Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Дни летели за днями. Не успел ваш покорный слуга глазом моргнуть, как дубок, выбранный для календаря, обзавелся тридцатью глубокими царапинами, а потом еще одной. И вскоре счет подошел к середине третьего месяца. Что сказать — таки прижился я на озерном бережку, пришелся ко двору и занял свое место в экологической нише.

Крылья зажили к исходу второй недели добровольной робинзонады. С той поры житуха подросшего дракончика приобрела другой коленкор. Да-да, вы не ослышались, к исходу первого месяца затворничества Дэсус бы сто раз наперед подумал, прежде чем шикнуть в мою сторону. Неудивительно, ведь отражение в озере стало в два раза больше, да и поправился я на местных харчах. Свежатинка с пылу с жару — это вам не сублимированная говядина. Зайцы, суслики, мыши, древесные крысы, птицы, змеи порядочно разнообразили рацион лесного скитальца. Бывало, конечно, что денек-другой приходилось выслушивать музыкальные трели пустого желудка, но фортуна не забывала подопечного надолго, подкидывая добычу.

Получив небо в распоряжение, я озаботился скитом. Должен же я где-то жить? А то все на дереве да на дереве. Не комильфо, однако, тем паче на семнадцатый день от прибытия к благословенным берегам «Робинзон Крузо» нос к носу столкнулся с большой полосатой киской. На глаз, весу в кошечке было больше центнера, что нисколько не мешало ей лазать по деревьям и ловко перепрыгивать с ветки на ветку. Эдакая помесь тигра и ягуара гимнастического пошиба. Не знаю, как его или ее кличут, пусть будет тигруяром. Прилетаю я, понимаешь, с охоты… удачно так слетал, да и крылья размял, а то они после крючков и заусенец несколько атрофировались… э-э-э, это я о маховых мышцах, если кто не понял. Так, что я говорил-то? А, прилетаю я, значит, с охоты, в лапах тащу добычу — помесь кролика и суслика. Нечто среднее, эндемического названия опять не ведаю, то есть не знаю. Назовем его крусликом. Тащу я, значит, этого круслика на любимую ветку любимого дерева, представляя, как буду раздирать упитанное тельце еще живого грызуна… Мм, теплая кровь, парное мясцо. Амброзия! Опускаюсь на посадочную площадку без буквы «Т», все-таки я не истребитель, дерево мало напоминает авианосец или аэродром, хотя мысль намалевать жженной головешкой посадочные знаки меня посещала. А что? По приколу! То-то аборигены удивятся, если найдут. Опять я отвлекся. Только-только я уцепился за кору задними лапами, как ветви передо мной разъехались, явив взору ошарашенную морду тигруяра. Кошак припух от радости, обрадовавшись внезапному перекусу. Я от неожиданности прирос к дереву. Ничего себе встреча! И почему я не почувствовал гостя? Круслик, которого я обнимал передними лапами и который, как я думал, вроде бы смирился со своей печальной участью, углядев довольную морду хищника, прерывисто заверещал, прощаясь с жизнью. Полосатая тварь рыкнула во всю глотку. От страха я выпустил еще живой харч и на полном автомате зарядил в наглую морду россыпью шаров концентрированного страха. Вот так — от страха долбанул страхом. Тигруяр захлебнулся рыком, подался назад и сверзился с ветки. Я было размечтался о том, чтобы он расшиб себе башку, но, пролетев десять метров, полосатик упал на четыре лапы и задал стрекача. Только я его и видел.

Не прекращая истошно верещать, круслик обделался и сбился в дрожащий комок. Пахло от грызуна немилосердно, аж глаза резало. Есть это моментально перехотелось. Брезгливость победила инстинкты. Заткнув нос и плюнув на обгадившуюся зверушку, я перелетел на другое дерево. Нет, это же надо суметь так испортить аппетит! Пусть сам спускается, гаденыш. Через час желудок напомнил о себе звонкой трелью, но «американская вонючка» к тому времени уже удачно сделала ноги. Спустилась как-то. Пришлось довольствоваться ящерицей, пойманной на каменистых кручах утеса. Жуя отбросившую (в прямом смысле слова) хвост мелочь, я углядел летучих мышей, вылетевших на промысел. Мыши кружили над широким уступом, примыкающим к отвесной стене. Неспроста это, решил я и проверил догадку.

Сухопутных подходов к мышиному жилищу не было. Квартирантов пришлось уговаривать покинуть «помещение». Небольшая колония летучих мышей поначалу не хотела оставлять обжитой поколениями предков угол, но с помощью небольшой волны страха я популярно объяснил, кто нынче в доме хозяин. В конечном итоге бывшие домовладельцы и я отпраздновали новоселье. Личная пещера куда как надежней базы на дереве. Впрочем, рукокрылые недалеко ушли, перебравшись в соседние апартаменты. В десяти метрах ниже был еще один отнорок, промытый водой, — пещерка немного поменьше, чем переданная мне во владение. Вот туда они и свалили.

Общеизвестно, что труд из обезьяны сделал человека. Повезло ей. Жаль, не получилось из дракона антропоморфной личности, а ведь я гораздо умнее макаки. Уф, устал я пахать, как папа Карло! Два дня угрохал на чистку гуано, еще неделя ушла на обустройство «квартирки» и очага, благо спички мне и даром не нужны. Для лежанки пришлось нагрызть множество веток, из которых я сплел подобие корзины, дно которой устилала солома, а также перья и пух пойманных и сожранных птиц. Уф, хорошо бобрам, а я чуть зубы не сточил и десны в кровь расцарапал. Кто же не любит комфорт? Многие потакают своим мелким слабостям, вот и я решил посибаритствовать на «гагачьем» пуху.

В порыве вдохновения грезилось о золоте. Настоящие драконы просто обязаны возлежать на груде сокровищ, но раз некто черный беднее церковной мыши, придется ему повременить с мечтами о презренном металле. Не все сразу. В углу пещерки нашли приют дровишки для очага. Оставался открытым вопрос с входной дверью или занавесью, да еще бы неплохо подошли кадки с фикусами и телевизор на стену. Вы не знаете, где в средневековье можно раздобыть телевизор? Не знаете? Печально. Паршиво без телевизора. Я ведь «Доктора Кто» в прошлой жизни не досмотрел и «Игру престолов». Обидно.

Через несколько дней бессмысленного созерцания голых стен меня посетила идея…

Пять раз дневное светило выпрыгивало из вод на востоке и ныряло за скалы и макушки вековых деревьев западного берега, который за прошедшее время нисколько не изменился. Паруса рыбацких лодок мелькали вдали, но, по недомыслию богов или, наоборот, по домыслию, ни один из них не отразился в водах заливчика, где завершился жизненный путь рыбы-неудачницы. Может, оно и к лучшему, мне ведь ничего не известно о путях миграции этой породы рыб, вдруг сюда целые косяки заходят в определенные сезоны? Почему я так беспокоюсь о рыбе и тех, кто ее добывает? Ответ прост, как пять копеек — километрах в семнадцати — двадцати на восток от моего прибежища на берегу впадающей в озеро полно водной реки (вполне возможно, что именно по ней приплыл сюда мой непотопляемый авианосец) примостилась приличная деревня за сотню дворов. Место обжитое, через сопки к поселению весело сбегает наезженная дорога. Летая на разведку, чернокрылый разведчик порой замечал не только рыбацкие фелюги, но и гребные купеческие галеры, идущие вверх по течению. К пустому месту толстобрюхие торгаши путь держать не будут. Значит, если следовать вдоль реки, то стопроцентно набредешь на другие поселки, а то и вовсе города.

Стены моей пещерки украсились портретами трех девочек. Особенно удачно вышли дочки. Поразительно, сам от себя не ожидал подобных художественных талантов. Третий портрет смотрелся немного корявенько, у Лилины чуть смазалась левая бровь, и губы вышли несколько кривоватыми, но тут уже неровности стены виноваты. Ничего не попишешь.

Лучше бы ничего не рисовал… потом стереть рисунки не поднималась лапа, а душу грызла тоска… Я, наивный, думал, что пережил переселение в новое тело, оставив ностальгию в прошлом. На деле оказалось, что это не совсем верно, точнее, совсем неверно. Ладно, к черту, не будем о делах давно минувших дней, предлагаю остановиться на днях, минувших недавно.

Обустроив гнездышко и наладив какой-никакой быт, я занялся тем, чем боялся заниматься в поместье барона. Правильно, догады вы мои, пришло время взять под контроль полученные при рождении магические и ментальные дары. Действовать пришлось методом трех «П». Расшифровываю — пол, палец, потолок. Испытывать на добыче. Не на себе же, право дело. Алгоритм и последовательность действий были такими — выслеживаешь табунок коз, оленей или диких свиней. Долбаешь их зелеными или розовыми шариками, фаерболами драконовского разлива. Зверье приходит в благодушное игривое настроение с нарушенным восприятием действительности и не ломится через непроходимую чащобу при первых же признаках опасности. На втором этапе выбираем жертву, желательно молоденького поросеночка, козленка или олененка, накидываем на него ментальную петлю. Жертва отвлекается на видимую только ей сочную травку или особо крупный желудь. Метр, другой, третий. Минута, вторая — и обед уже отбился от стада или табуна. Родители, пребывая в эйфории, не видят опасности для младшего поколения и сквозь копыта смотрят на убежавшего. На третьем этапе жертва погружается в здоровый сон, а стадо отгоняется «веером» страха. Теперь им можно, даже нужно ломиться через чащобу, непроходимый чапыжник и густой подлесок. Последнее действо обязательно для исполнения.

