факультетской столовой. Это произвело настоящую сенсацию, и учитель истории в бешенстве выбежал из зала. Потом, правда, Сёльве пришлось приложить немало усилий, чтобы избавиться от дамы, с которой он отнюдь не собирался углублять знакомство.

В явном замешательстве и, наверно, униженная, красавица собралась и отправилась домой, так и не поняв отчужденности Сёльве.

Совесть его должна была бы страдать из-за нее, да так, собственно, и было. Хотя и недолго. А потом он ее забыл.

Сёльве пробудился от воспоминаний, услышав голос Юхана Габриэля:

— Конечно, у тебя есть шарм. Эти карие глаза… А тебе, кстати, известно, что когда в них вот так отражается солнце, они кажутся не коричневыми, а почти что черными? Знаешь ли ты, что в твоих глазах масса желтых светящихся точек? Глаза у тебя пестрые, как крылышко мотылька!

Тут Сёльве по-настоящему очнулся и насторожился. Сейчас ему лучше быть начеку!

В тот вечер он долго рассматривал свои глаза в зеркале. Но вечернее время для этого вряд ли годилось, зрачки были расширены, а свет слишком слаб. Ему казалось, что глаза у него совершенно черные.

Изучая свое отражение, он согласился с Юханом Габриэлем в другом. Он действительно стал красив. Черты лица приобрели мужественность, темно-коричневые кудри в мире изящных париков и припудренных волос придавали ему какую-то экзотичность, наверняка притягивавшую и отталкивавшую женщин одновременно. А может быть, их привлекало как раз то, что в его глазах скрывалась некая притягательная сила, которая была видна даже ему самому. Он производил впечатление романтичного возлюбленного — совсем иное, нежели возвышенный дворянин Юхан Габриэль. Более опасное, более пугающее, более доступное и эротичное. Его губы медленно растянулись в улыбке…

Фу, да не впал ли он в самолюбование? Сёльве даже улыбнулся от такой заносчивости. Его черты лица в совокупности были не так уж и красивы. Например, кончик носа или жесткие челюсти… Хотя на такие вещи никто не обращает внимания.

Так ему казалось, во всяком случае. Он ведь не мог определить это сам.

Но сейчас он был в опасности. Его нехитрые манипуляции могли быть разоблачены. Как же он опрометчиво поступил, поведя себя так в истории с женой учителя!

И теперь еще его глаза!

Юхан Габриэль обнаружил то, что не увидел никто до него — за исключением, возможно, только Ульвхедина. То, что в них были желтые пятнышки.

А всегда ли они были там? Или появились недавно? Может быть, их стало больше? И однажды они заполнят всю радужную оболочку?

Сёльве это было неизвестно. Но опасность явно существовала. Он стал слишком много играть с огнем, надо бы на некоторое время затихнуть.

В каком-то смысле он нес ответственность перед Юханом Габриэлем. Если бы Сёльве разоблачили в его маленьких полукриминальных поступках, это ударило бы по его другу. А Юхан Габриэль этого не заслужил. Он ведь был необычайно приятным и добрым человеком, вызывавшем в Сёльве самые лучшие чувства, пусть даже и с примесью присущего ему эгоизма.

По мере того как семестр подходил к концу, Сёльве все отчетливей понимал, что его положение в университетской деревне становится невыносимым. Учитель истории только и искал возможность отомстить ему, а он сам не решался, да и не хотел нанести ответный удар.

И как только Юхан Габриэль закончил учебу в Упсале и переехал в Стокгольм для работы в канцелярии, Сёльве сразу же бросил занятия и вернулся домой. Экзамены он сдал только частично, хотя и пообещал отцу в дальнейшем возобновить учебу. Но сейчас, заверял Сёльве, он и слышать не хочет об Упсале, ему больше всего хочется побыть дома, помогая в делах родной усадьбы.

Он получил письмо от Юхана Габриэля, который писал о том, как ему не нравится жить в большом городе и работать в канцелярии. К тому же он испытывал нужду в деньгах и не мог позволить себе никаких развлечений. Его страшно тянуло домой, в Шенэс. То и дело он влюблялся, но только на расстоянии; он все еще чувствовал себя несчастным после любви к своей прекрасной девушке, этот добрый Юхан Габриэль. И он ужасно ненавидел город.

