Лао-цзы

Дмитрий Зубов

Он родился в деревне «Искривленная доброта» уезда «Горький» в местечке «Жестокое». Пробыв в чреве матери 81 год, он вышел из ее бедра уже древним стариком. Лао-цзы… Имя его можно перевести как «Старый учитель» или «Вечный ребенок», а можно и наоборот: «Старый ребенок» и «Вечный учитель». Любой вариант не будет лишен смысла. Он вел неприметную жизнь архивариуса при дворе правителя Чжоу, а когда пришел срок, сел на черного быка и отправился в сторону Западных гор. На границе, вняв просьбе таможенника оставить людям наставления, он в один присест написал «трактат в пять тысяч иероглифов». Так родилась знаменитая «Книга о Дао и Дэ» («Дао-дэ цзин»). Сам же Лао-цзы продолжил свой путь на Запад, где, согласно легенде, стал Буддой.

Лао-цзы

Почему в мире столько войн и конфликтов? Почему в обществе царят несправедливость и преступления? Почему мы сами так часто грустим, тоскуем и, как правило, недовольны своей судьбой? Ответ Лао-цзы прост: мы привязаны к своим мнениям и взглядам, мы действуем, повинуясь собственным желаниям и целям, и, что еще хуже, мы навязываем свою волю и свои представления всему и вся.

Мы совсем забыли, что на самом деле миром правит Дао. Дао – это Истина и одновременно Путь к ней. Дао – начало всех вещей, закон и правила жизни. Оно пронизывает собой сущее, оживляет и направляет все, в том числе и нас. Поэтому для человека жизнь подлинная, исполненная Дэ (благой силы, совершенства) есть отказ от потакания своим желаниям ради следования вселенскому закону. Нужно забыть все «правильные» ответы, нужно отказаться от бесконечной погони за вещами и комфортом, нужно забыть про корысть и тщеславие, нужно стать самим собой: ребенком и даже глупцом – чистым и невинным, и тогда жизнь обретет гармонию и смысл.

Сложно? Начните с прочтения «Дао-дэ цзин». Противоречия и парадоксы этой книги помогут сделать первый шаг – они разобьют ваши стереотипы, научат, не цепляясь за слова, читать между строк, помогут преодолеть внутренние ограничения и раздвинуть горизонты.

Прочли и ничего не поняли? Прочтите еще раз. Как шутил один даос: «Если я три дня не читаю „Дао-дэ цзин“, язык у меня становится будто деревянный».

 

Эпиктет

Дмитрий Зубов

Насколько вы, читатель, ощущаете себя свободным? На 20, 50, 70 процентов, и то не всегда? А что мешает вам быть свободным полностью? Среди причин наверняка окажутся большая загрузка на работе, тиран начальник, утомительные домашние обязанности, вечная нехватка денег, плохое здоровье и еще масса обстоятельств, сковывающих по рукам и ногам. Все это так, но вот парадокс! Почти две тысячи лет назад жил философ, которого смело можно назвать самым свободным человеком в Римской империи, и при этом он долгое время был… рабом. Даже его имя Эпиктет в переводе с греческого означает «купленный». Как же он смог совместить свободу и рабское существование, причем у жестокого и бездушного хозяина?

Эпиктет

Секрет Эпиктета кроется в стоицизме – философии, которой он придерживался всю жизнь. Эпиктет советовал разделить все вещи в этом мире на две части: на то, что от нас не зависит, и то, что зависит в полной мере. От нас мало зависят наши бедность и богатство, здоровье и болезнь, то, как мы выглядим в глазах других людей, и то, в какой день и час мы умрем. Мы, конечно, можем ставить себе определенные цели и планировать нашу жизнь, но их исполнению всегда будут мешать всякие препятствия и случайности. Свободный же человек, по мысли Эпиктета, распоряжается только тем, чем может распоряжаться беспрепятственно, то есть самим собой.

Свобода достигается только тогда, когда человек становится независимым от внешних обстоятельств. По отношению же к внутренней своей жизни он свободен всегда, потому что всегда может бороться со своими пороками и поступать так, как велит ему его совесть. Именно слабости и неразумные желания – самые коварные угнетатели нашей свободы. Стоит только возжелать денег, славы или комфортной жизни, как, сами того не замечая, мы попадаем в зависимость от тех, кто эти желанные нам вещи может дать или отнять, будь то чиновники, мировой кризис, мошенники или стихийные бедствия. Мы легко становимся рабами рекламы, моды, мнения толпы, которые упорно навязывают чуждые нам представления об успешной и счастливой жизни. Результат такой зависимости всегда один – страх. Страх не добиться всего, что хотел, и потерять то, что уже имеешь. А страх и свобода – несовместимы.

Лев в зоопарке, даже если его хорошо кормят, холят и лелеют, всегда тоскует, потому что, лишенный свободы, он не может исполнять свой львиный закон. У человека тоже есть закон: быть добродетельным, разумным, справедливым. Только исполняя свой закон, он становится свободным.

 

Геродот по прозвищу «доверия достойный»

Дана Габриэлова

Как известно, история изучает выдающиеся деяния и героические подвиги – плоды великих стремлений и идей. Но и так называемые мелочи – нашу повседневную жизнь – не оставляют без внимания. Ведь именно эти «мелочи» зачастую определяют наши интересы, образ мыслей и действия.

Я предлагаю вам ближе познакомиться с одним из первых и величайших историков – Геродотом, который подобные «мелочи» считал крайне важными, что восхищало одних и возмущало других. Марк Туллий Цицерон (I век) назвал его Pater historiae – «отец истории», выразив таким образом свое восхищение и уважение. А всеобъемлющий по своему характеру труд Геродота, заложивший основы греческой историографии, считал истинным художественным произведением.

Плутарх же из Херонеи написал сочинение Peri tes Herodotu kakoetheias – «О злонравии Геродота» (I век), поскольку считал его фальсификатором, который сознательно умалчивает о некоторых событиях либо приукрашивает их.

Геродот

Критиков у Геродота было много. Назовем для примера Фукидида, основателя прагматического направления в изучении истории, который обвинял его в недостатке критичности и в непонимании причин событий. Упомянем и Ктесия, считавшего Геродота рассказчиком историй, а не историком. Но факт остается фактом: как все философы черпали из Платона, так и все историки опирались на Геродота. Даже многих противников очаровала его манера изложения, которая положила начало так называемому нарративному стилю (от narare – «рассказывать»). Этот стиль отличается тем, что автор стремится как можно точнее обрисовать случившееся и не пускается в рассуждения о том, какие последствия оно может иметь. Он объективен в описании событий и условий, причин и следствий. Соблюдение хронологии сочетается с эмоциональностью изложения и любознательностью. Такой стиль позволяет избежать искажений и преувеличений. Так что Геродот действительно сделал шаг вперед в изучении истории.

У истоков историографии

Слово historia ионийское по происхождению. В прошлом оно означало расследование, изучение и науку вообще. Позднее было общим названием таких областей знания, как география, народоведение, история. А это говорит о том, что с давних пор историки придавали значение всем факторам, влиявшим на развитие человека и общества.

Греческая культура долгое время испытывала влияние мифов, повествовавших о временах доисторических, о легендарном прошлом, о происхождении богов и человека, о возникновении и эволюции мира, о героических деяниях предков. А фиксирование событий малой, человеческой истории было вызвано практической необходимостью. В Греции велись хроники правителей, должностных лиц, священнослужителей, победителей игр, записывались договоры и принятые законы.

Ионийцы первыми расстались с мифологическим мышлением. Они вышли за пределы греческого мира и, проникая в царства Малой Азии, начали открывать для себя их историю. Так в VI веке до н. э. возник героический эпос. И одновременно с ним рассказчик, который вел свое повествование в прозе, – logopois (от logos «речь», poio «делаю»), а позднее logografos (grafo «пишу»). Он говорил о приключениях, о дальних странах, о деяниях правителей. Случаи из жизни простых людей – новеллы (novus «новый») – давали любознательным слушателям пищу для ума. Очень скоро стали рассказывать о прошлом, хотя сначала этим занимались одни лишь торговцы, которые в своих странствиях знакомились с образом жизни и традициями разных народов.

Первым путешественником и одновременно историком был Гекатей Милетский (ок. 500 лет до н. э.). Свои путешествия он описал в Periegesis – «Обозрении земли», дополненном картой, и Genealogiai – «Генеалогиях». Его труды не сохранились, но их влияние видно в сочинениях многих последователей.

Жизнь Геродота

Бесспорно, Геродот был крупнейшим историком того времени, чье наследие, в отличие от других, сохранилось. Родился он около 484 года до н. э. предположительно в Галикарнасе (Малая Азия) и происходил из уважаемой состоятельной семьи. Отца его звали Люкс (по другим источникам – Ликс), а мать – Дрио или Ройо. О предках Геродота достоверно известно лишь то, что его дядей был знаменитый поэт Паниасид, автор эпоса «Гераклия». Общение с ним повлияло на желание Геродота стать историком и помогло ему выработать свой красочный стиль.

В то время в Галикарнасе правил тиран Лигдамид, и демократы, среди которых была и родня Геродота, подняли против него восстание. Но их попытка оказалась неудачной. Паниасид был убит, а Геродот бежал на остров Самос. Оттуда в 448–445 годах до н. э. он и совершил свое первое путешествие: Фивы, Дельфы, Спарта, Фракия, Македония, побережье Черного моря, Дарданеллы… Тем временем греческие города в Малой Азии освободились от персидской зависимости, и вместе с другими беженцами Геродот смог вернуться на родину, где было восстановлено самоуправление.

Он отправляется на Сицилию, затем оказывается в Афинах – правление Перикла вызывает у него восхищение. Его большое путешествие в Азию и Египет приходится на 440–430 годы до н. э., а в конце жизни он выезжает в недавно основанный город Фурий. И везде Геродот продолжает писать свой труд, который завершает уже в Афинах, где и умирает в 424 году до н. э.

Что сделал Геродот

Маршруты путешествий Геродота охватывают территорию нынешних Ирана, Ирака, Саудовской Аравии, Иордании, Объединенных Арабских Эмиратов и Египта. Он не делал различия между греками и варварами и одинаково объективно описывал события и деяния людей, даже в тех случаях, когда как гражданин занимал иную позицию. Он рассказал о возникновении, расцвете и поражении Персидской империи и отметил различия между европейскими и азиатскими обществами, проявившиеся в столкновениях греков с персами.

Труд Геродота называется Historiai – «История». Позднее ее девять глав были названы по именам девяти Муз. В первых разделах Геродот прослеживает, как развивались отношения греков с персами и восточными «варварами» и как усиливалось персидское влияние в раздробленной Греции. Далее он излагает историю Ассирии, Вавилона, Мидии, Скифии, Египта и Ливии. А в заключительной части возвращается к грекам и персам и рассказывает о борьбе греков за свободу.

Согласно Геродоту, важнейшими источниками информации в историографии являются opsis – события, которым историк был свидетелем сам, gnome – его собственные умозаключения, а также historie, «рассказы», – сведения, добытые из расспросов.

Вот его собственные слова: «Моей главной задачей во всей этой работе было записать то, что я слышал от кого бы то ни было». Тем не менее он всегда разделял то, чему был свидетелем сам, и то, что узнал от вторых и третьих лиц. Геродот словно одержим тем, чтобы собрать все сведения, какие только возможно: «Моя задача – пересказать то, о чем говорят, но я ведь не обязан верить всему, и это касается каждого моего повествования».

Проводя границу между достоверным и тем, «о чем лишь говорится», Геродот употребляет слова «как сообщают», «рассказывают, что», «не могу с полной определенностью утверждать» и т. п. А чтобы придать убедительность тому, что считает достоверным, он включает в описание событий диалоги и приводит контраргументы, вступая в дискуссию с самим собой. Собственную персону он уводит на второй план: не говорит о том, на чем ехал, что ел, где спал, не упоминает о своем непосредственном участии в некоторых событиях.

Взгляд Геродота на судьбу

Геродот верил в существование Рока и богов. По его убеждению, судьба не слепа, у нее есть своя этика, своя логика, за которой следят сами боги. Они могут многое, но не все, поскольку наравне с людьми подчинены закону вины и возмездия, даже если последнее приходит не сразу. Мировой порядок основан на равновесии. Человек сам определяет свою судьбу, создавая причины, которые приводят к тем или иным последствиям. Боги помогают ему, непосредственно вмешиваясь в его жизнь или посылая знамения, а их толкование, понимание и применение в жизни – это уже дело самого человека.

О жизни Геродота известно очень мало. Точно так же и в истории человечества встречаются белые пятна, неточности и не имеющие объяснения факты. Не будем же смотреть на его труд глазами людей, которых не интересует ничего, кроме фактов. История – нечто большее, чем выстроенные в хронологическом порядке даты, и мы должны хорошо это помнить, если хотим что-то понять в ней. Гораздо важнее то, что Геродот – замечательный рассказчик, который передает историю человеческих судеб и государств просто и понятно и в то же время ярко и увлекательно, не пренебрегая мелочами, но и включая в свой рассказ все, из чего складывается человеческая жизнь.

 

Зенон Китийский

Дмитрий Зубов

«Человек рожден для счастья, как птица для полета» – с этой мыслью русского писателя Владимира Короленко трудно не согласиться. Конечно, всегда найдутся те, кто смотрит на счастье иначе, но ведь и птицы не все летают.

Стать счастливыми хотелось и древним грекам. Именно в этом они видели конечную цель своей жизни, хотя, подобно нашим современникам, понимали счастье очень по-разному.

А существуют ли универсальные рецепты счастливой жизни? Ответ на этот вопрос искали многие греческие философы, от этого их этические теории даже стали называть эвдемоническими (eudaimonia по-гречески «счастье»). На мой взгляд, самый лаконичный и при этом самый красивый рецепт счастливой жизни предложил основатель стоической школы Зенон Китийский.

«Жить согласно с природой» – вот все, что требуется от человека, считал мудрый афинянин. А для этого он предлагал людям в совершенстве овладеть тремя философскими дисциплинами: логикой, физикой и этикой. Правда, под этими словами он понимал не совсем то, что понимаем сегодня мы.

Зенон Китийский

Греки верили, что окружающий нас мир подчиняется вечным неизменным законам. Именно такой разумно устроенный универсум они и называли «природой», почитая царствующий в нем порядок (космос). Зенон же ни много ни мало предлагал подчинить требованиям разумного космического закона и жизнь человека. Только так каждый из нас наконец-то сможет зажить в согласии с окружающим миром и самим собой.

Казалось бы – все просто! Но, чтобы начать жить сообразно природе и ее разумным законам, необходимо сначала эти законы хорошенечко изучить и усвоить: уметь различать добро и зло, знать свою судьбу и промысел богов, понимать собственную душу и ее потребности, убедиться в единстве и разумности мира. Эти и другие важнейшие вещи человеку помогает раскрыть «физика». А чтобы случайно не попасться в ловушку ложных представлений и уберечь себя от пагубных сомнений, людям необходимо вооружиться «логикой». Именно она дает необходимые критерии истинности получаемых человеком знаний.

Но на этом долгий путь к достойной жизни не заканчивается – скорее, только начинается. Мало знать законы природы, нужно захотеть жить в согласии с ними. А это, как оказалось, самое трудное! Вспомните: все мы прекрасно знаем, что курение вредит здоровью, а улицу следует переходить в установленном месте и только на зеленый сигнал светофора… Знаем, но всегда ли правильно поступаем? Помимо знаний человек нуждается еще и в доброй воле.

И здесь на передний план философии Зенона выходит «этика». Этика призвана помочь человеку привести жизнь в соответствие с его знаниями об этой жизни, сделать так, чтобы слова не расходились с делами. А для этого есть только один путь – развить в себе добродетели. Умеренность, разумность, мужество, справедливость – вот, по мнению Зенона, ключи к счастливой жизни.

«Жить согласно с природой – это то же самое, что жить согласно добродетели: ведь природа сама ведет нас к добродетели», – писал один из комментаторов Зенона. Таким образом, рождается интересное равенство: жить согласно природе = жить добродетельно = жить нравственно-прекрасно = жить счастливо.

Сам же Зенон всю свою долгую жизнь (по некоторым свидетельствам, он прожил почти сто лет) был примером следования собственной философии. Финикиец родом из Кития (города на острове Кипр), в молодости он был богат и вел успешную морскую торговлю по всему Средиземноморью. Но однажды, прочитав книгу о жизни Сократа, он бросил все дела и приехал в Афины с единственной мечтой – найти кого-то хоть немного похожего на этого философа.

Зенон брал уроки у афинских мудрецов до тех пор, пока не понял простую вещь: если тебе дорога память о Сократе – стань Сократом сам. Свои первые занятия он проводил в расписном портике (по-гречески «стоя»), отчего его учеников стали называть стоиками, а его учение – стоицизмом.

Афиняне высоко чтили Зенона: вручили ему ключи от городских стен, удостоили золотого венка и статуи, а когда пришел час смерти, похоронили за общественный счет. Его учениками были и цари, и безродные бродяги. Он жил настолько просто и скромно, что его образ жизни вошел у афинян в поговорку – об умеренном и разумном человеке они говорили: «Воздержаннее, чем сам Зенон-философ». При этом не стоит забывать, что Зенон даже не был гражданином Афин. Он отказался от этой чести, боясь обидеть своих соотечественников китийцев, любивших его не меньше, чем афиняне.

Его школа прожила почти шесть веков – сначала в Греции, затем и в Риме; она дала человечеству Сенеку, Эпиктета, Марка Аврелия, Тацита, Арриана и еще множество пусть и не таких знаменитых, но по-своему счастливых людей.

 

Сократ

Илья Бузукашвили

Дельфийский оракул назвал его мудрейшим из людей, а он был скромен и прост, верный служитель Богов, Отечества, чести и справедливости. А еще Сократ умел задавать вопросы. Вопросы о главном.

Афины, пятое столетие до нашей эры – время Перикла, Фидия, Софокла, золотой век греческой культуры.

В бедной семье каменотеса и повитухи родился мальчик, Сократ. В Афинах шли в те дни знаменитые Фаргелии – праздник, посвященный рождению Аполлона и Артемиды. Появиться на свет в такое время считалось событием символическим, и новорожденный, естественно, попадал под покровительство высокочтимого в Афинах Аполлона, бога муз, искусств и гармонии.

В молодости Сократ работал вместе со своим отцом и его даже считали неплохим ваятелем. Потом учился музыке, математике, астрономии.

Увлечение красноречием привело его к знакомству с самой Аспазией, супругой афинского правителя Перикла, прославившейся красотой и любовью к философии. Многие годы спустя Сократ вспоминал уроки риторики у Аспазии и то, как за свою забывчивость получал от нее подзатыльники.

Сократ

Юность пролетела быстро, и вот уже Сократ вместе с другими молодыми афинянами произносит слова гражданской присяги: «Я не посрамлю священного оружия и не покину товарища, с которым буду идти в строю, но буду защищать и храмы и святыни – один и вместе со многими. Отечество оставлю после себя не умаленным, а большим и лучшим, чем сам его унаследовал. И я буду слушаться властей, постоянно существующих, и повиноваться установленным законам, а также и тем новым, которые установит согласно народ. И если кто-нибудь будет отменять законы или не повиноваться им, я не допущу этого, но буду защищать их и один и вместе со всеми. И я буду чтить отеческие святыни».

Всю жизнь Сократ будет верен клятве и своему долгу перед родиной. Будет храбрым солдатом на полях сражений Пелопонесской войны и скромным философом на службе справедливости у своих любимых соотечественников.

Внешность Сократа сложно назвать привлекательной. Скорее он был некрасив. Невысокого роста, со вздернутым носом, толстыми губами и шишковидным лбом, лысый, он напоминал комическую театральную маску. Ходил всегда босой и в старом хитоне. Такой вид был столь обычен для Сократа, что его восторженный слушатель Аристодем, увидев однажды учителя в сандалиях, был удивлен. Выяснилось, что Сократ «принарядился» на пир к поэту Агафону по случаю его победы в Афинском театре.

В «Пире» Платона афинский полководец Алкивиад, описывая Сократа на военной службе, говорит следующее: «Выносливостью он превосходил не только меня, но вообще всех. Когда мы оказывались отрезаны и поневоле, как это бывает в походах, голодали, никто не мог сравниться с ним выдержкой».

Он не обладал особыми талантами – не писал поэм, не побеждал на Олимпийских играх, не владел тонкостями ораторского искусства. Он не мог похвастать ничем из того, что в то время ценили люди. Но один бесценный дар у него был. Дар Собеседника. Умение слушать и слышать. Задавать вопросы, искать верный путь в лабиринтах мысли и вместе с человеком открывать наконец истину.

«Если бы я хотел починить башмак, к кому я должен обратиться?» – «К сапожнику, о Сократ», – искренне отвечали простодушные юноши. Тут-то все и начиналось. Далее мог последовать, например, вопрос «А кто должен чинить Корабль Государства?».

Его загадочная манера разговаривать доверительно, интимно, дружески и вместе с тем иронически приводила в смущение собеседников. Сократ говорил о том, что такое красота, справедливость, дружба, мудрость и храбрость. Он учил, как жить по совести и в согласии с гражданским долгом. Как почитать богов, уважать законы, верить в бессмертие души.

«Относительно души человеческой, которая более чем что-либо другое в человеке причастна божеству, известно, – говорил Сократ, – что она царствует в нас, но мы ее не видим. Вдумываясь во все это, человек не должен презрительно относиться к невидимому; напротив того, должен познавать его действия в явлениях и чтить божественную силу».

Одно из самых знаменитых высказываний Сократа – «Я знаю только то, что ничего не знаю». Доказательство его необычайной простоты и скромности. Он считал себя лишь стремящимся к божественной Мудрости. И Путь от Человека к Богу видел бесконечно длинным – и все же одолимым.

Один из учеников спросил Сократа: «Объясни мне, почему я ни разу не видел на твоем челе признаков печали? Ты всегда в хорошем настроении». Сократ ответил: «Потому что я не обладаю ничем таким, о чем стал бы жалеть, если бы это утратил».

С женщинами Сократу не слишком везло, хотя он и был женат дважды. Имя Ксантиппы стало нарицательным для обозначения сварливой, вечно чем-то недовольной жены. Алкивиад как-то заметил ему, что ругань Ксантиппы невыносима. «А я к ней привык как к вечному скрипу колеса. Переносишь же ты гусиный гогот?» – сказал Сократ. «Но от гусей я получаю яйца и птенцов к столу», – усмехнулся Алкивиад. «А Ксантиппа рожает мне детей», – был ответ.

О Мирте, второй супруге Сократа, известно мало. Зато все знают его слова по поводу брака, ставшие крылатыми: «Женись несмотря ни на что. Попадется хорошая жена, будешь исключением, а если плохая – станешь философом».

Как часто своим чувством юмора он приводил в негодование сильных мира сего! Иронизируя как-то раз над всевластием афинского демоса, который своим решением превращал незнающих людей в стратегов, Сократ, когда зашла речь о нехватке лошадей, посоветовал и этот вопрос решить на народном собрании – путем голосования превратить ослов в лошадей.

Однако подобные выпады Сократа никогда не означали его желания заменить демократию какой-либо иной политической формой. Речь шла, скорее, о необходимости совершенствования демократии, о возможности иметь компетентное правление. «В государствах те правители самые лучшие, которым граждане наиболее обязаны повиновением законам. И то государство, в котором граждане наиболее повинуются законам, счастливо во время мира и незыблемо во время войны».

Лекторской кафедрой Сократу служил весь город. Иногда агора, рыночная площадь, иногда лавка ремесленника, иногда обычная афинская улочка с видом на Парфенон. Его собеседником мог стать любой, Сократ не делал различий между людьми. «Да будет вам известно, что ему совершенно не важно, красив человек или нет, – читаем у Платона в „Пире“, – вы даже не представляете себе, до какой степени это безразлично ему, – богат ли он и обладает ли каким-нибудь другим преимуществом, которое превозносит толпа».

Однажды Сократ палкой преградил путь молодому незнакомому человеку и поинтересовался: «Куда нужно идти за мукой и за маслом?» Юноша бойко ответил: «На рынок». – «А за мудростью и добродетелью?» Собеседник был смущен и не знал, что сказать. «Следуй за мной, я покажу!» – улыбнулся Сократ. Такой была встреча с Ксенофонтом, который стал не только его другом и учеником, но и будущим биографом.

«Когда я слушаю Сократа, сердце мое бьется сильнее, а из глаз моих от его речей текут слезы… он приводил меня часто в такое состояние, что мне казалось, – нельзя больше жить так, как я живу» – под этими словами знаменитого Алкивиада могли бы подписаться многие собеседники Сократа.

Гетера Ламия сказала с улыбкой: «Поклонники твоей мудрости, Сократ, не расстаются с тобой. И все-таки я сильнее тебя: ведь ты не можешь отбить у меня моих друзей, а я, стоит мне захотеть, переманю к себе твоих». Сократ ответил: «Вполне понятно: ведь ты ведешь их под гору порока, а я заставляю карабкаться на гору добродетели, а это слишком трудная дорога».

У Сократа было много друзей. Но еще больше у него было врагов. Эти люди не желали становиться лучше, чем они были. Однажды они решили, что легче заставить замолчать Сократа при помощи яда цикуты, чем избавляться от того зла, на которое указывал философ.

Донос на Сократа был подписан поэтом-трагиком Мелетом, «молодым и неизвестным, с гладкими волосами, скудной бородкой и крючковатым носом».

«Это обвинение написал и клятвенно засвидетельствовал Мелет, сын Мелета, пифеец, против Сократа, сына Софрониска… Сократ обвиняется в том, что он не признает богов, которых признает город, и вводит других, новых богов. Обвиняется он и в развращении молодежи. Требуемое наказание – смерть». Сократ должен был явиться в суд и выступить в собственную защиту.

Пятьсот один – таково было число присяжных, которые судили Сократа. Среди них были горшечники, оружейники, портные, повара, плотники, корабельщики, мелкие торговцы, учителя, музыканты – все те, с кем на площадях и базарах вступал в разговоры Сократ.

Конкретных обоснованных обвинений не было. Сократ сражался с тенями и слухами.

Ему было уже за 70. Он не пытался разжалобить присяжных своей бедностью, старостью, тремя детьми, которые останутся сиротами, и единственное ораторское искусство, на которое он был способен, – это говорить правду.

Сократ вспомнил о том, что, когда был воином, он, верный приказу, всегда оставался на посту. «Теперь, когда Бог поставил меня в строй, обязав, как я полагаю, жить, заниматься философией, испытуя самого себя и людей… было бы так же позорно оставить строй, как прежде во время сражения… Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду скорее Бога, чем вас, и, пока я дышу и остаюсь в силах, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу… И я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем мое служение Богу».

Нетерпеливо слушали присяжные, как старый мудрец сравнивал себя с оводом, которого Бог приставил к государству афинскому: «Но очень может статься, что вы, рассердившись, как люди, внезапно разбуженные от сна, прихлопните меня и с легкостью убьете… Тогда вы всю остальную вашу жизнь проведете в спячке, если только Бог, заботясь о вас, не пошлет вам еще кого-нибудь».

Присяжные вынесли смертный приговор. За оправдание Сократа был подан 221 голос, против – 280.

Сократ остался спокоен. Он сказал, что природа с самого рождения обрекла его, как и всех людей, на смерть. А смерть есть благо, ибо она дает возможность душе встретиться в ином мире с душами великих мудрецов и героев прошлого. «Уже пора идти отсюда, – закончил он, – мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме Бога».

Когда его друг Аполлодор, со слезами на глазах возмущался несправедливым судебным решением, Сократ быстро успокоил его: «А тебе приятнее было бы видеть, что я осужден справедливо?»

Месяц ожидал философ в тюрьме исполнения приговора. Ежедневно его навещали преданные ученики, друзья. Предлагали планы побега. Сократ был непреклонен. Он хотел встретить смерть достойно и не противиться решению афинян. Он был верен клятве, которую давал на заре своей молодости и слишком любил родной город, чтобы ради спасания жизни позволить себе нарушить законы Афин и собственные обеты.

