С наступлением вечера я, хотя сегодняшний день был для меня выходным, привычной дорогой отправился в ресторан: работа в таком заведении словно зараза – я себя уже просто не представлял и не мыслил без нее. Кроме того, ресторан с самого первого дня своего существования стал местом сбора всех сколько-нибудь заметных в нашем городе личностей, своеобразным клубом; многие, встречаясь в этом заведении и похлопывая друг друга по плечам, шутили: «ну что, дружище, место встречи изменить нельзя, а?». Мне же, разумеется, тоже нравилось чувствовать себя в числе избранных.

Впрочем, был у меня и другой, не менее важный повод, для того чтобы появиться в ресторане: Залико, мой напарник, находившийся сейчас на смене, работал в баре всего лишь второй месяц, в связи с чем явно нуждался в моей помощи и опеке. Небезинтересен и сам факт появления у меня нового напарника: несколько недель тому назад, когда я преспокойно трудился в баре один, не нуждаясь ни в каком напарнике, меня вызвали в отдел кадров общепита, и представив Залико, сказали, что он теперь будет моим новым напарником. Признаться, я был неприятно удивлен и с естественными вопросами – зачем? почему? тут же обратился к Мамочке – директору общепита Наине Васильевне, на что она коротко ответила: «Представь себе, меня тоже не спросили, прокурор по телефону сказал: „этот парень будет работать в баре“, вот тебе, Савва, и весь расклад, нравится это нам с тобой или нет». Вот вам и объяснение, почему я теперь нянчусь с напарником.

Свернув на парковую тропинку, которая существенно сокращала путь до ресторана, я заметил шагавшего метрах в тридцати впереди себя огромного верзилу, которого и с большего расстояния ни с кем нельзя было перепутать – это был мой тренер по самбо и дзюдо Женя Ив – ко.

– Молодой человек, – крикнул я ему, ускоряя шаг, – ну-ка притормозите на минутку.

Женя обернулся, увидел меня и остановился, широкое добродушное лицо его расплылось в улыбке.

– Привет, Савва, бармен наш дорогой, – сказал он, осторожно пожимая мою руку своей лапищей, больше похожей на лопату. – А я как раз в бар собрался, надеялся тебя увидеть, поболтать, по сто грамм выпить.

– Выходной я сегодня, Женя, но, ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть, так что и поболтаем, и по соточке выпьем, это без проблем, – сказал я, стараясь приноровиться к его широкому шагу.

– Работа сегодня у меня была тяжелая, – пожаловался он, показывая свои исцарапанные во многих местах руки. – Ремонтируем автобус, послезавтра выходить в рейс, вот и ковырялись в моторе целый день.

Женя давно уже не тренировал, хотя он, мастер спорта СССР по пяти видам борьбы – вольной, классической, самбо, дзюдо и национальной, трынтэ и любил свою работу, но на тренерскую зарплату в сотню с небольшим рублей не проживешь, его, вон, только прокормить целая задача – метр девяносто три рост, сто десять килограммов вес – Геркулес, да и только. Да и супруга Жени, работая секретаршей, такого мужа, да еще с двумя сыновьями-подростками, сложением похожими на медвежат, на две небольшие зарплаты не могла содержать. Поэтому Женька и подался в водители-автобусники, где можно было хоть какую-то денежку зашибить. Хотя и там, у автобусников, тоже бывает по-разному: когда в рейсах, вроде есть живые деньги и ни в чем себе не отказываешь, правда и вкалывать приходится чуть ли не круглые сутки; а потом, когда стоишь неделями на ремонте, всем – кладовщикам, слесарям, механикам трешки, пятерки и десятки без конца раздаешь, а для семьи ни хрена не остается.

– Сколько ты теперь весишь, богатырь? – шутливо спросил Женя, хлопнув меня ладошкой по животу.

– Готов выступить, уважаемый товарищ тренер, хоть на первенстве Союза, – заверил его я, демонстративно втягивая живот. – Только в полумягкой весовой категории.