Как-то раз, когда тактика охоты только апробировалась, у реки я выследил небольшое стадо свиней. Загрузив свинок хорошим настроением и отделив от пребывающей в нирване мамки полосатого поросеночка, я, как та ворона, поужинать уж было собрался, но тут откуда ни возьмись появился… секач. Свин был меньше того великана, который напугал меня до нервной дрожи после побега от мага, но тоже не хил. Где-то метра полтора в холке и два с копейками от пятачка до завитого в три кольца хвоста. Кабан негативно отнесся к тому, что возле повизгивающего во сне отпрыска нарисовался некий субъект с самыми недобрыми намерениями.

Вы когда-нибудь видели, как танк срывается с места? Взрыкнув двигателем, выпустив клубы сизого солярного выхлопа, газуя, он вышвыривает из-под гусениц комья земли и всем корпусом дергается вперед. Кабаняра у орешника двигателем не взрыкивал, он даже не хрюкнул, но комья из-под коротких ножек полетели. Не успел я опомниться, как его налитые кровью глазки нарисовались в непосредственной близости от чернокрылой жертвы, не оставив ей ни секунды на колдовство. И быть бы мне затоптанным, не примени ваш покорный слуга сто первый прием пограничника — изматывание противника бегом. В нашем случае это было тактическое бегство в виде прыжка вверх и частого взмаха крыльями. Взбешенный свин ярился внизу, роя пятаком дерн и срезая клыками молодую поросль. Стадо к тому времени скрылось в противоположном от охотника направлении. Хрюкающая морда нацелилась закусить мною, не иначе. Фиг тебе, а не дракона на завтрак! Не на того напал, морда свинская! Ничего, я тебя запомнил. Сочтемся как-нибудь.

У секача была характерная примета — V-образное правое ухо, центр которого или выгрыз хищник, или выдрал другой самец в драке за самок. По ушку я тебя и найду, дай только срок.

Сидючи в пещере и слушая подвывающий желудок, я придумывал способы мести один изощреннее другого. Внутренний голос злобно шикал на ступившее сознание. Вот спросите, что мне мешало обработать поганого свина магией? Тупанул, согласен, обидно. Фортуна в тот день отвернулась от неудачливого охотника, даже ящерицы разбегались от одной только тени, появившейся на камнях, а сезон ягод закончился.

Долго ли, коротко ли, на исходе второго месяца ваш покорный слуга вымахал до двадцати килограммов (ну, весов у меня, конечно, не было, но навскидку — точно двадцать, не меньше). Есть чем гордиться. Меня не оставляла уверенность, что я и дальше буду расти. Перебирая различные теории, я склонялся к тому, что причиной взрывного набора веса и увеличения размаха крыльев стал алхимический коктейль. Помимо прочего, у меня изменились передние конечности, в частности постановка большого пальца, который «съехал» в сторону, теперь передние лапы напоминали человеческие кисти, приспособленные хватать и выполнять различные операции. Интересно, это тоже действие зелий? Летая на водопой и приглядываясь к качающемуся в воде отражению, я заметил появившиеся на чешуе и крыльях красные полосы. Все бы ничего, но с каждым днем они становились ярче и насыщенней, превратив чешую в замысловатый доспех, а крылья — в настоящее произведение искусства с замысловатой кровавой татуировкой. Красным цветом окрасились рога и надбровные дуги, а в груди поселилось томление. Наверное, мое тело взрослело, приобретая дополнительные отличительные черты. Чего-то хотелось, но непонятно чего. Знаете как бывает, когда чего-нибудь бы съел или сделал, такого-эдакого. Мост построил, к примеру, хрустальный через все озеро, и чтобы купцы со всего мира там торговали.

С каждым днем грудь сжимало сильнее. Красные полосы на теле и узоры на крыльях уже чуть ли не светились. Не зная, куда себя деть, я второй день бесцельно носился над сопками. Охота и дичь не привлекали, хотелось чего-то другого, но чего? Инстинкты совсем меня достали. Расчертив когтями на календарном дубе сорок пятую полоску и с трудом поборов томление, я решил перекусить. Недавно мимо утеса, где располагалась моя «квартирка», прошло большое стадо пятнистых оленей. Пора бы взять с рогатых дорожное мыто. Денег у них нет, но я не гордый, беру натурой. Взлетев, я взобрался повыше и начал нарезать круги над лесом в поисках добычи. Типа андский (хорошо, что не адский, а то похож, очень даже) кондор на выезде. На глаз, от кончика до кончика размах крыльев у меня был метра четыре.

Олешки оказались быстроходней, чем думали некоторые умники. За пару часов, пока я раскачивался, они успели утопать к скалам в десяти километрах от моего гнезда. Ладно. Не проблема. Для бешеной собаки сто километров не крюк. Обнаружив искомое, я лег на курс. Уже возле цели, когда рот наполнился слюной от предвкушения скорой добычи, моих ноздрей коснулся соблазнительный запах. Он… он манил к себе, звал, обещая небывалое наслаждение. Проснувшиеся инстинкты завопили: «Туда! Лети туда!» Рогатые уклонисты от уплаты налогов сразу отодвинулись даже не на второй, а на третий план. Плюнув на них, я полетел навстречу чудному аромату. Противиться обольстительному зову не было никаких сил. Хотелось наконец погасить огонь, сжирающий меня изнутри.

Ближние скалы вскоре оказались позади. Через пару минут показалась макушка четвертой каменной глыбы. Вот оно! На самом краю плоской вершины, на большом валуне восседала крупная золотая самка, немногим меньше меня в размерах. Как она прекрасна! Мое сознание поплыло от мощного гормонального пинка по мозгам.

Куда поплыло? А фиг его знает куда. Помнится мне, я боялся, что наступит время, когда инстинкты продолжения рода возьмут верх над разумом и схватят кое-кого за горло. Не думал, что это время наступит так скоро. Тиски звериной натуры прочно зажали разум. Я не мог отвести взор от сверкающей чешуи самки, ее крылья переливались, словно лакированные, а какой у нее запах! Он сводил с ума, заставляя, хе-хе, чувствовать себя мужиком и требуя показать себя во всей красе.

В трех метрах от золотой дракошки дрались два крупных зеленых самца, еще семерка разноцветных бойцов ожидала своей очереди вступить в бой за право обладать королевой бала. Три золотых, зеленый и три синих чешуйчатых петуха. Драконы оказались мельче меня чуть ли не в половину. Примечательно: среди них не было ни одного черного. Плюхнувшись посреди площадки, я за несколько секунд разогнал конкурентов. Прочь! Прочь, пошли все вон! Парочка очумевших драчунов получила по пинку и полетела лить слезы и зализывать раны. Моя! Золотая будет моей! Королева на камне-троне, выбрав партнера, поднялась на ноги и призывно курлыкнула. Человеческое «я» отключилось окончательно, отдав бразды правления крылатому хищнику…

Это… Это было феерично…

Кто сказал, что звери не могут любить? Еще как могут. Любви не только все возрасты покорны (что характерно для людей). Как оказалось, ей все живое покорно. Не исключением была и черночешуйчатая божья тварь. Это чистое, светлое, искреннее чувство захватило меня с головой. Мне такое и не снилось. Пожалуй, не каждый человек способен испытать подобное. Знаю, скептики скажут: мол, инстинкты в чистом виде, и будут по-своему правы, но что такое любовь? Пусть дадут определение, найдут время, не поленятся. Любить можно по-разному. Маньяки любят убивать, к примеру. А что? Такое вот специфическое чувство, странно, что его не воспевают поэты всех мастей. Не нравится определение или приведенный образец? Не хочется думать, что мною овладели животная страсть и похоть. Не хочу и не буду. Пусть будет любовь, пожалейте остатки моего человеческого «я», погребенного под завалами из чешуи, крыльев и хвостов.

Мне нравилось прикасаться к ее золотой, переливающейся в свете луны чешуе, накрывать ее крыльями и слушать стук ее сердца, пока она мирно спит. Всякий раз, когда наши взгляды встречались, меня словно простреливало, я попросту терял голову, утопая в глубине омутов ее глаз. А она? Она нагло этим пользовалась, изображая искреннее смущение, отводила взгляд и старалась удрать, тем самым провоцируя меня. И я конечно же срывался с места, чтобы в который раз догнать золотую соблазнительницу и заключить в крепкие объятия.

Ее взгляды обжигали, и если бы не встречный поток воздуха, то я давно превратился бы в дымящуюся головешку. Мы кружили в небе, переплетаясь хвостами, цепляясь лапами. Иногда легонько кусали друг друга. В такие моменты нас ничто не могло отвлечь друг от друга. Начнись внезапно государственный переворот или ядерная война с нашествием инопланетян, мы бы и глазом, наверное, не моргнули. Мы выпали из реальности, целиком и полностью посвящая себя друг другу.

Месяц канул в бесконечную реку времени с тех пор, как для меня закончился период размножения. Месяц! И слава богу! Каюсь, сорвался. Напоследок еще раз прошу не осуждать и не подходить к проблеме взаимоотношения полов с человеческими мерками. Прежде чем начинать хулу, внимательно, со всех сторон посмотрите на объект критики, потом подумайте, взвесьте ваши аргументы, посмотрите еще раз и промолчите. Самому тошно. Убью первого, кто рот откроет. И второго шлепну, и третьего. Лучше молчите, по-хорошему прошу. Всех убью, один останусь! Тошно мне, братцы… С ней тошно и без нее худо. Сломайте, порвите себя по-живому, тогда мы, наверное, начнем понимать друг друга.

Из сладкой патоки гона и безумных парных кульбитов в небе, прерывающихся на «уединения» с золотой дракошкой, меня вытянул страх. На все про все ему потребовалось немногим более суток. Да-да, я ничего не путаю — именно это чувство позволило человеческому разуму вырваться из омута инстинктов. Сутки ваш покорный слуга был потерян для мира. Пугающий факт.