 

Плотин

Илья Барабаш

Есть такие особенные люди… вычеркни их из нашей истории, и она станет намного беднее. По следам, которые они оставили, мы идем до сих пор, даже если не знаем их имен. Один из таких людей – Плотин. Великий философ, родившийся в начале III века в Египте и основавший одну из самых загадочных и глубоких философских школ. Его учение – неоплатонизм – красной нитью прошло через всю историю Европы: идеи Плотина вдохновляли средневековых мистиков, художников Возрождения и поэтов Серебряного века; они воплотились в устремленные ввысь своды готических соборов, пронизанных лучами света, и дали основу интегральному исчислению.

Плотин

Мы не будем вдаваться здесь в глубокую и тонкую метафизику Плотина. Она заслуживает гораздо более внимательного исследования. Философия Плотина – это философия поиска божественного, поиска красоты, рождающей в душе человека любовь. Все мы любим прекрасное, но почему именно прекрасное и почему любим? Может быть, потому что когда-то наша душа соприкасалась с ним, жила рядом с ним, и теперь, когда она созерцает что-то красивое, ее тревожит какое-то воспоминание… Может быть, потому что душа наша сродни этому прекрасному и хочет снова обрести его. И тогда наш путь – это путь воспоминания Красоты, которую мы ищем везде вокруг, но находим только в глубине собственной души. Мы ищем ее в красивых вещах и красивых телах, но вещи и тела стареют и утрачивают красоту… Наши мысли возносятся к небу, подхваченные баховским хоралом или симфонией Моцарта, но звуки смолкают, а что же происходит с красотой? Она продолжает жить? Где же?

Наверное, там, где и жила всегда: в нашей душе. И если мы кого-то любили и любим, то именно потому, что сердце наше интуитивно чувствует священное и прекрасное в другом человеке, настолько сильно и глубоко, насколько оно проснулось в нем самом. Философия Плотина – философия пробуждения красоты в нашей душе.

 

Ипатия

Елена Косолобова

О ней говорили: «Афина по уму, Гера по величественной осанке, Афродита по красоте». Ипатия была гордостью Александрии, одного из самых культурных городов древности, славившегося своей библиотекой, храмом Муз, поэтической школой. Мало кто знает, что астролябию, по которой моряки ориентировались по звездам, и планисферу, позволяющую рассчитывать время восхода и захода светил, изобрела Ипатия, замечательный математик и астроном.

Ослепительная красота в сочетании с разносторонними талантами, глубокой мудростью и неколебимым мужеством прославили ее при жизни, а трагическая гибель превратила в легенду.

Ипатия

…Конец IV века. Близится закат древнего мира. Христианство стало государственной религией и из гонимого превратилось в гонителя. Архиепископ александрийский Феофил добился императорского указа об уничтожении египетских храмов. В 391 году по его приказу толпа разрушила Александрийскую библиотеку. Большую часть книг уничтожили, а горстку ученых и философов, пытавшихся защищать свою школу, разогнали и лишили жизни. Погибли жених и брат Ипатии, чудом спасся ее отец, математик Теон. Многие философы бежали из города, но Теон и Ипатия остались и открыли в своем доме школу, чтобы не дать погибнуть духу философии.

В 21 год Ипатия начинает читать лекции по философии, и ее толкование Платона и Аристотеля поражает своей глубиной – в этой молодой женщине словно воплотилась вся мудрость прошлого. Быть ее учеником становится почетным, и вокруг Ипатии собирается весь цвет Александрии, сам префект Орест посещает ее лекции, и даже архиепископ гордится тем, что подобной школы нет ни в Афинах, ни в Риме. Ипатию избирают в городской совет… А она остается удивительно скромной и по-прежнему носит свой простой плащ философа.

Благодаря высокому покровительству школа Ипатии смогла просуществовать 20 лет, несмотря на указ против «математиков, колдунов и всяких злодеев». Он требовал от ученых отречься от богопротивных взглядов и поклясться блюсти христианскую веру. Ипатия продолжала преподавать, даже когда начались погромы, когда опасно стало выходить на улицу.

В 415 году в великопостный день ее встретила толпа разъяренных фанатиков, собранных архиепископом Кириллом. Ее схватили, затащили в церковь и там, в священном месте, жестоко избили и растерзали острыми устричными раковинами, а затем сожгли на площади. Так погибла гордость и краса Александрии…

В X веке к лику святых причислили никогда не существовавшую Екатерину Александрийскую. Ее образ и жизнеописание поразительно напоминают Ипатию. Может быть, великая дама-философ возродилась в образе святой, что вдохновила на подвиг Жанну д’Арк?..

 

Рамон Луллий. Рыцарь любви

Илья Бузукашвили

Он был поэтом и мистиком, бесстрашным проповедником любви и божественных истин. В истории его жизни перемешались реальность и легенды. Современники называли его doctor illuminatus – «озаренный наставник», а позже – «трубадур Христа».

Рамон Луллий родился в 1233 году на острове Майорка в знатной испанской семье. Он был хорошо образован, прекрасно рисовал, музицировал и слагал стихи во имя прекрасных дам. При дворе Иакова I Арагонского эти способности весьма ценились, и Рамон, любимец короля, вскоре стал воспитателем его сына. Он был отважным рыцарем, смеялся над строгими нравами общества и имел славу искусного обольстителя дам. Говорили, что перед его обаянием не устояла бы даже смерть.

Все изменилось в один миг. Луллию было 30 лет, когда он впервые увидел сеньору Амброзию де Кастелло и был сражен ее красотой. Она была замужем и оставалась безразличной к его чарам. Пальцы Луллия были стерты в кровь от бесчисленных серенад, исполненных под балконом возлюбленной. При дворе уже стали посмеиваться: «Рамон постарел…»

Рамон Луллий

Но однажды сеньора де Кастелло пригласила Луллия в часовню и скинула с себя одежды со словами: «Узри, Рамон, грязь тела, которое тебя привлекает. Насколько было бы лучше, когда бы ты обратил любовь к Христу, во власти которого вознаградить тебя безмерно!» Прекрасное тело красавицы было покрыто язвами проказы. Луллий был потрясен. Амброзия умерла через три месяца, и все это время рыцарь день и ночь искал лекарство, которое исцелило бы ее. А потом поклялся, что откроет эликсир бессмертия… Так гласит легенда.

С тех пор жизнь Рамона Луллия уже не походила на жизнь обычного человека. Вскоре в ней случилось еще одно сильное потрясение. Он узрел Господа на кресте и услышал просьбу «полностью бросить мир и обратиться к службе Ему».

Луллий следует призыву. Он покидает Майорку и отправляется в паломничество по святым местам Испании и Франции. Через год возвращается на родину, чтобы учиться. В Пальма де Майорка он изучает науки и восточные языки, ибо свою главную миссию видит в том, чтобы не копьем и мечом, но убеждением и примером изменить мир, обратить неверных, показать величие и безмерность Божественной любви.

Пребывая в уединении, Луллий наблюдает Бога в сиянии звезд и цветах на полях, в прибое морских волн и залитых солнцем облаках…

«Птица распевала в саду Возлюбленного. Любящий вошел и сказал птице: “Если бы мы не понимали наш язык, мы могли бы понять друг друга любовью, потому что в твоем пении Возлюбленный открывается моим очам“».

«Книга о Любящем и Возлюбленном» – философско-поэтический шедевр Луллия, 366 «духовных метафор», по числу дней в году. Божественное и человеческое – главная тема книги. В ней соединены жемчужины древней мудрости – идеи неоплатоников и темы Ветхого завета, лирика трубадуров и суфийская мистика. Ее герои – Любящий и Возлюбленный. Любящий – это христианин в поисках истины, Возлюбленный – это Бог, которого Любящий ищет в длительном и опасном путешествии.

В 1276 году при содействии короля Якова II Луллий открывает на Майорке колледж, в котором начинают преподавать арабский; предпринимает энергичные попытки организовать широкое миссионерское движение с целью повсеместного изучения восточных языков. Но его идеи не находят поддержки у римского папы и у европейских монархов. Лишь в 1311 году папа дал разрешение на изучение арабского, еврейского и греческого языков в университетах Европы.

Но Луллий не может ждать и поэтому действует в одиночку, на свой страх и риск. Он посещает Кипр, Армению, Северную Африку, Ближний Восток. В Алжире склоняет к христианской вере 70 арабских философов… Стремится обратить в христианство монголов на Руси. Сидит в тюрьме, терпит лишения, подвергается преследованиям… Но он верен своему пути, своей миссии. Ему есть за что сражаться.

«Великое искусство» – так называется самый главный трактат Луллия. В Откровении ему было сказано написать книгу, которая станет известна всем и изменит мир. Вот он – этот труд, содержащий все ответы на вопросы теологии, метафизики и естественных наук.

На его основании Луллий создает загадочную мистическую систему из множества ключевых понятий и символов, разнообразные комбинации которых отвечали бы на все вопросы, о каких только может помыслить человек.

Как рассказывает легенда, однажды Луллий увидел на листьях маленького чечевичного куста буквы разных алфавитов – они двигались от ветра и соединялись друг с другом в разном порядке.

Идея единства и универсальности мироздания легла в основу его книги и изобретения. Принцип работы этого творения можно сравнить с принципами действия компьютера. Недаром Луллия считают отцом комбинаторики, которая в наши дни используется в компьютерных системах.

С помощью «Великого искусства» Луллий надеялся открыть новые истины – и не в одной, а во всех науках, – достичь сближения народов и культур. В эпоху Возрождения и позже его идеи развивали Николай Кузанский, Джордано Бруно, Лейбниц, Ньютон…

Но в XIII веке он одинок. Над ним смеются. Считают еретиком. Безумцем.

Луллий не обращает внимания на насмешки. В лаборатории известного мистика Арнольда Вилановы он изучает алхимию. Выступает на Соборе в Вене с докладом о распространении христианства, после которого растет его слава проповедника. Луллия, не имеющего ученой степени миссионера, трижды приглашают читать лекции в Парижский университет – центр европейской интеллектуальной жизни того времени. Он ведет диспуты с профессорами университета в Монпелье. Посещает монастыри и аббатства Франции, Италии, Испании, стремясь принести людям свет открывшегося ему Великого искусства.

Помните, как у Сервантеса купцы смеялись над благородным Дон Кихотом, требуя показать им хотя бы портрет его Дульсинеи, красоту которой он столь безоговорочно прославлял? А Дон Кихот возражал им: «Если я вам ее покажу, то что вам будет стоить засвидетельствовать непреложную истину. Все дело в том, чтобы не видя уверовать, подтвердить, засвидетельствовать и встать на защиту, а не то я вызову вас на бой, дерзкий и надменный сброд».

За несколько столетий до Дон Кихота Рамон Луллий был таким рыцарем без страха и упрека. И не на страницах романа, а в жизни. Несмотря на разочарования, на равнодушие пап и королей, монахов и мирян, на упорное нежелание мусульман Средиземноморья переходить в христианство, вновь и вновь он бросался штурмовать неприступную крепость здравомыслия.

«Никто не обольщай самого себя: если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтобы быть мудрым» – так учил апостол Павел. Луллий называл себя Дураком Любви и не стеснялся своего шутовского колпака. Он говорил: «Я желаю быть дураком, дабы воздавать славу и хвалу Господу, и да не будет ни мастерства, ни умения в словах моих из-за величия моей Любви».

Рамон Луллий оставил после себя более 480 самых разных произведений. Среди них – философские труды, исследования в области логики и медицины, романы и мистические трактаты. Его «Книга о рыцарском ордене» стала известной во всей Европе. Она появилась, когда разного рода опасности начали угрожать рыцарскому духу, и на многие столетия сделалась своеобразным кодексом чести всего рыцарского сословия.

Его жизнь оборвалась в 1315 году в Тунисе, во время третьего путешествия в Африку. На площади городка Бужи Луллия забили камнями мусульмане-фанатики. Волею судьбы в тот самый момент к берегу пристало судно с генуэзскими купцами, возглавляемыми Стефаном Колумбом, предком Христофора Колумба. Генуэзцы увидели груду булыжников и над ней слабое свечение. Бережно извлекли они из-под камней тело 80-летнего мудреца и доставили его на Майорку.

Сегодня прах Рамона Луллия покоится в церкви Святого Франциска в Пальма де Майорка. На его могиле такие слова: «Здесь лежит Любящий, кто умер ради своего Возлюбленного и… кто храбро сражался ради любви… Любящий скромный, терпеливый, верный, горячий, благоразумный, чистый и полный всех добрых вещей, вдохновляющих многих Любящих к прославлению и служению своему Возлюбленному».

 

Авиценна. «Князь философов, князь врачей….»

Татьяна Роменская

Мир, в котором жили, живут и будут жить люди не стоит на месте – он развивается, эволюционирует. И движет им сила, стоящая вне времени и порожденных им форм и эта сила всегда рядом с нами и только ждет момента, когда кто-нибудь осмелится распахнуть окно и заглянуть в вечность. И в открытое окно, подобно струе свежего воздуха, врываются новые энергии, и «идеи начинают носиться в воздухе». И открывается канал, связывающий через вечность точки поворота прошлого, настоящего и будущего, совершаются удивительные таинства «узнавания» Истины и воскрешаются к жизни импульсы прежних времен. И «хорошо забытое старое» облекается в новые, соответствующие времени формы, а отчаянные мечты и идеи, чей срок воплощения еще не пришел – устремляются в будущее. И это удивительное время «открытых дверей» называется эпохой Возрождения.

Авиценна

И в это время приходят люди – первопроходцы, люди – Вестники, у которых хватает мужества и силы не только отворить окно в вечность, но и открыться ей, принять, прожить и осознать идеи, приходящие оттуда. А потом воплотить их в формы, которые сможет узнать и применить конкретная эпоха. И отдать плоды свои на растерзание миру, выдержав ответный удар его старых привычек, догм и установок, не желающих сдавать свои позиции без боя. И для того, чтобы пройти этот Путь – Путь совершенного Знания и совершенного Действия, Вестнику Возрождения необходимы непоколебимая вера и любовь к Истине, великий Дух, и сильная личность, подчиненная его воле.

Преданность, мудрость, воля, отвага, железная дисциплина, яркая индивидуальность и колоссальная работоспособность – вот неполный перечень качеств, присущих Гениям Возрождения. Их задача – возродить Истину, опираясь на опыт прошлого и собственные познания, и передать ее грядущему в виде следов, которые неподвластны времени, ведь именно по этим следам Гения узнает человечество.

* * *

Авиценна. На семинаре, посвященном эпохе Возрождения, моя душа мгновенно откликнулась на это имя, выбрав его из десятка других, не менее великих имен. Произошел момент узнавания чего-то родного и захотелось «вспомнить» откуда это удивительная тяга и попытаться немного больше узнать о человеке, вызвавшем ее. И я погрузилась в чтение «Канона врачебной науки» и жизнеописания Авиценны, но неоформившееся воспоминание души не давало покоя. И только спустя довольно продолжительное время я наконец вспомнила, что все началось в детстве с почтовой марки с портретом Авиценны и с отрывочных сведений о его «нетрадиционных» методах лечения травами. И стех пор образ Ибн Сины ассоциировался у меня с тайной целительства, с благородными, седобородыми и синеглазыми долгожителями и с заснеженными пиками величественных и прекрасных гор.

И когда я читала биографические и научные труды Авиценны и посвященные его жизни и деятельности исследования, я искала и не находила ту ниточку, которая тянулась из прошлого, и позволила бы мне прожить и прочувствовать удивительную тайну этой великой личности. Но, как известно, «ищущий да обрящет». И ко мне «пришли» стихи и философские труды Ибн Сины, и наступил, наконец, долгожданный момент «резонанса», и я смогла чуть-чуть прикоснуться к волшебству. И тогда биография Авиценны предстала передо мной совсем в ином свете. А предыдущее «несоответствие» объснилось тем, что у каждого великого ученого и мыслителя всегда есть «внешний», доступный пласт проявленных форм и стоящее над ним истинное и волшебное Знание. И нет такой отдельной книги, главы или страницы, где это тайное стало бы явным и понятным. Его приходится собирать по крупицам, и эти крупицы складываются в узор Пути великого человека на Земле, как отражение и прообраз Пути Познания и Поиска Истины, идущего из Вечности в Вечность.

* * *

Кто же такой Авиценна? «Князь философов», «Князь врачей», упомянутый Данте в «Божественной комедии» наряду с Птолемеем, Евклидом, Галеном, Гиппократом; выдающийся астроном, физик, математик, геолог, филолог, поэт, музыкант, воин, мистик…. Или, быть может, личность подобного размаха стоит охарактеризовать одним, но очень емким и глубоким понятием – Вестник – как тот, кто стремится к постижению высшей Истины и ищет модели и формы ее воплощения на Земле.

Великий Путь Познания не начинается с рождением Вестника и не заканчивается с его уходом, и не может быть осознан нами, ибо он принадлежит Сокровенному. Но у нас есть удивительная возможность прикоснуться к таинству через исследование и сопереживание земного этапа Пути гения. Земной Путь человека…. Каждый из нас идет по нему, каждый из нас должен вспомнить и подтвердить потенциал и предназначение, с которыми он пришел в этот мир, а потом, пройдя через сомнения, кризисы и испытания, шагнуть дальше. Великий человек проживает те же этапы, вдохновляя других и прогладывая им путь. Ярким примером тому служит жизнь Авиценны.

Абу Али ибн Сина жил тысячу лет назад. Для истории это немалый срок. Много воды утекло с тех пор, много творений и судеб уничтожено или предано забвению. Но неумолимое время не только донесло до нас в целости большую часть трудов Авиценны, но и сохранило подробное описание его жизни. Значит мудрость великого ученого актуальна сейчас, значит его жизненный путь может стать маяком для ищущих Истину в настоящей эпохе. Творческий путь Ибн Сины увековечился в его автобиографии (что удивительно, поскольку для средневекового Востока написание автобиографий было нехарактерно), жизнеописании, составленном его другом и учеником и, конечно, в легендах и притчах Востока.

Земной путь Абу Али Ибн Сины (примечательно, что в переводе с таджикского «Сина» – означает «сверлильщик жемчужин») начался в 980 году н. э. окрестностях Бухары. Согласно легенде первый младенческий крик Авиценны раздался на восходе солнца, когда на небе померкла последняя звезда и птицы огласили землю радостным пением. Говорится, что его мать Ситара (переводится с таджикского как «Звезда») была в то время дома одна и, увидев пробегавшую мимо кошку, испугалась и накрыла новорожденного тазом. Авиценна не оставил свой первый опыт без внимания и отразил его в автобиографии: «Я видел свет, а потом опять настала тьма». Необычайная осознанность, чувствительность и наблюдательность Авиценны, проявившаяся в столь юном возрасте, имела место и впредь, что нашло отклик в других легендах и притчах. Вот одна из них. Однажды под кошму, на которой во время занятий в начальной мусульманской школе «мантаб» сидел маленький Авиценна, ребята подложили лист бумаги. Привычно усевшись на свое место, Авиценна задумался и стал удивленно смотреть то вверх, то вниз. Потом проговорил: «Интересно, по-моему, сегодня потолок нашего медресе стал немножечко ниже или наоборот пол стал повыше». И все, услышав эти слова, очень удивились.

Удивительная любознательность и способность подмечать малейшие нюансы не прошла с возрастом, а переросла впоследствии в пытливый ум, ведомый великим духом Исследования. И это помогло Авиценне в юном возрасте пропустить через себя и осознать колоссальный научный и философский материал и трансформировать его в ключи поиска, систематизации и открытий.

Даже великим душам, приходящим в мир, сначала необходимо пройти нелегкий этап поиска и осознания своего Предназначения и форм его проживания в конкретной исторической эпохе. Учиться на Земле – значит вспоминать, пробуждать скрытые знания разума и сердца. На этом этапе Пути юный Авиценна проявил необычайную целеустремленность, упорство и работоспособность. Закончив в возрасте 10 лет начальную мусульманскую школу, он получает высокий титул шейха, которого удостаивался тот, кто знал наизусть Коран, и приступает к изучению различных наук. К 12 годам Ибн Сина уже сам начинает обучать детей, что не мешает ему принимать участие в их играх. Однажды один из учеников Авиценны спросил его: «Ты такой знаток наук, неужели тебе приятно играть с глупыми детьми?» На что юный мудрец ответил: «У всякого возраста свой закон, а закон детства – это игра». Математику, логику, музыку и философию Авиценна осваивает под руководством философа Натили. И вскоре оказывается, что юный ученик уже не нуждается в седобородом наставнике, поскольку лучше его разбирается в трудах Евклида и Птолемея, глубже понимает логику, предлагает принципиально новые решения задач и доказательства теорем и погружается в такие глубины осмысления материала, которые не доступны его учителю. И тогда Натили признает свою несостоятельность и убеждает отца Авиценны ни в коем случае не прерывать обучение сына и не занимать его ничем иным, кроме наук.

Об этом этапе своего ученичества Авиценна пишет: «Я самостоятельно занялся изучением книг, а встававшие передо мной вопросы докладывал учителю…..Я по святил себя чтению в продолжении полутора лет. В то время я недосыпал ни одной ночи, да и в течении дня не занимался ничем иным кроме наук…Когда я чувствовал, что слабею, я выпивал для подкрепления кубок вина и опять брался за чтение..» Для прояснения смысла особенно трудных вопросов, Авиценна обращался за помощью к высшему: «…совершал обряды молитвы и просил Создателя всего сущего, чтобы мне открылось закрытое и облегчилось трудное……подробности занимавших меня вопросов снились мне… Засыпая, я чувствовал, что и во сне мой ум бредил изучаемым предметом и, просыпаясь, я видел, что некоторые вопросы разъяснились». И только полностью укрепившись в знании логики, математики и естественных наук, Ибн Сина углубляется в метафизику. Цель и глубинный смысл аристотелевской «Метафизики» никак не давались юному Авиценне, он читал этот труд 40 раз (символично, не правда ли) и даже выучил его наизусть. Но, как известно, «стучите – и вам откроют»; и однажды на городском базаре Ибн Сина столкнулся с докучливым книготорговцем, который чуть ли не насильно всучил ему книгу, «случайно» оказавшуюся долгожданным ключом. Называлась эта книга «Комментарии к метафизике» знаменитого врача и философа Аль Фараби.

В это же время Авиценна «…обратился к медицинской науке и занялся изучением книг по медицине. Так как медицина – не трудная наука, то в короткое время мое искусство в этой области достигло таких пределов, что многие из известнейших врачей того времени учились у меня медицинским знаниям. Занялся я также практикой врачевания и врата исцеления и опыта распахнулись передо мной так, что и описать нельзя… А было мне в то время 16 лет». В это время, прослышав о славе чудо-врача, к Авиценне обращаются придворные медики опасно заболевшего правителя Бухары. Ибн Сина исцеляет его и в награду получает доступ в богатейшую библиотеку эмира, где не только хранились древние, редкие и очень ценные рукописи, но и существовал каталог по различным разделам наук. Авиценна пишет: «Я прочел эти книги, извлек из них пользу и понял значение каждого человека в его науке.» Вскоре эта библиотека сгорела, и Ибн Сина стал живым хранилищем бесценных знаний.

Существует народная притча, возможно, порожденная этими событиями. В ней говорится, что однажды на базаре в одном из городов Северной Африке, Авиценна услышал как глашатай зазывал всех посетить чудо – «Вращающийся Купол» – библиотеку, основанную Фишагурсом (Пифагором). Она открывалась один раз в год на три часа. Авиценна рассудил, что трех часов для изучения многочисленных редких рукописей явно недостаточно и стал готовится к тому, чтобы остаться в библиотеке на целый год. Говорится, что весь год он упражнялся в воздержании от воды и еды, и вот в назначенный день, прихватив с собой несколько бугирсаки (сдобные колобки, обжаренные в масле миндаля; считалось, что одного колобка хватает на 40 дней), он отправился в библиотеку. И целый год при свете керосиновой лампы он изучал различные науки, в том числе и магическую «симию», и весьма в них преуспел. Через год с бородой до земли он вышел из своего заточения и, опробовав на практике волшебные заклинания, спас город от злого дива, целый год поедавшего мирных жителей. Такова легенда…

Примечательно, что Авиценна практически не пользовался услугами земных наставников и все премудрости наук постигал самостоятельно. В более позднем обширном философском труде «Указания и наставления» Ибн Сина подведет итог своим философским исканиям юности: «…Среди людей может быть и такой человек, который поймет большинство вещей по догадке, очень мало нуждаясь в учителе. Возможно найти такого редкого человека, который если захочет, то поймет без учителя все науки подряд от начала и до конца в течение одного часа, потому что он связан с действующим умом так хорошо, что ему не надо думать, словно ему откуда-то подсказывают, и в самом деле это так. Такой человек должен быть источником учения для человечества, и это не странно. Мы сами видели такого рода человека. Он изучил вещи мышлением и трудом, но при наличии силы догадки он не нуждался во многих трудах, и догадки его о многих вещах соответствовали тому, что было написано в книгах. Таким образом, ему не надо было читать много книг. Этот человек в возрасте 18–19 лет усовершенствовался в науках: философии, логике, физике, метафизике, геометрии, астрономии, музыке, медицине и прочих сложных науках до такой степени, что не встречал себе подобного. Он в последующие годы оставался на этом уровне знаний и ничего к его знаниям не прибавилось…» Свои первые научные труды Авиценна пишет уже в 18–19 лет. К ним, согласно некоторым источникам, относится «Даниш-намэ» – «Книга Знаний» – энциклопедический труд, охватывающий различные области познания (логику, философию, математику, физику, метафизику). К этому времени относится также переписка и полемика с видным ученым, знаменитым историком, астрономом и естествоиспытателем – Бируни.

Так проходил этап накопления, осмысления и систематизации мудрости предшествующих поколений. И в этот ранний период творческого пути судьба благоприятствовала юному искателю Истины, избавив от необходимости зарабатывать на хлеб (Авиценна жил на средства отца) и предоставив возможность все свое время отдавать научным поискам и медицинской практике. Но пришло время нового трудного и плодотворного периода эмпирического поиска, воплощения и отдачи. Пережив смерть отца, падение государства Саманидов и завоевание Бухары султаном Махмудом и преследуемый тираном, в возрасте 19 лет Авиценна уезжает в столицу Хорезма Гургендж и уже больше никогда не возвращается на родину. И начинается этап бесконечных скитаний, но нет дыма без огня и, как говорится в восточной пословице, «Не от долгой жизни зреет ум, но от частых путешествий». И вот, что интересно: практически все города Средней Азии и Ирана (Бухара, Гургедж, Гурган, Рей, Хамадан, Исфахан), куда волею судьбы попадал Авиценна, были крупными торговыми, культурными и научными центрами того времени, где творческая мысль была относительно свободна от догм официального ислама. Библиотеки, больницы, научные собрания, просвещенные правители, поэты, художники, музыканты, любознательные ученики, все это способствовало творческому росту ученого, философа и врача. Так, Гургендж славился Академией, которую основал просвещенный и деятельный правитель Шах Мамун ибн Мамун. Он говорил: «Мой помысел – книга и чтение ее, возлюбленная и любование ею, благородный человек и забота о нем». Во главе Академии стоял гениальный ученый Бируни. Интересно, что в Европе в то время еще не знали произведений великих мыслителей древней Греции и Рима от Гераклита до Галена. В Гургендже все это было доступно для Авиценны. Здесь он встречает любимого друга и учителя – Масихи, христианского философа-несторианина. Несториане вели борьбу против византийской знати и вынуждены были бежать в страны Средней Азии, Индию и Китай; в Гундиша-пуре основали медицинскую академию, что в IV–VII веке послужило импульсом к развитию медицины на Востоке. Несториане перевели на арабский язык сочинения древних мыслителей и врачей Запада. С трудами Гиппократа и Галена Европа впоследствии познакомилась именно благодаря этим переводам.

