Когда Кэнди упала, черноволосый молодой человек, который стоял в дверях, влетел в приемную и бросился к ней. Это был доктор Кранкейт — даже у себя в кабинете он услышал громкие возбужденные голоса из приемной и пошел посмотреть, что происходит.

Он как раз успел сообразить, что эта девочка, на которую доктор Данлэп обрушил лавину яростных обвинений, была дочкой мистера Кристиана — одного из его пациентов, — и тут Кэнди упала на пол…

Уже через пару секунд он стоял рядом с ней на коленях и щупал ей пульс, чтобы убедиться, что это обычный обморок, а не что-то серьезное. Потом он поднял глаза, не вставая с колен, и внимательно посмотрел на доктора Данлэпа.

Обычно доктор Кранкейт хорошо контролировал свои эмоции, так что многие его пациенты и даже коллеги считали его человеком бесстрастным и даже бесчувственным; но теперь, когда он обратился к директору клиники, его черные выразительные глаза горели яростью:

— Знаете, доктор Данлэп… — он умолк на мгновение и покачал головой, как будто не веря в происходящее, — …вы что, нарочно пытались довести эту девочку до обморока?! Это… это просто невероятно!

Миссис Приппет выскочила из-за своей стойки и тоже склонилась над Кэнди, которая уже открыла глаза.

— Вот, милая… вдохни поглубже, и тебе сразу же станет легче! — и она поднесла к носу Кэнди какой-то крошечный пузырек. Кэнди послушно вдохнула, а потом ее глаза вновь закрылись, а голова безвольно упала на плечо доктора Кранкейта. Пару секунд доктор лишь тупо смотрел на нее, явно не понимая, что происходит, а потом выхватил пузырек из рук миссис Приппет и осторожно понюхал, стараясь не вдохнуть содержимое.

— Вы что, совсем дура?! — прошипел он, возвращая пузырек регистраторше. — Это не нюхательная соль, это эфир!

Доктор Данлэп теперь приумолк — как и все остальные в приемной. Он не думал, что все так получится. За Кэнди он не тревожился совершенно, но ему было неловко перед людьми, которые стали свидетелями этой сцены. Как-то все неудачно сложилось — и явно грозило обернуться скандалом. И что самое неприятное: доктор Кранкейт тоже при этом присутствовал и теперь может это использовать, чтобы подорвать его (Данлэпа) репутацию в клинике.

— Да, вы правы, Кранкейт, — пробормотал он, — я потерял голову и вел себя по-идиотски… вот что, давайте перенесем ее ко мне в кабинет. Пусть полежит на кушетке, пока не придет в себя.

— Нет. Лучше давайте ко мне в кабинет. Я хотел бы с ней поговорить, задать пару вопросов, — сказал Кранкейт.

— Вопросов? — напрягся доктор Данлэп.

— Об ее отце, — поспешил объяснить Кранкейт. — И я хочу, чтобы, когда я пойду к нему на обход, она тоже пошла со мной. То есть, — ехидно добавил он, — если она вообще сможет куда-то пойти.

Доктор Данлэп не стал спорить. Чем скорее они укроются от посторонних глаз, тем лучше. Он подхватил Кэнди под мышки, доктор Кранкейт взял ее за ноги, и они вместе подняли ее с пола. Под хмурым взглядом Кранкейта Данлэп поменял положение рук — он держал Кэнди, просунув руки ей подмышки и положив ладони ей на грудь, потому что так было удобнее, а теперь ему пришлось взяться ей за подмышки, что было, наоборот, неудобно, — и они вынесли девочку из приемной.

Когда они положили ее на кушетку в кабинете у доктора Кранкейта, Данлэп выпрямился и неуверенно замер в сердитом молчании, не зная, что делать дальше.

Кранкейт поправил на Кэнди юбку, которая задралась высоко на бедра, и сказал:

— Наверное, вам лучше уйти. Если мисс Кристиан вас увидит, как только придет в себя, у нее может случиться истерика, — он глубоко затянулся своей сигаретой и выдохнул бледную струйку дыма.

Доктор Данлэп дернулся, как от удара.