Мы рассмеялись. Что-что, а в весе я с тех пор, как занимался борьбой, действительно прибавил. Помнится, несколько лет тому назад в Кишиневе на первенстве республики, где я стал призером и вошел в сборную, нам с Женей за обедом повезло сидеть за одним столом вместе с легендарными ветеранами – Самбистами Василием Усиком, Георгием Гуцу и Володей Шарканским – многократными чемпионами и призерами страны по самбо; призерами Европы и мира – по дзюдо. Несмотря на то, что первые двое весили за сто килограммов, ели они вполне умеренно, перед каждым на столе была обычная порция. У меня же на обед кроме первого и салата было три порции второго, три чая и еще что-то там из сладенького. Поглядывая, как я «наминал» за столом, работая ложкой и вилкой, Гуцу – двухметровый гигант, весящий около ста сорока килограммов, сказал басом:

– Ты, парень, если будешь так же бороться, как жрешь, обязательно станешь чемпионом мира.

Все тогда еще посмеялись добродушно. Чемпионом мира я, конечно, не стал, несколько раз еще был в призах на республиканских соревнованиях, и этого мне для удовлетворения собственного честолюбия хватило.

– А тебе, Женя, позавидовать можно, – сказал я оглядывая тренера. – С таким весом и ростом ты кажешься даже стройным.

Тренер на мои слова добродушно усмехнулся.

Войдя в вестибюль ресторана, мы, свернув налево, направились в бар, поприветствовали стоявшего за стойкой Залико, сына грузинского народа, присели напротив и я попросил его налить нам по соточке водочки.

– Только чтобы ледяная была, – напомнил я, указывая на холодильник, где в морозильном отделении содержалось несколько бутылок именно для таких случаев. Коллега отвинтил у покрытой инеем бутылки крышечку, наполнил две рюмки, тут же засеребрившиеся изморозью; водка лилась тяжело и плавно, без булек – при низкой температуре она становится густой и тягучей словно ликер. Соприкоснувшись рюмками, накатили мы с Женькой по первой. Легко пошла, незаметно, пробежала внутрь организма водочка, словно маленькую льдинку проглотил. Затем повторили, и Залико, вздохнув, поставил перед нами тарелочку с двумя бутербродами с копченой колбаской.

– Свой абед атдаю, – не сдержавшись, сказал он. – Дла друзэй не жалка.

– Заслушил камплимэнт, маладэц, – отреагировал я, копируя его грузинский акцент и вновь поднял свою рюмку:

– Давай, дорогой тренер, за твое здоровье и благополучие. И чтобы ты пореже стоял в ремонте.

За разговорами и воспоминаниями прошло не менее часа, мы с Женей «уговорили» одну поллитровку и принялись за вторую.

– Может, поднимемся наверх, – сказал Женя, платком вытирая с покрасневшего лба испарину. – Закажем чего-нибудь закусить. А то что эти бутербродики, только аппетит раздразнили.

– Резонно, – согласился я, и мы, покинув свои места, поднялись в ресторан. Наверху мы разделились: Женя отправился искать место поудобнее, а я – официантку, которая бы нас по-скорому обслужила. Едва мы вошли в зал, я своим натренированным взглядом окинул едва ли на четверть наполненное помещение и тотчас приметил, что в одной из кабинок веселились какие-то ребята с девушками, явно приезжие, – их там было не менее десятка. Уговорив официантку Вику – мою давнюю любовь, оперативно нас обслужить, я отправился искать другую свою «любовь» – Машеньку.

Невысокая, стройная брюнетка с горячей гагаузской кровью, текущей в ее жилах, Маша работала у нас вот уже несколько месяцев, и при одном лишь взгляде на нее я возбуждался необыкновенно, но, как ни странно, до сих пор до своей охмурительницы я не добрался, потому что эта знойная турчанка – хитрющая бестия – каким-то образом умудрялась ускользать от меня, каждый раз находя для этого все новые поводы и отговорки. Кондрат, наблюдая за моими мучениями, только посмеивался – он-то еще в первый день, как Маша пришла работать в ресторан, утащил девушку к себе домой и отработал с ней в постели по полной программе. К моему удивлению, расстройству и даже некоторому разочарованию.

Я нашел Машеньку возле буфета и притянув ее к себе зажал в угол.

– Машуня, – сказал я. – Имей совесть, не избегай меня, ты же знаешь, что я по тебе с ума схожу, на глазах сохну? Ты должна быть моей, слышишь?