Семь лет провел Авиценна в Гургендже, общаясь с ученой и культурной элитой, исцеляя больных, составляя трактаты, пока вновь не протрубил рог Судьбы. Шах Мамун получает послание от султана Махмуда с требованием выслать ему ко двору весь ученый свет академии. Мамун, который относился к ученым с уважением, предоставил им право выбора. Авиценна, не желая служить тирану, вынужден покинуть Гургендж. Переодевшись в одежду дервишей, он и его друг и учитель Масихи через Каракумские пески направляются в Иран. В пустыне их настигла буря, путь был утерян, путников мучила жажда и неопределенность. Масихи не вынес тяжелых лишений и умер… Пустыня. Символ смерти, разрушения и бессмысленности существования. Испытания тела и духа, неотъемлемый этап Пути, необходимость переосмысления пройденного и поиска новых сил и вдохновения… Авиценна с огромным трудом находит выход и попадает в Нишапур. И здесь произошла легендарная встреча Ибн Сины с философом, мистиком, шафиитским суфием Абу Саидом Мейхенейским (Старцем), которая стала своеобразным даром судьбы, новым благословенным импульсом к дальнейшей жизни. Говорится, что когда Авиценна вошел в дом Старца, тот ранее никогда не встречавший Ибн Сину, сразу узнал его и произнес: «Пришел знаток хикмата (перипататической философии)». В непрерывных философских беседах и научных диспутах провели три дня гениальный ученый и великий мистик. Известным в то время законам физики Саид противопоставлял мистические чудеса (гвозди самопроизвольно забивались в стену, светильник самовозгорался, вода сама наливалась из кувшина). Например, когда Авиценна рассказывал о законе всемирного тяготения, Саид подбросил пиалу в воздух, где она и осталась висеть, и спросил: «Почему же она не падает, ведь на нее действует сила притяжения?» На что Авиценна ответил, что не падает она, удерживаемая могучей волей Абу Саида. После этого Ибн Сина еще не раз беседовал с Саидом, выезжал с ним к святым местам и становился свидетелем различных чудес.

И эти встречи, несомненно, расширили границы мировоззрения Авиценны и, быть может, послужили ключом к осознанию того, что, по словам американского астронавта Э. Митчелла, «нет противоестественных или сверхъестественных явлений – есть лишь большие пробелы в наших знаниях о природе»: «Счастьем умудренных и примечательных людей является то, что они сами переживают такие состояния и неоднократно наблюдают их в других людях, откуда и рождается опыт, подтверждающий происхождение странных, но вместе с тем имеющих место достоверных фактов. Этот опыт вызывает у них желание объяснить их причину». Впоследствии, в предсмертном труде «Указания и наставления» Авиценна попытался объединить науку и мистицизм и дать сверхъестественному естественнонаучное объяснение: «Знай, что в природе имеют место удивительные явления и что, как в высших активных сферах, так и в низших пассивных силах происходят целые совокупности удивительных явлений… Удивительные явления, которые протекают в мире природы, имеют три источника. Первый – это упомянутые душевные силы; второй – свойства первоэлементов, например, свойство магнита притягивать железо присущей ему силой; третий – небесные силы, вступающие во взаимодействие с природой земных сил, отличающихся по положению, или с силами земных душ, отличающихся соответствующими действительными пространственными положениями, влекущими за собой свершения удивительных явлений. Колдовство имеет отношение к первому источнику, чудотворство, волшебство и фокусничество – ко второму, а ясновидение – к третьему источнику». Используя различные аналогии, великий ученый проводит параллели между привычным, известным и удивительным, непознанным. Например: мистик может долго обходиться без еды – удивительно, но ведь и больной какое-то время не нуждается в еде; мистик может совершать действия, выходящие за общепринятые рамки человеческих возможностей, но и обычный человек в страхе, гневе и радости (т. е. как мы бы сейчас сказали, в состоянии аффекта) тоже способен «прыгнуть выше собственной головы»; мистик проходит через удивительные переживания наяву, но и простому человеку подчас снятся волшебные сны. Авиценна также обращает внимание на то, что каждому человеку от рождения присуща сила, ограниченная неким пределом, но в течении жизни человек использует ее десятую часть и причина тому – неправильные мысли, чувства и действия. Тот же, кто становится способным полностью реализовать свой потенциал, в глазах обычных людей предстает чудотворцем…. Все это необычайно актуально сейчас, когда перед каждым человеком встает необходимость осознать свою планку максимум и попытаться приблизиться к ней.

Покинув Нишапур, Авиценна вновь пускается в странствия. Гурган, Рей, Хамадан, Исфахан… Надим эмира, в чьи обязанности входило составлять эмиру приятное общество и занимать его интересными разговорами, личный врач, сопровождающий правителя в военных походах, государственный деятель – визир (министр финансов) и параллельно – великий мыслитель, врач, ученый, философ, поэт, учитель…

Колоссальная работоспособность – неотъемлемый атрибут гения. Распорядок дня Авиценны говорит сам за себя: с рассветом Ибн Сина садился за труды, утром принимал больных, которые всегда толпами собирались у ворот его пристанища, ожидая совета и помощи; днем исполнял обязанности визира, занимался с учениками, встречался с учеными, читал лекции, (не следует также забывать обязательные пиры при дворе эмира), до поздней ночи снова творил. В биографии описывается случай, наглядно характеризующий феноменальную работоспособность Авиценны. Однажды группа ученых, ознакомившись с трактатом по логике, послала к Ибн Сине гонца со списком вопросов и просьбой разъяснить им непонятные места. Гонец прибыл на закате солнца. Авиценна немедленно прочитал вопросы и велел принести ему бумаги, которую он разложил в 5 стопок по 10 листов в каждой. Под утро все листы были заполнены и переданы гонцу, чему тот был невероятно удивлен. «И этот случай стал притчей во языцех». Говорится, что при написании научных и философских трудов Авиценна не пользовался никакими рукописными источниками, весь колоссальный объем информации он черпал из собственной памяти и в каждом своем сочинении не ограничивался обобщением или разработкой того, что было известно до него, а осуществлял принципиально новые исследования. Конечно, в беспрерывном поиске Истины Авиценна обращался и к трудам других авторов, но как! Об этом в биографии пишет его ученик: «Я не видел, чтобы попадавшуюся ему новую книгу он просматривал всю подряд. Он отыскивал в ней трудные места и сложные проблемы и обращал внимание на то, что говорит о них автор, определяя этим степень его учености и проницательности». Интересны и поучительны также истории о том, как Авиценна приобщился к филологии и астрономии. Однажды у эмира обсуждались вопросы филологии. В присутствии видного филолога того времени Абу ал-Мансура Авиценна высказался по одному вопросу. На что Мансур заметил: «Ты врач и недостаточно читал книг о языке, чтобы твои слова могли удовлетворить нас». Это сподвигло Авиценну на трехгодичное исследование всех известных к тому времени филологических источников и написание собственного трактата (несомненно, что эти три года Ибн Сина не только изучал филологию, но продолжал лечить и проводить глубокие исследования в других областях). Когда труд был завершен, Авиценна наказал переплести его и поцарапать кожу на переплете, чтобы книга приобрела потрепанный вид, а потом представить Мансуру как древнюю рукопись, найденную в песках. Шейх Мансур просмотрел сей труд, и многое в нем привело его в затруднение, и тогда Авиценна разъяснил ему темные места, цитируя наизусть выдержки из всех известных языковых трактатов, в том числе и из произведений самого Мансура. Тогда величие замысла открылось Мансуру, и он принес Авиценне свои извинения… Необходимость корректировки календаря, составленного Птолемеем, привела к тому, что около девяти лет Авиценна посвятил практической астрономии, построил обсерваторию и изобрел новые астрономические инструменты, составив их подробное описание и инструкции по использованию…

Много времени, преимущественно ночные часы, Авиценна уделял занятию с учениками. Трудные, порой неразрешимые проблемы, которые ставили перед Авиценной природа, судьба и ученики, вдохновляли гениального мыслителя на новый поиск. Вопросы учеников побуждали Авиценну к написанию новых трактатов и книг, посвященных самым разным областям науки. Говорят, что при формировании групп учащихся Авиценна обращал внимание на количество учеников в группе, их взаиморасположение во время занятий и знак Зодиака каждого ученика. Это создавало необходимую энергетическую связь между учениками, помогая быстро усваивать огромный материал и способствуя гармоничному развитию. Примечательно, что этот метод нашел свое применение и принес ощутимые плоды и в наши дни…

И так день за днем, год за годом в непрерывных исканиях великий мыслитель продвигался все дальше и дальше по тернистому и прекрасному бесконечному Пути Познания Истины. Но порой осознание ограниченности познающего разума и глубокое смирение пред величием тайны мироздания охватывало ученого….

Человек, «ведомый божественными знамениями по пути тяжелых испытаний», неминуемо проходит через кризисы. В переводе с греческого krisis означает «перемена», «выбор», «поворотный пункт». Согласно историческим свидетельствам, духовный кризис Авиценны был инициирован четырьмя месяцами, проведенными в заточении в крепости. Неопределенность будущего способствовала переосмыслению прошлого, своеобразной остановке времени и обращению к высшей мудрости и ценностям иных миров. Этот период запечатлелся в удивительных символических, подобных мифам произведениях, абсолютно не укладывающихся в привычный научный стиль творчества Авиценны. К сожалению, до наших дней дошли только три рассказа, да и то не в оригинале, а в пересказе. Но даже сами названия этих рассказов олицетворяют живой дух, символ и миф: «Живой – сын Бодрствующего», «О Птицах», «О Саламане и Абсале». Они повествуют о пробуждении души к себе самой, к своим истинным корням, к миру ангелов, о возвращении к истокам, о мистическом путешествии к Царю Востока и, конечно же, являются отражением собственных мистических переживаний и духовного поворота в жизни Авиценны. Выйдя из крепости, Ибн Сина еще более десяти лет жил и продолжал исследования в различных областях человеческого знания. И в этот период им были написаны самые глубокие философские труды: «Книга Исцеления», трактат «О душе», «Указания и наставления».

Последние годы жизни Авиценна провел в Хамадане, страдая тяжелой болезнью…Великий человек являет собой пример не только осознанной жизни, но и осознанного ухода из нее… Ибн Сина знал о приближающемся конце: «Врач, который находится во мне, бессилен уврачевать мое тело. Лечение отныне бесполезно», – и был готов к нему. Говорится, что незадолго до смерти он «… омылся, покаялся, раздал имущество бедным, исправил свои прегрешения перед теми, кого обидел, и отпустил на волю рабов. Он хранил Коран в памяти и читал его полностью каждые три дня». Авиценна покинул этот мир в возрасте 53 лет в полном сознании и его последними словами были:

Авиценна вошел в историю как великий философ, после которого, по словам М. Афнана, «не было ни одного философа, который не оказался бы под влиянием его идей», и как великий врач. Его «Канон врачебной науки» многие века служил основой преподавания медицины в крупнейших университетах мира и фактически стал мостом, через который высокоразвитая медицина Востока стала достоянием Запада. Но великий гений Авиценны не только оставил миру огромное наследие научных открытий, он обозначил вехи, по которым десять веков шли по Пути Познания передовые умы человечества. И в наши дни импульс творческого духа ученого не утратил своей мощи. С античных времен законы природы считались отражением божественной силы на Земле, и целью научного поиска была мудрость, понимание природного порядка и существование в гармонии с ним. Исследовательский путь Авиценны является ярким тому примером, особенно актуальным сейчас, когда современная наука уже вполне осознала разрушительную силу знаний, используемых для господства и управления природой. И сейчас науке крайне необходимо вернуться к истокам и научиться видеть общее в частном и вечное в преходящем. И когда ученый мир захлестнет волна объединения и проведения параллелей в многообразии накопленных фактов, когда каждый станет «стремиться к постижению высшей истины, не требуя ничего взамен», тогда станет возможным качественный скачок на новый междисциплинарный уровень и на подготовленную почву придут новые гении, несущие импульс грядущего Возрождения.

* * *

Зачем приходит Гений? Тому немало причин. Но одна из них, бесспорно, в том, чтобы пробудить и возродить в душах людских священную тягу к поиску Истины и воспламенить своим примером тех, кто стремиться путем познания навстречу собственной сути.

 

Николай Кузанский

Антон Мусулин

Истоки

Николай Кузанский – один из крупнейших философов эпохи Возрождения. Время жизни и деятельности философа соответствует периоду перехода от средневековья к новому времени. Как и все переходные эпохи истории человечества, та, в которой он жил, была противоречивой и сложной. Шла борьба старого с новым, догматических взглядов – с возрожденческими идеями, которые опирались, прежде всего, на античное наследие.

Философские интересы Кузанского были необычайно обширны и разносторонни. В своих произведениях он цитирует Пифагора, Демокрита, Платона, Аристотеля, Прокла и Боэция – философов, которые повлияли на его гуманистическую ориентацию и, конечно, на математические идеи и символы, пронизывающие его сочинения. Он – неоплатоник, подобно большинству гуманистов XV века.

Один из основных принципов своей философии – принцип «все во всем» – он принимает от Анаксагора. На его представления о бесконечности мира повлияли также учения Демокрита и Эпикура.

Николай Кузанский

От христианской традиции Николай Кузанский унаследовал проблему отношения Бога и мира. Хотя он и ссылается на Фому Аквинского и заимствует у него отдельные формулировки, его учение противоречит учению Фомы. Кузанский отказывается от основного вопроса схоластики – проблемы рациональных доказательств существования Бога. Он также уходит от Аристотеля, его логики и космогонии.

На Кузанского повлияли также мистические учения, которые в той или иной мере можно назвать еретическими и пантеистическими, в первую очередь, учения Псевдо-Дионисия и Экхарта. Согласно их взглядам, Богу нельзя отнести ни одного определения, которое может быть приписано земным вещам. Идея единства человека с первоосновой мира, идущая от неоплатоников и от Псевдо-Дионисия, в учении Кузанского предполагает мысль о пантеистическом тождестве земного и небесного миров. Идея присутствия божественного начала во всех вещах позволяет преодолеть пропасть, существующую между видимым и трансцендентальным миром, между конечным и бесконечным посредством слияния человека с Богом. Человек в этом процессе выступает как активное начало; и возможность деификации позволяет сделать вывод о тождестве творца и творения.

Философия Кузанского выходит за пределы античной и средневековой мысли, она уходит от абсолютного разграничения бесконечного и конечного. Связь этих двух категорий выражается в понимании красоты как воплощения бесконечного в конечном. Мир проявленный понимается не как отрицание бесконечности, а как ее воплощение. Бесконечность у Кузанского – это не просто отрицание пределов роста, а положительное утверждение о «здесь-теперь», заключающем в себе бесконечно большое и бесконечно малое, отождествляющее одно с другим. Парадоксы бесконечности в его философии превращаются в парадоксы ограниченного разума.

Docta ignorancia

Основная гносеологическая идея Кузанского антисхоластична в своей сути и опирается на утверждение, что логический ряд, то есть содержание знания (docta), не достигает истины, а остается в пределах неведения.

«Разум, не являющийся истиной, никогда не постигает истины».

Поиск истины осуществляется посредством сравнения, но бесконечность выходит за пределы всякой соразмерности, сходства и различия.

«Познание – есть измерение, сравнение одного предмета с другим: всякий исследователь начинает исследование от неизвестного, сравнивает его с заранее полагаемым известным».

В этом аспекте, познавая, мы познаем конечное, и поэтому полное знание конечного есть и знающее незнание, незнание бесконечного.

«Наш конечный разум, двигаясь путем уподоблений, не может постичь истину вещей. Ведь истина не бывает ни больше, ни меньше и не может быть измерена ничем, как самой истиной» (D.I. 3, 10).

Но Кузанский не отказывается от стремления познать целостность мира и его причину, Бога. Познавая, мы остаемся в сфере неведения, но это неведение становится ученым, сведущим незнанием. Только благодаря непрерывному усилию познать Бога мы приходим к пониманию, что он непознаваем.

Истина неуловима и непостижима в своей чистоте, но несмотря на это чем больше наша ученость в «незнании истины», тем ближе мы к ней подходим. Чем больше углов у многоугольника, тем ближе он к кругу, хотя увеличение углов никогда не превращает его в круг в области конечного.

В сфере науки знание всегда важнее незнания, но в области философии должно всегда быть ясно, что самое глубокое знание не устраняет незнания. «Знает по-настоящему лишь тот, кто знает свое незнание». В этом аспекте познаваемость мира реализуется на фоне непознаваемости Бога.

К непознаваемому разумом Богу ведет только мистическая теология, которая выходит за пределы всякого рассудочного и разумного познания, в ту область, где «тьма есть свет, незнание есть знание».

«Тот, кто хочет подняться к Богу, должен двигать вверх самого себя».

Но Кузанский утверждает, что одной любовью, без знания, невозможно подняться к Богу. «Путь, по которому кто-то будет пытаться вознестись без знания, не безопасен», ибо «разум направляется верой, а вера раскрывается разумом».

Coincindencia opositorum

Учение о противоположностях и их единстве встречается уже у неоплатоников как идея единения конечного и бесконечного, человека и Бога посредством восхождения первого ко второму.

Идея синтеза, или тождества, противоположностей – это основная идея философии Николая Кузанского. В конечном мире мы всегда находим различия и противоположности. Согласно традиционной логике, понятия «заморожены» в резкой противоположности друг другу. Согласно Кузанскому, противоположности и различия совпадают в Боге.

Чтобы говорить о Боге, необходимо понятие, которое своей противоположностью имеет идею конечного: этим понятием является бесконечность, которая все содержит внутри себя в свернутом виде и предшествует всему конечному. Кузанский отверг незыблемость закона противоречий, сформулированного Аристотелем. На помощь рассудку, неспособному «связать противоречия», приходит разум-интуиция, способная мыслить бесконечное.

«Бесконечность есть сочетание противоположностей. Никто не может мистически увидеть Бога вне мрака сочетания (coincidencia), которое есть бесконечность».

В абсолютной бесконечности «бесконечная благость – не благость, а бесконечность, бесконечное количество – не количество, а бесконечность».

Бог не может быть больше того, что он есть, но не может быть и меньше того, что он есть. Если он есть максимум, то он же и минимум. Он превосходит все различия и противоположности, и заключает их в себе в их абсолютном тождестве.

Абсолютный максимум/минимум – бесконечная и неделимая реальность – превосходит все, он выше любого утверждения и любого отрицания, всего, что может быть высказано или помыслено.

Бог, присутствуя во всем, есть «все», но как то, что ни в чем нельзя обрести, он есть «ничто из всего».

Принцип единства противоположностей Кузанский распространяет и на мир реальных вещей. Любая вещь содержит в себе противоположные тенденции, но приобретает природу доминирующей противоположности. В мире видимых вещей единство противоположностей связано с их сходством и согласием, но не тождеством, ибо абсолютное тождество возможно лишь в Абсолюте.

Учение о свертывании и развертывании

Учение о свертывании и развертывании (complicacio et explicacio) своими корнями восходит к неоплатонической идее эманации, согласно которой все, что существует, существует благодаря истечению из Единого.

Процесс эманации, согласно неоплатоникам, происходит в одном направлении.

Для Кузанского творение есть развертывание Бога (explicacio Dei), бесконечность стягивается в конечность, абсолютное единство – во множественность, а вечность – во время.

В Боге свернуто все (даже противоположности), все числа, все возможности, все движения, а также все, что происходит и есть во времени и пространстве. Максимум свертывает и развертывает все. Он, как точка, заключает в себе линию в свернутом виде, как покой – свернутое движение, как «теперь», или настоящее, – свернутое время, как тождество – свернутое различие, как равенство – свернутое неравенство, как единство – множественное.

«В едином Боге свернуто все, поскольку все в нем, и он развертывает все, поскольку он во всем» (D.I. II, 107).

Абсолют Кузанский уподобляет точке, которая в процессе развертывания порождает линию, поверхность и объем. Точка содержит в себе все формы видимого мира; и так же, как точка развертывается в объекты, единица развертывается в числа. Вселенная в целом является результатом развертывания Бога «изнутри наружу». В этом аспекте, мир, хотя и не является Богом, не есть нечто отличное от Бога.

Возвращение мира к Богу есть свертывание мира, возвращение вовнутрь.

Отрицательная и положительная теология

Идея Бога остается наиболее широким и сложным понятием как религиозной, так и философской мысли этого времени.

Бог одновременно мыслится далеким и близким, страшным и милосердным, непознаваемым, премудрым и предобрым, самым совершенным существом в религиозной сфере.

Если в христианской философии времен патристики важную роль сыграли учения Платона, Плотина и Филона Александрийского, в которых Бог понимается как Единая, трансцендентальная реальность, то в схоластической философии, которая в течение средневековья должна была понять и обосновать истинность священных писаний, идея Бога приобретает интеллектуальную окраску.

Таким образом, мы одновременно встречаем элементы отрицательной теологии, которая отвергает и не воспринимает никаких атрибутов, приписываемых Богу, и элементы положительной теологии, где представления о Божестве включают в себя абсолютизированные атрибуты как человека, так и природы, в силу чего Бог мыслится как сверхличность, вездесущая и всемогущая, которая создает из ничего мир, оставаясь при этом трансцендентальной.

Как говорит Кузанский, «теология отрицания настолько необходима для теологии утверждения, что без нее Бог почитался бы не как бесконечный Бог…» (D.I., I, 86). Кузанский отрицательно относится к присущей схоластике тенденции фиксировать и определять те или иные признаки божественного начала. Такой подход вместо того, чтобы возвысить Бога над творениями, ставит его в зависимость от творений.

Утвердительные имена подходят Богу лишь с точки зрения творений, с точки зрения существующего. Качества, присущие творению, мы проецируем на Бога, с развернутого – на свернутое.

Утвердительные имена, приписываемые Богу, умаляют его, и они всегда приписываются ему по отношению и с точки зрения сотворенного, где все имеет свою противоположность. Называя Бога истиной, мы подумаем и о лжи, называя его добродетелью, в рассудок приходит мысль и пороке.

Любое высказывание о Боге может быть только метафоричным и никак не может служить сколько-нибудь твердым основанием знания. Не важно, как мы называем Бога, важно понимать, что эти термины являются лишь символами бесконечности. Единый Бог – это не столько объект той или иной положительной религии, сколько понятие межрелигиозное, присущее вере любого народа, а различные наименования Бога, в особенности языческие, определялись не столько признаками творца, сколько признаками его творений. В аспекте творения Бога в силу его милосердия, именовали Юпитером, в силу его любви – Венерой, в силу мудрости – Сатурном, Термином, потому что он – предел, не имеющий предела.

Любое высказывание о Боге не является точным, хотя и содержит элементы абсолютного ответа о Боге. Богу не соответствуют ни утверждения, ни отрицания, ибо он выше всего этого. Он только бесконечность, и в нем нет ничего, кроме бесконечности, которая есть и не несть все и ничто.

Мистическая теология не отрицает присущность атрибутов Богу. Для Кузанского Бог – абсолютный максимум, лишенный антропоморфных черт. Он – возможность бытия, не иное, не сказанное, абсолютное единство и тождество, мера и беспредельный предел всего сущего; он – вечное настоящее, свернуто-развернутая реальность; он – бесконечное единое начало, без которого ничего не существует, которое не может быть ни постигнуто, ни названо.

В этом можно увидеть пантеистические тенденции его учения. Хотя «творец и творение суть одно», Бог для Кузанского более совершенен, чем Природа.

Пантеистическое положение выражено и в тезисах: «единство есть все вещи», «все вещи суть само единство в единственном максимуме». Пантеизм прослеживается также в идее взаимосвязи всего сущего, в учении о совпадении противоположностей, о свертывании мира в Боге и развертывании Бога в мир, в учении о деификации человека в процессе познания Бога.

Концепция Бога у Кузанского соединяет пантеистическое и теизмом, безличностное и личностное понимание первопричины.

Космогония

Мир появляется в результате развертывания единства во множественность, простоты в сложность. Все существующее – результат развертывания Бога, а материя – возможность существования мира. Вселенная, являясь отображением бесконечности, не ограничена. В мире нет места, которое было бы более важным, чем какое-то другое место, и ошибочно думать, что Земля является центром Вселенной, а сфера неподвижных звезд – ее границей. Кузанский отказывается от аристотелевско-птолемеевского геоцентрического представления о мире, утверждая, что «Вселенная есть сфера, центр которой всюду, а окружность нигде».

В его представлениях доминирует идея относительности, и если даже и можно говорить о центре мира, то это положение принадлежит Богу.

По его мнению, во Вселенной все находится в движении, и в ее разных частях господствуют одинаковые законы. Движение универсально, все переходит из одного состояния в другое, все стремится к бесконечности, и это стремление по отношению к человеку превращается в бесконечный поиск, в процесс восхождения человека к Вечности.

Все во Вселенной не только является ее частью и отражением всей Вселенной. Бесконечное отражается во множестве, и каждая вещь отражает Бога и всю Вселенную. Пребывание Бога в мире есть пребывание мира в Боге. В этом аспекте вещи и явления – только символы Бога. Мир не есть Бог, но он не есть нечто отличное от Бога. Мир – это зеркало Бога, который во всем присутствует в свернутом виде. Другими словами, мир – это теофания, чувственно воспринимаемое явление Бога, каждая вещь в нем уникальна и, одновременно, взаимосвязана со всем остальным. Говоря современным языком, мы встречаемся здесь с холистическими и голографическими представлениями о мире. Согласно Кузанскому, понимание Вселенной как подобия Бога, а преходящего как отражения Вечности, дает возможность, через постижение ограниченного мира, восходить к невидимому, первому началу.

Человек

Если Вселенная является макрокосмом, то человек – микрокосм, который «внутри человеческой потенции есть по-своему все». Он подобен Богу своим духом (mens), и подобно Богу, развертывая свою силу, свои способности, он открывает самого себя. То, что отличает человека от животного, есть разум, позволяющий постичь высшую деятельность.

Математический метод

Вслед за Пифагором, Кузанский утверждает, что «Первый образ вещей в уме творца есть число, без которого ничего невозможно ни понять, ни создать».

Математика Кузанского – это натурфилософия, и его натурфилософия – это математика. Пользуясь математикой, он приходит к выводу, что в абсолюте исчезает противоположность наибольшего и наименьшего и что в нем всякая противоположность есть тождество, и в этом аспекте все существующее, находясь между минимумом и максимумом, является частицей бесконечности.

«При сотворении мира Бог пользовался арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией», – повторяет Кузанский учение пифагорейцев и Платона. Арифметика была нужна, чтобы мир сделать целым, геометрия дала вещам формы. Благодаря космической музыке элементы остаются сами собой и сохраняют взаимосвязь друг с другом. На уровне астрономии Бог создал мир в виде нерушимой системы движения небесных тел.

Кузанский и современная наука

Ученое незнание

Ученые осознали, что все их теории, описывающие явления природы и ее законы, представляют собой продукт человеческого сознания, а не свойства самой реальности. Все взаимосвязано настолько, что объяснение одного требует понимания всего остального. Все научные теории и модели представляют собой лишь приближение к истинному положению вещей. Фундаментальные константы мироздания можно констатировать, но не и объяснить.

Современная физика также указывает на невозможность описать явления и объекты микромира сами по себе, а всегда в отношении с наблюдателем. На уровне современной физики невозможно говорить о свойствах объекта как таковых – они имеют значения только в контексте взаимосвязи объекта и наблюдателя, где подход последнего определяет и то, каким будет полученный ответ.

Принцип единства

Принципиальное единство – одна из основных идей современной физики на уровне квантовой механики и термодинамики открытых систем. Составные части материи взаимосвязаны, родственны и взаимозависимы, и их нужно рассматривать в качестве неотъемлемых частей единого целого. Мир нельзя разложить на независящие друг от друга мельчайшие составляющие, как это делает классическая физика. Любой объект микромира – это набор отношений, связывающих его с внешним миром.

Единство противоположностей. Тождество

Современная физика в микромире открывает единство противоположностей. На субатомном уровне частицы одновременно разрушимы и неразрушимы. Там вещество является энергией, объекты – процессами, частицы – волнами, объекты микромира находятся в определенной точке и отсутствуют там, движутся и не движутся. Принцип неопределенности говорит, что если развертывается одно из качеств, то свертывается другое. В субатомном мире существуют пары взаимосвязанных понятий, которые не могут быть одновременно определены с одинаково высокой точностью. Чем больше стремимся определить одно, тем более неопределенным становится другое. Одно понятие дополняет другое, как частица и волна, взаимодополняющие картины одной и той же реальности.

Идея свертывания/развертывания

Физический вакуум содержит в себе возможность существования всех возможных частиц. Мир построен из «ничего», наделенного структурой, а сила и вещество – лишь проявления пространства и времени. Материальные частицы – это сгустки энергии, возбуждение поля, где поле мыслимся как качество пространства. Поле существует всегда и везде, это пустота, из которой все возникает. В каком-то смысле, пространство разворачивается в материю, которая не может существовать вне движения и становления.