— Да, — сказал он со слабым кивком, — но… но, Кранкейт… я бы хотел вас попросить… насчет этого случая… я… э… я надеюсь, что вы не станете… то есть, я понимаю, со стороны это смотрелось ужасно, но теперь дело закрыто, и я очень надеюсь…

— Да перестаньте вы всхлипывать! — перебил его Кранкейт с неприкрытым презрением.

— Всхлипывать?! — воскликнул старший доктор и тут же принялся хлюпать носом и заламывать руки, точно маленькая девочка. — Вам-то что, вам хорошо… сидите тут и указываете старику, что ему делать, чего не делать, выйти вон и не всхлипывать… Вы молодой, полный сил, ваша карьера только начинается, и сам черт вам не брат. Вам еще далеко до шестидесяти одного. Вы не отдали двадцать два года жизни этой больнице! У вас еще все впереди, — он опять всхлипнул, — а когда тебе остается всего-то несколько месяцев до пенсии…

Он умолк, хватая ртом воздух. Потом попробовал улыбнуться, но лишь болезненно скривил губы и продолжил уже спокойнее:

— Знаете, Кранкейт, я не такой уж плохой человек… да, я знаю, мы с вами во многом расходимся… насчет новейших методик, к примеру… или как надо поставить работу в больнице. Вы, наверное, считаете меня консерватором, который категорически не принимает ничего нового, или… или…

— …маразматическим старикашкой? — подсказал доктор Кранкейт, не стесняясь грубить.

Доктор Данлэп вздрогнул, и у него задрожали губы. Казалось, что он сейчас сорвется и завизжит, как обезумевшая обезьяна, но он все-таки взял себя в руки и проговорил очень спокойно и даже с достоинством:

— Вы, наверное, не поверите, — сказал он, — но в молодости я был таким же, как вы. Страстным, вспыльчивым… искренним… иногда даже грубым. Меня тоже бесили закостенелые старики, и я не боялся об этом высказываться. Вот точно, как вы. Наверное, поэтому я… хотя у нас с вами и были некоторые разногласия, с тех пор как вы пришли к нам работать… я… э… в общем, признаюсь вам, как на духу, вы мне всегда очень нравились. Иногда я испытывал к вам прямо-таки отеческие чувства. Как будто вы и вправду мой сын. (Доктор Данлэп аж сам поперхнулся, выдав это неожиданное откровение.) У нас с миссис Данлэп нет детей, — признался он. — Но если б у нас был сын, мне бы хотелось, чтобы он был похож на вас. Я даже не знаю, зачем я вам все это говорю… и особенно после всего, что было… — он резко умолк и взглянул на Кэнди.

Сладкая девочка лежала на спине и тихонько постанывала, как будто она просто спала и ей снился кошмар. В своем бессознательном сне она согнула ноги, и ее черная плиссированная юбка опять задралась, открывая умопомрачительный вид на голые ножки и белый мысочек шелковых трусиков, что скрывали чудесный горшочек с медом от нескромного взгляда доктора Данлэпа — потому что как раз туда-то он и смотрел.

Когда Кранкейт это заметил, он наклонился над Кэнди и снова поправил ей юбку. Его движения были уверены и спокойны, как будто эти аппетитные голые ножки принадлежали ему.

— Вот и славно, — сказал он, оборачиваясь к Данлэпу, — вот и оставайтесь хорошим мальчиком. Как вы сами сказали, вам осталось всего-то несколько месяцев до пенсии.

Это был хорошо рассчитанный удар. Данлэп весь побелел и болезненно сморщился. Однако он ничего не сказал, а взгляд у него стал печальным и кротким.

Кранкейта это заинтриговало. Что-то оно ему напоминало, вот только бы еще вспомнить — что именно.

И тут его осенило. Ну да, конечно же. Драть твою за ногу! Данлэп и вправду ведет себя так, как будто Кранкейт ему сын, а он, соответственно, его папа!

Да, точно. Кранкейт уже видел этот страдальческий взгляд, исполненный бесконечного отеческого терпения. В глазах собственного отца. Кранкейт вспомнил отца (который бросил их с мамой, когда Кранкейт был еще совсем маленьким), и на него накатил странный приступ раскаяния.