Чего мне бояться? Много чего — охотников, хищников, самого себя, наконец. Себя больше всего, ведь слаб человек, слаб. Очень бы не хотелось насовсем превратиться в животное, а все к тому шло. Это по-людски жить тяжело — мораль, общество и прочее. Различные нормы и ограничения сковывают нас почище стальных цепей. А вот обретаться животным или в животном состоянии — запросто. Иди, бомжуй, помои жуй. Впрочем, прошу прощения, не все бомжи опускаются до скотского состояния, хотя некоторые из них хуже животных и бродячих псов.

Хорошо быть зверем. По большому счету, ни прав, ни обязанностей, ни привязанностей, кроме определяемых инстинктом продолжения рода, да и тот берет за глотку лишь время от времени. Лепота! Чем не рай? Бытие определяет сознание. Черт подери, я хотел научиться выживать без людей и сам не заметил подмены целей, причин и понятий. День за днем прямоходящие аборигены постепенно превращались в забавных существ, которые копошатся в грязи и от которых стоит держаться подальше. Офигительно, у меня нет слов. То, что я чувствую, можно выразить в грубой матерной форме, где нецензурными будут даже предлоги. В общем, дожил!

Сознаю свою вину и сую голову под град из угольев и пепельный снегопад. Хотя если рассматривать проблему с другой точки зрения, то у меня на груди уже должен быть неподъемный иконостас. Несмотря на различные, в том числе отягчающие обстоятельства, я постоянно почем зря занимаюсь самобичеванием. Сохранить себя, пусть и в урезанной форме, дорогого стоит. Остаться человеком в зверином обличье не каждый сможет. Звериные и человеческие начала настолько сильно переплелись и срослись во мне, что от прежнего весельчака Сергея Сергеева совсем ничего не осталось. Можно сколько угодно удивляться пластичности человеческой психики, безболезненно адаптировавшейся к хвосту, крыльям и смене рациона, но с фактами не поспоришь.

Многие ли из вас отдают предпочтение сырому, а не прожаренному мясу? Будучи человеком, я бы ни в жизнь не притронулся к саранче или ящерицам, а тут как-то легко сменил кулинарные привычки, полюбив кузнечиков и свежину с теплой кровью. Подозреваю, что большинство моих охотничьих повадок не отличаются от повадок диких собратьев. Выбрав жизнь на свободе, я невольно принял и примерил на себя шкуру крылатого хищника.

За напяливанием звериной маски не стоит забывать и о магических способах добывания пищи. Я не берусь утверждать, что древние драконы не использовали якобы мои примочки и наработанные приемы. Может, это я топаю по их следам? Хотя что мне известно о древних предках современных чешуйчатых летунов? Шиш да маленько. Базиле, покойничек (сковороду ему погорячее), баял о двухтонных монстрах с южного континента. Вряд ли они поднимались в небо, а если и летали, то магия заменяла им пропеллеры.

Интересно, когда ваш покорный слуга спустится с небес на землю? По самым скромным оценкам, во мне нонеча больше полтинника, и взлетать с места становится несколько напряжно. Для полетов и приземлений приходится выбирать полянки пошире. Какая маневренность в лесу может быть при без малого пятиметровом размахе крыльев? Хорошо, уболтали — пять метров с гаком. С большим гаком. По идее, я и летать-то не должен, но как-то летаю. Птеранодон в миниатюре, «Боинг-747». Возьмем для примера странствующего альбатроса. Небесный обитатель Южного полушария отъедается до шестидесяти килограммов и по праву считается самой крупной летающей птицей Земли, но в классическом понимании альбатросы не летают, а парят. Я же, при сравнимых весовых и крыльевых габаритах, активно летаю и машу крыльями, маневрируя в лесу между деревьев.

Опять магия? Боюсь думать, что будет дальше. Я продолжаю расти, пусть и медленней прежнего, но конца и края сему в ближайшей перспективе не видно. Действие зелий сказалось на генных модификациях, которые состряпали маги канувшей в Лету империи. Ни дна им ни покрышки. Ладно, поживем — увидим.

Так вот, возвращаясь к брачному периоду… Я испугался. Как можно настолько опуститься? За несколько месяцев маска дикого рурга успешно приросла к лицу или морде, если хотите. Не скрою, мне нравилась жизнь без рамок и ограничений, но гон напомнил об остроте и узости грани, по которой приходилось вышагивать. В краткий момент просветления рациональное человеческое «я» удивилось беспечности второй половины и рвануло наружу. Действительно, самое страшное — это потерять себя.

Итак, выбив из мозгов вязкую пелену розовых облаков и на корню задавив позывы к продолжению ухаживаний, я осмотрел окрестности, простирающиеся километром ниже. Золотая дракошка, зависнув немногим выше, вопросительно курлыкнула. На ментальном фоне всплыла картинка полета, приправленная удивлением, мол, почему я не хочу больше летать вместе с ней? Это что, она пыталась со мной ментально-эмоционально общаться? Чуток поразмыслив, я сформировал мысль-картинку о родной пещере и послал ее золотой невестушке. Ответом было категорическое несогласие. Ага, Баба-яга против. Перед внутренним взором мелькнули виды с утеса, на вершине которого я навалял конкурентам, и картинка могучего дуба с большим дуплом, зеленая крона которого украшала подножие скалы. «Невеста» информировала незадачливого ухажера, что она обеспечена жилплощадью и может вполне обойтись без моей квартирки. Причем, что характерно, в гости не приглашала. Дракоша сложила крылья и спикировала вниз, наградив жениха напоследок образом оскорбленной невинности и обиды, типа, она такая-растакая, а я козел горный, чурбан бесчувственный. Видеть она меня не желает и просит держаться подальше от дуба. Было бы сказано. Желание дамы — закон.

Проводив взглядом быстро удаляющуюся золотую точку, я полетел к родной пещере. Внизу мелькали разноцветные стайки возбужденных дракончиков, которые слетались на запах готовых к спариванию самок. Отсекая позывы лететь вниз на праздник жизни, я упорно держал курс к родным пенатам. Мне одной самки хватило за глаза, тем паче, в голове бились десятки мыслей, которые нужно было обмозговать в спокойной обстановке, а не под прессом бьющих по разуму гормонов. Дважды на одну и ту же удочку я не попадаюсь. Свят-свят-свят…

Прав был Базиле, и я с ним согласен: предки современных рургов, на зависть всем говорунам, отличались умом и сообразительностью. На ум приходит предположение, что селекционеры, работавшие с первоначальным материалом, стремились в первую очередь превратить рургов в тварей бессловесных. Они прекрасно понимали опасность появления разума у невольников. Боюсь ошибиться, но, как мне кажется, одним из путей решения проблемы оказалось уменьшение размера головного мозга у подопытных экземпляров. А там, где убавляется мозг, уменьшаются размеры. Все взаимосвязано. Усох мозг, исчез разум, но не совсем, видимо, отцы-основатели где-то недоработали.

Ладно, поутихнут свадебные страсти, копну перспективную тему со всей основательностью. Если я смогу общаться с разноцветной мелочью… В зобу аж дыхание сперло от открывающихся возможностей. В предвкушении я потер передние лапы друг о дружку. Ха-ха-ха, между пальцев заклубилась темная дымка. Да с такой силой мир сам падет передо мной на колени! А пока он не пал, неплохо было бы перекусить. Сутки маковой росинки во рту не было. Заложив вираж, я опустился на дерево, росшее на краю широкой поляны, которую вытаптывало стадо пятнистых оленей. Наступила пора стребовать дорожное мыто.

Месяц пролетел быстро. Отшумели дожди, отгрохотали тропические грозы. С юга задул теплый ветер, за неделю высушивший непроходимые топи, захватившие подлесок. Короткий сезон дождей ознаменовался тем, что ваш покорный слуга умудрился еще подрасти. Раза так в два. За месяц бордовая раскраска чешуйчатых доспехов поблекла, превратившись в едва видимые полоски и узоры. Грудные пластины стали шире, а передние кромки крыльев обзавелись костяными наростами. В полете кость не мешала, лишь тонко посвистывала во время отвесного пикирования. Зато от приобретения был несомненный плюс — мелкая живность и подрастающие олешки от удара крылом шлепались наземь с раскроенными черепами. Передние лапы вытянулись, и передний плечевой пояс стал выше задницы. Большой палец как отъехал в сторону, так больше и не думал возвращаться на место. Если бы не жесткие подушечки, трехсантиметровые когти в подушечках и толстенная чешуя, превращавшая лапы в подобие металлических латных перчаток, я бы сравнил их с человеческими руками. Не удивляйтесь, имею полное право на заявление. Ими я ловко управлялся со всеми работами и операциями, свойственными человеческим рукам. Ни на какие мысли не наводит? Извините, что повторяюсь. Мелкая моторика тоже оказалась на высоте. Плоский камешек-голыш скользил по костяшкам пальцев, словно монетка в руках фокусника. Ради тренировки моторики куча вымоченной бересты была исписана местными буквами.

Вместо стило использовалось шило, сворованное в деревенской кузне. Там же я разжился неплохим ножом. Хорошо-хорошо, шила в мешке не утаить, вор-домушник свистнул оказией у кузнеца топор, пилу (правда, она оказалась тупой, как валенок), на дно холщовой котомки улеглись скребки, молоток и… подкова. Сам не знаю, зачем я ее прихватил. Ну не отдавать же ее обратно. Повешу над входом в пещеру. Ах да, совсем забыл про чугунок и пятилитровый котел.

Что еще добавить? Темной ночью неизвестные жулики наведались на купеческий склад. В процессе дерзкого налета купчина лишился четверти пуда крупной сероватой соли, отреза плотной ткани, вороха ремней и пары отличных кинжалов. Народ потом долго гадал, зачем татям такой разношерстный товар. А я, работая крыльями, на все лады клял внутреннего хомяка, между делом призывая кары небесные на голову прижимистой жабы. Вот они на мне оторвались по полной программе. Умаялся, пока хабар дотащил до хаты. А как же сторожа да псы цепные? Спали сии голуби сизокрылые, аки сурки беспробудные. Где стояли, там и попадали. Что я, зверь какой, головы им отшибать, это ж не волки, которые не по понятиям живут. Кстати, один из серых беспредельщиков прописался у меня в виде мохнатого коврика у порога, только шкура начала пованивать. Выкину, наверно.

