– Может быть, «Вдову Клико»? – с аристократическим прононсом пропел Максим, поворачивая в руках бутылку, блестяще-гнуто-черную, как морской голыш.

– А? – встрепенулся Паша.

– Да нет, это не оно. – Максим аккуратно поставил вино на место и пробежался по батарее бутылок пальцем, с едва уловимым стекольным волнением воздуха. – А может, возьмем вот это – «Молоко любимой женщины»? У нас первое время стыдливо переводили как «Молоко Мадонны», не помнишь? Алкогольный стаж не позволяет?

– Да мы все больше пиво с водкой, – почти злобно ответил Паша: не смог сдержаться…

Максим продолжал капризно барствовать у богатых витрин: сегодня он был в ударе. Яркое, весеннее уже солнце. Отличное настроение. Приступы счастливой болтливости – и Максим поминутно хватался за мобильник, щебетал, хохотал. А может, так он разминался – готовился к вечерней «проповеди». Бда-бди-бду-бда.

Они так долго торчали в супермаркете, что даже Элечка успела заскучать, что с девушками ее склада в магазинах приключается нечасто. Выбирали вина и закуски для импровизированного фуршета, который почти всегда сопровождает собрание клиентов «АРТавиа», или «встречу друзей», как принято говорить в их «новоязе». Шатались битый час. И неуемный Максим то читал младшим коллегам лекции, как надобно выбирать продукты в супермаркете (на самом видном месте – дорогое и не самое свежее, и это целая наука: в бурной молодости ему случалось и эту науку постигать), то потрясал бумажником на кассе, купечески покрикивая «Фирма платит». Паше, мрачному, толкавшему тележку, то стыдно, то противно. Острую неприязнь к шефу – почти бывшему, и родственнику тоже почти бывшему, – перешибить не удавалось, она была уже порой иррациональна в своих проявлениях, и Пашу бесило в Максиме даже то, что раньше нравилось.

Они выкатились наконец на солнце, на стоянку, где по краям уже бежали ручейки, фактурой – мучительными косами – напоминавшие стебли мать-и-мачехи. Максим картинно щелкнул брелоком. У темно-синей «Ауди» вскочила крышка багажника.

– Ну что, орел, сам-то о машине не думал еще? – со значением спросил Максим.

– Нет, это будет уже слишком, – загадочно парировал Паша и стал чуть ли не закидывать покупки в багажник.

– Э, ты осторожнее с бутылками…

Плюс ко всему, Паша остро не выспался и сейчас едва двигал ногами. Утром (когда солнце готово было пережечь к чертям старенький, надоевший обеим сторонам тюль) он встал столь разбитым, что решил сварить кофе, чего не делал с раннестуденческих лет, с оглушительной первой смены. Тогда он скакал из ванной в кухню и обратно, с пенной костью – зубной щеткой – во рту, с костью утренней в трусах: следил, чтобы кофе не закипел, сторожил, когда в турке начнет подниматься коричневая шапка. Тогда энергии было не занимать, и непонятно, к чему вообще кофе… Сегодня, тяжелый и старый, как слон, Павел искал сначала кофе, выдохшийся и блескучий, словно марганец, затем – турку в жирной пыли, отмывал… и ничего уже не хотелось.

Еле поднимался, потому что полночи проговорил с Наташей. Она позвонила растревоженная:

– Ты знаешь, что с мамой?

В последние дни они общались очень странно. Раньше-то случалось что угодно: и искренние минуты, когда она признавалась, как скучает, и любит, и встречи ждет; и жесткие истерики, и попреки, что не позвонил, не был в сети в означенное время… Не ревность даже. Детская такая злоба, беспричинная и беспощадная, с некрасивою скобкою рта. Всякое случалось. Теперь Наташа, часто замолкавшая, будто думала постоянно о чем-то, не касающемся Паши, была обращена внутрь себя: проговаривала, вздыхала. Остывшая и уставшая.

– Предынфарктное состояние?!

Сама Анна Михайловна Павлу, разумеется, ни в чем серьезном не призналась: обследования, пустяки, точечки… точечки перед глазами.

– Мне, наверное, надо возвращаться, – глухо сказала Наташа.