Ситуация была невыносимой для обоих друзей. Сёльве тоже был несчастлив, беспокойство его мыслей все усиливалась, да и вновь свалившаяся ему на шею Стина не добавляла радости. Он-то надеялся, что она вышла замуж и остепенилась, но не тут-то было. Она снова хотела заполучить молодого господина и начинала становиться опасной для него. Сёльве уже боялся, что что-нибудь натворит с ней. У него руки чесались заставить ее замолкнуть навсегда.

Это желание безмерно пугало его. До сих пор проклятие Людей Льда в нем творило, в общем-то, невинные вещи, но теперь он вступал на другую, более зыбкую почву.

Самое плохое заключалось в том, что стали происходить изменения в его понимании собственной ответственности. Законы общества уже не казались ему чем-то обязательным. Его все больше охватывало желание поступать с судьбами других людей по своему разумению. Он был всемогущим! Он был одним из проклятых рода Людей Льда! Он стоял выше бренной жизни человечества!

Собственно говоря, он мог рассуждать иначе: «Я стою гораздо ниже всего человеческого». Но так проклятые из рода Людей Льда не думали никогда.

Его заботило другое. Его сестра Ингела — они друг друга все время подразнивали — насмешливо заметила, что глаза у него стали острыми.

— Острыми? — озабоченно переспросил он.

— Ну да, они стали светлее, — сказала она. — Они засияли.

Она сказала это без всякой задней мысли, наверняка не увязав его изменившиеся глаза с рассказами о Людях Льда. Но Сёльве испугался.

Он быстро заметил, что работа в саду тоже не доставляла ему удовольствия. А Ингелы никогда не было дома, она начала заглядываться на молодых парней по соседству и все время пускалась с подружкой в путь по важным и не таким уж важным поручениям отца и матери. Так поступали девушки во все времена. Сёльве, который насквозь видел Ингелу, находил особое удовольствие в постоянных насмешках над ней по этому поводу.

В то время произошли два события, решившие проблему домашнего заточения.

Вернулся домой Юхан Габриэль и тут же сделал Сёльве одно соблазнительное предложение. А отец получил письмо от бабушки Ингрид из Гростенсхольма.

— Ну-ка, пусть дети послушают, — сказал Даниэль и позвал обоих многообещающих отпрысков в гостиную. Туда пришла и мать. Ее характер не был таким ярким, как у других членов семейства. Она просто была там. Как предмет утвари, который всем нравится, но которого хватаются только тогда, когда он исчезает, да и то недолго расстраиваются.

— Ну-ка, пусть дети послушают, — повторил Даниэль. — Моя мама Ингрид пишет, что приглашает нас в гости в Гростенсхольм этим летом…

«О нет! — подумал Сёльве. — Только не к Ульвхедину! Он все сразу заметит! И бабушка Ингрид тоже. Они ведь оба проклятые».

Он не хотел, чтобы они узнали. Потому что они стали «хорошими».

Сёльве и тогда еще не замечал, по какому опасному пути он пошел. Он не хотел, чтобы эти двое увидели его сущность — только потому, что они стали человечными и порядочными!

«Опасные мысли, Сёльве!»

Даниэль продолжал:

— Бабушка пишет также о такой радости: Элизабет Паладин из рода Людей Льда, вы же ее помните?

Оба ребенка кивнули. Элизабет им нравилась.

— Она вышла замуж. За очень симпатичного человека по имени Вемунд Тарк. Они переедут в Элистранд, потому что своего дома он лишился. Все рады такой развязке, вы ведь помните, как Ульф волновался за будущее Элистранда. А теперь вот бабушка Ингрид должна беспокоиться за будущее Гростенсхольма. Она хочет, чтобы один из вас со временем принял это хозяйство.

Ингела ничего не сказала, потому что думала об одном молодом человеке из соседнего прихода. В тот момент он значил для нее все в этой жизни, и она даже помыслить не могла о том, чтобы уехать из Вингокера.

Впрочем, на прошлой неделе она была уверена, что до самой смерти будет любить совершенно другого парня.

Но Сёльве заволновался.