Дело было как в басне Крылова.

В летний жаркий день одна коза воды восхотела. До водопоя меж сопок она добралась. На ту беду чудище черное по небу летело. Чудище видит сыр, и сыр его пленил… Ой, это из другой басни. И видит рург козу, и думает: «Щаз-з-з загрызу!» Коза не дура, вздумала скакать, то бишь от рурга убегать. Не рассчитала, рогатая, момент, из-за кустов появился хвостатый серый элемент.

Серый лесной санитар прибыл по звонку «ноль три», желая провести эвтаназию истекающей кровью «больной», которая умудрилась увернуться от доктора, пытавшегося отправить ее в морг. Тактически отступление было проведено не совсем грамотно, доктор в моем лице успел располосовать левый бок несчастному животному встроенными в лапу скальпелями. Истошно блея, в поисках убежища жертва скакнула в мрачные дебри подлеска прибрежной чащобы. Только вместо спасения там ее ждала засада, и, как барон Мюнхгаузен, угодивший между львом и крокодилом, обед с копытцами оказался между волком и рургом.

Распахнув объятия и обрадовавшись добыче, очумевший хищник прикончил беглянку, но тут откуда ни возьмись нарисовался я. Тупой волчара не привык думать о последствиях. Оскалив зубы, он перескочил через тушку. Делать нечего, пришлось показать, кто в доме хозяин. Откровенно говоря, серого было жаль, но после трехдневной голодовки, спровоцированной проливным дождем, я очень хотел есть. Утолив голод, ваш покорный слуга, подхватив козью грудинку и шею, наведался к «невестушке». Как обычно, на порог меня не пустили, но мясо забрали. Дракошка напоминала мне жену. Моя благоверная тоже не отличалась кротостью и мягкостью характера. Деньги давай, а сам можешь не приходить. Женщины и там и тут одинаковы, и обличье их не играет никакой роли.

Козьи объедки достались зеленой и синей мелочи, которая рыбами-прилипалами следовала за здоровенным рургом. Да-да, я нашел общий язык с дракончиками. Общение «картинками» оказалось плодотворным. «Зеленушки» с окрестных скал охотно подчинялись приказам, шастая по близлежащим деревням, взамен им доставались остатки трапез «большого» и «страшного» вожака. Синие были не так полезны, как «разведчики», но будьте покойны, найдется и им применение. Зря, что ли, я их подкармливаю. Золотые и красные опасались идти на контакт, да и мало их в округе.

О, вспомнил, что хотел сказать! Помните секача с рваным ухом? Помяните горемычного. Пятого дня как преставился, до сих пор отрыгиваю… Или это бражка в животе бродит и наружу просится? Хорошая брагулька, скажу я вам, неплохо вставляет. Как-нибудь отблагодарю мужиков…

Смахнув грязной тряпкой рыбью чешую на пол, Зиф подхватил со стола опустевший кувшин бормотухи, заменив его глиняным собратом с залитым сургучом горлышком. Клиент должен видеть, что пойло не разбавлено. У Зифа приличное заведение с пристойной репутацией. Порог харчевни частенько пересекают респектабельные купцы за компанию с мелкими рассыльными чиновниками, рыбаками и мастеровыми. Нередко в зале устраивают загул и спускают деньги наемничьи отряды и охранники караванов и судов. Пьяные воины щепетильно относятся к целостности сургуча на бутылках и кувшинах. Этих зверюг в человечьих обличьях лучше не злить понапрасну. Себе дороже.

— Ринко, коз-за безрогая, ты хде запропастилась, бестолочь! Таш-шы сюда печеную рульку. Быстро! Каму я казал?! — заглянув на кухню, рявкнул хозяин харчевни.

Чуть не зарядив Зифу дверью по носу, из кухни выскочила справная ширококостная дивчина с деревянным подносом наперевес. Про таких говорят — девка в самом соку, кровь с молоком. Толстенная коса до пояса с вплетенной синей лентой, задорный румянец на щеках, покатые плечи, большая грудь, грозящая вот-вот выскочить из тесного выреза потертого платья, и оттопыренная попка, на которой тут же скрестились взгляды нескольких посетителей и завсегдатаев харчевни.

— Опять лясы точишь?! — навис над работницей Зиф.

— Как можно? — с видом возмущенной невинности возмутилась Ринко. — Курей щипала, вы же сами казали Дине подсобить.

— Я казал подсобить, а не языком прорости, балаболка, трепло, прости мя Пресветлая! Курей она щипала! Эт тебя за бесстыжий зад щиплют. Живо неси снедь к угловому столику. И за шо я тя, охальницу, терплю, вдругоряд наподдам отсель метлой поганой!

Грозно бурча, Зиф зашел за стойку и принялся протирать грязным полотенцем пивные кружки.

Показав спине хозяина язык, Ринко, ловко лавируя по залу, с шутками и прибаутками уворачиваясь от шлепков по пятой точке, проскользнула к угловому столику. Сгрузив заказ, она состроила глазки посетителю. А что, видный молодой мужчина в кожаном костюме с нашивкой гильдии охотников был совсем недурен собой, и деньги у него явно водятся, снаряжение вон какое справное. Стало быть, не бедствует.

Ринко совсем не отказалась бы подработать в его номере и постели ночью, но все ее попытки прельстить охотника телесами пропали втуне. Фыркнув, девушка отвернулась и благосклонно улыбнулась рослому широкоплечему наемнику, который скучал в одиночестве неподалеку.

Проводив девушку равнодушным взглядом, охотник вновь прислушался к разговору за соседним столом, где надирались дешевой бормотухой двое деревенских мастеровых. Оба уже были хорошо навеселе. Мужики давненько обсудили баб, своих и чужих, прошлись по поганой жизни и пройдохам-купцам, кои зажимают деньги при покупке и дерут три шкуры при продаже. Наконец широкомордый носатый выпивоха огладил пышные усы и качнулся к чернявому худощавому собутыльнику:

— Это самое… слухай, Прон. Хорош-ший ты человек… не то что некоторые. Да, не… — Носатый сконцентрировал взгляд на кончике носа Прона, опрокинул кружку в бездонную глотку, крякнул, занюхал засаленным рукавом давно нестиранной нательной рубахи и проникновенно продолжил:

— Ты думаешь я эт просто так пью? Не-э-э, это самое. Я, можа баять, уторой раз на свет родилси, это самое… да. Шо ты лыбишься, шо ты лыбишься? У-у-у, рыбья твоя башка! Думаешь, Корк налакался и околесицу несет тутошки? Во! Накуси-выкуси! — Мордатый сунул под нос Прону мясистую фигу, от которой за милю тянуло прогорклым салом и чесноком. — Кому другому бы, это самое, в харю двинул, но хороший ты человек, Прон! Ток тсс.

Рассказчик приложил грязный палец к губам и воровато оглянулся.

— Токмо тебе, как на духу. Я ведь его, аспида, как тебя видел, это самое. Мнил: все, отбегалси! Откоптил небо, прости Пресветлыя!

— Кого ты бачил? — Понятливый Прон ножом-засапожником сковырнул сургуч с кувшинчика и плеснул мутной жидкости в кружки.

— Черного рурга! Тсс! Демоново отродье, это самое, как тебя видел, Пресветлой клянусь.

— Тю-у-у, рурга полдеревни зрело, тоже мне, сплетку откопал, — усмехнулся худой.

— Брешут! — Корк стукнул кулаком по столу. — Углядели незнамо шо и ну языки чесать, а мы с кумом, это самое… как тебя… Тока руку протяни…

Охотнику захотелось придушить чавкающих соседей, мешающих ему подслушивать мастеровых. Разговор у тех выходил уж больно интересный, а то, что носатый не врет и действительно что-то видел, охотник определил легко. Умел он чувствовать ложь, сказывалась кровь бабки-колдуньи.

— Ток мы его… да… Слухай сюды. Пошли мы тута на днях с кумом по грибы, значица. Ну, это самое, кувшинчик бормотухи взяли, шо теща у кума ставит. Добрая бормотуха, с трех глотков с ног валит, значица. Не то шо это дерьмо, шо здесь разливают… Прости, Пресветлыя… Ага, ну вот, взяли мы кувшинчик, чтоб подлечиться и лучше грибы видеть… Шо ты лыбишься, думаешь, мы с кумом, это самое, с ума сбрендили, раз по бабским делам в лес потопали? Не лыбься, это самое… — Крок глотнул бормотухи, печально посмотрел на показавшееся дно тары и накрутил ус на палец. — Пришли мы, значица, на полянку нашу заветную. Там грибов видимо-невидимо, каких хошь… тут и боровики крупныя, и красныя шляпы, и кабаньи грибы кругами, и все цельные не червивыя… вот, значица… Ну мы с кумом за такую удачу треть кувшинчика и уговорили, значица… И так хорошо нам стало с той бормотухи, ну прям ни в жизнь не поверишь. Куда там этой моче тутошней… Вот, значица… Сидим мы так с кумом и уже решили грибы собирать, шоб, значит, жинки не бухтели, что мы пьянствовать только горазды… — Отвернувшись от стола, рассказчик в сердцах сплюнул на пол. — Ну до чего склочные бабы, прям не понимают, шо в любом деле важен настрой и так просто ну никак не получается. А выпьешь кувшинчик, так сразу легко и приятственно становится… И все бы переделал, и бабы сразу такими красивыми становятся… Да-а-а, вымя особенно…

Компаньоны понимающе покивали друг другу. Худой растопырил пальцы, показывая, какой именно размер он предпочитает.