С точки зрения некоторых современных физиков можно говорить о внутреннем, имплицитном (свернутом) и внешнем, эксплицитном (развернутом) порядке, где внутренне подобно каждой точке голограммы, содержит всю информацию в целом. Согласно такому подходу, сознание и материя взаимосвязаны и являются проекцией более высокой реальности, которая не есть ни материя, ни сознание.

Относительность и взаимосвязь

Ни одна часть Вселенной не является более важной, чем другая, и свойства одной части определены свойствами остальных частей.

Вселенная не имеет ни края, ни центра; она конечна, но не имеет границ.

Каждое в каждом

Представление о наличии всего в каждом и каждого во всем, в современной физике можно выразить словами: каждая частица содержит в себе все остальные частицы.

Основная идея Картезианской парадигмы – убеждение, что сложные системы можно понять, зная их части, – оказалась ошибочной. Дробление целого и последовательный анализ не позволяет понять его природу, а сами составляющие могут быть поняты лишь с точки зрения и в контексте целого. В мире все взаимосвязано. Внутри любой системы – космоса – одновременно происходит множество процессов, которые невозможно охватить, так как все одновременно влияет и взаимодействует со всем. Процессы, происходящие в природе, имеют не линейный, а циклический характер. Всегда наблюдается обратная связь, и это позволяет говорить о самоорганизации и эволюции систем. Изучение мира предполагает междисциплинарный, эклектический и синтезирующий целостный подход.

Кузанский прежде всего неоплатоник и идеи, с которыми мы встречаемся в его трудах, не новые. Речь идет о возрождении хорошо забытого старого. Подобное происходит и сегодня. Если Кузанский отказывается о схоластики, то сегодня наблюдается отказ от картезианской парадигмы. Как во времена Кузанского, так и сегодня происходит необратимое преобразование фундаментальных представлений о мире и человеке. Все движется, все возвращается на круги своя. Нашей эпохе тоже нужно свое возрождение и свой гуманизм, возрождение древних учений о единстве и целостности мира и гуманизм, который смог бы возобновить веру в Бога, веру в человека и веру в будущее.

 

Джордано Бруно – титан эпохи Возрождения

Елена Сикирич

На рубеже эпох

Omnia transit – все проходит. Только что невидимые Гении времени объявили конец еще одного века, еще одного тысячелетия бурной истории человечества. Странное, смешанное ощущение надежды и страха рождается вместе с осознанием того, что на наших глазах наступает загадочная, сложная и удивительная пора очередной смены эпох.

Сколько раз уже История видела, как умирают царства, установления, обычаи, мнения и взгляды и как на их месте рождаются новые, в свою очередь подверженные смерти и подчиненные неумолимому закону циклов. Сколько раз уже История видела, как боги одной эпохи становятся демонами в другой, как гонимые и преследовавшиеся в одной эпохе в другой сами становятся преследователями и инквизиторами. Сколько раз на сцене театра Истории разыгрывались сатурналии, подобные настоящему карнавальному фарсу, где шуты занимали места королей, а королей принимали за шутов, где люди-звери, прикрываясь масками добродетелей, призывая к состраданию и уповая на Бога, безжалостно уничтожали своих жертв…

Джордано Бруно

Течет великая, молчаливая река Времени, охраняя тайны многих поколений, срывая с берегов жизни королей и подданных, мучеников и мучителей, друзей и врагов, унося их всех с собой, чтобы выбрасывать вновь и вновь на другие берега – другие эпохи, другие арены Истории.

На этой «другой арене» формы жизни, может быть, и станут другими, но вечные Идеи, руководящие ею, и вытекающие из них моральные законы и требования к каждому остаются всегда одними и теми же.

Воды забвения великой реки Времени поглощают все преходящее и недолговечное: в них разлагается все материальное, умирают земная власть, богатство, сила, все мелкие интересы, заботы и проблемы.

Но есть то, над чем не властно даже Время, – это те великие Идеи и Мечты, которые в каждой эпохе пробивают себе дорогу, чтобы найти приют в сознании и сердцах людей. Это великие люди, Гении, Титаны – носители этих Идей, истинные короли своей эпохи. В водовороте истории, где каждый спасает собственную шкуру, где один утопающий отталкивает другого, чтобы выжить и поплыть по течению вместе с толпой ему подобных, люди-Титаны выбирают и находят для всех иные дороги, иные модели жизни.

Обычно это люди не от мира сего, не от времени своего. Великие Мечты, проводниками и вестниками которых они являются, приоткрывают им новые дали, вне границ времени и пространства, жизни и смерти, далеко за пределами настоящего. Вдохновляясь этими Идеями и создавая в соответствии с ними новые формы познания и новые модели жизни, Титан своим сознанием уходит далеко в будущее, видит его и в какой-то мере уже живет в нем, телом и плотью все еще оставаясь в старой эпохе, среди своих современников, терзающих друг друга ради куска хлеба.

Жить в старой эпохе – для Титана это значит пытаться донести до своих современников частицу того нового времени и нового сознания, в которое так или иначе рано или поздно придется перешагнуть всем. Это значит вызывать на себя всю разрушительную силу старой эпохи, сопротивление всех тех, кому выгодно оставаться там, где был, и думать так, как думал. Это значит сталкиваться и сражаться с огромной силой ненависти, злобы, догматизма, лицемерия и эгоизма одних и с силой неведения, инерции, тупости, безразличия и пассивности других.

Если у неприрученной собаки попытаться отнять кость и попросить ее посмотреть на звезды – она, скорее всего, укусит руку, показывающую ей на небо.

Судьба Титана – это постоянная борьба, и борьба не только за то, чтобы самому не быть разорванным на куски силами зависти, догматизма и злобы, но и за то, чтобы Идея, носителем которой он является, не была пресечена в самом начале, прежде чем она успеет укрепиться, обрести плоть и пустить корни в плодородную почву сознания тех, кто мог бы ее понять. Это постоянная борьба за то, чтобы посеять семена и чтобы достучаться до тех немногих, в сознании которых эти семена уже начинают давать первые ростки.

Титан не может работать один. Ему нужны ученики, которые, словно звенья в цепи, передавали и развивали бы принесенную им Идею дальше, до ее окончательного воплощения в форме. При этом он прекрасно отдает себе отчет в том, что это работа на длительный срок. Начавшись при его жизни, она продолжается часто даже не десятилетиями, а веками.

Поэтому сколько бы ни продолжалась жизнь Титана, она неизбежно коротка для него. Времени всегда мало, а успеть надо очень много. Нередко апофеозом этой борьбы становится мученическая смерть. Умереть за Идею для человека такого склада ума и сердца, вопреки мнению многих, не означает поражения. Это последний акт отваги и воли, кульминация его героической жизни. Покидая арену Истории, он своим собственным примером доказывает, что даже если тело очень легко уничтожить, то Душу и Идею, вдохновляющую ее, не убьешь. Она не подвластна законам, воле и насилию человека.

Кажется, что, покидая тело, Душа Титана просто возвращается к тем далям, которыми он уже жил в своих мечтах и в своем сознании. А Идея, вдохновляющая его, – она остается конкретными следами, оставленными им. Кажется, что по мере того, как она развивается, приобретает форму в сознании людей и в новых моделях жизни, она призывает своего носителя вернуться обратно и посмотреть на плоды своего дела.

О жизни и судьбе Джордано Бруно

Мы надеемся, что все сказанное выше будет полезным, для того чтобы принять ближе к сердцу судьбу и дело Титана эпохи Возрождения, великого философа, поэта, ученого и мистика Джордано Бруно. О нем часто говорят, что он родился раньше своего времени, так как лишь спустя 400 лет после его смерти наука, философия и искусство ХХ века стали принимать многие его предположения и учения как актуальные и истинные.

В момент очередной смены эпох, в то время, когда массу невежественных людей заставляли воспринимать как догму, что звезды – это лишь лампадки, зажженные Богом на небе, а Земля – центр неподвижной, серой и безжизненной Вселенной, в то время, когда религиозное чувство сводилось к страху перед инквизицией и перед вечным пламенем ада, в то время, когда официальная философская мысль сводилась к спорам схоластов и теологов, которые до отупения разжевывали ту или иную церковную догму, то или иное предположение Аристотеля, в то время, когда владыки мира и официальные представители религии погрязали в пороках, в крови и злодеяниях, ведя политические интриги и сражаясь за власть, – отважные учения Джордано Бруно и его попытки повернуть застывшее сознание при таких обстоятельствах многим казались настоящим сумасшествием, делом, обреченным уже с самого начала. Казались многим – но не ему.

Новым языком говорил он о гелиоцентрической системе, о бесконечной, вечно трансформирующейся Вселенной, о бесконечном числе параллельных миров, форм жизни и эволюции, содержащихся в ней, об одном, Едином Боге, проявляющемся не через церковные догмы, а через бесконечные и многообразные формы существования в Космосе.

Он призывал вернуться к истокам, к герметической традиции Египта, Индии, Персии, Греции, Рима, и считал их лишь разными сторонами великой Универсальной Мудрости – Софии, не признающей первенства какой-либо одной эпохи, культуры, религии или философского течения.

Он говорил о Магии как о сумме священных действий, посредством которых отражались и применялись бы в жизни принципы и законы, руководящие Вселенной, а также вечные духовные и моральные законы, руководящие человеком.

Он говорил о глубоких духовных потенциалах в человеке и учил тому, как они пробуждаются и развиваются через комплексные и целостные системы Памяти и Воображения. Он воспевал великую Небесную Любовь, вдохновляющую каждого философа – «любящего мудрость».

Он говорил о качествах героя, спящих в душе каждого искателя истины, ибо только мечтать недостаточно, Идея должна быть выстрадана нами, и за нее нужно сражаться. Он пытался достучаться до сознания своих современников не только беседами, лекциями, многочисленными философскими и научными трудами, но и своими стихами, красоте и глубокому смыслу которых мог бы позавидовать любой поэт.

Джордано Бруно родился в 1548 году в Италии, в маленьком местечке Нола близ Неаполя, неподалеку от Везувия. Воспоминания детства, глубокая ностальгия по родным краям сопровождали его до конца жизни. Оттуда и прозвище, которым любил представляться Джордано Бруно, – Ноланец.

1559–1565 годы: учится в Неаполе в частной гуманистической школе. Читает запрещенные книги, посещает запрещенные круги неаполитанских ученых и философов, участвует в диспутах, знакомится с трудами Коперника и с мировоззрением натурофилософии.

1565–1575 годы: согласно семейной традиции, поступает в монастырь, в орден доминиканцев. Очень скоро он становится свидетелем «фарса» и «фальши», пронизывающих монастырскую жизнь. Его огненная натура не может не реагировать, он выступает против идолопоклонства образам святых и абсурдных толкований в молитвенниках и церковных книгах, а также разоблачает монахов как «воплощение пороков и невежества».

Впоследствии он подвергается преследованиям орденской инквизиции, которая дважды привлекает его к суду и сурово наказывает. В монастыре Бруно пишет первый труд – «Ноев ковчег», сатирическую поэму, в аллегориях разоблачающую многочисленные споры между разными теориями, догмами и верованиями внутри института церкви.

В период пребывания в монастыре, в 1571 году, он посещает Рим и папский двор, где перед его святейшеством римским папой Пием V излагает свое учение об искусстве памяти.

В 1575 году он получает ученую степень доктора теологии и защищает докторскую диссертацию, ссылаясь в многочисленных своих беседах и диспутах на многих философов древнего мира, вдохновляющих его мировоззрение и являющихся его предшественниками. Он упоминает жрецов Египта и Тота-Гермеса Трисмегиста, магов Халдеи и Ассирии, учения Зороастра, «гимнософистов» Индии, Орфея, Пифагора, Платона, Плотина, неоплатоников, кардинала Кузанского, Коперника, Парацельса и многих других.

1576 год: в Риме на него поступает серьезный донос, в котором его обвиняют в эклектизме и в еретических мыслях и высказываниях и настаивают на необходимости вмешательства инквизиции. Чтобы не попасть в ее когти и избежать тюрьмы, Джордано Бруно тайно покидает Рим. Окончательно оставив монастырь и духовный сан, он становится отступником, преследуемым всеми.

Дальнейшая его жизнь продолжается в вечных скитаниях по Европе. Его отважные учения, огненная, темпераментная натура непримиримого врага любой фальши, его прямые, яркие и острые высказывания, попадающие прямо в точку, врожденные честность, благородство и искренность, – все это приводит в бешенство представителей самых разнообразных официальных кругов, религиозных, научных и философских, навлекая на Джордано Бруно жгучую ненависть и преследование многих, даже тех, кто между собой проявлял вражду и нетерпимость.

На Джордано Бруно буквально охотились со всех сторон, поэтому он вынужден был покидать все города, в которых временно останавливался.

В своей жизни, сам того не желая, он воплощал образ настоящего Дон Кихота, одинокого странствующего рыцаря без страха и упрека, не имеющего ничего своего – ни дома, ни уголка, ни семьи, ни возлюбленной, но имеющего зато свои Идеи и очень много учеников и единомышленников по всей Европе, которых ему удалось вдохновить и зажечь.

1576–1579 годы: скитания по Италии. Венеция, Падуя, Савона, Турин, Милан, Генуя – лекции, беседы, диспуты, доносы на него.

1579–1580 годы: Женева, Швейцария. Работает помощником в типографии и параллельно проводит факультативные занятия в Женевском университете. Публично защищает Парацельса и сражается за новое видение медицины. Публично разоблачает проповедников богословия и официальных врачей-шарлатанов. За еретические высказывания и за «оскорбление святой реформации» предан двойному суду: городского совета и кальвинистской инквизиции. Благодаря помощи друзей бежит во Францию.

1580–1583 годы: Франция. Читает лекции перед десятитысячной аудиторией в университете города Тулуза. Часть профессуры и студентов, возмущенная его смелыми взглядами, доносит на него. Бруно вынужден покинуть город.

1581 год: Париж. Перед королем Генрихом III Бруно излагает свою теорию памяти. Пишет книгу на эту тему – «О тенях Идеи» – и посвящает ее королю. Назначается неординарным профессором Сорбоннского университета. Издает свои первые труды. На лекциях и занятиях, помимо остальных тем, публично защищает знаменитого философа и мистика Корнелия Агриппу и пишет «Трактат о магии» как продолжение учения Агриппы. На него доносят. Во избежание тюрем инквизиции вынужден покинуть Париж и бежать в Англию.

1583–1585 годы: Англия, Лондон. Бруно живет при дворе французского посла и имеет свободный доступ ко двору королевы Елизаветы, где в дворянских, научных, философских кругах встречается с выдающимися представителями своей эпохи. Здесь происходит его встреча с Шекспиром, который цитирует некоторые высказывания Бруно в своем «Гамлете» и выводит его в одном из персонажей «Ромео и Джульетты».

В Лондоне Бруно издает самые известные свои труды: «Пир на пепле», «О бесконечности, Вселенной и мирах», «О причине, начале и едином», «О героическом энтузиазме», «Изгнание торжествующего зверя».

Страшный скандал начинается после очередных выступлений в Оксфорде – цитадели пуританства и богословия, где перед теологами и схоластами Бруно публично встает на защиту нового миропонимания и представляет учение о бесконечности и бесчисленности миров. Так как без инквизиции дело не обошлось, Бруно вынужден покинуть Англию и бежать во Францию.

1585–1586 годы: Франция, Париж. Настоящая буря разразилась после выступления Бруно в Сорбонне против Аристотеля и перипатетиков в защиту Платона и Пифагора и после выхода «120 статей», изданных на эту тему.

Схема повторяется: донос студентов и докторов богословия – инквизиция – побег в Германию.

1586–1592 годы: города Германии, визит в Прагу. В Виттенберге Бруно произносит свое знаменитое «Прощальное слово».

На полгода он останавливается в Праге, при дворе императора Рудольфа II, покровителя философов, алхимиков и ученых. Помимо проведения диспутов и лекций в Праге Бруно издает две книги, одну из которых посвящает императору.

В Гельмштедте и Франкфурте он издает 13 важных философских трудов. Из самых известных можно назвать «Трактат о магии», «О медицине», «О бесконечных мирах».

Первый раз за годы долгих странствий Бруно покидает страну по своей воле. Он принимает приглашение молодого аристократа приехать в Венецию и научить его своей мудрости. Это было началом конца.

1591–1592 годы: Венеция, измена, инквизиция. Молодой аристократ Джованни Мочениго, пригласив Бруно в Венецию и став его учеником, изменяет ему и предает учителя в руки инквизиции. В 1591–1592 годах Бруно находится в тюрьмах венецианской инквизиции и подвергается постоянным допросам.

1593–1600 годы: Бруно переводят в тюрьму инквизиции в Рим, где в течение семи лет инквизиция подвергает его ужасным пыткам и многочисленным абсурдным допросам в попытках добиться его раскаяния и признания в еретическом мировоззрении. Не получив желаемого, инквизиция осуждает Бруно на смерть. Приговор приводится в исполнение 17 февраля 1600 года, когда на Кампо ди Фьори (Площади Цветов) в Риме Джордано Бруно живым сжигают на костре.

Ключи к философии Бруно

Философия Бруно многогранна и затрагивает комплекс самых разнообразных вопросов. Мы приводим несколько основных ее положений.

О Вселенной

В своей концепции Вселенной Джордано Бруно не ограничивается выступлениями в защиту учения Коперника о гелиоцентрической системе, считая, что эта теория интересна не только с математической точки зрения, а прежде всего завораживает своим метафизическим и мистическим смыслом.

Если Коперник на гелиоцентрическую систему смотрит глазами астронома и математика, то для Бруно она является только одним «иероглифом» среди многочисленных священных знаков, отражающих Божественные Мистерии Вселенной. Воображение Бруно рисует те дали, существование которых с математической точки зрения подтверждает, причем не полностью, только наука ХХ века. О нашей Солнечной системе он образно говорит как о маленьком атоме, развивающемся и продвигающемся среди бесконечного числа ему подобных, внутри великого живого организма – нашей Вселенной, не имеющей ни начала, ни конца. Наша Вселенная бесконечна. Она состоит не только из клеток – галактик, но также из множества параллельных миров, постоянно трансформирующихся; в них проявляется бесконечное количество форм жизни и принципов эволюции.

О Едином

Понятия Бога и Единого (Единства) отождествляются. Бог есть везде и во всем, но Он также находится и за пределами проявленного Космоса, и за пределами любого вида сознания. Он одновременно «везде» и «во всем» и за пределами этого «везде» и этого «всего». Он отождествляется со Вселенной, проистекающей из Него, но в то же время Он от нее существенно отличается. Высший Разум, Душа и Субстанция-Материя – вот три лица Бога.

О магии

Принимая за основу герметическую традицию, Бруно понимает Магию как совокупность священных действий, отражающих божественные законы Вселенной. Вселенная – это единое целое, оживленное Anima Mundi, всепроникающей Космической Душой.

Таким образом, во Вселенной все связано между собой вибрациями взаимной симпатии, по принципу сообщающихся сосудов. Как вверху, так и внизу. Если воздействовать на какую-нибудь точку Вселенной, то это воздействие и его последствия будут отражаться и на всех остальных по принципу резонанса, словно волны, расходящиеся по поверхности воды после того, как в нее брошен камень.

Все есть Музыка Сфер, и все является частью мистической души и тела Вселенной. Все связано между собой невидимыми нитями симпатий и антипатий, сочетания и несочетания.

Искусство мага состоит в том, чтобы подключиться к этой Музыке Сфер, стать частью этой бесконечной «сети» симпатий, пронизывающих всю Вселенную, понимать суть космического принципа аналогии и уметь владеть им и таким образом стать проводником гармонии Неба на Земле.

Бруно говорит о трех видах магии, о священных действиях, соответствующих законам и познанию трех миров: метафизическая магия, или теургия, математическая магия и натуральная магия, или магия Природы.

Для Бруно магия в таком понимании является не отдельной специальностью и не отдельным видом познания, а образом жизни, универсальной философией, путем Ученичества. Истинный маг должен сочетать в себе достоинства ученого, философа (мудреца), мистика и героя, «этот человек способен дойти до такого уровня совершенства внутри себя, чтобы трансформироваться, превратить себя в Образ – отражение Вселенной и завоевать таким способом мощь, которую несет сама Природа».

О воображении и памяти

Для Бруно эти механизмы дают возможность прямого применения божественных принципов Магии. В их основе лежит стремление и возвращение к добру, к истине и к прекрасному. Сила, движущая ими, – это Героическая Любовь и Героический Энтузиазм.

Воображение и память являются двумя сторонами единого процесса познания Божественного через Природу. Воображение – как путь, канал Души, связь между «Небом» и «Землей», миром «Вечного» и миром «Преходящего». Память не просто как процесс запоминания, а как искусство, дающее возможность зафиксировать следы Бога в Природе.

Оба они являются лучшей терапией для Души и для Духа, пробуждающей в человеке его глубокие потенциалы и силы, связанные с «воспоминанием о Вечном».

Искусство памяти основывается на использовании ментальных, символических, архетипальных образов, связанных одной архетипальной нитью. Эти символические образы, оживленные воображением, организованные внутри особого «священного пространства сознания» и создающие таким способом своего рода «семью архетипальных символов», размещаются внутри комплексной системы динамичных колес, вращающихся и взаимодействующих между собой подобно созвездиям на небе.

Каждый ученик, пользуясь системой колес, понимает сочетание создающих их символов и их постоянную трансформацию в соответствии с состоянием своей души и сознания, под обязательным руководством Учителя. Живые архетипальные символы, с которыми он работает, дают доступ к источникам универсального познания.

О герое

Проявляя сверхчеловеческие усилия, Герой стремится к тому, чтобы «вырваться» из объятий материи, освободиться от притяжения всего преходящего и недолговечного, так как душа его, исполненная истинной Ностальгии, тяги к Вечному, к Божественному, испытывает настоящие страдания, осознавая, как далеко он находится от всего этого.

Цель Героя состоит не только в том, чтобы слиться с Божественным, но также в том, чтобы, двигаясь к нему, стать проводником Божественных Принципов и Идей через Мечту, за которую можно было бы сражаться на земле.

Движущей силой на этом пути является Небесная Любовь в самом высоком смысле этого слова, «Любовь, дающая крылья», проявляющаяся в том числе через мистический энтузиазм Героя.

Для того, чтобы Герой мог выполнить свою миссию, осуществить Мечты и слиться в конечном итоге с Божественным, он должен столкнуться с семью формами слепоты внутри себя и вокруг себя и пробудить в себе семь добродетелей, составляющих природу Героя.

Смерть Бруно

История повторяется. Конец философа начинается с измены его учеников. В 1591 году молодой аристократ Джованни Мочениго приглашает Бруно в Венецию, в свой дом, с просьбой обучить его «тайнам философии». Отношения учителя и ученика с самого начала складываются плохо. Мелочная, поверхностная и эгоистичная природа Мочениго, пронизанная страхом и праздноверием и требующая «экзотической информации», не могла объять широкие дали и глубокую мудрость учения Бруно.

Практически сразу он начинает обвинять Бруно в «демоническом пакте с дьяволом» и, противореча самому себе, упрекает его в «неисполнении данного ему обещания», обвиняя учителя в том, что тот учит его абстрактным моральным теориям и не открывает тайн магии. Чтобы отомстить за обиду и неудавшийся шантаж, он пишет донос на Бруно и предает его инквизиции «по велению совести и приказу исповедника». В ночь ареста Бруно Мочениго крадет все его рукописи и передает их дальше «по назначению», став, таким образом, причиной уничтожения ценнейших философских трудов. Он же передает в руки инквизиции тот материал, на основании которого философа осуждают на смерть.

Пребывание Бруно в тюрьмах инквизиции было долгим и мучительным. Ситуация ухудшается, когда в 1593 году его переводят в тюрьму инквизиции в Риме, где он и остается до дня своей казни. В течение семи лет философа содержат в тюрьме в ужаснейших условиях, подвергают постоянным допросам и мучительным телесным пыткам, надеясь сломить его волю, добиться его раскаяния и отречения от всех своих идей и учений, признания заключенной в них ереси.

Все документы и свидетельства современников подтверждают, что Бруно держался с непоколебимым мужеством, твердостью и непримиримостью. Чем дольше продолжались пытки, тем сильнее становилось священное упорство философа, отвечающего на все вопросы одними и теми же словами: «Я не должен и не желаю отрекаться, мне не от чего отрекаться, я не вижу оснований для отречения…»

Смертный приговор Бруно был изложен инквизицией в пяти документах: «Призвав имя господа нашего Иисуса Христа и его преславной матери приснодевы Марии… называем, провозглашаем, осуждаем, объявляем тебя, брата Джордано Бруно, нераскаявшегося, упорным и непреклонным еретиком… Ты должен быть отлучен, как мы тебя отлучаем от нашего церковного сонма и от нашей святой и непорочной Церкви, милосердия которой ты оказался недостоин…»

Услышав приговор, в зловещей тишине Джордано Бруно произносит последние слова перед смертью: «Кажется, что вы с большим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его».

Образцом чудовищного лицемерия является просьба о более мягкой казни для Бруно – «без пролития крови, учитывая посмертную судьбу» его «еретической души». На самом деле просьба состояла в том, чтобы из двух форм казни, предусмотренных для еретиков, выбрать вторую – осужденного не четвертовать раскаленными щипцами (так как в этом случае его душа попадет в ад), а сжечь без пролития крови (такой вариант оставляет еще шанс на пребывание души в раю).

Казнь состоялась 17 февраля 1600 года на Площади Цветов в Риме. Отмечая очередной церковный праздник, город бурлил сотнями тысяч паломников. Во всех церквях читались мессы, распевались псалмы, шествия с образами святых отовсюду направлялись к собору Святого Петра. Костры на Кампо ди Фьори входили в обычную программу праздника. Еще папа Климент VIII провозгласил, что перед началом церковных торжеств нужно воздать хвалу

Господу святым делом – осуждением и сожжением еретиков. Казнь Бруно происходила под утро, при свете факелов. Чтобы продлить мучения казнимого, сначала развели небольшой костер и постепенно усиливали огонь, подбрасывая сухой хворост. Все то время, пока пламя постепенно пожирало тело философа, его живой взгляд не переставал скользить по собравшейся толпе. Бруно умер молча, не проронив ни слова, не издав ни стона.

Так ушла с арены этого мира Душа одного из благороднейших людей эпохи Возрождения, оставив за собой божественные следы.

В качестве эпитафии мы процитируем слова профессора Х. А. Ливраги: «Никогда не забывайте: следы Титана разные, но звезды, отражающиеся в этих следах, – всегда одни и те же…»

 

Иоганн Гутенберг: человек тысячелетия

Наталья Алякринская

XX век уходит, уводя с собой целое тысячелетие. Оно подарило человечеству массу открытий. Но среди них было одно, которое потомки назвали самым важным. Речь не о пенициллине или электричестве, не об атомной энергии или компьютере.

Человеком тысячелетия ЮНЕСКО объявило Иоганна Гутенберга, изобретателя европейского книгопечатания. Скромный немецкий труженик, не оставивший свое имя ни на одной созданной им книге, перевернул всю европейскую культуру и подарил ей возможность небывалого взлета…

Все написанное об Иоганне Гутенберге едва ли дает представление о нем как о человеке – Человеке Возрождения, гении со смятенной душой, окрыленном идеей победы слова над временем. Его образ крайне туманен – как и его биография. Цепляясь за внешнюю канву фактов, пытаюсь представить, как он жил, что за люди его окружали, какие мысли владели им… И больше всего догадываюсь о том, что он был бесконечно одинок – как любой человек, отважившийся опередить свою эпоху.

Иоганн Гутенберг

…Начало XV века. Средневековая Германия. Город Майнц. Кто знает, состоялся бы Гутенберг как человек своего тысячелетия, если бы не Майнц – город непревзойденных ювелиров, литейщиков и граверов. Это была первая – и самая главная – школа Гутенберга: в этом городе мастеров идеи буквально носились в воздухе, а руки соперничали с разумом. Юный Иоганн быстро освоил ювелирное и граверное искусство, литейное дело. В частности, овладел он и техникой резьбы печатей и штемпелей для чеканки монет (не здесь ли корень его будущей, до гениальности простой идеи?). Гений Возрождения – по определению универсален, и именно Майнц сделал Гутенберга универсалом.