— Отец! Юхан Габриэль только что вернулся домой, а вскоре он уедет в Вену. Он станет там секретарем шведского посланника. И он предложил мне поехать с ним, сказав, что и для меня работа найдется. Папа, мне так этого хочется!

— В Вену? — с испугом переспросила мать. — Но ведь это так далеко!

Даниэль возразил:

— Нет, Вена — столица культуры, ничего страшного там нет. Но мы не можем подвести бабушку. Она ведь так надеется на вас обоих — что один из вас переедет к ним в Норвегию.

— Ну и что, отец, — сказал Сёльве. — Я с удовольствием перееду в Гростенсхольм, когда ее и Ульвхедина не станет, мне ведь там нравится, но только не прямо сейчас! Дай ей мое обещание, отец, но позволь мне сначала посмотреть мир!

Сёльве действительно очень хотел поехать в Гростенсхольм. Только по другим причинам. В последнее время он стал все больше задумываться о сокровище Людей Льда. Оно должно принадлежать ему! Но пока там был Ульвхедин. А Сёльве имел основания бояться его острого взгляда.

А самая важная деталь этого желанного сокровища находилась здесь! У отца!

— Но Сёльве, — возразил Даниэль. — Я-то надеялся, что ты унаследуешь нашу усадьбу. Как верные рыцари, мы всегда следовали за родом Оксенштерн, еще с тех пор, как появилась на свет Марка Кристина. Вы помните, что Тарье Линд из рода Людей Льда женился на родственнице Марки Кристины Корнелии Эрбах. С того времени мы всегда стояли на стороне семейства Оксенштерн, помогая им во всем и поддерживая их во всем. Я думал, что ты продолжишь эту традицию, Сёльве.

— Да, но это именно то, что я и делаю! Я следую за Юханом Габриэлем через все невзгоды и радости этой жизни.

— А ведь точно, — задумался Даниэль. — Ты ведь и правда это делаешь…

— Так что, это мне придется переехать в Гростенсхольм? — спросила Ингела. — Но мне хорошо здесь, и здесь я хочу жить дальше.

Даниэль вздохнул.

— Я не знаю, дети. Не знаю, как нам лучше поступить. Главное, чтобы один из вас взял на себя хозяйство здесь, а другой — в Норвегии. Думаю, что все это когда-нибудь решится само собой.

Спор продолжался и вечером. И Даниэль, который в своей жизни тоже много путешествовал — однажды до самого Карского моря, чтобы привезти Ширу домой к Венделю Грипу, — колебался между желанием оставить Сёльве у себя в Гростенсхольме и отпустить его посмотреть Вену. Такая поездка могла бы оказаться настоящим приключением в жизни одаренного юноши.

В конце концов проблему решил сам Сёльве.

— Мы же не собираемся к бабушке до начала лета. Кто говорит, что я останусь в Вене на веки вечные? Я вполне могу вернуться домой к поездке в Норвегию!

У всех вырвался вздох облегчения. Так все и решилось. Несмотря на слабое финансовое положение семьи, Сёльве разрешили ехать в Вену. Его мать, естественно, немного поплакала, боясь, что больше никогда не увидит сына, но Даниэль успокоил ее тем, что Вена — это не варварский город. Напротив, венцы наверняка смотрят на Швецию и Норвегию как на что-то дикое и некультурное, что-то примитивное, расположенное где-то далеко на краю света.

Вот этого его жена понять никак не могла. Всем ведь известно, что Швеция — это центр Земли!

В день отъезда Сёльве пришел к отцу. Он боялся, что Даниэль заметит, как он взволнован.

— Отец, — сказал он и прокашлялся, чтобы скрыть дрожь в голосе. Не от предчувствия расставания, а от того, что он собирался сейчас сказать. — Отец, у меня к Вам большая просьба…

— Так что ты хочешь, сынок? — по-доброму спросил Даниэль.

— Мне так хочется иметь с собой талисман, когда я отправлюсь в чужую страну.

— Талисман? Что ты имеешь в виду?

Сёльве пришлось снова прокашляться.

— Мандрагору, отец. С ней я буду в безопасности.

Он спрятал руки за спину, чтобы отец не заметил, как они тряслись. В нем билось возбуждение. Мандрагора, волшебный корень, самое желанное из всех сокровищ Людей Льда!