— Ну, значица, давай еще по одной замахнем… — Корк оборвал «приятственные» грезы собутыльника, вернув того с небес на землю. — Ну вот, сидим мы с кумом и слышим: хрюкает кто-то и листьями шуршит. Глядь — кабан, здоровущий, что теленок у мясника. Вываливается с женками своими и выводком на поляну и буркалами по сторонам зырк-зырк. Вот, значица… Мы с кумом и не поняли, как на дереве и очутились-то… это самое, да… Но кувшинчик не забыли, да, не забыли. Как такую замечательную бормотуху можно забыть? Не то что эту мочу ослиную, да… Вот сидим мы на ветке, а свин этот гадский (он, представляешь, с телегу купцовскую размером) понизу ходит дозором, а свиньи со свиненками грибы наши жруть да в земле ковыряются… Ну ты видишь, какие твари подлые, наши грибы жруть (Корк в гневе стукнул по столешнице)! Как теща кумова! Хотя та еще подлее, но бормотуху знатную ставит, не чета той, что здесь подают. Не, не уважают нас здесь, совсем не уважают… Ну вот, значица, сидим мы с кумом, с горя кувшинчик дальше освобождаем и вдруг слышим шум какой-то. Ну как мельниковский гусак крыльями машет, только громче, шибко громче… Насторожились мы, и свин внизу тоже насторожился, ухами своими зашевелил… Ох и здоровые у него ухи-то, с твою голову размером, не меньше… Да чтоб мне ни в жизнь больше не пить, если вру. Истинная правда! Их бы закоптить да мелко-мелко нарезать, да к пиву… Одно ухо драное у его было, как оттяпал кто. Насторожился кабан, ухами заводил, прислушивается… Вдруг что-то черное на него как упадет сверху-то, да в загривок вцепится, да как свин завизжит… Ох как он завизжал! Я такого сроду не слышал, мы с кумом аж вместе протрезвели. Да, значица, протрезвели, гадский свин, все впечатление от бормотухи испоганил, сволочь свинская… Мы, значица, с кумом от визга того друг в друга крепче вцепились, а сами на поляну глядим, что там деется… Трясемси, как осиновые листья. А там свиньи со свиненками давно в чащу утекли, а кабан уже дохлый валяется, а на шее у его здоровущего куска нетути, кровишша хлещет, значица, вот, это самое… Кум тут газков и подпустил, да. Пригляделись мы с ним, а вокруг свина рург топчется и жреть его… Большие куски от кабана отхватывает… Вот, значица, как. Какой рург, спрашиваешь? Да здоровый такой, с волкодава крупного такого, а то и поболе… Во, как у свояка твоего, что псарем у барона нашего служил, пока ему графский пес ногу не покалечил. Злобная зверюга, да-а-а… злобная… и черная-черная, как душа последнего висельника… Да не, не пес графский, хотя он тоже злобный и черный, я про рурга того… Вот, значица…

Корк обернулся назад, выискивая глазами Ринко. Найдя ее, он махнул девушке рукой.

— Давай еще по кувшинчику накатим… Топчется этот рург, с купцову кибитку размером, топчется и жреть, ажно целыми кусками глотает, урчит, отродье демоново… Сидим мы с кумом, значица, уже все белыя, дышать боимси… Да чем дышать? Кум-то весь воздух спортил. Я страсть такую с детства не видел, с самых пор, как барон наш, старый еще, который помер, пса своего на разбойников натравливал, пожалей меня Пресветлыя… Ну вот, сидим мы с кумом, друг в друга вцепились, а рург этот жрет кабана-то… Вдруг перестал жрать, напрягся весь и резко как обернется, вот, значица… Прыжком как-то весь перевернулся и прям на нас с кумом уставился… Ну все, думаю, смерть наша пришла, он же, скотина бесчувственная, нас задереть тут и сожреть, как того кабана, да… Вот ведь судьба-то какая, да… А он вдруг морду вытянул и как зашипит, да, это самое… Мы с кумом и не поняли, как с того дерева соскочили и до ручья добежали… Да, добежали. Кувшинчик вот захватить забыли, самое главное-то, да… Это самое… Кум-то на ручье остался, штаны отстирывать, а я сюдыть отправился… Зачем отправился-то? Дык здоровье пошатнувшееся поправить, самое верное дело, здоровье бражкой поправить… Какой день уж поправляю, все поправить не могу, вот, значица… Ну, давай еще по одной уговорим и домой пойду… Если опять кто не спросит про страх, мной пережитый-то… Да, будем…

Корк, опрокинув пойло в глотку, стукнул донышком кружки по столу и невидяще уставился в одну точку. Охотник уже думал, что мастеровой завершил рассказ, но тот тяжело вздохнул и разлепил губы:

— Да, шо казать хочу, кум заглядывал вчера… С кувшинчиком, да… Я-то уж было дело обрадовался… да, а кум, значица, его кверху дном перевернул и бает, шо, мол, вот таким и нашел его на куче костей, от того гадского свина оставшихся. Пустым, да… Врет, поди. Как сейчас помню, что кувшинчик-то, это самое, на дереве висел. А в нем еще с треть оставалось.

Корк пошарил в карманах, надыбав в них горсть разнокалиберной мелочи. Бросил на стол пару монет и, пошатываясь, пошел на выход. Догрызя рульку, охотник направился следом. Пьянчужке придется поделиться информацией относительно места расположения полянки. В дверях охотник столкнулся с рыбачьей ватажкой. Дети озер и морей, взяв хороший улов, пришли поделиться деньгами и новостями с посетителями харчевни.

Зря охотник вышел, он мог бы услышать много чего интересного…

— Так ить…

Пожилой, обветренный суровыми ветрами рыбак, лысина и красный нос картошкой которого делали его похожим на морячка Папая, жадно приложился к кружке с пинтой холодного пива.

— Так ить, — повторил он, смахнув с длиннющих усов пивную пену.

— Каюк, карош итькать, до печенок ужо достал, как нежрамшая чайка — воплями. Ты кажи, вы как желтобрюшке умудрились взять? Не сезон же.

— Чегой-то не сезон?! — возмутился один из рыбаков. — Месяц ровно из ведра лило, по высокой воде вся рыба сюда спустилась.

— О! — незаметно обтерев жирные пальцы о подол рубахи соседа, двойник Папая гордо подбоченился и обвел собравшуюся компанию из дюжины таких же, как и он, рыбаков-ватажников орлиным взором. — Бурко, ты ухи прочисть и серу из них выбей, я ж баял, что нам рург жевтобрюху в сети загнал.

— Горазд брехать, Каюк! — сплюнул сухой как жердь плюгавый мужичок из ватаги бородатого великана Бурко.

— Собаки за плетнями брешуть, а я дело баю, Мурк! — Каюк смерил недоверчивого коллегу презрительным взглядом.

— Ну-ну. — Метнув искры через сощуренные глаза-семечки, ухмыльнулся Бурко. — Ты ишшо кажи, шо вы со сродственником того рурга заместо дворовой псины натаскали. Ловко измышлено!

— Ить, чего не было, того не было. Эту зверюгу ишшо попробуй приручи… — понурился Каюк.

— Шо так? — Содрав шкурку с вяленой придонки, спросил один из заинтересованных слушателей.

— Ить он, ирод проклятушший, до энтого нам все одностенки подрал.

— Шо-то ты совсем завираешься, — сказал Мурк, разливая из запотевшего кувшина пиво в подставленные кружки ватажников. — Как же вы без сетей?

— Усю ночь тачали. Вспотели, як волы на пашне. Даже Гнеську и Руму крючки выдали, но сделали, — гордый за себя и товарищей, ответил Каюк, подставляя кружку под белопенный напиток. — А на утренней зорьке рург тут как тут. Крылами, как гусак, хлоп-хлоп, уселси на мачту, ажно фелюка закачалась, и глазками зырк-зырк. Ишшет, чаго бы ишшо учинить.

— Тпру, не гони, не жеребец чай, — притормозил рассказчика Бурко. — Ты кажи, пошто он осерчал и сети драл?

— Дык, это черное исчадие — демоново отродье, с утра над фелюкой кружило, а когда мы сети потянули, на мачту уселси, аж круги по воде от фелюги пошли. Страхолюдина такая, не приведи Пресветлая. Струхнули мы-то с Румом чуток, чаго тут говорить, как яго увидали. Малой мухой вниз нырнул, а я бочком-бочком к сродственнику двинул.

— А Бом?

— А Бом, сродственник мой, вы ж его знаете, кады рыба в сети, ему улов глаза застилат. Язык прикусил от вожделения, и киняку из неводов в чан кидат, а ентот… по мачте аки кошка вниз слез и киняку таскат. Здоровушший, шо псина сторожевая. Да куды там псу! Когти, как кинжалы, зубищи белыя, вострыя, чешуя на солнце, словно на зеркальном карпе блестит, токмо черная, боязно трогать такого, он сам кого хошь тронет и не заметит. Мы всей ватагой вылупились на енто представление, а он хвать рыбеху лапой — и в пасть. Хвать — и в пасть. На все озеро от удовольствия урчит, утроба ненасытная. Бом от наглости такой осерчал безмерно, за багор ухватилси и ну рурга гнать, а Рум отцовый самострел достал, оказывается, он за ем бегал, и пальнул по твари.

— Попал? — Проведя пятерней под красным носом-пимпочкой, озвучил волновавший всех вопрос Вул, широкоплечий матрос с густыми рыжими бакенбардами.

— Какое там, — махнул рукой Каюк. — Рург ширк так в сторону, токмо болт зазря утопили. На крыло встал, подлюга такая, и… парус нам спалил. Насилу потушили, а вечером на бивак наведалси, ирод, семя гадское, и сети, шо сушить вывесили, подрал.