— Думаете, это приятно, — всхлипнул Данлэп, — когда тебя все критикуют, и придираются к мелочам, и готовы разодрать тебя на части за малейшую оплошность?

Кранкейт затушил сигарету в пепельнице и сказал:

— Я придираюсь не к вам. Это не вас, а вашу проклятую оболочку, в которую вы сами себя заключили, я пытаюсь сдрочить… э… то есть, содрать… то есть, нет… разодрать.

— И как это следует понимать? — оскорбился Данлэп.

— А вот так: вы всю жизнь подавляли в себе желание дрочить, мастурбировать. Вас всегда что-то сдерживало. Сперва матушка вам запрещала, потом — вы сами себе запрещали. Вы принадлежите к последнему «допотопному» поколению до того, как Фрейд открыл копуляцию; внешне вы — человек высоконравственный и добродетельный, но в душе у вас — настоящий отстойник развращенности, скотства и похоти.

Похоже, доктор Данлэп остался очень доволен таким анализом своей личности и даже как будто слегка оживился. Воспрянул духом. По крайней мере, Кранкейт проявил подлинный интерес — вдумчивый и серьезный — к его скромной персоне, и это был явный прогресс по сравнению с его прежним сарказмом.

— Вы сейчас говорили, что я мог бы быть вашим сыном, то есть вы как бы усыновили меня, символично, и поэтому я и завел этот разговор… «по-семейному», без обиняков, — сказал Кранкейт.

При словах «усыновили» и потом еще «по-семейному» глаза у доктора Данлэпа затуманились невыразимым блаженством. Он приосанился, расправил плечи и выпрямил спину — серией мелких толчков. Точно, как член при эрекции! — подумал Кранкейт и шагнул вперед, вытянув руки перед собой и сложив ладони чашечкой, готовый выступить катализатором известного процесса, но тут же одернул себя и опустил руки.

— А знаете что, мой мальчик, — сказал Данлэп, — вы очень верно подметили. Я всю жизнь только и делал, что сдерживал свои порывы. Меня учили, что секс — это что-то запретное, грязное и нехорошее, и, наверное, поэтому меня всю жизнь завораживали его символы — тело этой молоденькой девочки, например. А вы что чувствуете?

— В каком смысле?

— Ну, что вы чувствуете, когда смотрите на нее — вы, человек из молодого поколения, который, к тому же, упорно стремится избавиться от устаревших понятий и норм?

Кранкейт тупо уставился на Кэнди.

— Она похожа на Мерилин Монро на том старом календаре, — сказал доктор Данлэп, — если ее раздеть, будет один в один.

— Если бы вы прочли мою книгу, вы бы не спрашивали, что я чувствую, — сказал Кранкейт. — В пятой главе «Всем мастурбировать!» я категорически заявляю, что гетеросексуальные интимные связи есть причина и корень всех современных неврозов, неубедительная и затасканная иллюзия, которая смущает «эго» и сбивает его с пути истинного, и что мы должны приложить все усилия, чтобы эти интимные связи не поглощали бы нас целиком, а оставались на своем истинном месте — как дополнительное приложение к мастурбации, которая является единственной сексуальной моделью, позволяющей нам достичь полной самореализации и психического здоровья. Доктор Данлэп слушал очень внимательно.

— Это была очень смелая книга, — заметил он с отеческой гордостью и восторгом. — В ней вы бросаете вызов всем общепринятым взглядам на секс.

Кранкейт самодовольно улыбнулся.

— Конечно, — продолжил он, — для людей, вроде вас, у которых нет вообще никакой сексуальной ориентации, гетеросексуальные отношения — вполне логичная стартовая площадка. Это все-таки лучше, чем ничего. Теоретически, в этом нет ничего плохого, что вас тянет рассматривать тело этой молоденькой девочки. Наоборот, это очень хороший знак — что вы наконец-то решились дать волю своим подавленным побуждениям.

Доктор Данлэп встрепенулся и, уже не таясь, уставился на Кэнди, лежащую на кушетке, теперь — на боку. Она тихонько вздохнула и снова перевернулась на спину. Кэнди согнула ноги, и черная юбка опять соскользнула на бедра, открыв манящие белые трусики. Данлэп уже даже и не пытался изображать из себя добродетельного джентльмена — его глаза зажглись жадным, порочным огнем.