– Нет, ну погоди, не пори горячку, как это – возвращаться? Ты с таким трудом поступила…

Неожиданность такая, что самое разное пронеслось в Пашиной башке. Возвращаться? Надо же. Ему-то казалось, что она не остановится ни перед чем, пойдет вперед и вперед, к своему светлому, а они, все они, ее близкие… Оказалось – как заложники в плохом кино. Оказалось – так банально все тормозится, и есть-таки рычаги, стоп-краны, – а как он убивался полгода назад, именно от того, что этот взлет Наташин не остановить ничем.

Предынфарктное состояние – это, конечно, серьезно, и даже очень.

– Слушай! Так, может, я смогу что-то сделать? Я здесь, я всегда могу помочь твоей маме, не чужой же… Лекарства там, или ухаживать… Я могу! Серьезно, я с радостью!

– Спасибо, Паша, – произнесла она серьезно, аж сердце забилось: Паша не помнил, когда она в последний раз так… по-настоящему обратилась к нему.

– Спасибо, но… Не знаю. Маме нужна поддержка, у нее никого нет, а я – тут…

Потом уже, после разговора, который так и кончился ничем, он долго сидел в электрической, температурной ночи. Скакали палочки на странно полупустом табло будильника, звенела тишина да комарик настольной лампы, а он все сидел, сидел, сидел. Если она приедет. Полгода, три месяца назад он отдал бы все. Теперь?.. Обстоятельства понятны. Но парадоксально – сквозила легкая обида и опустошенность. Обида – за то, что ее мечта, в которую столько вложено и которой так невольно восхищался, будет предана. Опустошенность – потому что он приготовился уже к сопротивлению среды, что ли. Бороться. Биться. Готов был разломать ради цели всю свою жизнь, порвать стандартный макет с остервенелой сочностью картонной. А теперь? Если она надумает-таки?..

Но пока не надумала.

Машины стали совсем редки в проемах меж домами, и хищно кралось такси, когда он выключил-таки лампу: спать.

Утром с тупым упорством бился с расшатанным пенальчиком на кухне. Кофе кое-как нашелся. Слежавшийся, как минерал. Тут же обнаружилась жестяная круглая банка из-под чего-то, произведенного странами СЭВ: разбираться в градом побитой латинице (польский ли, венгерский ли) сейчас было неинтересно, а в детстве в голову не приходило. Тогда эта банка завораживала пронзительным цветом – кобальтовым, что ли, да и теперь не вполне выцвела. И опять – Максим. Яркой картинкой всплыл эпизод. Паше двенадцать или тринадцать. Он хвостиком ходит за троюродным братом, раскрыв рот от восхищения. Они временно живут в одной комнате…

Вечером, когда тихонечко звенела та же настольная лампа, что и теперь, и комната стояла попритопленная тенями, Максим с таким священным выражением лица приносил с кухни эту жестянку и, согнув козырек своей каскетки, устанавливал его в банку.

– А зачем? – затаив дыхание, спрашивал Павлик.

– У настоящего пацана козырек должен быть загнут. Но без заломов! Поэтому надо так вот его сгибать – и в банку на ночь.

– А у тебя в деревне что, есть такая же банка? – Восторженный Павлик готов был поверить даже в это.

Максим морщился, из-за «деревни»:

– Нет, у меня обычная стеклянная. Но она лучше, на самом деле.

С какой шикарной небрежностью это говорилось! И Павлик завидовал отчаянно – стеклянной банке, деревне, этой вот роскошно потрепанной, чуть ли не адидасовской каскетке, которой у него никогда не будет…

Господи, какой детский сад. Какие дешевые, деревенские понты. Даже ребенок не должен был на это купиться. Устроившись на переднем сиденье «Ауди», подхватывающем его под бока, как смех, Паша презрительно улыбнулся.

Это хорошо, пожалуй, что он знает Максима с детства, хоть и стыдно вспомнить. Зато он видит, что откуда выросло – «из какого сора». Какова на самом деле цена всем этим тщательно взлелеянным, показным повадкам, всему тому, чем Максим очаровывал малознакомых людей. Брутальный шарм, успешность, щедрость, какое-то якобы здоровье (если говорить о духовном)… Паша видел все это в зародыше. Точнее, не это, а злобное и завистливое – желание урвать зубами, пробиться, затоптать. Пыль пустить в глаза. Тогда, кажется, еще ходили старые деньги – картинками такие же, но с гроздьями лишних нолей, вместо тысяч миллионы. И как тщательно, собираясь вечером из дома – покорять большой город, Максим укладывал эти жалкие бумажки в плотную перетянутую пачку, чтобы сверху положить самую крупную купюру.