— Отмстил, стал быть, рург за багор и болт! — хохотнул Мурк, остальные поддержали.

— Отмстил, — печально кивнув, подтвердил Каюк. — Но мы ужо не совсем серыя и бестолковыя, поняли: ежели не задарить чем этого ухаря, житья и покою он нам не даст. Видно, Пресветлыя наказание за грехи наши тяжкие нам отрядила. Тута волей-неволей все прегрешения вспомнишь, и шо третьего месяца храмова десятина не плачена… Рум, бестолочь, сызнова мыслил рурга пристрелить, едва уняли. Ежели опять промажет, шо тогды ладить? А как тот в отместку фелюку спалит? С яго станется, бестия проклятущая. И шо опосля? Седмицу пехом до ближайшего стана топать? А как жить? У мене четверо по лавкам, жинка сродственникова пятярым носы подолом утирает. На паперть, подаяние просить? Вломили Руму, дабы поперед батьки не лез и тварь летучую не злил. Помолились, покаялись. Бом вынул копченого гуся из мажеского лабазу, шо мы надысь на имачинском торгу купили… Добрый лабаз был, две седмицы съестное в ем не портилося и не сопревало… Вытащил, значит, Бом гуся и со всем почтительством протягивает ее рургу, а у самого ноги от страху ходуном ходют. Да и мы недалече ушли, у мене не токмо ноги тряслись — душа в пятки спустилась и тама колотилась. Нечистый его знает, чего в башку рогатую взбредет. Такой равно и гузкой, и сродственником заесть может и не подавится. С одним гнилым самострелом и ножами мы пред ним — шо козляты малые пред матерым волком. Задерет и не заметит. Бом трясется осиновым листом, но руки с закусью тянет. Мол, не гневайся, чудище поганое, отведай лучше от нашего стола, не побрезгуй, шоб тебе до смерти икалось и кости поперек горла встали. У меня самого от духа гусьего слюна по подбородку потекла. Мы ж яго на аменины Бомовы приховали, да вот пристало одарить… А жрать так захотелось, шо мочи нет. Оно завсегда так — перетрухаешь, потом лопаешь в три лопатки… да. Рург гуся в один присест проглотил да по своим делам умотал. Мы уж возрадовались — отвязались от гаденыша. Ан нет. Тока-тока сети кинули — нарисовался, проклятущий, круги над головами нарезает. Резал он так, резал, вдруг крылы сложил и в воду бултыхнулся. Четверть часа нырял, башка ейная то тут то там промеж волн мелькала. То ближе, то дальше. Мы со сродственником уж не знали, что и мнить, а как сети потянули, так докумекали. Рург косяки рыбьи в ловушку загонял. Еле-еле ту рыбку вытянули, думали: все, потопнем. Да улов-то какой, хвосты один к одному! Жевтобрюшка вся с локоть длиной, киняки как на подбор — жирные, ни одного побитого. Тут и рург из воды вылез, по борту в фелюку вскарабкался, на Рума шикнул, да так, шо мы с Бомом сами чуть в штаны не наложили. Такого страху натерпелись, не приведи Пресветлая, шо никакими словами не передать, а рург два хвоста на месте сожрал, а потом, — Каюк неопределенно покрутил рукой, — я порассудил, шо никакая он не зверюга. Ента бестия головастее всех нас вместе взятых будет. Он знаете шо уделал? Открыл мажеский лабаз, накидал тудыть жевтобрюх и улетел. — Каюк оборвал фразу и надолго присосался к кружке с пивом.

— Как улетел? — не вытерпел Мурк.

— С лабазом! — ответил усач, стукнув опустевшей тарой по столу, тем самым намекая, что неплохо было бы добавки получить. — Стал быть, он с нами жевтобрюшкой за гуся посчитался, а на сдачу лабаз прихватил. Мы со сродственником решили добра от добра не искать. Забрали Гнеська с бивака, поставили второй парус да до дома подались. Какое там ишшо ловить, енто бы, не спортив, на базар довезти. Так ить!

— Готовьтесь платить, братцы, — из-за спин ватажников раздался гулкий бас Зифа, хозяина харчевни.

— Как это платить? — почесав необъятное брюхо, удивился Бурко словам хозяина харчевни.

— Дурни, вы еще не поняли? Истинно дети малые. — Зиф свысока оглядел рыбаков. — Вижу, до вас как до птицы груф доходит — шея длинная, голова маленькая, мозгов нет и не предвидится. Рург открыто намекает на подать. Готов Пресветлой присягнуть, что он все ватаги рыбной данью обложит.

— А кто откажется уплачивать? — вякнул непоседливый Мурк и тут же заткнулся под жалостливо-уничижительным взглядом хозяина. Таким взором обычно смотрят на убогих попрошаек у храмов Пресветлой.

— Спалит и пустит на корм ракам, — ответил Зиф. — Куды вы денетесь, как миленькие заплатите.

В уме хозяин питейного заведения уже составлял донесение столичному благодетелю. Наверняка кредитора и настоящего владельца харчевни заинтересует информация о необычном рурге.

Рэкетиров вызывали? Нет? Тогда мы летим к вам!

Лучше не так. И повадилось в те времена далекие войско темное Тугарское на берега озерные шастать. И повелела сила темная, сила злобная рыболовам мирным: «Собрать дань до утра!»

Чего-то не хватает. Точно, добавим пафосу. Да заклеймит история несмываемым позором бесчинствующего крылатого подонка, грабящего обездоленных рыбаков!

Если кто не понял, подонок — это я.

Как в лихие девяностые, рыбачьи ватаги от Имачи до Тумры оказались обложены рыбным налогом или податью неподъемной. Мир, конечно, другой, но параллели на то и параллельны, чтобы находить свое отражение в иных измерениях. Памятуя, что сначала ты работаешь на репутацию, затем она на тебя, главный тугарский рэкетир действовал предельно нагло и жестко. Только приходилось все делать самому, от зеленых и синих прихлебателей толку было — шиш да маленько. Как разведчики, они выше всяких похвал, а вот с двуногими общаться их фиг заставишь. Эх, где вы, бритоголовые отморозки?

Осуждаете? Не стоит, палку никто не перегибал, а что касаемо совести, то она давно почила в бозе. Как тело сменилось, так она и отлетела в вышний мир. Какая может быть совесть после того, что заведующие небесной канцелярией со мной учинили. Впрочем, низкий им поклон за то, что в баобаб не запихали.

Так вот, некоторые рыбаки быстро прочухали интересную фишку и пошли по пути наименьшего сопротивления. И вот до чего додумались: если выставить в виде подношения какой-нибудь деликатес, то черный разбойник становится необычайно добрым и обычно душевно благодарит. Да-да, вы не ослышались, бессовестный гад, рэкетир и налетчик обычно подрабатывает загонщиком рыбных косяков в сети, совмещая полезное с приятным. Кое-кому — разминка, мужикам — царский улов. Не прошло и седмицы, как на некоторых фелюгах появились флаги с вышитым черным рургом. Ага, рыбачье братство подняло флаги самозваного крылатого барона. Польстило, уважили, ребятки, нечего сказать. Прогиб спины я мужикам засчитал и помог набить трюмы рыбой.

Правда, были и такие, которые не погнушались сыпануть в дары яду. Еще одна ватага наняла мага, дабы извести досаждающего гада. Пришлось пресечь крамольные мысли и устроить показательные расправы. Так сказать, пройтись каленым железом… То, что с подношением не все в порядке, я понял, когда почувствовал эмпатическую волну нарастающего злорадства, предвкушения и какого-то довольства, приправленного скорейшим пожеланием смерти. Причем фонила вся команда. Горе-бунтовщики остались живы и почти целы, чего нельзя сказать о судне, горело оно хорошо. Барахтающихся в воде рыбаков подобрали экипажи промышлявших по соседству фелюг.

Сквозящую силой ауру мага было видно издали. Наплевав на возможные последствия, ваш крылатый слуга принял решение раз и навсегда расставить все точки над «i», установив единоличное главенство в промысловом районе. Останусь я тут жить или переберусь в другое место, но запомнить меня обязаны надолго, чтобы сказания из поколения в поколение передавались. Причем не только в роли бандита. Слава Робин Гуда тоже не повредит. Рыбкой-то мужиков я снабжал регулярно.

Укрывшись магическим щитом и приглушив собственную ауру, я незаметно подплыл к рыбацкому коггу. А хозяин-то явно не бедствует, да и маг, расположившийся на носу судна, подтверждал наличие у работяг звонкой монеты. Стараясь не шуметь, подводный пловец всплыл у бушприта и осторожно вскарабкался наверх.

Плотно прижатые к спине крылья, напряженные мышцы лап и пляшущее на кончике языка пламя… Я готов нести (или причинять, как там у Сейлор Мун, гхм, гхм) справедливость во имя себя любимого (главное не умереть от скромности). Рывок. Удар хвоста, сопровождающийся звонким шлепком, и оторопевший маг, выпустив воздух и согнувшись в три погибели, торпедой улетел за борт. Команда, попав под плотную волну выпущенного на волю животного страха, побросала снасти и разбежалась кто куда. Двое молодых парней, завизжав подобно девицам, сиганули за борт и быстро заработали руками (в отличие от тонущего мага. Бедняга не сподобился научиться плавать). Вот это скорость! Дельфины горько рыдают в отдалении. Сих пловцов в бассейн бы, мировые рекорды бить. Пока я нырял за утопленником, парубки выбрались на берег, а до него — метров триста пятьдесят как-никак. Я грешным делом думал, что они без сил попадают на пляж и будут отлеживаться до второго пришествия, но нет, ошибся, прости господи. Парни молодые, силушкой природа их не обидела (экология здесь не нарушена, не то что на Земле), взяв ноги в руки, мигом скрылись в лесу. М-да, видимо, они решили, что лесные твари — сущая мелочь по сравнению со злобным рургом. Флаг им в руки. Вытащив из воды куль с картошкой, в коего превратился некогда грозный маг, я привязал его к мачте, в знак презрения навалив перед ним кучу дерьма. Намек более чем прозрачен.