— У меня, разумеется, нету времени на все это, — сказал Кранкейт. — Слишком много работы.

Данлэп ничего не ответил. Он не сводил взгляда с соблазнительного белого мысочка, скрывавшего нежное, трепетное местечко.

— Да, нету времени. И, по правде, и не было. Сперва институт, потом — исследования и работа над книгой… ни романтических приключений… ни своей семьи… Об этом я, кстати, жалею — что не завел семью.

— Да? — сказал Данлэп, который, вообще-то, не слушал Кранкейта.

— Да. И я, признаюсь, был тронут, когда вы сказали, что питаете ко мне отцовские чувства. Видите ли… я не знал своего отца, — теперь в голосе Кранкейта появилась легкая хрипотца.

Данлэп ничего не сказал. Он, не отрываясь, смотрел на Кэнди — буквально пожирая ее глазами.

— Но вернемся к нашему разговору, — продолжил Кранкейт. — Вы кошмарно зажаты. И вы даже не осознаете, сколько бед доставляет вам эта зажатость, этот внутренний механизм, который вы изобрели, чтобы глушить в себе сексуальные побуждения. Вот почему я считаю, что это нормально, что вас тянет смотреть на голые ноги мисс Кристиан — сейчас это именно то, что вам нужно.

— Да, это именно то, что мне нужно, — повторил доктор Данлэп, как зомби, и подошел ближе к кушетке, на которой лежала сладкая девочка. Его руки слегка дрожали.

— Для вас будет в тысячу раз лучше, если вы удовлетворите это свое желание, а не задавите его в себе, чтобы оно потом долгие годы терзало ваше подсознание, — убедительно проговорил Кранкейт.

— Данлэп… ДАНЛЭП, вы что?!

Доктор Данлэп метнулся к кушетке и попытался сорвать с Кэнди трусики.

— Вы же сами сказали, что это «именно то, что мне нужно», — пробормотал он, смутившись.

— Да, но только в той мере, в какой ваши желания не затрагивают интересы другой стороны. Это очень существенное разграничение.

Доктор Данлэп все же снял с Кэнди трусики и швырнул их через плечо, так что они приземлились, словно шелковая белая бабочка, прямо на пишущую машинку Кранкейта. Теперь Кэнди была восхитительно обнажена от пояса и ниже. Директор больницы без колебаний развел ее ноги в стороны…

— ДАНЛЭП!

Доктор Данлэп быстро коснулся рукой трепетной розовой мармеладки, которую больше уже не скрывали трусики. Сейчас он был похож на нашкодившего мальчишку, которого поймали на месте преступления, но он пытается делать вид, будто он тут ни при чем.

— Все в порядке, — сказал он, чуть ли не обиженно. — Я их надену обратно.

«Их» — то есть, трусики Кэнди. Однако он даже не сдвинулся с места, чтобы забрать их с машинки. Он так и стоял над кушеткой, решительно глядя на Кранкейта и этак вежливо держа руку поверх золотистых кудряшек на сладком местечке.

Кранкейт сердито нахмурился:

— Ну, и чего вы ждете?

— Сейчас, сейчас, — быстро проговорил Данлэп, — сколько раз мне еще повторять?

Доктор Данлэп вел себя так, как будто все это было в порядке вещей — и доктору Кранкейту вовсе не за чем так психовать и повышать голос…

— ДАНЛЭП!

(Кранкейт только сейчас заметил, что из пяти пальцев руки Данлэпа, о которой, собственно, и шла речь, видны только четыре — его мизинец украдкой скользнул прямо внутрь.)

— Послушайте, Кранкейт, чего вы кричите? — сказал доктор Данлэп. — У нас тут, знаете ли, не гетто.

Доктор Кранкейт сделал вид, что он не расслышал этого расистского замечания, но когда он снова заговорил, он уже не кричал. Тем не менее, его голос звучал очень твердо:

— Если вы сию же секунду не вынете палец из мисс Кристиан и не наденете на нее белье, я буду вынужден доложить о вашем поведении попечительскому совету.