И теперь Паша, вооруженный этими картинками, как козырями, победно косился на сиденье водителя.

А настроение водителя менялось на глазах – по мере того, как они все капитальнее вязли в пробке. В этот раз под собрание за-фрахтовали зал ДК «Железнодорожник», багровой колонной бандуры на окраине города – там дороги уже спускались к вокзалу. С инфраструктурой в тех местах все было плохо с самых николаевско-транссибовских времен. Пробки становились через день, глухие совершенно. Максим об этом не подумал… и уже психовал. Барабанил по рулю. В принципе на собрание они бы не опоздали, но сопутствующие планы рушились, а наполеон этот – ох как не любил, когда что-то начинало идти не так.

– Я не помню, позвонила ли я Федосову… – не вовремя всполошилась Эля с заднего сиденья и тут же напоролась на окрик:

– Странно, что ты еще не провалила нам всю работу!

Паша скрыл ухмылку. Ему как-то странно нравилось видеть врага насквозь, просчитывать реакции и чуть ли не чувствовать порой своей марионеткой.

Сейчас, когда доедут, Максим примется старательно дышать, чтоб успокоиться. Потом начнет работать лицом. На фуршете в фойе ДК он будет уже само обаяние, и стареющие дамы потянут ручки пересыпанными гречкой лебедями.

Стареющих дам, как и всех остальных, ожидает сюрприз. Сегодня они – Паша со товарищи – попробуют устроить первый публичный выпад против «АРТавиа» (поэтому Паша так спокоен – перед броском). Пора кончать с этими «королями мира», думающими, что все им позволено в этой жизни.

– Ну куда, куда! – заорал Максим кому-то столь же герметичному, хотя сам полез колесом на тротуар объезжать пробку. Разворачивался, всем корпусом перекручивался назад, бешено вращал руль. Весело уже подмигнул:

– Ничего. Сейчас выберемся. – И они рванули по лабиринтам каких-то домишек-сортиров, частного сектора, помнящего еще круглосуточный грохот составов на фронт.

Конечно, в Максиме были и другие черты – те, которые в иных условиях Паша согласился бы считать положительными. Так, например, Максим не унывал, яростно искал выходы из самых безнадежных положений. «Креативил» много и неутомимо. Приступы этого случались даже вхолостую: так, например, сегодня в конторе он поднял со стола Элечкин глянцевый журнал. А привлекла его совершенно никакая реклама омолаживающих кремов на задней обложке.

– О! Какой слоган! Вот это тема! Бездари, тут можно было бы так развернуться… Вот смотри. Если бы я был рекламщиком. Представь, такая аляповатая спальня, на заднем плане трюмо – перед ним сидит дама, спиной к нам, а на переднем плане, вполоборота, стоит лысоватый господин в костюме. Композиция кадра такова, что дама прихорашивается, а ее муж типа мимо проходил и остановился. Так вот, господин должен очевидно напоминать Путина, этого можно добиться, а дама сзади – его жену Людмилу, это несложно.

– Смело, – хмыкнул Паша, доставая из тумбочки кружку.

– Ага. И вот «Путин» якобы увидел журнал с рекламой кремов, остановился и внимательно смотрит на этот слоган, который хорошо виден: «Заблокируйте 97 % свободных радикалов». Притом 97 нужно так и оставить со звездочкой: это интригует… Вот это была бы реклама! Как тебе?

– Забавно. Ты знаешь… Ты мне напомнил одного друга. Он тоже все время сочиняет какие-то сюжеты. Это у него просто бьет ключом, иногда диву даешься…

– Он рекламщик? – заинтересовался Максим.

– Нет. Он писатель. Ну, или вроде того.