В довершение всего моя карающая длань, в смысле лапа, прошлась по такелажу и снастям, превратив все в жалкие обрывки. Ни один рыбак не дернулся, чтобы защитить имущество. Вот что значит репутация! К моей великой радости, попыток оспорить главенство крылатого хозяина побережья над всеми остальными больше не случалось. Прав Аль Капоне: доброе слово и пламя из пасти понимается намного лучше, чем просто доброе слово.

Думаете, у меня совсем крыша поехала? Спешу разочаровать скептиков и предложить всеобщему вниманию краткую выжимку из сонма логических выкладок. Идея подчинить рыбаков не просто лежала на поверхности, она напрашивалась сама собой. Почему? Элементарно, Ватсоны! Надеюсь, вы не будете отрицать факта заметности большого рурга? Пятиметровый размах крыльев трудно скрыть от человеческого внимания. Это только неискушенным горожанам тайга кажется пустующей на десятки миль вокруг. На самом деле зеленое море скрывало в своих глубинах толпы грибников, охотников, добытчиков дорогих дикоросов, а также беглых преступников, что пополняли многочисленные шайки татей и прибрежных джентльменов удачи, маскирующихся под мирных ватажников. По лесным дорогам то и дело поднимали пыль и месили грязь купеческие караваны и кибитки. Купцы, понятно, в одиночку не ездят: возничие, челядь, охрана, приказчики. Тьма народу на постоянной основе без устали шастает туда-сюда. Да, появление толп размыто по времени, но сути дела это не меняет.

Черный рург приметен сам по себе, к тому же не раз и не два успел засветиться перед деревенскими жителями и купеческими караванами. Летающая громадина — новость не последнего разряда. Так что появление отряда охотников под пятой каменного утеса с уютной пещеркой — дело времени, причем не столь отдаленного, как думают некоторые. А оно мне надо? Ежу понятно, что подобное внимание ничего хорошего лично мне не несет. Плавали, знаем. Охотники так и так появятся, но пусть встреча состоится на моих условиях.

Как сего достичь? Не одна ночь оказалась угроблена на бесконечные думы. Польстившись на шапку, голова выдавала горы идей, по большей части неосуществимых. Как ни крути, но я должен стать «сильным». Для начала на местечковом, потом — на региональном уровнях. Каким образом мелкому (ладно, уговорили, уже не мелкому) рургу добиться поставленных целей? Верно — пойти по пути наименьшего сопротивления… Таким образом, за короткий срок я превращался в значимую фигуру, которую нельзя провести на мякине. Привязанные ко мне рыбаки просто не дадут. Они сами не заметили, как стали зависеть от рурга, наполняющего их сети… Да-да, дьявольский замысел.

От тяжких дум о будущем крылатого барона оторвало появление мелкого зеленого соплеменника. Малыш писком привлек внимание старшего товарища. Когда он был готов внимать, зеленый разведчик передал ему картинку погони большой группы вооруженных всадников за дилижансом с десятком верховой охраны. На второй картинке транспортное средство уже догорало. Стелящийся над землей дым темным саваном накрывал неподвижные тела, позы которых свидетельствовали о недавнем расставании с душами. Пассажиры дилижанса дорого продали свои жизни.

Хм, непорядок. Можно оставить все как есть, люди и без крылатых помощников разберутся, но какое-то неясное чувство тянуло меня к месту трагедии. Решив, что хуже уже не будет, я сорвался с уступа…

Ну-ка, ткните когтем в того, кто решил, что хуже уже не будет, а то некультурно на себя показывать. Наивный чукотский юноша…

— Сяка-сяка! Иго! — оттолкнув мелкого зеленого дракончика, взвизгнуло мое наказание и потянулось ко мне ручками.

Следом за возмущенным детским писком в разуме вспыхнула размазанная картинка гротескной лошадки с крыльями. Причем уродливая лошадь удивительным образом напоминала вашего покорного слугу.

— Иго! — шлепая ладошками по покрытой росой траве, Лири подползла ко мне, крепко обхватив ручонками за шею. Удивительно, сколько сил, оказывается, скрывается в этой шебутной малявке. Образ, где малышка шагает ножками, был проигнорирован. Ползать на четырех конечностях оказалось прикольней.

Вот что мне с ней делать? Мелкая «невестушка» из грозного рурга веревки вьет. Тяжело вздохнув, подхватываю чумазое чадо передними лапами и под оглушающий счастливый визг взлетаю над лесом. М-да, фиговый из меня воспитатель, а жених — еще хуже. Неконтролируемая злоба начинает захватывать сознание. На последнем слове удерживаю остатки человеколюбия и с трудом избавляюсь от желания передушить имачинских баб и жрецов Пресветлой. Сцепив зубы, запихиваю злобу глубоко в нутро, иначе вернусь в городище и спалю всех пейзан, припершихся на торжище из зачуханного подобия монастыря, расположенного на окраине поселка. Не стоит пугать девочку, слишком уж она чувствительна в ментально-эмоциональном плане. Вряд ли малышке понравятся образы и картины лишения жизни некоторых двуногих соплеменников. Впрочем, я не слишком огорчусь, если их передушит кто-нибудь другой. Так бы их всех… Все, успокоился, я сказал! Дыши ровнее, маши чаще, высоко не залетай.

Думаю, стоит поведать, как я докатился до такой жизни и откуда в драконьем логове появилась принцесса на выданье. Тпру, не гоните галопом. Солнышку до выданья еще годков двенадцать-тринадцать, учитывая местную традицию выдавать замуж в шестнадцать лет. Так вот, возвращаясь к делам минувших дней. Подлетая к месту трагедии, я убрал ауру, но маскировка оказалась лишней. Никаких трупов внизу не наблюдалось — девственно-чистая поляна без каких-либо следов крови и насилия. Подозвав плетущегося сзади еле машущего крыльями дракончика и пересмотрев картинки, я чуть не сплюнул от злости и досады. Всем хороши разведчики, но мелкие рурги понятия не имеют о времени. Судя по теням отдельных деревьев, погоню мелкий летун засек ближе к полудню. Костер из дилижанса догорел около трех часов дня. «Начальство» о творящемся на подведомственной территории бедламе и непотребстве уведомили ближе к шести вечера. Длительные перерывы обусловлены отвлечением на охоту и поглощение пищи, там еще присутствовали небольшие перерывы на послеобеденный сон и веселые салочки в небе с другими драконами. Почувствовав настроение «большого и страшного», зеленый малыш запищал от страха и сжался в комочек. Оставалось лишь закатить глаза, а потом эмпатически успокаивать верещащего рурга, до которого никак не желало доходить, что можно просто «сделать крылья». Зеленый комок покорно ожидал свою судьбу, вручив жизнь в мои когтистые лапы. Мысленно погладив глупыша по голове и послав волну тепла вперемешку с благодарностью, которая выражалась обещанием щедрот в виде крупной рыбины, я спланировал к придорожным кустам.

Почти чисто, но не совсем. Маг нападавших убрал все следы с дороги, кроме запаха. Тяжелый аромат крови и выпущенных кишок продолжал витать над землей. Где-то на периферии ощущались флюктуации смерти. Еще бы они не ощущались, два десятка человек отдали здесь богам души. Больше ничего не говорило о трагедии, чисто и слаженно работают романтики с большой дороги. Пришло время вспомнить старинную истину — если где-то чего-то убыло, то оно прибыло в другом месте. Трупы не могли исчезнуть в никуда. Маг, затерший следы, потратил много энергии на приведение поляны в божеский вид, вряд ли ему хватило сил и на уничтожение тел. Определенно стоит порыскать вокруг. Пяток зеленушек разлетелся по округе с заданием разнюхать обстановку.

Признаю тщательную организацию и спланированный подход. Дилижанс с охраной загнали в ложбину между двух скал и заперли пути отступления деревьями, сваленными спереди и сзади, остальное было делом техники. Нет… не нравится мне такое соседство. Иллюзиями не страдаю и прекрасно понимаю, что столкновение интересов неизбежно. Ни им, ни мне конкуренты не нужны, тем более такие… организованные, да еще и с магической поддержкой. А бандиты ли это?

Подозвав воспрянувшего духом разведчика, предвкушавшего обильный ужин, я вновь пересмотрел картинки, тщательно запоминая лица нападавших. Жизнь длинная, вдруг где пересечемся. Ох, не похожи эти рожи на бандитские морды, совсем не похожи. На гвардейцев или улан смахивают — это да, но никак не на разбойников. Армейская выправка. Вояк в гражданском за время проживания в столице ваш покорный слуга наловчился определять если не с первого, то со второго взгляда.

Выходит, мой подчиненный стал невольным свидетелем разборок между противоборствующими кланами высших аристократических кругов королевства. Бульдожьи схватки перетекли в открытую фазу. Покрутившись по поляне, я задумался о причинах собственного беспокойства. За каким лешим меня сюда потянуло и чем могла зацепить сцена погони? Ведь именно после ее просмотра чуйка встала в охотничью стойку. Думай, голова, шапку куплю. Что меня привлекло, на чем взгляд зацепился? Точно! Малый герб на дилижансе! Транспорт принадлежал барону Лера. Вот такие пироги, братцы. На душе моментом заскребли кошки. Видимо, в столице началось инспирированное Сажу Лера действо по смене коронованного болванчика. Других причин нападать на карету с гербом всемогущего барона я не вижу. Предаваться унынию и дальше не дало появление одного из подручных, который обнаружил живых.