Но было в его жизни и другое. Обстоятельства часто вынуждали Гутенберга вести практически кочевую жизнь, полную лишений. Первый раз он стал изгнанником в 20 лет: майнцские ремесленники вытеснили из города местных «патрициев», и Гутенберг (чья семья принадлежала к знатному роду) был вынужден поселиться в Страсбурге. Жизнь в родительском доме, полная достатка и даже роскоши, закончилась навсегда. Пришла бедность – верная спутница и нечаянная вдохновительница многих великих открытий. Она не отпускала Гутенберга почти до конца жизни. И именно она побудила его заняться в Страсбурге предпринимательством.

Гутенберг начал с производства зеркал. Но в его «зазеркалье» тем временем уже зрело главное дело жизни. Мы не знаем, что именно натолкнуло Гутенберга на открытие. Но знаем, что он вынашивал его десять лет, бережно храня свою тайну от посторонних глаз… Во Франкфурте-на-Майне есть памятник Иоганну Гутенбергу: великий книжник стоит в полный рост, а в левой руке держит маленькую литеру. Этот столбик с вырезанным на нем изображением буквы стал символом новой эры в истории человечества. Человечество снова переживало детство – складывая слова из «кассы» букв и слогов. Но это было особое детство – детство Возрождения…

Конечно, попытки множить книгу печатным способом были и до Гутенберга. Например, с помощью ксилографии – печатания с цельногравированных деревянных досок. Но этот способ был чрезвычайно неудобен и сопровождался невероятным количеством ошибок. Гутенберг догадался разрезать эту деревянную доску на отдельные буквы – и получил типографский набор. Деревянные литеры были подвижны и легко заменяемы. Правда, они очень быстро изнашивались. Но Гутенберг выходит из положения, изобретая специальный металлический сплав (гарт) и форму для отливки литер. Наконец, он создает первый печатный станок, приспосабливая для типографских нужд ручной винтовой пресс. Это был «человек-оркестр» – целый творческий коллектив в одном лице. На вопрос – что же изобрел Иоганн Гутенберг? – правильнее всего будет ответить: он разработал типографский процесс в целом и создал европейский способ книгопечатания.

Вряд ли Гутенберг до конца осознал, что он сделал. Рукописные фолианты, целые гильдии переписчиков – с изобретением Гутенберга все это вдруг стало стремительно становиться историей. Сегодня мы с изумлением узнаем, что в средневековой Италии за экземпляр книги Тита Ливия можно было купить роскошную виллу, а книги в библиотеках во избежание кражи приковывали к стенам цепями! Гутенберг разорвал эти цепи, дав книге свободный полет. Еще недавно считавшаяся роскошью и достоянием избранных, книга могла теперь попасть в руки простого человека – как бы по-марксистски это ни звучало. Гуманистические идеи получили долгожданную свободу выражения. Европа по-новому обретала античность и стряхивала с себя пыль средневековой схоластики. Она возрождалась – для новых знаний и нового творчества…

Увы, любое достижение человеческого разума можно обратить не только во благо, но и во зло. Книгопечатание не стало счастливым исключением, открыв дорогу не только просвещению, но и распространению «бытовой» литературы. Стремительное наступление «масс-культуры» уже в нашем веке, который Гессе называл «фельетонной эпохой», – во многом тоже плод изобретения печатного станка… Однако – к счастью – Историю вспять не повернешь. А дело, которому посвятил свою жизнь Иоганн Гутенберг, безусловно было одним из камней того пути, по которому История идет вперед.

Однако идеи Гутенберга воплощались в жизнь мучительно. Ему фатально не везло. Нехватка денег на эксперименты, вечные долги, затем – череда судебных процессов. И снова нищета. Боясь преследования кредиторов, Гутенберг скрывался и не ставил своего имени на печатаемых книгах. Именно поэтому учеными долгое время обсуждался так называемый «гутенберговский вопрос» – вопрос о приоритете изобретения книгопечатания. Голландцы настойчиво оставляли его за своим соотечественником Лауренсом Костером. Бельгийцы до сих пор считают первым типографом человека по имени Жан Брито. А в маленьком итальянском городке Фельтре стоит памятник поэту и доктору права Памфилио Кастальди. На его постаменте надпись: «Изобретатель книгопечатания».

Здесь, пожалуй, уместнее всего процитировать Гете, сказавшего несколько веков спустя: «Что носится в воздухе и чего требует время, то может возникнуть одновременно в ста головах без всякого заимствования». Действительно, еще при жизни Гутенберга книгопечатание стало распространяться по Европе с поразительной быстротой. За 40 лет в 260 городах возникло более тысячи типографий: Германия (1450 г.) – Италия (1465) – Швейцария (1468) – Франция (1470) – Бельгия и Венгрия (1473) – как по бикфордову шнуру, огонь, зажженный Гутенбергом, бежал по всем европейским странам. Эти типографии выпустили в свет около 40 тысяч книг общим тиражом в 10–12 миллионов экземпляров!

Любопытно, что во Франции появление первой печатной Библии вызвало судебные процессы о колдовстве: церковники не верили, что человек мог без участия дьявола извлечь из одной рукописи так много экземпляров. По злой иронии судьбы, Библию в Париж привез Иоганн Фуст – тот самый Фуст, который был компаньоном Гутенберга, разорил его и отсудил у него типографию. Обвиненный в колдовстве, Фуст попал в парижскую тюрьму, где вскоре умер от чумы. Однако почти 200 лет изобретение Гутенберга приписывалось именно Фусту. И лишь благодаря одному из самых талантливых учеников Гутенберга – Петеру Шефферу – удалось узнать правду. На одной из книг, напечатанных им вместе с Фустом, он сделал надпись: «В 1450 году в Майнце изобретено талантливым Гутенбергом удивительное типографское искусство, которое впоследствии было улучшено и распространено в потомстве трудами Фуста и Шеффера»…

О Гутенберге можно было бы не писать ничего – лишь привести один факт: свою первую, знаменитую 42-строчную Библию он печатал в течение пяти лет. Это был один из самых одержимых людей раннего Возрождения – и как большинство гениев, при жизни он был несчастен и гоним. Но и признание заслуг Иоганна Гутенберга перед человечеством оказалось поистине вселенским: памятник ему сегодня есть в каждом доме. Этот памятник – книга. Неважно, что на смену гутенберговской уже пришли другие технологии. (Пришли, впрочем, совсем недавно. Больше пяти веков книги печатали практически так же, как это делал Гутенберг!) Он подарил человечеству самое главное – возможность. И начало XXI века – это вовсе не конец книгопечатания. Это снова возможность – бесконечного совершенствования.

Думается, что слухи о скорой кончине печатного слова очень сильно преувеличены. Экран компьютера никогда не даст той теплой энергии, которая исходит от шелестящих страниц, – так же, как телефонный разговор не заменит живого общения. Наверное, даже самый завзятый пользователь Интернета готов повторить вслед за Цицероном: «Дом, в котором нет книг, подобен телу, лишенному души».

 

Флоренция превыше всего. Жизнь Никколо Макиавелли

Илья Бузукашвили

В его жизни были взлеты и падения. Он познал сполна и милости Фортуны, и горечь поражений. Молва сделала из него жестокого циника, но он им никогда не был. Он умел хранить верность, извлекать уроки из прошлого и не мыслил себя без служения родному городу.

Флоренция. Утро 10 мая 1527 года. В Зале Пятисот в Старом дворце – Палаццо Веккьо – собрался Большой совет. Предстояло избрание должностных лиц республики. В зале стоял зловещий гул. Всеобщее напряжение вызвало известие о том, что Никколо Макиавелли предложил себя на должность секретаря канцелярии Коллегии Десяти. Разве можно вступить в одну и ту же реку дважды?

Когда объявили кандидатуру Макиавелли, высокое собрание взорвалось. В единый миг с отцов города слетела степенность. Они вскакивали с мест, перекрикивая друг друга и яростно жестикулируя. Перепуганные протоколисты не успевали записывать.

«Макиавелли ведет жизнь нерелигиозную, кто его видел на проповедях?!»

Статуя в Уффици. Никколо Макиавелли

«Он сидит в трактире, хуже того – в библиотеке, читает старые книжонки. Не хотим философов! Долой философов!»

«Он ученый! Долой ученых!»

«Отечество нуждается в людях благонадежных, а не в ученых! Макиавелли историк… Он насмешник и считает себя выше всех!»

Не дожидаясь результатов голосования, Никколо покинул Палаццо Веккьо. Как же так? Ему 58 лет. Он любит Флоренцию больше всего на свете, больше близких людей, больше жизни. И в это трудное время его энергия, опыт и знания не нужны… Он перешел на другой берег по Понте Веккьо – Старому мосту – и свернул направо. Внизу текли мутные спокойные воды Арно. Под ногами лежали камни мостовой квартала, где прошло его детство…

Денег на учебу в университете у отца Никколо не было, а потому после школы юноша учился самостоятельно. Он много читал, особенно античных авторов: Тита Ливия, Тацита, Цицерона, Вергилия, Овидия. Любил музыку. А еще работал в адвокатской конторе отца, приобретая юридические знания. «Я родился бедным и скорее мог познать жизнь, полную лишений, чем развлечений», – вспоминал потом Макиавелли. Как мало мы знаем в начале нашего жизненного пути, что ожидает нас впереди! В 29 лет жизнь Макиавелли сделала крутой поворот, и он был готов к нему.

18 июня 1498 года Большой совет флорентийского правительства – Синьории избрал его секретарем второй канцелярии, занимавшейся внутренней политикой республики, а потом еще предложил возглавить канцелярию комиссии Свободы и Мира, ведавшей делами армии и ополчения.

Должности незавидные: низкое жалование, никакой перспективы продвижения и множество обязанностей.

Но те, кто назначал Никколо, знали, что не ошиблись: новый канцлер был готов не покладая рук работать на благо Флоренции, ведь его главными девизами были: «Трудом создано величие человека» и «Флоренция превыше всего».

Его переизбирали на эти посты долго. Очень долго. Четырнадцать лет. За эти годы из-под пера Макиавелли вышли многие тысячи дипломатических писем, донесений, правительственных распоряжений, военных приказов, проектов государственных законов. Он организовывал военные кампании, инициировал создание республиканского ополчения.

А еще он был дипломат от Бога. Умел убедить и переубедить, настоять, навязать. Дипломатические и военно-дипломатические миссии к различным итальянским государям, к папе, императору, четырежды к французскому королю – во все ответственные моменты итальянской и европейской истории Макиавелли отрывался от своих дел во Флоренции и направлялся в другие государства и чужие страны. Мало кто мог лучше него в короткие сроки точно и верно оценить политическую атмосферу в чужой стране. Когда Синьория торопила его с донесениями, он отвечал: «…серьезные вещи не отгадываются… если не хочешь излагать выдумок и сновидений, необходимо все проверить».

Стройный, подтянутый, изящно одетый, превосходно владеющий языками, ироничный и остроумный – таким был Никколо Макиавелли.

Нет, он и не думал превращаться в чопорного чиновника. Всегда оставался душой вечеринок с друзьями. И очень любил семью, с шутливой нежностью именовал ее своей «командой».

Классики древности были для Макиавелли друзьями и советчиками. Без них он не обходился даже в своих служебных поездках. Он никогда не относился к античным писателям лишь как любознательный читатель и эрудит, но всегда – как политик и практик. Не упускал ни единой возможности применять их идеи в жизнь. В 1502 году, находясь в Имоле с дипломатическим поручением, он попросил своего друга и коллегу Бьяджо Буонаккорси достать и выслать ему «Жизнеописания» Плутарха. «Во Флоренции их купить нельзя, – отвечал тогда Бьяджо. – Буду заказывать в Венеции».

Буонаккорси был преданным другом Никколо Макиавелли и не переставал восхищаться им. В одном из его писем читаем: «Я не хочу, чтобы вы благодарили меня за услуги. Если бы я даже не хотел любить вас и всецело принадлежать вам, я не мог бы этого сделать, ибо к этому меня вынуждает сама природа… Возвращайтесь же побыстрее, черт возьми, возвращайтесь!»

Бартоломео Руфини, еще один друг Никколо, писал ему: «Ваши письма к Бьяджо и к другим доставляют всем большое удовольствие. Попадающиеся там шутки и остроты заставляют всех хохотать до упаду».

Все изменилось в 1512 году. Во Флоренции случился переворот. Республика пала, и к власти в городе пришла Синьория Медичи. Ей не нужен был бывший секретарь второй канцелярии и глава комиссии Свободы и Мира. Его отправили в ссылку, где он пробыл 15 лет. Какое наказание могло быть более суровым для человека, который долгие годы верой и правдой служил своей любимой родине?

«Так долго продолжаться не может, – писал Макиавелли в одном из писем, – такая бездеятельная жизнь подтачивает мое существование, и если Бог не сжалится, то в один прекрасный день я покину свой дом и сделаюсь репетитором или писарем у какого-нибудь вельможи». Однако, когда старые знакомые пригласили его на службу к французскому королю, он ответил: «Предпочитаю умереть с голоду во Флоренции, чем от несварения желудка в Фонтенбло».

Письмо Никколо к флорентийскому послу в Риме Франческо Виттори не только проливает свет на жизнь Макиавелли в изгнании. Оно делает его образ более доступным и понятным. А по стилю и языку считается одним из самых знаменитых в итальянской литературе: «Встаю я с солнцем и иду в лес… Потом направляюсь к источнику, а оттуда к птицеловному току. Со мной книга. Либо Данте, Петрарка, либо Тибулл и Овидий… Затем я перебираюсь в придорожную харчевню и разговариваю с проезжающими – спрашиваю, какие новости у них дома, слушаю всякую всячину и беру на заметку всевозможные людские вкусы и причуды. Пообедав дома, я возвращаюсь в харчевню, где застаю обычно в сборе хозяина, мельника, мясника и двух кирпичников. С ними я убиваю целый день, играя в триктрак и в крику, при этом мы без конца спорим и бранимся и порой из-за гроша поднимаем такой шум, что нас слышно в Сан-Кашано… Так я задаю себе встряску и даю волю проклятой судьбе – пусть сильнее втаптывает меня в грязь, посмотрим, не станет ли ей, наконец, стыдно… С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в мой кабинет; у дверей я сбрасываю будничную одежду, запыленную и грязную, и облачаюсь в платье, достойное царей и вельмож; так, должным образом подготовившись, я вступаю в старинный круг мужей древности. Там, дружелюбно ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рожден. Здесь я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о причинах их поступков, они же с присущим им человеколюбием отвечают. На четыре часа я забываю о скуке, не думаю о своих горестях, меня не удручает бедность и не страшит смерть: я целиком переношусь к ним. И так как Данте говорит, что „исчезает вскоре то, что, услышав, мы не затвердим“, я записываю все, что вынес поучительного из их бесед…»

Похоже, у судьбы были на Макиавелли свои планы. Быть может, оставайся он до конца своей жизни успешным политиком и дипломатом, мало кто вспоминал бы о нем сегодня: сколько их было в нашей истории! А Макиавелли в своем изгнании взялся за перо.

«Я выскажу смело и открыто все, что знаю о новых и древних временах, чтобы души молодых людей, которые прочтут написанное мной, отвернулись бы от первых и научились бы подражать последним… Ведь долг каждого честного человека – учить других тому доброму, которое из-за тяжелых времен и коварства судьбы ему не удалось осуществить в жизни, с надеждой, что те, кто придут следом, будут более способными к этому».

В ссылке у Макиавелли оказалось время, чтобы написать те исторические, философские и художественные работы, которые обессмертили его имя: «Государь», «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «О военном искусстве», комедия «Мандрагора», «История Флоренции».

Как это часто бывает, народная молва оказалась к Никколо несправедлива. С чьей-то легкой руки – и на века – воззрения Макиавелли превратились в проповедь политического коварства и лицемерия. Его обвиняли в том, что он является учителем тиранов, советует им использовать вероломство, лицемерие, насилие, убийство. Но он только правдиво писал о том, что окружало его в жизни, где политика резко расходилась с моралью.

Ставшая крылатой фраза «Цель оправдывает средства» была лишь искусно выхваченной из контекста цитатой, весьма далекой от подлинного Макиавелли. Сам-то Никколо страстно мечтал как раз об обратном. В его изречениях мы найдем и мудрость древних, и актуальность сегодняшнего дня: «…не следует никому давать советы и пользоваться чужими советами, кроме общего совета каждому – следовать велениям души и действовать смело»; «Человеку разумному надлежит избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнейшим, чтобы если не сравняться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа».

В тот день, 10 мая 1527 года, Большой совет Флорентийской республики не утвердил кандидатуру Макиавелли. За него было отдано 12 голосов, против – 555.

Через месяц Никколо Макиавелли не стало. Его похоронили в базилике Санта-Кроче, флорентийском пантеоне, где покоятся лучшие сыны этого славного города…

А полвека спустя на стене одного из залов Палаццо Веккьо появился портрет Макиавелли кисти Санти ди Тито. Современники утверждали, что это наиболее достоверное изображение мыслителя. Проницательный умный взгляд, ироничная улыбка… Всех, причинивших ему горе, он давно простил. А Флоренция прилюдно призналась ему в любви. Он и вправду того заслужил.

 

Граф Сен-Жермен

Вадим Карелин

Этого человека по праву можно назвать самой загадочной личностью Западной Европы. Появившись в канун Великой Революции при французском дворе в прямом смысле слова из ниоткуда, он принял самое активное участие в политических событиях того времени. Он владел всеми европейскими и многими древними языками, был прекрасно образован, сказочно богат, демонстрировал навыки в алхимии и не старел. Знавшие его лично неизменно подпадали под его обаяние, прочие же либо восхищались им, либо его ненавидели. Он исчез так же таинственно, как и появился. Он использовал более десяти имен; история сохранила самое известное: граф Сен-Жермен.

Некто из ниоткуда

«Было это в 1743 году. Слухи донесли, что в Версаль только что прибыл некий несметно богатый, судя по украшавшим его драгоценностям, чужеземец. Откуда он прибыл? Об этом никто не знал. Самообладание, достоинство, интеллект поражали с первой минуты общения с ним. Он обладал гибкой и элегантной фигурой, руки его были нежны, ступни ног по-женственному малы, изящность икр ног подчеркивалась облегающими шелковыми чулками. Очень узкие панталоны также свидетельствовали о редчайшем совершенстве его телесных форм. Его улыбка обнажала прекраснейшие зубы, симпатичная ямочка красовалась на подбородке, волосы его были черны, а глаза – добры, взгляд – проницателен. О! Что это были за глаза! Я никогда не встречала равных им. На вид он казался лет сорока пяти».

Граф Сен-Жермен

Так описывает первое впечатление от встречи с Сен-Жерменом графиня д’Адемар, придворная фрейлина и близкая подруга французской королевы Марии-Антуанетты. В XVIII веке в среде аристократии было принято вести дневники, и именно воспоминания графини стали впоследствии одним из основных источников информации о Сен-Жермене. Но не единственным.

Вспоминает Дьедонне Тьебо: «Во внешности Сен-Жермена сквозили изящество и интеллект. В нем чувствовалось благородное происхождение и знание светских условностей… История же Сен-Жермена являет нам образцовый пример истории человека мудрого и предусмотрительного, остерегавшегося нарушить правила общепринятого поведения или оскорбить мораль. Чудес о нем рассказывают великое множество, однако они не скандальны и не низменны».

О чудесах, действительно, заговорили сразу же. Будучи прекрасным собеседником, граф поражал всех своей эрудицией. Мало того, что он свободно говорил на всех европейских и многих восточных языках, но он, казалось, обладал безграничными познаниями в области естественных наук и истории, о большинстве событий которой он говорил как. их очевидец.

Некоторые истории о Сен-Жермене уже напоминают легенды, которыми всегда окружена жизнь выдающихся людей, но что поделаешь – именно в таком виде дошли до нас впечатления современников об этом человеке. Коллэн де Планси вспоминает: «Однажды, когда он рассказывал, что хорошо знавал Понтия Пилата в Иерусалиме, он описал подробно дом римского наместника и начал перечислять блюда, поданные к столу в один из тех вечеров, когда Сен-Жермен у него ужинал. Кардинал де Роан, подумав, что все это бредни, обратился к камердинеру графа, седому старику с честным лицом:

– Друг мой, мне трудно поверить тому, что говорит Ваш хозяин. Может быть, он и в самом деле чревовещатель, я могу согласиться и с тем, что он делает золото. Но тому, что ему 2000 лет и что он виделся с Пилатом, – нет, этому верить не могу. Вы там тоже были?

– Нет, что вы, Ваше Высокопреосвященство, – ответил прямо слуга, – я всего лишь около 400 лет служу господину графу». Наверное, это была шутка. Но шутка со знанием дела.

Этим, однако, необычные способности графа не ограничивались. Еще один современник, Т. П. Барнум, рассказывал о Сен-Жермене: «Его память была удивительной. Прочитав однажды газету, он мог свободно пересказать все ее содержание от начала до конца. К прочим способностям относится и его умение писать обеими руками каллиграфическим почерком. Он мог, например, писать любовное письмо правой рукой, а левой переписывать стихи, и это с большой легкостью». Или, как свидетельствовали другие очевидцы, он мог одновременно обеими руками на двух листах бумаги под диктовку записать один и тот же текст, и два листа были абсолютно идентичными – совпадение можно было сличать на просвет.

Граф Сен-Жермен был богат. Ни разу ни у кого он не одалживал ни су. Его же подарки отличались всегда не только изысканным вкусом, но и высокой стоимостью. Никто не знает происхождения его состояния, но зафиксировано несколько случаев, когда, находясь в затруднительном положении, граф расплачивался не золотом, а бриллиантами, которые, казалось, всегда имел при себе. Ходили легенды о его способности устранять дефекты в драгоценных камнях и «плавить» алмазы, из нескольких маленьких создавая большой камень чистейшей воды. Такого рода услуги, в частности, он оказывал королю Франции Людовику XV.

Рассказывали и об алхимических способностях графа. Например, известно, что когда в Турне встречи с ним добивается знаменитый сердцеед Казанова, то он находит Сен-Жермена в собственной химической лаборатории разрабатывающим новые красители для шляп. Граф «берет у него монету в 12 су, кладет ее на раскаленный докрасна древесный уголь и работает паяльной трубкой; монета расплавляется и оставляется остывать. «Теперь, – говорит Сен-Жермен, – забирайте свои деньги». – «Но они же из золота!» – «Из чистого» [1]История – учительница жизни. Цицерон «Об ораторе».
. Казанова забрал монету и впоследствии подарил ее прославленному маршалу Кейту, тогдашнему губернатору Невшателя.

Граф хорошо рисовал и потрясающе играл на скрипке. Краски для своих полотен он создавал сам, никому не раскрывая секрета. По свидетельствам современников, они отличались «особым блеском». Что же касается скрипичного мастерства, то спустя столетие о великом Паганини говорили, что «это Сен-Жермен в теле итальянского скелета».

Остается добавить всего несколько штрихов. Сен-Жермен постоянно присутствовал на званых обедах и ужинах, но никто и никогда не видел, чтобы он ел. Сам он объяснял это особой диетой, предписанной ему. И он предпринимал чрезвычайные меры предосторожности, чтобы не простудиться в холодное время года.

Наверное, если собрать воедино все воспоминания о графе Сен-Жермене, то получится длинное повествование наподобие «Тысячи и одной ночи» – настолько волшебной предстает в свидетельствах современников его жизнь. Впечатление, произведенное им на аристократию того времени, было действительно ошеломляющим и породило множество слухов и легенд. Но это был человек из плоти и крови; весьма и весьма необычный, но все же человек, чья официальная биография (насколько она вообще может так называться и быть известной) не менее интересна, чем след, оставленный им в умах и сердцах людей.

Официальная биография

Дата рождения графа Сен-Жермена неизвестна, как неизвестно и место рождения. Существует более пяти версий его происхождения, из которых заслуживающей внимания является одна. Согласно этой версии, его отцом является Ференц II Ракоци, князь Трансильвании[2]Атанор – алхимическая печь; символически – глубинные структуры психики, внутри которых происходит процесс трансформации и возрождения Души. – Прим. ред.
. Ландграф Карл Гессенский передает со слов Сен-Жермена: «Он поведал мне о том, что, вне всякого сомнения, был плодом брачного союза принца Ракоци из Трансильвании с первой его женой по имени Текели. Совсем еще ребенком отдан он был на попечение в дом последнего герцога де Медичи (Джовано Гасто), который обожал младенца и укладывал его на ночь в своей опочивальне». Ференц II Ракоци, столь любимый и почитаемый в Венгрии борец за освобождение страны из-под австрийского владычества, умер в изгнании в Турции 8 апреля 1735 г. По странному стечению обстоятельств, существует единственное свидетельство его смерти – слова его пажа. Это дало повод для предположения, что его смерть была всего лишь инсценировкой, а князь продолжал жить под именем собственного сына. Впрочем, это лишь одна из версий.

О первых годах жизни Сен-Жермена неизвестно практически ничего. Как будет ясно из дальнейшего повествования, применительно к этому человеку вообще затруднительно говорить о том, что такое «первые годы». Тем не менее, сохранились письменные свидетельства, позволяющие проследить его жизненный путь до триумфального появления при французском дворе.

С 1737 по 1742 год он находился в Персии при дворе Надир-шаха и занимался научными исследованиями. В 1745 году мы встречаем его в Англии, где он был арестован по подозрению в шпионаже в пользу якобитов, но тут же после дачи объяснений освобожден и впоследствии принят на высоком уровне лордом Харрингтонским. С 1745 по 1746 год Сен-Жермен жил в Вене, где занимал высокое положение и дружил с премьер-министром Фердинандом Лобковицем. Именно он познакомил графа с французским маршалом Бель-Илем, который пригласил Сен-Жермена посетить Париж.

Во Франции Сен-Жермен очень быстро заслужил расположение короля Людовика XV и его фаворитки маркизы де Помпадур. В разгар Семилетней войны в 1760 г. именно он был отправлен королем в Гаагу с секретной миссией – заключить сепаратный мир с Англией и Пруссией. Действуя таким образом, король вступил в противоречие с политикой собственного министра иностранных дел маркиза де Шуазеля, чем вызвал противодействие и интриги с его стороны. Тем не менее, шанс на заключение мира оставался, но он требовал более решительных шагов со стороны короля и его фаворитки. В разгар политических баталий Сен-Жермен написал маркизе де Помпадур: «Вам должна быть также известна моя преданность Вам, мадам. Поэтому приказывайте, и я – к Вашим услугам. Вы можете установить в Европе мир, минуя утомительные и сложные манипуляции Конгресса…» Но он не был услышан, а маркиз де Шуазель в итоге убедил короля прекратить его полномочия.

Согласно мемуарам барона де Глейхена, с 1760 по 1762 год Сен-Жермен находился в России, где содействовал восхождению на престол императрицы Екатерины II, с чьей матерью принцессой Анхальт-Цербстской был ранее знаком. Он дружил с Алексеем и Григорием Орловыми и пользовался большим их уважением. С графом Алексеем Орловым он потом неоднократно встречался в Европе, причем тот называл Сен-Жермена «caro padre» и «caro amico»[3]Статья была написана в 1997 г.
.

Затем были Германия и Голландия, Италия и снова Германия. В 1779 году Сен-Жермен остановился в Эккерн-ферде, в герцогстве Шлезвиг, у знаменитого покровителя алхимиков князя Карла Гессен-Кассельского. Там он занимался изготовлением стойких красителей и лекарств из трав. Именно там 27 февраля 1784 года, как следует из записи, сделанной в церковной книге Эккернферде, он умер и был похоронен на местном кладбище.

Но на этом его жизнь не закончилась.

Не совсем официальная биография

12 мая 1821 года графиня д’Адемар написала: «Я виделась с Сен-Жерменом еще не раз, и каждая встреча сопровождалась обстоятельствами, которые повергали меня в крайнее удивление: в день убийства королевы; накануне 18 Брюмера; день спустя после кончины герцога Энгиенского (1804 г.); в январе месяце 1813 года; и в канун убийства герцога Беррийского (1820 г.). Жду с нетерпением шестой встречи, если на то будет Воля Божия». В той же заметке содержится упоминание о пророчестве, сделанном Сен-Жерменом в 1793 году, когда он предупредил ее о приближающейся печальной кончине королевы и, в ответ на ее расспросы о том, суждено ли им будет увидеться вновь, сказал: «Нас ожидает еще пять встреч, не более».