Даниэль задумался. Такую просьбу было трудно исполнить.

— Но ведь ты, Сёльве, знаешь, что мандрагора принадлежит мне. Она со мной с момента рождения, даже с момента зачатия. Это ее надо благодарить за то, что я вообще появился на свет. Она живет пока рядом со мной, и она всегда защищала меня. Правда, в последние годы я ей не очень-то и пользовался, ведь наши дела и без того шли хорошо. Но имею ли я право расстаться с ней?..

— Но однажды Вам все равно придется это сделать, отец, — сказал Сёльве очень тихим голосом. — А кто Вам ближе, чем Ваш сын?

Даниэль кивнул.

— Ты прав, я не буду жить вечно. Но это странная… вещица. Хотя надо бы говорить «творение»! Если ей что-то не нравится, она показывает это сразу.

— Так давайте проверим, — сказал Сёльве, скрывая нетерпение.

Даниэль в задумчивости посмотрел на сына, которому пришлось опустить глаза.

— Ты ведь всего лишь обычный человек, Сёльве, — сказал он, не подозревая, как далек от истины в этот момент. — С другой стороны, и я такой же. Мандрагора досталась мне, чтобы я добрался до Ширы и помог ей осилить путь. Это хороший талисман, Сёльве. Он сражается с Тенгелем Злым, который не смог носить его сам. Ну что ж, давай попробуем! Если ты не тот человек, мы сразу заметим. Тогда мандрагора извернется и уколет тебя в руку, как когтями.

— А если я тот человек? — Сёльве от волнения с трудом выговаривал слова. Даниэль улыбнулся.

— Тогда мандрагора спокойно уляжется на твоей груди, словно это ее дом.

— Так дайте мне попробовать!

В конце концов Даниэль сдался.

— Ну ладно, пойдем со мной!

Они зашли в спальню, а за ней оказалась маленькая комнатенка, о существовании которой Сёльве не подозревал. Отец зашел туда один и сразу же вышел с большой гротескной вещью в руке.

Мандрагора! Сёльве начал дрожать всем телом и с трудом подавил желание вырвать ее из рук отца. Даниэль мягко погладил ее, как будто это был маленький звереныш.

Так вот она какая. Как кукла или, скорее, как живое существо. Цветок-висельник — Сёльве стало так трудно дышать, что казалось, он упадет в обморок. Он нетерпеливо ждал, пока отец медленно надевал ему через голову цепь.

«Боже мой! А ведь может случиться что угодно, — подумал Сёльве. — У этой штуки огромная сила. Мощное заклятие. С ним он сможет творить чудеса!»

Какие чудеса, Сёльве не задумывался. Но он имел в виду чудеса во благо зла!

Мандрагора медленно осела вокруг его шеи. Сёльве распахнул рубашку, его грудь была обнажена. Мандрагора оказалась большой, гораздо больше, чем он мог представить себе, сколько же она должна весить!

И вот она легла на шею. Прижалась к коже.

— Как она чувствуется, Сёльве? — спросил отец напряженно.

Юноша был разочарован.

— Как будто… мертвая, отец. Тяжелая и мертвая. Как будто в ней нет никакой жизни!

— Тогда давай ее снимем!

— Нет! — почти закричал Сёльве и оттолкнул уже поднятые руки отца. — Нет, она наверняка не мертва. И она не делает ничего, что было бы мне неприятно, отец. Нельзя сказать, что я ей не нравлюсь.

— Давай смотреть правде в глаза, Сёльве! Ты ничего для нее не значишь. Хотя с другой стороны, она тебя и не отвергает. Может быть, ты… Нет, дай-ка я сам ее испытаю. Тогда мы увидим разницу!

Невольно противясь, как будто у него отнимали его собственную жизнь, Сёльве позволил снять с себя мандрагору и помог надеть ее вокруг шеи отца.

— Ну и что? — спросил сын, когда тишина стала невыносимой.

— Странно, но мне она тоже кажется мертвой.

— Ну что ж, тогда…

— Может быть, ее предназначение исчерпано? Когда Шира вернулась к источнику жизни? Может быть, теперь это самый обычный корень семейства мандрагоры?

— Так тогда я тем более могу взять ее, не так ли, отец? На память?