Заглянув в воспоминания дракончика, я со всей возможной прытью рванул к закрытой со всех сторон орешником и молодыми дубками лесной поляне. Живых оказалось трое. Посреди поляны уже даже не плакала, а тихонько подвывала маленькая девочка в изорванном платьице. Размазывая по щекам слезы грязным кулачком, она тянулась к мужчине и женщине, которых приковали спинами к крепкому дубку. В окровавленных, избитых до посинения взрослых с трудом можно было усмотреть родительское сходство с малышкой, которая не могла подойти к ним из-за веревки, обхватывавшей ее правую ногу. Второй конец веревки крепился к железному кольцу, насаженному на вбитый в землю кол. «Не жильцы», — постановил я, осмотрев родителей во всех возможных спектрах. Руки и ноги переломаны, а характерный запах говорил, что женщину неоднократно насиловали перед пыткой. Умереть им не давали закрепленные на шеях грубые магические амулеты, поддерживающие жизнь. Заряду в поделках должно было хватить на сутки.

Стоило мне появиться на поляне, как пространство вокруг захлестнуло неподдельным ужасом и безграничным отчаянием. Несмотря на жутчайшую боль, родители малышки захрипели и попробовали криками отпугнуть черночешуйчатого монстра в моем лице. Стал понятен замысел садистов, поражавший степенью своей нечеловеческой жестокости. Девочка — это приманка для хищников, ягненок на заклание, которого должны были растерзать и сожрать на глазах отца и матери, а я — тот монстр, которого они с ужасом ждали. Плюясь кровью, мужчина забился в оковах, по его щекам от отчаяния потекли злые слезы. Женщина не выдержала вида нависшего над дочкой здоровенного рурга и потеряла сознание.

Усыпив и отвязав малышку, я прижал ее правой рукой к груди и на трех лапах подковылял к отцу девочки. Наконец, спустя долгие десять минут и двадцать неудачных попыток ментального контакта, барьер из боли, безнадеги и отчаяния был взломан. Мне удалось передать мужчине образы деревни, куда я отношу девочку, чтобы отдать людям.

— Спасибо, — прохрипел мужик, сообразив, что никто дочку убивать не собирается, а рург не так страшен, как его малюют.

— Лирия Переро. Баронесса, — ответил он на вопрос ментограммой из образов девочки. Переро, Переро… Я вспомнил высокого улыбчивого барона и его жену, бывших гостями на балу в честь дня рождения Лилины. К тому же Карс Переро изредка захаживал к Сажу, о чем-то секретничая с тем в хозяйском кабинете. Тайные посиделки аристократов сами по себе говорили о доверительных отношениях между гостем и хозяином. Сейчас синюшный полутруп ничем не напоминал полного жизни весельчака из воспоминаний. — Ты меня понимаешь?

Я кивнул.

— Добей… Прошу… — на губах барона выступила кровавая пена.

Легко сказать — добей. Людей мне до сего дня убивать не приходилось, бог миловал. Маг не в счет, тот при других обстоятельствах скопытился. Я знал… чувствовал, что могу отнять жизнь, но чтобы меня просили это сделать… Господи, за что ты продолжаешь испытывать меня?

— До-б-бей…

Аккуратно уложив Лирию на землю, я легонько касаюсь лбов супругов. Барон благодарно закрывает глаза и засыпает, не видя и не чувствуя, как с его шеи срывают поддерживающий жизнь амулет. Вторая поделка слетела с шеи его нежной половинки. Через три минуты Карс Переро и его жена умерли во сне. Искры жизни погасли.

Приказав крылатой свите засыпать тела умерших землей, я подхватил нежданно обретенную подопечную и полетел в деревню. Дурень, о чем я только думал?! Идиот, ничему жизнь меня не учит. Вот подумайте и скажите, как обычный суеверный люд должен отнестись к ребенку, которого средь белого вечера к самой распродаже второго улова притаскивает черный рург? Рург, о котором ходит множество слухов и сплетен, в том числе повествующих о том, что я не дракон, а проклятый Пресветлой колдун… Тварь уже успела примелькаться и наложить оброк на многие рыбацкие суда и ватаги. И вот этот то ли рург, то ли оборотень притаскивает в деревню ребенка. Что вы подумаете на месте обывателей, разум которых затуманен догмами церкви Пресветлой и суевериями? То-то и оно. Я тоже хорош, нет чтобы загодя подумать, а не задним умом соображать. Воистину говорят, что ни одно благородное дело не остается безнаказанным.

Мало того что деревенские разбежались от меня, как взбалмошные куры от ястреба, только что не кудахча и не откладывая с перепугу яйца, ни одна двуногая скотина не подошла к малышке, которую я оставил посреди торжища. Люди сторонились девочки, как чумной. Сначала они молча глазели на проснувшуюся и трущую глазки малышку, потом над торгом полетели шепотки. Запевалами словесного гула оказались торговки рыбой и некоторые покупательницы. Кто-то из них заприметил на Лирии розовую нательную поневу, и тут же понеслось:

— Понева, понева… розовая понева. Цвет невесты… Колдун приволок невесту…

— А я говорила!

— Девчонка — ведьма!

— Проклятая Пресветлой ведьма, как пить дать!

— Проклятая невеста оборотня!

Покатился снежный ком. Сорвалась лавина.

Курицы тупоголовые!

Я как-то не обратил внимания на цвет нижнего белья под изорванным платьицем. Да и до того ли мне было? Ан нет, поспешил и людей насмешил. Только что-то не смешно ни чуточки. Моя вина. Дворяне, выбирающиеся в деревню от силы несколько раз в год, могут облачать своих детей как угодно, но в глубинке люди соблюдают в одежде множество условностей. Цвета, узоры, вышивка, обереги, платки, кушаки — все имеет значение и строгую функцию. Не так надел, иначе перевязал — и смысл поменялся. Кушак в пять оборотов имеет право носить только глава клана или деревенский староста, а красный пояс на девичьей талии говорит всем, что дева уронила первую кровь и уже может считаться невестой. Приходите, сваты дорогие! Две косы у бабы — мужняя жена! Те же косы, но с синей лентой — вдовица. Девки же плетут одну косу. Подобных нюансов — пруд пруди, попробуй упомни их с налету.

Пошатываясь, Лирия встала на ножки. Покрутив головкой, она несмело шагнула к одной из женщин. Торговка, осеняя себя святым знамением, с визгом отскочила. Лирия испугалась, шлепнулась на попку и расплакалась. Под детский плач на торг ступили монахи из монастыря Пресветлой. Один из них — худой, с крючковатым носом, маленькими бегающими глазками и сальными волосами, нависающими над землистым лицом, побитым оспинами, гаркнул на деревенских, справляясь о причинах гвалта. Вопрос потонул в многоголосье, что не помешало крючконосому определить виновницу и назначить ее колдуньей (оригинал). До сих пор не понимаю разницы между магами и колдунами, по мне так что в лоб, что по лбу. Видимо, моя точка зрения ошибочна по своей сути. Маги — это те, кто за нас, а колдуны продались дьяволу. Мелкое демоново отродье с рождения потонуло во грехе, отдавшись поганому рургу, грабящему честных тружеников и рыбаков. Но Пресветлая вызволит заблудшую душу. Захватив внимание толпы, монах вещал и вещал, поставив точку в речи на очищающем пламени костра, которое освободит душу блудницы от греха.

Зря он это сказал. Первыми неладное почуяли завороженные слушатели оратора и клирика от инквизиции. Проглотив языки, люд пялился на черного рурга, выросшего за спинами монахов. Одухотворенные церковники не ожидали подвоха, за что и поплатились, попадав с ног. Одному из чернорясных удар хвоста сломал ногу, остальные отделались ушибами и синяками на ногах и задницах да уязвленной по полной программе гордостью. Воздух они попортили изрядно, а кое-кто сим не ограничился, испачкав одежку.

Импровизированный митинг закончился тем, что я вырвал у одного из монахов из рук пергамент, сорвал с пояса чернильницу с замызганным пером и заставил крючконосого читать написанное мною. Монашек прекрасно понял ментальный посыл разозленного рурга и не посмел перечить, а жители согласились выплачивать оброк продуктами, одеждой и товаром по моему выбору. Впрочем, альтернативы у них не было. Больше двадцати разноцветных рургов, слетевшись на торг и выпустив длинные языки пламени, показали всем и каждому, что очистительный эффект огня может пройтись как по домам, так и по рыбацким судам. Жадное пламя способно вырасти в самом неожиданном месте — везде, куда сумеют добраться крылатые поджигатели. Неоспоримым аргументам вняли даже монахи.

И не дай Пресветлая им подсыпать в продукты яд или нанять охотников… Отбросив от себя крючконосого, я подхватил Лирию и полетел в логово.

С той поры минуло пять дней. Лири прижилась в моей пещере, таская за рога и хвосты разноцветных нянек, отрабатывающих кормежку. Я тихой сапой, правда, особо не наглея, приволакивал ей из лавок немудреные игрушки и строил планы по передаче девочки нормальным людям. Что бы ни говорили, но со мной она забудет человеческую речь… Ладно бы только речь. Не могу я заменить ребенку воспитателя и отца с матерью, как бы этого ни хотелось. Да, я кормлю и одеваю ее, каждый вечер купаю и потакаю капризам, но роль Маугли не для Лирии.

— Сяка! — донеслось снизу. — Иго-иго!

Скосив глаза, я посмотрел туда, куда указывал маленький пальчик довольной наездницы. На проселочной дороге в просвете между деревьев разворачивалась знакомая до боли в сердце картина погони. Прижав к себе драгоценную ношу и активировав щит, я заложил вираж, пролетев в сотне метров над головами всадников.

Черт! Не может быть! Второй заход не оставил от сомнений камня на камне. На одной из лошадей, прижавшись к конской гриве, облаченная в простенькое платье служанки скакала Лилина…