Графиня была далеко не единственным человеком, встречавшим Сен-Жермена после его официальной смерти. Согласно масонским реестрам, он неоднократно присутствовал на их конференциях, об этом есть упоминания даже в чисто католических источниках.

В своей книге «Воспоминания о Марии-Антуанетте» графиня д’Адемар сообщает об историческом предупреждении Сен-Жерменом французской королевской семьи. Это было, вероятно, между 1766 и 1777 годами, когда он посетил Париж под именем графа Сен-Ноэля. Графиня была одна дома, встреча произошла весьма неожиданно: в воскресенье в восемь утра. Сен-Жермен просил графиню срочно свести его с королевой: приближались трагические события. «…Весь день я думала об этой встрече, напоминающей видение, и об угрожающих словах Сен-Жермена. Неужели мы приближались к разрушению общества, неужели нынешнее царствование, начатое под счастливым предзнаменованием, было чревато грозой! После долгих раздумий я решила представить господина де Сен-Жермена королеве, если она на это согласится. Он пришел на нашу встречу вовремя и был рад моему решению. Я спросила, собирается ли он обосноваться в Париже, но он ответил, что его планы ему более не позволяют жить во Франции: «Пройдет целый век, – сказал он, – прежде чем я появлюсь здесь вновь».

Королева дала свое согласие на встречу, но при одном условии: «Я разрешаю привести его завтра в Версаль переодетым в ливрею Ваших слуг. Он будет ждать в Вашем апартаменте, и как только я смогу его принять, я вас обоих вызову. Я послушаю его в Вашем присутствии – это мое непреложное условие». В назначенное время Сен-Жермен предстал перед Марией-Антуанеттой. Судя по воспоминаниям графини д’Адемар, он совершенно открыто и практически без церемоний предупредил королеву о грядущем падении монархии, гражданской войне, разврате, грабеже и повальном изгнании граждан. «Времени мало, впереди всего несколько лет обманчивой тишины», – закончил он и покинул собеседниц.

К сожалению, королева отнеслась к сказанному без должного внимания и ответственности. Сен-Жермен просил ее о встрече с королем, она же просто передала ему услышанное. Король, в свою очередь, пересказал содержание беседы своему министру графу Морепа, давнему недругу и завистнику Сен-Жермена, и тот сразу распорядился о мерах по задержанию и аресту неугодного ему графа.

Чтобы узнать его местонахождение, граф Морепа без предупреждения явился в покои графини д’Адемар. Каково же было его удивление, когда в эту же комнату тотчас зашел… сам Сен-Жермен! Его гневные слова запечатлены рукой королевской фрейлины: «Граф Морепа, король изволил испросить у вас совета, а вы думаете лишь о сохранении своего собственного авторитета. В вашей борьбе против моей встречи с королем вы теряете монархию, так как осталось совсем немного времени, чтобы спасти ее. По истечении же этого срока я не появлюсь в этих краях, пока не сменят друг друга три следующих поколения. Я рассказал королеве все, что мне позволено было сказать. Мои откровения королю могли быть более подробными. Но, к сожалению, вы встали между мной и его величеством. Мне не в чем будет себя упрекнуть, когда ужасная анархия опустошит Францию. Что же касается ожидаемых бедствий, то вам не суждено их увидеть, но подготовка к ним будет достойным для вас памятником. Не ждите благодарности от потомков, пустой и беспомощный министр! Вы встанете в ряд тех, кто послужит причиной гибели империи». К слову сказать, это его предсказание также сбылось: Морепа не дожил до революции, так как умер в 1781 г.

Сен-Жермен же покинул комнату так же стремительно, как и появился. Излишне говорить, что его поиски ничего не дали: он просто исчез. Впоследствии королева получила от него еще ряд письменных предупреждений, но никак не реагировала на них – лишь обсуждала их со своими фрейлинами. В 1789 г., в канун революции, графиня д’Адемар нашла у себя записку следующего содержания: «Все потеряно, графиня! Это солнце – последнее, которое взойдет над монархией. Завтра ее не будет. Повсюду воцарится хаос и ни с чем не сравнимая анархия. Вам известно о моих стараниях, предпринимавшихся с целью изменить ход событий. Меня осмеяли. Ныне же – слишком поздно… Не покидайте своего дома, я постараюсь охранить Вас. Будьте благоразумны, и Вы переживете эту бурю… До встречи… Граф Сен-Жермен».

События той революции слишком хорошо известны, чтобы заново описывать их. Очередная попытка если не предотвратить, то хотя бы смягчить последствия хаоса и разрушения, увы, провалилась.

А вдруг шпион? Или авантюрист?

Сегодня все описываемые события выглядят настолько же чудесными, как и два с лишним века назад, когда они происходили. Все это совершенно не укладывается в голове, требующей простого и ясного объяснения: кем же был на самом деле этот таинственный, всеведущий и вездесущий граф? Какие цели преследовал? Ради чего так рисковал? А поскольку простого объяснения здесь явно быть не может – уж больно велик масштаб личности, – то на замену ему традиционно приходят объяснения стандартные: либо шпион, за деньги работающий на одно из правительств, либо авантюрист, ищущий выгоды для себя.

Сен-Жермена уже в его время считали и тем, и другим. Его боялись как опытного шпиона, и им восхищались как профессиональным авантюристом. Сплетни передавались из уст в уста, и дошло даже до того, что у графа появились двойники. Некоторые нечистые на руку люди пытались действовать под его именем, но это получалось у них недолго: обман быстро раскрывался. И, конечно же, о нем писали. Именно как о шпионе и авантюристе.

Кем, как не авантюристом, может быть человек, публично утверждающий, что может «переплавить» несколько маленьких бриллиантов в один большой? Да, это утверждение действительно чересчур экстравагантно, если бы не одно небольшое «но»: Сен-Жермен действительно умел не только «плавить» бриллианты, но и устранять их дефекты. Это было неоднократно подтверждено авторитетными людьми вплоть до французского короля. Разве настоящие авантюристы такие? И зачем вообще человеку редкого богатства (которое он неоднократно демонстрировал) подобного рода авантюры?

Хорошо, пусть не авантюрист, но тогда уж точно шпион, ведь ему удавалось втереться в доверие ко многим весьма высокопоставленным особам своего времени. Это, конечно, больше похоже на правду, если бы… существовало хоть единое документальное свидетельство подобной деятельности. Но их нет! Ни единого! Более того, не Сен-Жермен искал общества умнейших и виднейших государственных мужей того времени, а они искали его расположения. Разве о шпионах или шарлатанах говорят с таким восхищением? «Прошло вот уже три месяца с тех пор, как особа, известная под именем графа Сен-Жермена, почтила меня своим визитом. Мне он показался самым оригинальным из всех людей, которых я имел счастье знать ранее. О происхождении его я затрудняюсь говорить с уверенностью. Однако я вполне допускаю, что он может быть отпрыском весьма известной и влиятельной фамилии, по той или иной причине скрывающим свое происхождение. Обладая огромным состоянием, он довольствуется весьма малым и живет очень просто и незатейливо. Ему известны, по-видимому, все науки. И вместе с тем, в нем чувствуется человек справедливый и порядочный, обладающий всеми достойными похвалы душевными качествами. Демонстрируя свои многочисленные таланты и способности, он проводил в моем присутствии некоторые эксперименты, наиболее примечательным из которых, на мой взгляд, был опыт по превращению железа в чудесный металл, весьма похожий на золото и в той же степени пригодный для ювелирных изделий».[4]Примерно 1730 год – время, когда Франклин стал масоном.

Святой Брат

Настороженное и порой подозрительное отношение к Сен-Жермену во многом было вызвано неясностью целей, во имя которых он действовал. Он стремительно перемещался между европейскими городами, уезжал в Индию и возвращался, но всегда оказывался в том или ином месте накануне важных и судьбоносных событий: в Англии – перед восстанием якобитов, в России – в момент восшествия на престол Екатерины II, во Франции – в преддверии революции. Подобно буревестнику, он устремлялся в ту часть мира, где было неспокойно, где назревали серьезные события. Только зачем?

Как ни странно, ответить на этот вопрос отчасти может помочь его имя. Известно, что в Европе он в разное время появлялся под разными именами: маркиз де Монферра, граф Белламар или Аймар в Венеции, шевалье Шенинг в Пизе, граф Уэлдон в Милане и Лейпциге, граф Салтыков в Генуе и Ливорно, граф Цароги в Швабахе и Тройсдорфе, принц Рагоци в Дрездене, граф де Сен-Жермен в Париже, Гааге, Лондоне и Санкт-Петербурге. Сен-Жермен появлялся также инкогнито как господин де Сен-Ноэль, купец Нобле, господин де Сюрмон и, наконец, просто «американец из Фелдерхоффа». Основным же его именем и тем именем, под которым он вошел в историю, было Сен-Жермен. Латинское Sanctus Germanus в дословном переводе означает «святой брат», в литературном же – «член святого братства».

Указания на принадлежность Сен-Жермена к тайному братству и его возможные цели мы встречаем в письмах Елены Ивановны Рерих, в частности, в ее письме президенту Рузвельту 10 октября 1934 г.: «История всех времен и всех народов несет свидетельства… помощи, которая, скрытая от публичной известности, обычно предлагается на поворотных пунктах истории стран. Принятие или отвергание этой Помощи неизбежно сопровождалось соответствующим процветанием или упадком страны. Со времен опубликования дневника графини д’Адемар, фрейлины несчастной Марии-Антуанетты, факт частых предупреждений письмами, личными визитами, в которых передавались предупреждения об опасности, грозящей стране, королевскому двору и их друзьям, теперь хорошо известен. Эти предупреждения неизменно шли из одного Источника – от графа Сен-Жермена, члена Гималайской Общины. Однако все его спасительные предупреждения и советы рассматривались как оскорбления и мошенничество».

Елена Петровна Блаватская, называвшая Сен-Жермена «величайшим Восточным Адептом, когда-либо появлявшимся в Европе», пишет об этой Гималайской Общине: «В последней четверти каждого века упомянутыми мною ранее Учителями предпринимается попытка помочь духовному прогрессу Человечества. В завершение любого столетия вы неизбежно обнаружите присутствие мощной волны всенарастающей духовности – или же, если Вам угодно, назовите мистицизмом. Один или несколько из этих Учителей появляются в мире как проводники этой духовности.»

К сожалению, предложение помощи далеко не всегда подразумевает ее принятие, и история Сен-Жермена – лишнее тому подтверждение. Многие его предупреждения остались без ответа. Хотя кто знает? Ведь нам не известно, сколько его советов было принято и сколько сделанных им открытий до сих пор служат на благо людей. Когда-нибудь, возможно, мы об этом узнаем.

…Прощаясь, Сен-Жермен сказал в 1790 году австрийскому розенкрейцеру Францу Грефферу: «Я ухожу… Когда-нибудь мы еще увидимся. Я очень нужен сейчас в Константинополе. Затем отправлюсь в Англию, где мне предстоит подготовить два изобретения, о которых вы услышите в следующих столетиях… К концу этого столетия я исчезну из Европы и отправлюсь в Гималаи. Мне необходимо отдохнуть. И я должен обрести покой. Ровно через 85 лет я вновь предстану перед людьми. Прощайте. Да пребудет с вами любовь моя».

[1]История – учительница жизни. Цицерон «Об ораторе».
Цитируется по статье Е. П. Блаватской «Сен-Жермен».

[2]Атанор – алхимическая печь; символически – глубинные структуры психики, внутри которых происходит процесс трансформации и возрождения Души. – Прим. ред.
Трансильвания – историческая румынская область на северо-западе Румынии. В описываемые времена входила в состав Венгерского королевства.

[3]Статья была написана в 1997 г.
«Дорогой отец» и «дорогой друг» (ит.).

[4]Примерно 1730 год – время, когда Франклин стал масоном.
Письмо графа Карла Кобленцкого господину Кауницу 8 апреля 1763 года.

В статье использованы фрагменты воспоминаний современников Сен-Жермена, которые цитировались по следующим изданиям:

О. Володарская. Нераскрытая тайна Сен-Жермена. М.: Эксмо, 2008.

И. Купер-Оукли. Граф Сен-Жермен. Тайны королей (Isabel Cooper-Oakley, The Comte de St. Germain, 1912) – на русском не издавалась.

 

Знакомьтесь: господин Кант

Юлия Люц

Так и знала! Вопрос в билете: «Основные элементы учения Канта»… Мучительно вспоминаю, чем трансцендентное отличается от трансцендентального… Нет ничего скучнее Канта! Само имя уже вызывает образ сухого, чрезвычайно строгого, застегнутого на все пуговицы, всем недовольного профессора, который специально писал много и непонятно для того, чтобы студенты мучились. Но, может быть, все было совсем не так?

За кафедрой невысокий стройный человек – белокурые волосы, высокий лоб, правильные, выразительные, одухотворенные черты лица и живые умные глаза необычного эфирно-голубого оттенка. Сразу привлекает внимание умение хорошо держаться, отлично сшитый костюм. А главное – чрезвычайно живая, остроумная речь, которую хочется слушать. Мысли лектора рождаются прямо на глазах слушателей, и лекция больше напоминает приятную беседу. Кто же ведет этот разговор, легко и свободно направляя размышления студентов? Неужели сам профессор Кант?

Кант

Не удержавшись, в перерыве задаю вопросы студентам, а уж они готовы долго рассказывать о достоинствах и странностях своего знаменитого преподавателя:

– Вам обязательно надо сходить на лекции по метафизике, по логике, по физике, математике! Ну и, конечно же, по физической географии. По этому предмету он сам составил программу, ведь учебников нет. А как точно он описывает чужие края!

– Постойте, да ведь он ни разу не покидал пределов Пруссии и почти все время жил в Кенигсберге?!

– О, да! Он совершает кругосветные путешествия, переплывает моря, преодолевает пустыни, не покидая пределов своего кабинета. Он никогда не видел горных хребтов, а рассказывает о них так увлекательно, будто сам взбирался на недоступные вершины.

– Он что, вычитал все это в книгах?

– Конечно, отыскивая множество разрозненных сведений и создавая из них целостный образ. У Канта уникальная способность «присутствия». Он может настолько живо представить себе описанное, как будто сам это видел. Да так точно, что может даже лондонцу описать лондонский мост так, что может показаться, будто Кант всю жизнь прожил в Лондоне и только тем и занимался, что разглядывал и запоминал этот мост.

– Ну, если всю свою жизнь отдавать только работе…

– Да что вы! «Блажен, кто смолоду был молод…» Будучи магистром, он охотно проводил время за чашечкой кофе или бокалом вина, играл в бильярд, а вечером в карты. Иной раз возвращался домой за полночь, а однажды, по собственному признанию, в таком подпитии, что не мог самостоятельно найти проход в свой переулок. Правда, позже из-за слабого здоровья ему пришлось перейти к строгому режиму дня. Хотя он очень любит общество.

– Господин Кант – душа общества?!

– А что вас удивляет? В любой компании господин Кант держится на равных, легко, непринужденно. А попасть к нему на обед – это большая честь. Число гостей обычно не превышает числа граций, но и не меньше числа муз. А какие там блюда! Господин Кант – великий ценитель кулинарии, и кенигсбергские хозяйки никогда не упускают возможности похвастаться перед ним своей стряпней, считая его похвалу лучшей наградой.

Согласитесь, что после всего услышанного невозможно было не встретиться с самим господином Кантом. Живой, с легкостью подхватывающий любую тему, чрезвычайно обходительный, он был столь любезен, что принял меня и согласился ответить на несколько вопросов.

– Господин Кант, каким было Ваше детство?

– Жили мы на окраине Кенигсберга, рядом с другими семьями ремесленников, мой отец был шорником. В семье было пятеро детей. Наверное, первыми моими учителями стали родители. Никогда не забуду своей матери. Она взлелеяла во мне первые зародыши добра, она открыла мое сердце впечатлениям природы, она пробудила и расширила мои представления, и ее поучения оказывали постоянное спасительное воздействие на мою жизнь. Отец же преподал мне один из моих первых нравственных уроков. Он как-то сильно пострадал в тяжбе двух цехов, но ни разу не позволил себе сказать резкое слово о тех, кто причинил ему убытки. Он был пиетистом (это ветвь лютеранства). А люди, относившиеся к пиетизму серьезно, показали себя с самой лучшей стороны. Они обладали благородными человеческими качествами – спокойствием, веселым нравом, внутренним миром, который не нарушала никакая страсть. Они не боялись ни нужды, ни гонений; никакая распря не могла их привести в состояние враждебности и гнева.

– А кто еще повлиял на Ваше мировоззрение? Чьи взгляды Вам особенно близки?

– В моей жизни было несколько важных для меня встреч, встреч, которые действительно перевернули сознание. Еще в гимназии я познакомился с произведениями Сенеки и других латинских авторов, представителей школы стоиков. Это привило любовь к латинскому языку, и я увлекся филологией. Во время учебы в университете мне посчастливилось встретиться с Мартином Кнутценом, молодым математиком и философом, от которого я впервые услышал имя Ньютона. Именно Кнутцен привил мне любовь к метафизике и познанию законов Вселенной, он вдохновил меня и на первую метафизическую работу «Об истинной природе живых сил». Следующим большим переворотом было прочтение книг Руссо, знакомство с его этикой. До этого я всеми силами стремился удовлетворить свою жажду к познанию и презирал чернь, ничего не знающую. Руссо исправил меня. Исчезло чувство ослепляющего превосходства над другими. Теперь я учусь уважать людей.

– Как Вы определяете, что такое добро и зло?

– Зло – это просто предоставление себя стихийному ходу дела, потоку. Распущенность. И для человека очень важно преодоление этой склонности. Зло – это просто отсутствие добра, отсутствие света. А доброта – это тот самый свет. Не бывает доброты ради выгоды или получения чего-то взамен. Проявления доброты, доброй воли должны быть зримы, ведь нельзя быть добрым и не делать добра. Добро всегда замечают по следам.

– Господин Кант, скажите, Вы счастливы?

– Счастье – вещь нелегкая: его очень трудно найти внутри себя и невозможно отыскать где-либо в другом месте. Мое счастье в поиске, в утверждении в себе доброй воли.

– Если Вам не трудно, опишите, пожалуйста, кредо философа.

– От философа требуется отвечать на тревоги, беды современников – вести вместе с ними размышления над событиями природными, житейскими или из ряда вон выходящими с целью объяснить их с помощью метода рассуждения. Главное – откликаться на все, что происходит в мире, понимать причины явлений, вместе с современниками искать и находить ключи к тому, что с нами происходит.

– Почему Вы никогда не рассказываете о своей философии и почему Ваши книги очень трудно читать? Вы же такой замечательный и веселый собеседник!

– Теперь я уже и сам понимаю, что «Критика чистого разума» тяжела для понимания, но я сам впервые прикасался к этой области, и задача стояла не из легких. Иногда мне казалось, что я никак не могу ухватить мысль за хвост. Вы сами понимаете, что говорить о незнакомых вещах всегда трудно, очень трудно подобрать слова, если эти вещи еще никем не были названы. Зато у читателей остается свободное пространство для размышлений.

– А что бы Вы могли посоветовать людям?

– Самое важное для любого человека – знать, как надлежащим образом занять свое место в мире и правильно понять, каким надо быть, чтобы быть человеком. Поиск ответов на эти вопросы поведет вас по правильному пути.

А еще при любом выборе исходите не из того, что выгодно или невыгодно в данный момент. Поступайте всегда так, чтобы ваш закон, ваше правило имело силу примера и всеобщего закона. И если ваш поступок, умноженный на всех людей и обращенный на вас самих, все еще нравится вам, тогда вы делаете то, что нужно.

* * *

Вы, дорогой читатель, наверняка уже догадались, что это всего-навсего сон. Сон студента, ученика, пытающегося дотянуться до понимания этого загадочного философа – Канта. Но, как и в каждом сне, в нем есть доля правды.

А правда в том, что жизнь Канта – это единение слова и дела. Весь город день за днем наблюдал, как из хрупкого болезненного ребенка, которому все предрекали короткую бесполезную жизнь, вырастал сильный духом человек, который прожил долгие годы, полные творческой работы и не отягощенные болезнями. И всего этого он добился силой своей воли.

Иммануила Канта в полной мере можно назвать практическим философом. Все принципы и постулаты, которые ему удавалось постигнуть, он применял в своей жизни. Если его книги было трудно читать и еще труднее понимать, то практическое приложение к книгам можно было наблюдать ежедневно. Образ жизни Канта, его пример был своего рода путеводной звездой для жителей Кенигсберга: он доказывал, что можно меняться, можно быть нравственным, можно искать ответы на вопросы внутри себя самого.

Кант был человеком, по которому проверялись часы, который прославился своим четким распорядком дня. Подъем в 5 утра, прием пищи один раз в день, ежедневные часы для работы и обязательная прогулка по одному и тому же полюбившемуся маршруту – «философской тропе». Но какой ценой это давалось! Например, чтобы встать в 5 утра, Кант просил своего слугу начинать его будить в 4:45. И будить так интенсивно, чтобы к 5 часам он был уже на ногах. Кант верил, что «мы живем не для того, чтобы спать».

Своими находками философ стремился поделиться с другими. Поняв, как можно влиять на болезненные ощущения, Кант описал свой способ в статье «Спор факультетов», доказывая, что с помощью философии можно победить или хотя бы предупредить болезни и даже старческую немощь. Шутка ли – уже будучи тяжело больным, перед самой смертью Кант стоя приветствовал врача и не хотел садиться первым, выполняя долг вежливости перед врачом – гостем в доме. «Меня не покинуло еще чувство принадлежности к человечеству, а значит, и к его правилам», – сказал тогда Кант. У него еще хватало сил шутить, когда отказывались служить ноги: «Легкое тело не может тяжело упасть».

Иммануил Кант был подлинным гражданином мира. Он ощущал свою ответственность не только за родной край. Он бесстрашно призывал прусского короля не развязывать войну, предложил философский проект «Вечного мира», регулирующий отношения между государствами на основе взаимного уважения и признания прав других.

Поведение Канта соответствовало тому идеалу внутренне свободной личности, который он наметил в своих произведениях. Была цель жизни, был осознанный долг, была способность управлять своими желаниями и страстями. Иммануил Кант создал самого себя, и в этом отношении он уникален.

– И все-таки есть вопрос, который обязательно хотелось бы задать философу. Что помогает, что вдохновляет на поиск и преодоление?

– Две вещи наполняют душу все новым и возрастающим удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне.

…Господин Кант остановился у окна, вглядываясь в шпиль собора на фоне усыпанного звездами ночного неба…

 

В ожидании Сократа. Жизнь и философия Григория Саввича Сковороды

Дина Бережная

По зеленым холмам Слобожанщины бродил почти три века назад философ и учитель Григорий Саввич Сковорода. И сейчас над этими холмами все так же гуляет ветер, колышет травы… С тех пор мало что изменилось. Человечество совершило множество открытий, но счастливее почему-то не стало. Земля снова ждет учителя, который напомнил бы людям о другой земле, о духовной родине, которая находится глубоко в сердце каждого. Так было и тогда, в XVIII веке. «Пока не будем иметь своего Сократа, до тех пор не быть ни своему Платону, ни другому философу… Отче наш, иже еси на небесех! Скоро ли ниспошлешь нам Сократа, который бы научил нас прежде всего познанию себя… Да святится имя твое в мыслях и размышлениях раба твоего, который задумал и пожелал быть Сократом на Руси» – так писал философ Сковорода, который решился стать первопроходцем, чтобы показать другим путь к самим себе, к божеству, живущему в каждом бьющемся сердце.

Григорий Саввич Сковорода

Всем известна фраза, которую Сковорода поручил написать на своей могиле: «Мир ловил меня, но не поймал». Он действительно прошел по земле легко. В доме-музее Сковороды нет принадлежавших ему вещей, а сам этот дом – одно из временных пристанищ неутомимого странника. Дошедшее до нас наследие Сковороды – это то, что он создавал и дарил людям, его настойчивое, умное, пылкое слово о пути к Богу и истинному счастью. Больше четверти века он провел в странствиях по родной земле и не переставал учить всюду: в богатых усадьбах и в бедных хатах, на рынках и на папертях. И хотя труды Сковороды не печатались при жизни, его слушали, читали и отзывались на сказанные им слова.

«Вся жизнь – театр»

Сковороде довелось жить в эпоху перемен. Он родился при Петре I и жил при Елизавете I и Екатерине II; при его жизни был основан Московский университет, произошло Пугачевское восстание и началась Великая Французская революция. Он современник Баха, Гете, Канта, Вольтера, Руссо, Дидро, Ломоносова. Сковорода учился в Киево-Могилянской академии, одном из лучших европейских учебных заведений того времени. Некоторое время он был певчим в Петербургской императорской капелле, но сытая и праздная жизнь при дворе не пришлась ему по душе. Он уехал на родину продолжать обучение, а вскоре отправился за границу, чтобы дополнить свои знания. Вернувшись оттуда, Сковорода начал преподавать. В разные годы он работал в Переяславском и Харьковском коллегиумах, а также домашним учителем. Но в официальных учебных учреждениях он не приживался: слишком необычным казался его подход к обучению, основанный на развитии природных склонностей каждого ученика, слишком далеки были от существовавших тогда школьных канонов его представления о христианской этике и о поэтическом искусстве. После очередной стычки с руководством Сковорода оказывался на улице, без дома и без денег. Но он «научился жить как не имеющий ничего, но содержащий все». Ему хотелось не только учить тонкостям академических предметов, но и передавать другим знания, которые он считал необходимыми каждому, грамотному и неграмотному. В поисках истины он не заперся в монастырских стенах, а отправился в странствие и до самой смерти переходил из дома в дом, беседуя с людьми, задавая трудные вопросы, наставляя. «Многие хулили его, некоторые хвалили, все хотели видеть его, может быть, за одну странность и необыкновенный образ жизни его, немногие же знали его таковым, каков он в самой точности был внутренне», – писал ученик Сковороды Михаил Ковалинский. Сковорода не просто проповедовал, он жил своим учением и подчинял каждый свой шаг единственному, главному делу. Любовь к истине пылала в нем ярчайшим огнем, в котором сгорало все лишнее и мелкое. Это пламя загорелось век спустя и в других сердцах – Толстого, Достоевского, Соловьева…

Помните путь Грэя в «Алых парусах»? Он родился капитаном, хотел стать им и стал. Как удивительны цельные люди, которые буквально с рождения знают, для чего они пришли в этот мир! Но что делать человеку обыкновенному? Говоришь себе: я мог бы заниматься тысячей разных вещей, передо мной тысяча неизвестных дорог. Но где моя? Как когда-то Шекспир, Сковорода назвал жизнь театром. На этой пестрой сцене человеку может достаться не только большая и почетная роль, но и незаметная, простенькая. Всегда были и будут роли желанные, престижные. В XVIII веке многие стремились стать крупными землевладельцами или попасть ко двору, сейчас телевидение и яркие глянцевые журналы настойчиво диктуют нам, что хорошо, а что плохо. Сковорода часто повторял, особенно в беседах с юношеством: выбирайте свою роль, свое дело. Только его вы будете делать с охотой. Даже самое простое дело, приносящее пользу и совершаемое с природной склонностью, равноценно всем другим, так как в мире существует «неравное равенство»: «Бог богатому подобен фонтану, наполняющему различные сосуды по их вместимости… Меньший сосуд менее вмещает, но в том равен большему, что тоже полный. И что глупее, чем равное равенство, которое глупцы всуе покушаются ввести в мир?.. Боимся голода, не помня, что гораздо чаще умирают от пресыщения».