— Не знаю, сынок. Она была такой тяжелой и мертвой. Мертвее, чем был бы обычный окаменевший корень. Я думаю, в ней по-прежнему есть волшебная сила. Только я не пойму ее, не пойму, что это значит. Сёльве, неужели мы и правда решимся?..

— А может, она просто отдыхает здесь, в Шенэсе, пока все так тихо и спокойно, — усердно возразил Сёльве, перескакивая через слова. Он не должен был лишиться мандрагоры сейчас, когда она уже почти принадлежала ему, ему не надо было говорить, что она мертва. — Может быть, она снова вернется к жизни, как только я окажусь в опасности?

— Я не знаю, Сёльве, я не знаю.

Даниэля забавляло неистовство сына. Конечно, и для него в этом возрасте мандрагора была занимательной штукой, но она не предназначалась для игр.

— Пожалуйста, отец!

Дети Даниэля хорошо овладели искусством обводить его вокруг пальца. Он женился очень поздно, на этом настояла, собственно говоря, его семья. Он выбрал даму из приличного рода, тоже немолодых лет. Брак начинался как классическое предприятие по расчету. Но с годами в супругах росло уважение друг к другу, они никогда не ссорились и проявляли взаимную заботу и корректность. Это был не самый плохой брак, хотя признаки нежности ограничивались в основном любезными улыбками и рассеянными похлопываниями по плечу или руке.

Дети зажгли в Даниэле чувство нежности, о существовании которой в себе он и не подозревал. Ради них он был готов на все, такие они были красивые и одаренные. Это изумляло его, ведь он никогда не надеялся иметь таких детей. Но дело было не в этом, он подозревал, что любил бы их точно также, родись они с какими-то изъянами, его любовь могла бы даже быть еще сильнее. И все же его не переставало удивлять, какие у него получились замечательные дети, и он был безмерно счастлив быть их отцом.

Разумный отец давно бы уже грохнул кулаком по столу, если бы завязалась дискуссия подобно утренней, и сказал бы: «Хватит с меня, Сёльве получит эту усадьбу, а Ингела — Гростенсхольм». Или наоборот. В любом случае детям бы не было позволено возражать и протестовать. Но Даниэль относился к своим детям по другому. Быть может, он просто преклонялся перед этими удивительными созданиями от его собственной плоти?

Поэтому он только глубоко вздохнул и посмотрел на Сёльве с доброй улыбкой.

— Да, мой мальчик, теперь все ясно. Ты можешь одолжить ее. Я думаю, что, служа доброму делу, мандрагора не может повредить тебе!

Сёльве глубоко выдохнул.

Мандрагора была его!

В 1770 году, в тот же год, когда Элизабет Паладин из рода Людей Льда нашла своего Вемунда Тарка и вышла за него замуж, Сёльве Линд из рода Людей Льда отправился в Вену. Юхан Габриэль Оксенштерн уехал раньше и уже написал Сёльве, что нашел для него прекрасную работу в одной из городских канцелярий. Одновременно он нашел другую комнату.

И вот они встретились в габсбургской столице, два юноши, у которых было слишком мало денег на приличную жизнь. Юхану Габриэлю было тогда двадцать, Сёльве уже исполнился двадцать один.

Но настроение у них было отличное. Юхан Габриэль нашел себе новый и столь же недоступный объект воздыханий, а Сёльве…

У Сёльве была мандрагора, которую никто не видел.

Только одно омрачало его счастье.

Мандрагора, казалось, была к нему совершенно безразлична.

Но хорошо хоть то, что и враждебности она не выказывала, Сёльве, который все лучше понимал явления вне обычного мира, уверенно чувствовал, что мандрагора просто ждет своего времени.

Она ждет чего-то.

Но чего? Этого Сёльве понять не мог.

Долгими часами просиживал он, держа перед собой мандрагору и разглядывая ее «лицо», образуемое расплывчатыми, полустершимися линиями на «голове» корня. «Руки» и «ноги» спускались по его руке, а концы корешков, которые могли бы быть пальцами ног, щекотали запястья. Но в мандрагоре не было заметно никакого движения. Он пытался говорить с ней, пробовал повелевать ей, чтобы мандрагора творила для него чудеса.

Но мандрагора оставалась безмолвной.