Угроза возымела действие; Данлэп оторвался от Кэнди и подошел к столу, чтобы забрать ее трусики. Он недоверчиво проговорил, обращаясь к воображаемой — и сочувственной — аудитории:

— Подумать только, Кранкейт, наш великий бунтарь, человек, который дрочить хотел на решение Верховного суда, — и вдруг шокирован, словно кисейная барышня. — Он надел на Кэнди трусики. Кстати, это оказалось совсем непросто — у Данлэпа не было опыта по надеванию нижнего белья на молоденьких девочек, — так что вовсе не удивительно, что рука у него застряла под трусиками и так там и осталась.

— Господи! — раздраженно воскликнул Кранкейт. — Если вы собираетесь пихать в эту девочку палец при каждом удобном случае, то наденьте хотя бы р. п. (р. п. — сокращение от «розового проныры»; так врачи на своем профессиональном жаргоне называют тонкие резиновые перчатки, используемые гинекологами при осмотре пациенток в гинекологическом кресле).

Провозившись еще с полминуты, Данлэп все-таки освободил застрявшую руку.

— В конце концов, — проговорил он с обиженным видом, — я всего лишь последовал вашему совету: не подавлять своих порывов, чтобы они потом не терзали мне подсознание.

— Да, порывы не следует подавлять. Но все становится чуть сложнее, когда в дело вступает второй участник. Я же не говорил, что надо бегать по улицам, приставать к незнакомым женщинам и хватать их за гениталии.

— Но тут совсем другой случай! — воскликнул Данлэп. — Она без сознания; она ни в чем не участвует, она даже не знает, что происходит… а если мне это только на пользу, а ей нет никакого вреда, то почему бы и не…

— Так чего вы хотите? — прищурился Кранкейт. Доктор Данлэп задумчиво потеребил бородку.

— Давайте ее осмотрим, — предложил он. Кранкейт с отвращением представил себе, как они с доктором Данлэпом изучают голую девочку, как два оголтелых филолога — редкую рукопись.

— Какого черта, это всего лишь шика, — Данлэп лукаво подмигнул Кранкейту.

— Кто?

— Или шикса? Я не уверен, как это правильно произносится…. это на идише, означает девушка-нееврейка…

— Я не знал, — холодно отозвался Кранкейт.

Диалектизм Данлэпа — употребленный с благим намерением возжечь пламя дружбы, — возымел прямо противоположное действие. Да еще эта фразочка насчет гетто, подумал Кранкейт. Похоже, Данлэп зациклился на этой теме.

«Тема» — не совсем подходящее слово, чтобы описать чувства Кранкейта по поводу своей принадлежности к еврейской нации. Заживо содранная кожа, обнаженное, кровоточащее мясо — вот наиболее верные ассоциации. И если кто-нибудь в разговоре с Кранкейтом касался этого обнаженного мяса — вот как сейчас Данлэп, — для него это было, как будто ему ткнули пальцем в глаз.

Все было обставлено в виде дружеской шутки, как это чаще всего и бывает — когда нееврей, в настроении непомерной веселости и общительности, бросается еврейскими словечками (обычно — вульгарными), которые он где-то слышал и совершенно случайно запомнил. При этом он искренне полагает, что еврею будет приятно, что его собеседник кое-что понимает в культуре его народа. Но все происходит с точностью до наоборот. Еврей — легко возбудимый, обидчивый и ранимый — воспринимает подобные замечания как проявления неуважения и снисходительности.

Во всяком случае, Кранкейт воспринял это именно так. Мысль о духовном отцовстве Данлэпа — мысль сама по себе очень трогательная и, в общем-то, даже где-то привлекательная, — тут же утратила прежнюю привлекательность. Данлэп стал для него, как и всякий случайный прохожий на улице — незнакомец, а значит, враг.

Кранкейт ушел в дальний конец кабинета и уселся за стол. Он взял в руку стопку листов и сказал, уткнувшись в бумаги:

— Может быть, вы зайдете после обеда, доктор? А то у меня много работы.

Пока Данлэп перхал и кашлял, прочищая горло, Кранкейт смотрел на свой стол… и оторвался от этого увлекательно занятия лишь через пару минут после того, как за Данлэпом закрылась дверь. Потом он поднялся из-за стола и плавным змеиным движением скользнул к кушетке.