Паша удивился сам: он, пожалуй, впервые подумал, что Максим и Игорь действительно чем-то похожи. Да, именно сюжеты. Оба в вечных авантюрах, сами что-то себе изобретают и живут в воображаемых обстоятельствах, не желая ни слышать, ни видеть ничего, что рушило бы эти их миры. Наоборот. Они сами готовы испепелить любого ради своих фантомов. Один, сочиняя сюжеты для средненькой прозы, живет – вполне счастливо и безобидно – в большом мифе, что он талантливый писатель. Другой – воображаемый Джеймс Бонд, который лихо скачет с крыла самолета на крышу авто, неотразимо непобедимый. Сегодня он в лохотроне под названием «АРТавиа». А завтра будет другая глава захватывающего приключенческого романа. И герой думает, что роман бесконечен.

…Доехали. Аляповатое фойе «Железнодорожника», кондитерское сумасшествие гранита, и трубки ламп дневного света, как ноты разума, вклинены в ажурный потолок. Лампы еще советские: где-то чуть голубоватого оттенка, где-то розоватого, и это забавно. Разве что губы в таком свете не очень хороши от красного вина. Поэтому Паша в первую очередь вывинчивает пробки из белого, да как мастерски: «выгонят из большой авиации – пойду барменом», ха. Фуршет перед «заседанием» начинается. Сегодня прибывшие гости – сначала немного, потом все больше – благостны и веселы, из-за солнечного, что ли, дня.

Максим встречал каждого, великосветски раскланивался, расспрашивал о делах, порой и о семье, – он помнил, у кого какой бизнес, и ручкался со всей элитой города. Нет, этот не пропадет.

– А правда, что планируется открытие рейса в Санкт-Петербург? – спрашивала, например, черноволосая дама в очках, исполненная великолепной вороньей сухости. Кажется, директор модельного агентства.

– Увы! Пока нет, но мы рассмотрим этот вопрос. – Максим вышколенно улыбался.

– Очень жаль! В будущем месяце мне придется там бывать, очень не хотелось бы другими компаниями, не хотелось бы рисковать…

И тут вошла она. Столь прекрасная, что Паша и не узнал, остановившись с бутылкой. Ольга походила на кинозвезду. Ей очень интересно подняли прическу, макияж выразительно подчеркнул глаза – серые «в миру», теперь они казались бирюзовыми. И длинное светлое платье в крупных голубых цветах. На нее смотрели все.

Ольга двигалась по залу, как зачарованная. Нашла глазами Пашу. Сияющий взгляд.

– Ольга Евгеньевна, здравствуйте! – К ней подбежал Максим, поклонился, поцеловал руку. – Спасибо, что пришли украсить наш вечер. Бокал вина?

– Благодарю.

Подошел Павел с тремя бокалами золотистого муската. Сделали по глотку.

– Передавайте большой привет господину Львову, – мягко наговаривал Максим. – Как у него дела?

– Спасибо, все в порядке.

– Когда же вы воспользуетесь золотой картой клиента, Ольга Евгеньевна? Когда мы увидим вас на борту лайнера «АРТавиа»?

Великосветское продолжалось минуты четыре, прежде чем Максим увидел областного министра здравоохранения и начал раскланиваться:

– Я вынужден вас покинуть…

– Но ненадолго, – капризно-властно Ольга подала руку. – Мне будет не хватать вашего общества!

Улыбнулись.

– Как ваше настроение, Ольга Евгеньевна? – Интонацией Павел удачно спародировал шефа.

– Просто чудесно!

Они глотнули вина, со смеющимися глазами.

Затем, прогуливаясь, отошли в угол фойе. Постояли, убедившись, что за ними не наблюдают. Ольга оставила Павлу свой бокал и скользнула за резные двери. А Паша, улыбаясь гостям, отправился откупоривать красное.

В зал перейдут минут через десять: у Ольги достаточно времени. Изящная ее сумочка набита сложенными вчетверо листами. Эти листы она положит на каждое кресло. Посторонних в фойе нет, все как на ладони, и выяснить, кто зашел в зал раньше остальных, будет нереально…

В листах немного текста, разные шрифты, словом – все для удобства читателей. Игорь распечатывал их весь вчерашний день. И все основные факты, которые удалось узнать про «АРТавиа», так сказать, вошли.

А что? Доставка адресная, каждый, кто пришел на собрание клиентов, поднимет и развернет листочек. Не будет же Максим носиться по рядам и отбирать. Хотя он, Паша, посмотрел бы на такое зрелище.

В бокале Ольги оставалось еще немного вина. И прежде чем выпить, Павел чокнулся с огроменным имперским зеркалом.

«За нашу победу».