В театре жизни, где все мы на одной сцене и не знаем, когда сойдем с нее, взяться за чужую роль – значит стать комическим персонажем, а то и трагическим. Но как не ошибиться в выборе? Следует обратиться к своему сердцу, почувствовать, что именно по-настоящему его радует. Познай себя, внемли себе! – повторял философ вновь и вновь. Вы говорите, что это трудно, но разве вы пытались?! «Сложившему крылья трудно лететь и самому орлу». Призыв Сократа к самопознанию, который все знают и которому почти никто не следует, Сковорода считал важнейшим делом человеческой души. Но с чего начать? Что познавать? Нам кажется, что мы знаем о себе почти все. Подобно Нарциссу, мы увлеченно любуемся своей внешностью, или талантами, или карьерой. В изменчивом и пестром зеркале жизни колеблется отражение нашего обожаемого «я», а время утекает, как вода. У Сковороды есть диалог под названием «Нарцисс. Разговор о том: познай себя». В этом сочинении он писал о самопознании и его ключе – любви. Ведь не случайно Любовь – дочь Софии. Полюбив лучшее, высшее в себе, мы познаем свою внутреннюю красоту и тем самым обратим свой взор к Богу. Самопознание и познание Бога – одно. В мифе Нарцисс погиб, засмотревшись на свое отражение в источнике. Стать Нарциссом не земным, а небесным, писал Сковорода, – это значит смотреть в глубину себя, минуя отражение на поверхности. Человек способен открыть в себе божественный родник и стать источником духовного света для других.

В театре жизни Сковорода выбрал свою роль. В одном из его произведений описана известная библейская история, которая, как мне кажется, имела для него особый смысл: она символизировала его личный идеал духовного учительства. Это сюжет о Христе, который встретил у колодца женщину и, попросив воды, стал беседовать с ней. Просьба напиться была только предлогом поговорить об иной воде, об очищении души, утверждал философ, ибо телесная жажда была для Христа ничем по сравнению с жаждой совершать свое предназначение. Как воды, как воздуха, Сковорода жаждал познать божественную истину и донести ее до других людей. Он знал, что это его дело, и все свое время отдавал ему.

Первый биограф Сковороды Михаил Ковалинский описал характер и образ жизни своего любимого наставника и друга. «Всегда весел, бодр, легок, подвижен, воздержан, целомудрен, всем доволен… почтителен ко всякому состоянию людей, посещал больных, утешал печальных, разделял последнее с неимущими, выбирал и любил друзей по сердцу их, имел набожность без суеверия, ученость без кичения, обхождение без лести». По воспоминаниям Ковалинского, Сковорода позволял себе лишь самое необходимое: одевался очень просто, ел один раз в день, отводил себе для сна не больше четырех часов в сутки и вставал до зари, а полуночные часы проводил в молитве и в размышлении, «и сердце его делалось полем рати». Он стремился жить уединенно среди родной природы, которую очень любил; свои сочинения писал в основном в теплое время года, когда не мерзли руки. Все его имущество составляли смена одежды, несколько книг (Библия и сочинения любимых греческих философов), музыкальные инструменты и собственные рукописи. Его одиночество было не отъединением от людей, а, скорее, способом избегать привязанностей и суеты, его мнимая праздность – деятельным покоем, незаметной, но огромной внутренней работой. Он прожил долгую жизнь, больше 70 лет. Старость принесла болезни. «Дух бодр, но тело немощно», – говорил он о себе и не соглашался с теми, кто боялся состариться: Эх вы! хотите жить долго, а когда старость приходит, жалуетесь. Но ведь старость – это итог вашей жизни; мудрый и в старости не перестает быть мудрым, а глупец, растеряв на жизненной дороге силу, красоту и удовольствия, остается доживать век с одной своей глупостью.

Предчувствуя скорый приход смерти, Сковорода был готов продолжить странствие за пределами тленного мира. Много раз он говорил и писал о том, что смерть, забирающая у человека всего лишь тело, не страшна, а скорее желанна. Божественное начало пронизывает собой всю природу, но само оно скрыто. Отчего же мы так любим и ценим видимое? Смерть отбросит не нужную больше шелуху, а останется вечное зерно, из которого прорастет новая жизнь. По свидетельству очевидца, философ сам вырыл себе могилу и в день перед смертью был весел, вспоминал прошлое, рассказывал друзьям о своей жизни.

Кто не боится умереть? – спрашивал Сковорода и отвечал: «…тот, чья совесть – как чистый хрусталь»…

«Все проходит, но не Бог и не любовь»

Философия Сковороды исполнена духа православия, но его отношения с церковью были непростыми. Его обвиняли в том, что он сбивает с толку молодежь, считали еретиком: конечно же, в то время, да и позже не могли быть ни приняты, ни опубликованы его рассуждения о том, например, что Иисус Христос – это символ мудрости, подобный египетской Изиде, греческой Афине и римской Минерве.

Сковорода никогда не расставался с Библией, нежно называл ее своей голубицей. Его трактовка Библии оригинальна и не схожа с истолкованием официальной церкви.

Он указывал на то, что это символическая книга, и потому ее нельзя понимать буквально. Как и внешняя сторона человеческой жизни, повествовательная сторона Библии подобна театральной сцене. Под масками людей и животных в происходящих на библейской «сцене» событиях можно разглядеть символы, которые учат, поясняют, ведут к истине. Поиск зерна истины – это работа души. А без понимания символов все библейские истории всего лишь ненужная шелуха. Мы привыкли потребительски относиться к миру вокруг нас и переносим это отношение в область религии: «уповаем на плоть и кровь святых, надеемся на тлень и божбу; обожаем вещество в ладане, в свечах, в живописи, в образах и церемониях, забыв, что, кроме Бога, ничто не есть благо и что всякая внешность есть тлень и божба». Библия – Сфинкс. Она заставляет каждого читателя решать сложнейшую загадку о самом себе. Для того, кто не обратился за разгадкой к собственному сердцу, чтение Библии опасно: он видит в ней лишь внешнее (как и в себе, и в мире). Исполненный суеверий, он задает не те вопросы и убеждает себя, что вся эта мудрость уже устарела. Ему, напичканному самыми современными знаниями, смешно читать о сотворении мира, о создании Адама из глины, об изгнании из рая; он снисходительно улыбается наивности древних, которые верили, что дева может родить, море расступиться, а солнце замереть на небосклоне. Как актуально это звучит сейчас! В наше время немало споров о наследии древности и немало восклицаний: неправдоподобно! чепуха!.. Но Сковорода предупреждал: не будьте наглыми и самоуверенными, рассуждая о мире, не презирайте древнюю мудрость, а попытайтесь понять скрытый смысл символов, ищите в нехитрой басне зерно сокровенного знания. «…Чистейший, всемирный, всех веков и народов всеобщий ум излил нам, как источник, все мудрости и художества, необходимые для жизни. Но ничем ему так не обязан всякий народ, как тем, что он дал нам самую высочайшую свою премудрость… Являлась она во образе льва и агнца, а царский жезл был ее символом и так далее. А в позже появилась она во мужском образе, сделавшись богочеловеком. Каким способом божья премудрость родилась от отца без матери и от девы без отца, как она воскресла и опять к своему отцу вознеслась, и прочее, – пожалуйста, не любопытствуй. Поступай здесь так, как в опере, и довольствуйся тем, что глазам твоим представляется, а за декорации и за угол театра не заглядывай». Не только Библия, а весь мир и род человеческий в нем – это книга, открытая перед нами Учителем. «Не все ли читают эту книгу? Все. Все читают, но бездумно».

Философ с горечью констатировал, что церковь превращается в театральные подмостки, а участники обрядов и церемоний забывают смысл того, что играют. «О господь мой! Как же они не знают? Они с малых лет начали болтать библию твою, на ней состарились, не оставили ни стишка, ни словца, не оспорив его; имя твое, крест твой всегда у них на грудях, на губах, на одеждах, на стенах, на блюдах, в церемониях… Засмотрелись на церемонии, засели в мясных пирах, не взяли в ум свой искать истины божьей, к которой вела их церемония». По мнению Сковороды, церковные церемонии – это «комплименты и жеманные наружности, обещающие усердие к Богу и дружбу». Обещание, но еще не исполнение! Обрядовые действия, как и библейские символы, подсказывают, как жить. Любовь – это живая и вечная связь человека с Богом, а церемонии – ее внешние проявления, не более того. И разве необходимо, чтобы религиозные обряды были одинаковыми для всех народов и всех времен? Разве имеет значение, каким именем называют Бога: природой или вечностью, судьбой, бытием, необходимостью, или царем небесным, или истиной?.. Неужели Господь доступен только горстке избранных? Разве его бесконечная власть должна проявляться в том, чтобы оживлять мертвых или останавливать солнце, как бы в насмешку над установленными им самим законами природы? Да обладай любой из нас даром творить чудеса, «даже дар воскрешать из мертвых ничем не полезен душе-бездельнице – ни воскрешающей, ни воскрешаемой». Люди ищут истины «по всем Коперниковым мирам», раздают имущество, мучают свое тело аскетизмом в надежде заполучить бессмертие, ждут особого божественного благословления и чуда, стремятся раскрыть «последние» тайны. А разгадка жизни рядом, только надо разглядеть ее в своем сердце. «Узнай же прежде себя. Не броди по планетам и по звездам. Вернись домой». Люди боятся смерти и мечтают о вечной жизни, а она уже есть у них. Сковорода повторял: познай себя, истинного человека в себе, и тем самым ты познаешь Бога и обретешь вечную жизнь. «Это и означает быть живым, вечным и нетленным человеком и быть преображенным в бога, а бог, любовь и соединение – все это одно».

Что есть зло? Отчего Бог допустил его присутствие в мире? Кто такой дьявол, и где находится ад? За столетие до откровений Достоевского Сковорода пытался найти свой ответ на эти непростые вопросы. Нам нередко кажется, что в театре жизни есть кое-что лишнее и вредное для нас, и мы возмущаемся: несправедливо! почему именно я страдаю? Но ведь мы всего лишь комедианты, каждый со своей маленькой ролью и потому не можем постигнуть всего замысла великого сочинителя. «Злость не что иное, как созданные Богом благие вещи, приведенные в беспорядок» – так считал Сковорода. Но кто же приводит их в беспорядок? Железо всегда стремится к магниту, а огонь вверх; стихии, растения и животные следуют законам природы. А вот людское племя забывает о божественных законах или искажает их. Свет Бога одинаково доступен каждому. Но необходимая всем, как воздух, божественная истина так же, как воздух, неощутима.

И если мы не вспоминаем о воздухе, которым дышим, то гораздо легче забыть о самом сокровенном – о том, «что очищено от всякой вещественной грязи, утаено от всех наших чувств, освобождено от всех шумов, тресков и перемен, в вечном покое и в спокойной вечности блаженно пребывает». Поэтому так мало по-настоящему счастливых людей. Мало тех, кто всем сердцем искал божественную истину и поэтому разглядел ее. Увешанные мешками накопленного скарба, исполненные жадности и боязни, ничем не довольные, бредут несчастные злые люди по пути своей жизни, и дорога их печальна, а смерть для них страшна. Они потеряли путь к своей истинной сути, которая и есть проявление Бога. Но у каждого есть возможность вновь обрести его. Не бойтесь ада за вратами смерти, говорил Сковорода, ад в вас самих, в вашей собственной воле, в вожделениях и страстях. Не странно ли слышать от такого волевого человека, как Сковорода, что наша воля – это зло? Легко ли, да и нужно ли отказываться от собственной воли? Да, необходимо, писал философ, если беззаконная воля повелевает нами и несет нас по жизненному пути, как бешеная колесница:

Одним из главных лейтмотивов в его творчестве стал отрывок из псалма Давида: «Бездна бездну призывает.». Философ вглядывался в человеческое сердце – в бездну, которая вмещает все, но сама не вмещаема ничем. (А позже Достоевский напишет: «Широк человек.») Тот, кто жаждет материальных богатств и услад, не может заполнить свою пустоту, ведь ничто плотское не насыщает бездну сердца. Лишь обратившись к беспредельности Бога, человек наполняется. Необходимо истребить в себе «злую волю»: освободиться от материальных привязанностей и, изучив свое сердце, преобразить его из пугающей бездны в сосуд, готовый вместить Бога. Несмотря на то что множество наших желаний и страхов раздирает нас на части и мешает услышать голос божественной воли, он не перестает тихо звучать в нас. «Живущее в тебе блаженное естество управляет, будто скотом, твоей природой… Оно не ошибается и лучшим путем поведет тебя. нежели чужие советы и собственные твои стремления, о которых написано: „Враги человеку домашние его“».

Сковорода вступал в мысленный спор со злом. В его «Споре беса с Варсаввою» и в диалоге «Брань архистратига Михаила с Сатаной о том: легко быть благим», описанном как видение некоего Варсаввы, очевидно, что персонаж Варсавва – это сам автор, «сын Саввы». О чем же идет спор? О том, что быть счастливым и блаженным легко. Дьявол подсказывает слабому, что достигнуть царствия божьего ох как трудно! И тот убеждает себя, что легче всего жить «как все». Но это не так, утверждал Сковорода. «Трудное не нужно, а нужное не трудно» – это всеобщий закон природы, касающийся и людей. А разве есть что-либо более необходимое для человека, чем Бог? Познание истины извечно, эта задача всегда стоит перед человеком, идет ли он вперед или отворачивается со страхом. Конечно, чтобы смотреть на солнце, нужно пройти долгий путь, преобразившись из крота в орла. Но счастья познать божественную истину может достичь любой, «всякий рожденный, кто всем сердцем искал».

Счастливы ли вы? Сегодня, сейчас? Мы чаще всего говорим о счастье в прошлом или в будущем. «У меня было счастливое детство». «Я буду счастлив, когда сбудется моя мечта». Сковорода называл себя счастливым человеком и был им. А рецепт счастья, который он дает, прост: не предавайся унынию, веди здоровую умеренную жизнь, избегай толпы, суеты и праздности, найди себе дело по душе; свое тело поставь на подобающее ему место помощника и раба, а разум неустанно питай из чистых и светлых источников. Приучи себя видеть высокое. Если жизнь лишает тебя чего-то, вспомни о том, что у тебя есть: жизнь, солнце, воздух, разум… «Весь рай – это твердое соблюдение заповедей божьих».

Что же увидит Нарцисс, вглядевшись в глубину источника? Сковорода считал, что человек состоит из физического и чувственного (или «стихийного») тел, а также высшей части, которую он называл сердцем, разумом или духом. Есть не только видимая природа, но и пронизывающая ее природа незримая и вечная, то есть Бог. Поэтому в каждом человеке – два человека. Первый из плоти и крови, он изменяется и умирает. А в нем скрыт нетленный, истинный человек, и именно о нем сказано, что он создан по образу и подобию божьему. Чтобы гармонизировать отношения смертного и вечного в себе, необходимо чувство меры. «Устремляясь к духовному, остерегись, как бы не погубить плотское, если это плотское может привести тебя к лучшему. Когда ты в чем-либо излишне уступаешь плоти, то унижаешь ее хозяина. Тогда гневается на тебя твой брат, хозяин плоти. Кто он такой? Дух». Внутренняя мера является нашим измерительным инструментом для познания мира. «Не измерив прежде себя, что пользы знать меру прочих созданий?» Чтобы соблюсти чувство меры в повседневной жизни, надо учиться управлять своими чувствами, но это не означает ничего не любить. В ответ на вопрос Ковалинского об овладении своими эмоциями и желаниями Сковорода писал: «.итак, ты скажешь, что я требую вместе со стоиками, чтобы мудрец был совершенно бесстрастным. Напротив, в этом случае он был бы столбом, а не человеком. Блаженство там, где есть укрощение страстей, а не их отсутствие».

Разум человека всегда активен, и если не направлять его к хорошему, он обратится к плохому. Поэтому следует совершать ежедневное жертвоприношение Богу: стараться увидеть что-то прекрасное или поучительное, размышлять и учиться.

Веселый странник

Как и многие до него, Сковорода сравнивал жизнь с плаванием в бурном море в поисках тихой светлой гавани. Идя по этому пути, человек нуждается в спутнике, проводнике, учителе. Где тот Сократ, который вновь обратит наш взгляд на самих себя, к небу внутри нас? «Сей странник бродит ногами по земле, сердце же его с <ангелами> общается на небесах и наслаждается»… О себе Сковорода говорил: «Аз о Бозе веселюсь». Если бы веселый странник по пути горнему выбрал затворничество и совершенно отрешился от мира, мы никогда бы не услышали о нем и его философии. Однако он избрал путь, который считал самым трудным и одиноким, но и самым прекрасным и радостным. Это путь учителя. «Ни один философ, ни один художник не так одинок, не так покинут на самого себя, как тот, кто учит о вечной жизни». Удел духовного учителя – внутренне умереть для мира, но деятельно жить в нем. Учить о счастье и блаженстве духа, врачевать души может только тот, кто сам очистился и достиг этого счастья, чья душа здорова. Но таких людей, не попавших в сети мира, мало. Тот, чья душа летит к небу, становится в глазах других не высоко парящим орлом, а белой вороной. И не всякий решается быть не похожим на других. Его преследуют, над ним смеются, его призывы истолковывают неверно. Чувствуется, что Сковорода писал об этом, исходя из собственного непростого опыта. Ему не раз приходилось слышать этот сладкий шепот: «Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь».

Но находятся в мире и те, с которыми действительно по пути. Вторя Плутарху, Сковорода прославлял дружбу. Сама христианская религия для него – это «истинная и совершенная дружба». Постоянного персонажа своих диалогов, высказывающего его собственную точку зрения, Сковорода назвал просто «Друг». «Я такой человек, что никогда не могу насытиться разговором с друзьями», – писал он своему ученику и другу Ковалинскому. Их беседа, запечатленная в письмах, сохранилась. Это растянувшийся на несколько десятков лет разговор-размышление о том, что было близко им обоим: о древней литературе, о человеке и его пути, о самом главном и сокровенном. Сковорода верил, что дружба, питаемая истинной любовью, переступает даже границы смерти. Предчувствуя свой уход, он писал дорогому другу: «Свободный от тела, я буду с тобою в памяти, в мысли, в молчаливой беседе». Среди его любимых друзей и собеседников были не только его современники. Как барон Мюнхгаузен Горина, Сковорода проводил досуг с Пифагором, Марком Аврелием, Плинием, Эпикуром, святым Павлом… Вот они, лучшие советчики и вернейшие друзья – священные книги, сохранившие в веках крупицы мудрости. «Не могу налюбоваться, как они могли быть просты, но значительны; грубы, но дружелюбны; вспыльчивы, но не злобны; ласковы, но не лукавы; сильны, но справедливы», – писал он о мудрецах древности. Сковорода сам переводил любимых философов и становился почти что их «соавтором». Его переложения – это переводы «не слов, но мыслей», диалоги и совместные размышления с философами древности. Не единожды он вставал на защиту дохристианской философии, утверждая, что она была верной служительницей истины и родившимся после создания Нового Завета есть чему поучиться у нее. Ведь Бог «есть простирающееся по всем векам, местам и тварям единство». И чтобы человечество не забывало об этом, во все времена рождались и рождаются ученые, художники, философы, учителя, которые пытливо вглядываются в бесконечный, полный звезд небосвод, раскинувшийся в каждом человеческом сердце. Исследователь философии Сковороды Владимир Эрн назвал его «родоначальником русской философской мысли, духовным зачинателем и основоположником всех крупных последующих умственных течений в русском обществе». Спустя век и два после Сковороды русская философия размышляла над теми же проблемами, о которых он писал и говорил: это вопросы Достоевского, соловьевская София, творчество пришедших за ним символистов… И сейчас его книги по-прежнему ведут с нами диалог о вечном.

В творчестве Сковороды есть один прекрасный символ: он сравнивал слово о божественной истине с маленьким зернышком. Это зернышко кажется ничтожным, но если оно попадет в сияющее любовью сердце, то сокрытые в нем бесчисленные сады зазеленеют и расцветут.

 

Швейцер. Гений человечности

Дмитрий Зубов

Осенью 1904 года бюллетень Парижского миссионерского общества напечатал объявление о том, что Конго, одной из африканских колоний Франции, требуется врач для помощи местному населению. На это объявление откликнулся лишь один человек…

Но – необычный: доктор философии, доцент университета в Страсбурге, знаменитый проповедник, автор книг по искусству, философии, теологии. Он был известен всей Европе как знаток творчества Гете, создатель блистательного труда о Бахе, виртуозный музыкант-исполнитель, собиравший полные залы на своих концертах органной музыки.

Его звали Альберт Швейцер. В момент важного жизненного выбора ему было 29 лет.

«Однажды солнечным летним утром… мне в голову пришла мысль, что я не смею рассматривать счастье как нечто само собою разумеющееся, а должен за него чем-то отплатить. Раздумывая над этим, я пришел к выводу, что было бы оправданным до тридцати лет жить ради наук и искусств, чтобы затем посвятить себя непосредственному служению человеку».

Швейцер

Решение Швейцера вызвало панику среди родных и друзей. Они не понимали, не одобряли и всячески противились его выбору. К тому же Швейцер – философ, теолог, музыкант, но никак не врач!

И все же приват-доцент богословского факультета вновь становится студентом. И за семь лет не только осваивает полный курс врачебной науки, но и, с блеском защитив диссертацию, получает степень доктора медицины. Параллельно с учебой он концертирует, выступает с лекциями, пишет книги, зарабатывая на предстоящую поездку.

Март 1913 года. Пароход «Европа» переносит Швейцера и его жену в далекую, незнакомую страну. Здесь, в самом сердце Африки, в поселке Ламбарене, он строит больничный городок. Более 40 лет жизни в невыносимом климате, напряженная работа с шести утра и до полуночи, ответственность за судьбы тысяч людей, голодных и неустроенных, – вот она, цена жизненного выбора доктора Швейцера, казалось многим.

Сам Швейцер полагал иначе: «Мне даровано счастье служить милосердию, видеть плоды своего труда, ощущать любовь и доброту людей, иметь рядом верных помощников, признавших мое дело своим, обладать здоровьем, позволяющим справляться с напряженнейшим трудом, сохранять неизменным внутреннее равновесие и спокойствие и не утратить энергию духа». И это несмотря на две войны, заключение в лагерь для военнопленных и горький вывод: «Я родился в период духовного упадка человечества».

Рецепт «лекарства», исцеляющего от малодушия и сомнений, которое доктор Швейцер оставил всему человечеству, прост – «благоговение перед жизнью».

«Когда одной-единственной бомбой убивают сто тысяч человек – моя обязанность доказать миру, насколько ценна одна-единственная человеческая жизнь» – эти слова он произнес 6 августа 1945 года после трагедии в Хиросиме и, присоединившись к Альберту Эйнштейну, включился в многолетнюю борьбу против ядерного оружия.

В конце жизни Швейцер вновь обрел признание: Нобелевская премия мира (потраченная на нужды госпиталя), престижные награды, почетные звания… Однако дороже ему было иное признание: имя больничного городка Ламбарене стало для всего мира синонимом сострадания, человечности, гуманизма. И очень жаль, что осталось пока единственным примером такого рода. «Если найдутся люди, способные восстать против духа безмыслия, личности, достаточно чистые и глубокие для того, чтобы утвердить идеалы этического прогресса как действенную силу, – тогда-то и начнется работа духа, формирующая новое сознание человечества».

Жизнь великих людей всегда пример. Природа щедро наделила Швейцера талантами. Но гениально исполнять Баха, как делал это он, писать такие же глубокие книги, строить величественные органы могут лишь единицы. Научиться любить людей, испытывать благоговение перед жизнью, как Швейцер, – под силу каждому.

 

Елена Петровна Блаватская

Антон Мусулин

Для кого-то Е. П. Блаватская была другом и учителем, для кого-то – шарлатаном, для кого-то – врагом и человеком, разрушившим религиозные устои общества. Все это – лишь относительные истины…

Каждой эпохе присущи своя система ценностей, свое мировоззрение, вкусы и стремления, темперамент и характер. Свое религиозное и философское восприятие реальности, своя идеология… Как правило, мы считаем важным то, к чему привыкли, и придерживаемся той системы взглядов, в которой воспитаны и которая поэтому кажется нам нормальной и естественной. Так, в Древнем Риме было естественным верить в богов римского пантеона, немного позже вошло в норму быть христианином, сегодня стало нормальным считать себя либо атеистом, либо, в лучшем случае, человеком, верящим, что все-таки существует нечто, превышающее нас. Как гласит поговорка, в Риме нужно вести себя, как подобает римлянину; соответственно, принятие ценностей, присущих нашей эпохе, позволяет нам в ней ориентироваться и ощущать себя комфортно. Но, с другой стороны, инертность мышления и конформизм или, лучше сказать, консерватизм отталкивают все новое и пытаются его погубить.

Елена Петровна Блаватская

Та же участь постигла идеи и взгляды Елены Петровны Блаватской.

Еще в XIX веке Е.П.Б. (так называли ее ученики) обращает внимание на взаимосвязь, существующую между различными пластами культуры – наукой, религией и философией, на то общее, что присутствует во всех религиях мира и идеалистических философских доктринах. Она сравнивает учения Востока и Запада и находит их общие корни, ибо вопросы, которые ставит перед нами жизнь, не могут быть «восточными» или «западными». Мы должны согласиться с мыслью, что не существует много истин или много реальностей, хотя есть множество представлений о Реальности (что обусловлено субъективными факторами и ограничениями, присущими любой культуре).

Наш век информатики нуждается в объединении не только в экономической и научной сферах, но также в области метафизических и философских ценностей. Исследование религий, философско-религиозных систем и традиций различных народов дает нам возможность узнать прошлое человечества и при этом глубже понять и наполнить смыслом то время, в котором мы сами живем. Historia magistra vitae [1]История – учительница жизни. Цицерон «Об ораторе».
. И это справедливо не только по отношению к историческим событиям, ибо подлинная история человечества – это история идей, ценностей и стремлений, которые его вдохновляли и наполняли смыслом его существование.

Исследуя психологию, антропологию и философию XX века, можно увидеть, что многие современные ученые и философы, такие, как Юнг, Маслоу, Шолем, Элиаде, Адо, возвращаются к основным идеям и исследовательским замыслам Блаватской и продолжают их. Так, в области психологии Юнг указывает на то, что внутренний мир человека намного более глубок, чем это считалось прежде, и нам почти не известен; что человек – существо, которое помимо временного, поверхностного и личностного аспекта сознания обладает метафизическим центром, самостью, которая стремится интегрироваться в сознание, проявиться. Этот процесс роста, изначально заложенный в человеке, Юнг называет процессом индивидуации. Со своей стороны, Маслоу подтверждает, что кроме преходящих потребностей человеку для ощущения счастья и полноты жизни необходимы метапотребности – то, что выходит за пределы личностных интересов. Самоосу-ществление возможно лишь в том случае, если метафизические ценности являются опорой и стержнем нашей жизни. Элиаде говорит о том, что человек – это не просто homo sapiens, рациональное, мыслящее существо; по своей сути человек является также homo religiosus, религиозным существом, которое помимо разума обладает способностью оперировать образами и символами. В области социологии Сорокин, присоединяясь ко многим другим философам, говорит о кризисе нашего времени, о дроблении западной культуры и о ее движении к новому средневековью, что происходит в силу иррациональных и чувственных факторов, которые терзают нашу цивилизацию, отказавшуюся от идеалов, от священного, от всего, что облагораживает человека.

Поиск смысла – это поиск опоры

В своих трудах Е.П.Б. предлагает нам отказаться от ограниченного и эгоцентричного подхода, по-новому оценить учения как современных, так и древних философов, принять вневременное в сфере религиозного и понять, что каждая религия хорошо выполняет свою функцию, пока направляет человека к Божественному, не цепляясь за свои догматы и пустые формы. Развитие науки в XIX веке породило позитивизм, который ограничивает истину, сводя ее к тому, что можно проверить экспериментально, и отбрасывает метафизику как таковую. Отказ от религии и метафизики превращает науку в опору материализма, и место жрецов и священных писаний занимают ученые и их догматы. Но кроме науки и научной «истины» (которая во многом определена субъективным фактором) человек нуждается в прекрасном, в глубоких чувствах и в размышлениях о Вечности, о смысле жизни и подлинно ценном, что есть в ней.

Разговор о Елене Петровне Блаватской мы можем начать с фразы известного философа Бергсона: «Мистики ничего не просят и, однако, получают. Они не нуждаются в призывах, они просто существуют; их существование – это зов». Мистическое в человеке – это движение к прекрасному и тайному, это выход за пределы известного. Мистическое – это Дионис в человеке, бог энтузиазма, бог, который ведет нас в ночь, нашу ночь неведения, бог, дающий нам возможность освоить и покорить новое пространство, бог, которого сопровождает Аполлон, символизирующий способность принести свет и гармонию в освоенное нами пространство.