– Ну хорошо, Савва, хорошо. Я обещаю тебе, сегодня… – легко согласилась девушка, поднимая на меня свои пронзительно черные глаза. – И после секундной паузы добавила:… – ну правда, сегодня – это уже точно. – Выражение ее глаз было серьезным и на этот раз мне почему-то захотелось ей верить, потому, что во время наших предыдущих разговоров ее глаза буквально смеялись надо мной. – Только ты больше не пей, хорошо, милый. – И, мягко прикоснувшись ладошкой к моей груди, Маша отправилась по своим делам. С полминуты я простоял на месте, закрыв глаза; тепло от прикосновения ее руки огнем разлилось по всему моему телу.

Очнувшись, я отправился в зал разыскивать Женю, на столе перед ним уже стояли закуски и даже горячее, мой тренер сосредоточенно орудовал в тарелке вилкой и ножом.

– Ну, где ты ходишь? – спросил он, и я без слов выставил на стол прихваченную из буфета бутылку водки. Мы выпили еще по сто грамм, но мне уже трудно было усидеть на месте – я то и дело поглядывал на часы, подгоняя время, слова Маши запали прямо в сердце, и мысли о предстоящей нашей встрече не давали теперь мне покоя. Но время было еще раннее – что-то около половины десятого вечера: то есть, до закрытия ресторана оставалось еще не менее двух часов. Извинившись перед Женей, я решил на минутку спуститься в бар – проверить, как идут дела у Залико, потому что бармен из него, честно говоря, был некудышний, да и опыта у моего напарника было пока еще маловато.

Разговор с Залико, вылившийся в несколько «ценных» указаний, занял не менее десяти минут, а когда я уже собрался было вновь подняться в зал, в дверях бара возник один из наших постоянных клиентов – Валентин, который, увидев меня, заметил удивленно:

– А что ты здесь тасуешься, Савва? Там в фойе твоего тренера бьют, а ты…

Локтями расталкивая стоявших на моем пути клиентов, я выскочил из бара и увидел, как в углу вестибюля, где располагается журнальный столик с двумя мягкими креслами по сторонам и двухметровый фикус в кадке, пятеро жлобов – явно не наших, не городских, зажали в угол Женьку, чье раскрасневшееся лицо возвышалось высоко поверх их голов, и, размахивая руками словно мельница крыльями, пытались достать его, а он как-то вяло отбивался, можно сказать отмахивался от них словно от надоедливых мух.

Издав боевой клич, я рванулся по направлению к дерущимся, и первого же, стоявшего ко мне спиной хлопца, кудрявого блондина, врезал сбоку ладошкой по челюсти. Тот, явно не ожидая нападения сзади, упал, как подрубленный. Второй из ребят успел повернуться ко мне лицом, но я, прыгнув ему навстречу, ударил жестоко, головой в лицо – не до джентльменских изысков, ведь кроме него передо мной оставались еще трое нападавших. Парень взвыл и, схватившись обеими руками за лицо, повалился на пол. Третьего я рукой рванул за ворот рубашки и подсек под пятку, он стал заваливаться назад и упал, после чего его рубашка-газетка (тогда носили такие, словно сшитые из газетных листов) лопнула и расползлась на кусочки. С четвертым, низкорослым крепышом, пришлось повозиться, но и его мне удалось свалить с ног задней подсечкой, и в этот момент чья-то рука потянула меня за ворот, точь-в-точь как минуту назад я проделал с одним из противников. Резко развернувшись, я занес кулак для удара и увидел… бледную, перекошенную страхом физиономию под милицейской фуражкой.

– А е… твою мать, ты-то чего суешься? – проревел я и вырвавшись из его рук шагнул в сторону. Чуть мента не сбил с ног, подумал я оглядывая поле «боя». Теперь численного перевеса у наших противников не было; Женька, обхватив последнего из оставшихся на ногах парня в захват, казалось, пытался задушить в своих объятиях. Еще один, окровавленный, лежал на полу, и что-то мычал, тщетно пытаясь подняться на ноги, других я уже не увидел. Зато я увидел направлявшихся к нам не меньше десятка «красных фуражек» и решил ретироваться – иди знай, чем эта история закончится, корчить из себя героя ни к чему.