Мистики ничего не просят и не нуждаются в признании. Их образ жизни и идеи вдохновляют тех, кто находится в поиске.

Что такое истина о Е.П.Б.?

В чем заключается истина о Е.П.Б.? Когда Иисуса, одного из великих Учителей, обвинили в нарушении закона, богохульстве и обмане и приговорили к распятию, Понтий Пилат, чувствуя величие этого человека, задал ему вопрос: «Что такое Истина?» И ответом ему было молчание, ибо Истину невозможно выразить словами.

Можно сказать, что о Елене Петровне Блаватской существует много относительных истин. Для кого-то она была другом и учителем, для кого-то могла быть шарлатаном и обманщиком, для кого-то – врагом и человеком, который посягнул на основные религиозные устои, а кто-то видел в ней прежде всего человека, обладающего парапсихологическими способностями… Все это – относительные истины: каждый, включая и друзей Е.П.Б., и ее врагов, смотрит на нее через призму своих собственных представлений и знакомит нас с различными фактами ее биографии, окрашенными своим собственным восприятием.

Я думаю, в поиске истины о Е.П.Б. мы не должны считать, что, собирая факты из ее жизни, мы сможем воссоздать ее портрет. Не следует также думать, что все написанное в ее сочинениях является окончательной истиной. Мы можем спросить себя: в чем заключается истина о нас самих? Очевидно, что существует наша собственная «истина» о нас – наше представление о самих себе, о своей жизни, своих достоинствах и недостатках. Кроме этой есть и другие «истины» – мнения наших друзей и людей, которые, справедливо или нет, нас недолюбливают. Но на самом деле истина о нас – это нечто иное. И это иное также существует, если мы говорим о Блаватской, Сократе, Платоне, Бетховене, Чайковском – о каждом из великих людей. В великом проще увидеть малое, доступное мирскому взгляду, а непонятное объяснить понятным: великодушие – личной заинтересованностью, выход за рамки общепринятого – сектантством, желание более глубоко понять мир – чудачеством. Здесь можно вспомнить притчу о том, как один из слушателей Конфуция сказал его ученику: «Ты более умный, более великий, чем твой Учитель». И тот ответил: «Мудрость человека можно уподобить стене. Моя стена не выше человеческого роста, и потому каждый без труда разглядит все, что за ней находится. А мой Учитель подобен стене высотой в несколько саженей. Кто не сможет отыскать в ней ворота, никогда не узнает, какие прекрасные храмы и дворцы скрыты за ней».

Когда мы встречаемся с чем-то великим, нам трудно его понять и еще труднее объяснить. В этом смысле важно не создавать преждевременных суждений о том, кто такая Е.П.Б. Необходимо глубокое изучение ее сочинений, ее жизни и стремление беспристрастно, не исходя из каких-то предубеждений и заранее готовых оценок, понять ее природу. Только в этом случае наше суждение будет более-менее объективным. И мы поймем, что помимо биографии, помимо моментов, относящихся к мирской жизни, о Е.П.Б. существует некоторая другая истина – истина, связанная с философским, метафизическим, истинная история ее путешествия через внутреннее пространство души. Мы увидим ее идеалы и стремления, радости и страдания, то, что было ей опорой, и то, ради чего она жила. Именно это внутреннее в каком-то смысле и является истиной о Е.П.Б.; и это справедливо не только по отношению к ней, но и по отношению к каждому из нас.

Мирская история

Биография Е. П. Б. включает в себя данные о ее семье и происхождении, историю ее детства, в течение которого ее сопровождали феномены и происходили странные вещи. Можно упомянуть ее первую встречу с наставником, замужество, побег из дома, после чего начинаются странствия и знакомство с различными мировыми культурами и традициями, неоднократные попытки проникнуть в Тибет… Период поиска заканчивается, когда Е.П.Б. основывает Теософское общество, после чего все ее внимание посвящено развитию и росту этой организации и, с другой стороны, написанию трудов: «Разоблаченной Изиды», «Тайной Доктрины», «Теософского словаря», «Ключа к теософии», «Голоса Безмолвия» и других, а также сотен статей – полное собрание ее сочинений составляет пятнадцать томов. Об этом можно многое сказать, и многое уже сказано.

У нее был сложный характер. Она могла ругаться как извозчик; когда она работала, вокруг нее были разбросаны окурки; возможно, она не умела со вкусом одеваться, могла потратить последние деньги на что-нибудь несущественное, потерять акции, в которые были вложены большие суммы; она могла в резкой форме сказать или написать больше, чем следует. И, с другой стороны, она прощала людям ошибки, закрывала глаза на недостатки своих сотрудников, обращала внимание прежде всего на достоинства человека, в силу чего она часто может казаться нам наивной и слишком доверчивой.

Последние 15 лет своей жизни она проводит за рабочим столом по 18 часов в сутки, она постоянна и упорна в своих стремлениях… Все это лишь некоторые черты ее характера. Но, как мне кажется, все это не столь важно, как несущественно и то, что она обладала парапсихологическими способностями, потому что парапсихология – не духовное, а психическое явление. За время своего пребывания в Тибете Е.П.Б. должна была научиться контролировать эти способности, научиться властвовать над своей личностью, из медиума превратиться в Адепта.

Мы не исключаем возможности существования телепатии и других способностей, дремлющих в человеке, но в руках невежды они могут оказаться скорее опасными, чем полезными. «Давать больше знания человеку, чем он может вместить, – опасный эксперимент…», и, как написано далее, это может стать опасным не только для него самого, но и для окружающих. Каждое лекарство является одновременно и ядом.

Подлинная духовность глубоко гуманна, она метафизична, мудра и неэгоистична и не имеет ничего общего с феноменами или разговорами, в которых оперируют понятиями, питающими тщеславие мнимых мудрецов. «Нам нужны люди проницательные, с серьезными целями. Один такой человек может сделать больше для нас, нежели сотни охотников феноменов».

Другая история

Кроме мирской истории, о которой написано много книг, существует другая история, можно сказать, метаистория жизни Елены Петровны Блаватской. Она была мистиком и философом, учеником и учителем. И если говорить о метаистории ее жизни, о путешествии через внутреннее, мифическое пространство-время, мы должны сказать, что это – история великих испытаний и великих побед, ведущих к освоению внутреннего пространства души.

Внутренняя жизнь Е.П.Б. – это жизнь Ученика, человека долга, преданности и верности избранному пути. Хотя она и не всегда понимала советы и требования своих Учителей и у нее всегда была возможность отказаться их исполнить – просто сказать: «Я не хочу этого делать», – она неизменно оставалась в их распоряжении и делала все, что в ее силах, ибо для нее ничто не имело значения, кроме ее Долга перед Учителями и делом теософии: «Им принадлежит вся моя кровь до последней капли, им будет отдано последнее биение моего сердца».

Теософия

Конечно, невозможно говорить о Е.П.Б. и ничего не сказать о теософии и Теософском обществе, и прежде всего о том, чем они отличаются друг от друга. Первое обозначает явление вневременное, второе же является названием организации, основанной в XIX веке группой людей, среди которых была и Е.П.Б.

Слово «теософия», подобно слову «философия», связано с Мудростью и ее поиском. Оно обозначает Божественную Мудрость (от teos и sophia) и в каком-то смысле соответствует тому, что мы понимаем под метафизикой. Сам термин пришел из древности, от неоплатоников – первой эклектической школы, которая появилась в Римской империи, вобравшей в себя различные культуры, как восточные, так и западные. Именно неоплатоники пытались найти черты сходства между философскими и религиозными учениями Греции, Египта, Сирии, Дальнего Востока и объединить их. Их называли филалетами, «любящими истину», и аналогетами, теми, кто посредством символов и аналогий толкует священные писания. Основателем школы неоплатоников считается Аммоний Саккас, который путем сравнительного изучения и анализа пытался примирить и объединить отличающиеся на первый взгляд учения, возродить изначальную доктрину, которая составляет метафизическую основу всех религиозно-философских учений, известных в истории.

Божественная Мудрость, или теософия, есть квинтэссенция всех религий и философских систем. Диоген Лаэртский прослеживает существование теософии с эпохи династии Птолемеев, правившей Египтом после смерти Александра Македонского, и называет основателем теософии иерофанта Пот-Амона, жреца бога Амона. Теософия – это тайное знание, сладкое, как мед, и горькое, как полынь. Это закрытая для большинства книга Природы, в которой записаны подлинные имена всего существующего, имена, которые невозможно произнести, имена, таящиеся и в полете птиц, и в шорохе листьев, и в мостах, соединяющих берега, и в наших воспоминаниях о Небе… И хотя эти имена разные, все они – части единого непроизносимого Имени.

Исследование позволяет извлечь из разных учений единую всеобъемлющую и гармоничную мелодию; ее должен сопровождать столь же прекрасный танец, соответствующий практическому аспекту учения – этике, которая вытекает из метафизики, представлений о Боге, Вечности и смысле существования. Согласно александрийским теософам, гносис, или познание Божественного, приближение человека к Истине, осуществляется посредством восприятия, которое ведет к убеждению, диалектики, ведущей к знанию, и интуиции, ведущей к озарению. Этот подход Е.П.Б. применяет в Теософском обществе и выражает его через три цели, столь же древние, как и сама теософия.

Теософское общество является попыткой возрождения древней Мудрости, и надо отметить, что история его развития не является ни историей теософии, ни историей жизни Е.П.Б. Сама она воспринимает Теософское общество как возможность движения к метафизическому, как коридор, который ведет к более глубокой встрече с Учением и с Учителями. Как утверждает Е.П.Б., ее миссия заключалась в возрождении утраченного: «…В последней четверти каждого столетия теми "Учителями", о которых я говорила, делается попытка помочь духовному прогрессу человечества явным и определенным образом». И с этой целью один или несколько человек приходили в мир как посредники Братства Учителей, раскрывая какую-то часть тайной доктрины. И если попытки Вестников оказывались неудачными, то причина тому – не их несовершенство, а неспособность людей понять и принять учение, интегрировать его на практике в свою жизнь.

Там, где есть Божественная Мудрость, есть и Божественная Жизнь. Несоответствие между словом и делом является доказательством непонимания и излишней болтливости, ибо истинный оккультизм, или теософия, есть «великое забвение себя, безграничное и абсолютное, и в мыслях, и в действии. Это альтруизм, который выводит того, кто его практикует, из рядов живых. Как только он решает посвятить себя этому делу, он живет не для себя, но для мира» (Е.П.Б.).

Е.П.Б. была примером великого забвения себя. В одном из писем мы читаем: «…Нас интересуют только добрые дела и гуманность в целом. Для этого мы прибегаем к лучшему, что у нас есть, – к Вестникам. Главнейший среди них последние тридцать лет известен в мире под именем Е.П.Б.

При всем ее несовершенстве… невозможно допустить мысль о том, чтобы найти на будущее кого-нибудь лучше нее, и это должны хорошо понять теософы. Она всегда была верна нашему Делу, ей пришлось много страдать, и ни я, ни мои Братья никогда ее не покинем и не оставим…

Самое большое, что мы можем сделать для человека, посвятившего всю свою жизнь служению нам и Делу, которое живет в нашем сердце, это охранять, когда необходимо, ее тело и здоровье… Пусть Теософское общество лучше погибнет, чем будет неблагодарно Е.П.Б.».

Так как «Клуб Чудес», основанный ею с намерением исследовать спиритические феномены, оказался ошибкой, в 1875 году Е.П.Б. по совету своих Учителей расширяет сферу своих интересов до философии, религии и науки и основывает общество, которому дает название, известное сегодня каждому. В ее начинаниях ей оказывают поддержку Тибетское и Египетское отделения Братства Мудрецов, о существовании которых Запад забыл со времен падения Римской империи. «В нынешнее время даже существуют три центра Оккультного Братства, географически весьма отдаленные друг от друга и так же далекие друг от друга эзотерически, но истинная эзотерическая доктрина у них одинакова, хотя различается в терминах. Все они стремятся к той же великой цели, но внешне они не сходятся в деталях метода действия».

Учителя – это живые люди, рожденные так же, как и мы, и обреченные умереть… «Наши Учителя не "небесные боги". Это простые смертные, но они нравственнее, умнее, духовнее кого бы то ни было на этом свете, это святые смертные. Но при их святости они остаются людьми, членами Братства и первыми повинуются его законам и порядкам…» (Е.П.Б.). Как говорят они сами, «понятливыми и послушными, но никогда не рабами должны мы быть, иначе, если мы будем проводить наше время в спорах, мы никогда ничему не научимся».

Учителя не направляли ни общество, ни его основателей – они только пристально наблюдали и защищали это движение, а Е.П.Б. была их посредником и вестником, тоже «обычным» человеком, который испил чашу своей судьбы до дна, храбро и с достоинством.

Учение

Во всех своих сочинениях Е.П.Б. подчеркивает мысль о том, что Бог, или Первопричина, является Реальностью, которая выше любого понимания и любых определений. Е.П.Б. возрождает идеи, предложенные платониками, буддистами и многими другими школами древности, согласно которым Единое не может быть личностью, существом, которому приписывают те или иные качества и способности, присущие человеку, или чему-либо иному, существующему в нашей ограниченной и обусловленной вселенной. Единое – это не какое-то сверхсущество, которое кого-то любит, а кого-то ненавидит, у которого есть избранные и неизбранные народы, существо, наказывающее и награждающее, нуждающееся в храмах и молитвах. Не Богу нужны смирение и молитвы, храмы и обряды, а человеку. Не Богу нужны размышления о смысле жизни и о смерти; не Ему нужно стремление облагородить свое существование, чтобы стать лучше и ближе к Божественному…

Бог – это Присутствие, Великая Тайна, которая есть Все и Ничто, это Сущее, которое наполняет, связывает, ограничивает, содержит в себе все и само содержится во всем. Согласно Проклу, Бог присутствует во всем в одинаковой мере, но не все в одинаковой мере присутствует в

Боге. Он присутствует и в нашей душе – Он спит и ждет, чтобы Его пустили в мир, чтобы открыли двери Его тайного жилища, к которому ведет дорога добродетели и Мудрости.

Натурфилософия, от неоплатонической до современной, акропольской, отрицает личностное божество, которое являлось бы причиной всего и которое создало бы мир из ничего. Концепция божества, на которую обращает внимание в своих произведениях Е.П.Б., соответствует идее пифагорейской монады, которая погружена во Тьму и сама есть Тьма; идее Айн-Софа каббалистов, бесформенной и непознаваемой Причины, которая открывается посредством своего Присутствия в мире; идее Парабрахмана, того, кто за пределами Брахмы – великого дыхания жизни; идее Неизречимого великих гностиков, того, кто без начала и конца, лоном которого является Безмолвие; идее древних египтян, согласно которой «Бог изначален и бесконечен, скрыт от богов и людей, он – Истина, питается и опирается на Истину, он живет во всем и надо всем и имеет множество образов». Изучая историю философского и мистического поиска, мы можем увидеть, что идея Абсолютной реальности, не имеющей определений, выходящей за пределы времени-пространства, присутствует в большинстве религиозно-философских систем.

Этимологически слово «Бог» происходит от слова «бхага», что значит «счастье», в греческом языке понятие Theos связано с идеей движения, латинское Deus – с идеей света. Но ни одно из этих понятий не обозначало Первопричину, выходящую за пределы любых определений. Даже такие понятия, как Единый закон, Единая жизнь, Вечное становление, Первопричина, Корень без корней, Древнейший, позволяют нам лишь интуитивно, в молчании подниматься к Тайне, которая в человеке проявляется как Зов, как Доброе и Справедливое в нашей жизни, как способность преклонить колени, как способность каждое наше действие превратить в молитву…

И хотя Единое является изначальной точкой, альфой и омегой всего, это не исключает существования во вселенной сущностей, превосходящих человека, которых мы можем назвать богами, а также тех, кто эволюционно ниже его, – животных и растений. Наша проблема заключается в том, что мы ощущаем себя центром вселенной, и нам кажется, что все существующее существует ради нас; и даже бог нам нужен такой, который думал бы только о нас и о наших мелких проблемах. Но это не так. Если посмотреть на мир во всем его многообразии, мы увидим, что в нем все прекрасно и совершенно и что для Творца все существующее в одинаковой степени важно. Для Него человек не более значим, чем камень или муравей, звезда или песчинка, ибо Он присутствует во всем в одинаковой мере.

Вторая важная идея, пронизывающая учение Е.П.Б., – это, конечно, учение о перевоплощении и бессмертии души. Эта идея встречается на Востоке и на Западе, в буддизме и в индуизме, в пифагорействе и в орфизме, у платоников, каббалистов и гностиков, в Южной Америке (у ацтеков и инков), в Древнем Египте и в Месопотамии. Речь идет не о какой-то новой теории. Просто Е.П.Б. придает ей философскую форму и возрождает это учение на Западе. Учение о перевоплощении позволяет нам понять, откуда и куда мы идем, какие законы направляют движение сознания от потенциально божественного к актуально божественному, от полного неведения и рабства к освобождению от всего инстинктивного и материального, а значит, и к обладанию самим собой, к возобновлению воспоминаний о Вечности.

Правда, воспоминания о Небе приходят вместе с забвением себя, с отречением от своих недостатков и мелких эгоистических стремлений. Они приходят вместе с энтузиазмом и внутренней дисциплиной, которые открывают глазам души лучшее, что есть внутри и вокруг нас, узкую дорогу, ведущую через тернии к звездам…

 

Интервью с Е. П. Блаватской

Хорхе Анхель Ливрага

Первые недели 1991 года я провел в Лондоне: я приехал на проходившую здесь традиционную встречу с руководителями «Нового Акрополя» Англии и Ирландии.

Однажды, типичным лондонским утром, холодным и дождливым, мы отправились на прогулку по одному из обычных наших маршрутов – на ярмарку «Портобелло», где можно найти множество предметов старины, редкостей и изделий ремесленников. Тогда-то мы и вспомнили, что находимся недалеко от того места, где расположен предпоследний в этом мире дом, где жила Елена Петровна Блаватская (Е.П.Б.) и где она написала большую часть монументального труда «Тайная Доктрина».

Такси доставило нас к дверям дома № 17 по Лэнсдаун-роуд; именно здесь была сделана любительская фотография, которую вы видите.

Этот район сегодня один из центральных, но остается застроенным частными особняками и очень тихим; под январским моросящим дождем ко мне пришла мысль об этом репортаже… о возможности погрузиться сознанием на век назад и посетить этот дом в то время, когда его знаменитая обитательница еще жила здесь.

Елена Петровна Блаватская

Тогда все последующее является вымыслом… а возможно, и нет, хотя бы отчасти. Я сам этого не знаю… ибо я понял, что между вымыслом и реальностью нет такой разницы, как мы себе это представляем.

Одно из испытаний, которому подвергались акусма-тики – претенденты на первую ступень обучения в Пифагорейской школе, – заключалось в том, чтобы представить три черные точки, нарисованные на белой доске. Испытание проходил лишь тот, кто отвечал, что видит три черные точки, но не те, кто говорили, что видят треугольник. Воображаемая связь между двумя предметами, подчас просто фантастическая, во многих случаях не является достоинством. Истина более проста и прекрасна и не становится лучше от чрезмерного объяснения.

Однако я оставляю за каждым свободу верить в то, во что он хочет и может.

…Экипаж доставляет меня к дверям того же дома № 17 по Лэнсдаун-Роуд. Погода стоит прекрасная, солнце, довольно редко появляющееся над Лондоном, ярко освещает все вокруг.

Я знаю, что госпожа Блаватская ждет меня, и отмечаю, что оказался слишком пунктуальным, поэтому медленно прохожу к крыльцу и звоню в колокольчик бронзовым молоточком. Входная дверь и фасад дома свежевыкрашены.

Какая-то дама, вероятно из прислуги, предлагает мне пройти в крошечную прихожую; я вручаю ей визитную карточку, и она исчезает в боковой двери, объяснив, что госпожа Блаватская примет меня, и я могу пройти. И там находится она… легенда.

Е.П.Б. сидит в просторном рабочем кресле за столом напротив большого и очень светлого окна; возле него расставлены столы, заваленные рукописями и стопками листов с отпечатанным на машинке текстом. Она выглядит почти так же, как на известных фотографиях, только более человечной и сердечной и улыбается. Одета она очень скромно, плечи покрыты несколькими темными платками с бахромой, кое-где цветной. Не переставая улыбаться, она протягивает мне пухлую руку; пальцы ее тонкие и очень нежные. Я здороваюсь и говорю несколько положенных при этом слов, объясняя цель своего визита. Ее большие живые выпуклые глаза серого цвета смотрят на меня бесхитростно и с любопытством. Думаю, что мое волнение, хотя и скрываемое, ее забавляет. Снова взяв уже основательно исписанный толстый синий карандаш, она просит меня, сопровождая слова жестом, подождать немного в этом просторном салоне, пока она закончит предложение из книги, которая будет называться «Тайная Доктрина» и будет гораздо более объемной, нежели «Разоблаченная Изида». Она с головой уходит в работу.

Комната в типичном для эпохи викторианском стиле, довольно большая; в глаза бросаются многочисленные маленькие столики и этажерки, расставленные вокруг того места, где сидит Е.П.Б. – уже очень больная, со следами водянки, придающей ее телу, некогда стройному, неестественную полноту; создается впечатление, что она едва ли сумеет подняться с кресла. Я вижу ее сзади, обрамленную светом, льющимся из окна. За окном виден зеленый массив Холлэнд-парка.

Я осматриваю комнату, стараясь не шуметь. Дальняя часть помещения занята пестрой коллекцией: книги, пергаменты, свитки из ткани, вероятно, с письменами, бронзовые статуэтки с юга Индии, отобранные скорее из-за символики, нежели из-за древности или внешнего вида, ковры из Адони, деревянные блюда из Морадабада, кашемировые салфетки, сенегальские изображения, на полу ковры из палгатского волокна. Необычные фигурки неизвестного происхождения, камни, какие-то маленькие окаменелости, собранные во время путешествий по дальним странам и не имеющие особой ценности, которые подходят скорее для кабинета старого лорда-путешественника, нежели знатной русской дамы.

Я не подозревал, что кресло Е.П.Б. вращающееся – она уже не работает спиной ко мне, а весело смотрит на меня, ожидая, когда я закончу свой осмотр. Извинившись, я подхожу и сажусь на деревянный стул у полунакрытого стола в двух метрах от нее, на который она мне указала.

По-прежнему улыбаясь и глядя мне в глаза, она предлагает несколько самодельных папирос, от которых я вежливо отказываюсь. Она разминает одну из них пальцами и прикуривает от длинной деревянной спички. По комнате распространяется облачко дыма, запах которого напоминает запах известных мне турецких папирос.

Справа возникает фигура женщины, одетой в серое и черное, которая с большим почтением приближается к нам и что-то шепчет Е.П.Б. на ухо.

– Графиня спрашивает, не желаете ли Вы чаю… Она мне напомнила…

Услышав эти слова, я чувствую смущение и тут же вскакиваю – я не знал, кто была эта красивая служанка.

Я отвечаю утвердительно, и, прежде чем я успеваю поблагодарить ее соответствующим образом – галантным и легким поклоном, – она удаляется в другой зал.

Я снова ощущаю веселый взгляд Е.П.Б.

– Уж не подумали ли Вы, что это элементал появился здесь? – Ее улыбка совершенно лишает вопрос серьезности. Но ее серые, как легкий туман, глаза, очень прозрачные, глядят на меня весьма живо и выразительно. Я не нахожу ничего иного, как остановить взгляд на серебряном колокольчике и припомнить те необычные явления, которые связывались с Е.П.Б., например, такие, как звон колокольчика. Заметив мой взгляд, она обьясняет, все еще забавляясь, что он служит лишь для вызова Констанс, графини, когда это требуется. Она добавляет, что эта видная госпожа – ее хороший друг и прекрасная ученица, и не только ее ученица: она уже могла бы входить в контакт с другими высокими Сущностями, если бы не была ежечасно поглощена вниманием и заботой о ней.

– Госпожа, простите меня за смущение… Я пришел, чтобы сделать репортаж, но совершенно не знаю, с чего начать… Уже одна мысль о том, что здесь находятся оригиналы рукописи «Тайной Доктрины», заставила меня полностью растерять все вопросы.

– Успокойтесь и выпейте чаю. Я буду пить кофе, – говорит она, указывая на стол, о который я опираюсь рукой и на котором теперь стоит полный серебряный прибор на подносе из корня орехового дерева, должно быть, тяжелый, хотя я не заметил, чтобы кто-либо ставил его туда или входил в комнату. ЕПБ перестает улыбаться и придвигает свой кофе. Я почитаю за благо не быть бестактным и пью очень горячий и душистый цейлонский чай.

– Увидев графиню Констанс Вахтмайстер в этой скромной роли и зная о том, как много представителей дворянства, генералов, академиков являются Вашими частыми посетителями, я склонен думать, что Вы отдаете заметное предпочтение самым высоким слоям общества. Но, с другой стороны, мы знаем, что Вы предлагали дружбу и помощь многим простым людям, особенно это касается индийцев… Не могли бы Вы рассказать об этом?

– Я прочитала кое-что из того, что Вы написали. Хотя за прошедший век эволюционировал в действительности не сам человек, а лишь его машины, средства передвижения и связи, все же есть нечто, что манит его заглянуть в XIX век, чтобы лучше понять его. Я родилась в 1831 году в России в провинциальном городке, с тех пор минуло уже более полувека. Время, в которое мне довелось жить, имело характерные особенности, которые Вам невозможно оценить. Даже в Центральной Европе более половины населения было неграмотным, и очень малая его часть имела высшее образование. Социально-экономические условия, за известным исключением, предполагали совмещение знатности и образованности. И прежде всего это относилось к мужчинам высшего общества, поскольку нам, дамам, нужно было лишь уметь говорить по-французски, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте и в совершенстве знать довольно сложный церемониал этикета. Самое большее, на что могла претендовать дама, это совершить какое-то путешествие или иметь представление о живописи. Кроме того, тиражи книг обычно были небольшими, а дорогие переплеты очень часто делали их недоступными для тех, кто вынужден был жить лишь на минимальный оклад. Так как женщины очень редко могли посещать университеты, они были вынуждены брать уроки на дому, а недостаток публичных библиотек давал большое преимущество тому, кто, подобно моей бабушке, имел домашнюю библиотеку. Поверьте, человек в этом смысле далеко продвинулся в ХХ веке и достигнет еще большего, по крайней мере в Европе, Северной Америке и таких крупных городах мира, как тот, из которого прибыли Вы. Необразованным останется лишь тот, кто не хочет быть образованным… однако это не всегда было так.

– Вы безусловно восхваляете мудрость и познания многих индийцев…

– Да… в Индии в середине XIX века положение было несколько иным, но в сущности тем же… Кастовая система давала доступ к высшей культуре брахманам и лишь немногим кшатриям, а мудрецы, которых я упоминаю, – это старые монахи, имеющие доступ к немыслимым библиотекам или традиционным учениям. Мои непосредственные Учителя являются принцами, потому что тогда, даже касательно физических характеристик расы, происхождение имело определенную связь с духовным развитием. Если Вы встретите, например, носильщика, который умеет читать на санскрите, то будьте уверены, что это один из учеников – лану – на испытании, и, вероятнее всего, до недавнего времени он жил во дворце. Кроме того, когда я была молодой, рабство – и отнюдь не то, что было узаконено августейшими особами, – действительно существовало от Соединенных Штатов Америки до России. Эти люди с трудом могли просуществовать, и, независимо от того, были они счастливыми или нет, очевидно, что у них не было ни времени, ни влечения к наукам, будь то экзотерические или эзотерические… Только верования, суеверия… Знахарство…

– Однако вы с детства наладили отношения с этими простыми и наивными людьми и, похоже, даже разделяете их убеждения. Или я ошибаюсь?

– Не во всем… Но то, что у них было догмами и фанатизмом, окрашенными «религиозным» страхом, для меня явилось поводом к исследованию оккультного.

– Госпожа, мы все знаем вас как Е.П.Б. Я не хотел бы быть невежливым, но мои читатели часто задают вопрос, почему Вас зовут Блаватской, по фамилии мужа, который годится Вам в дедушки и с которым Вы отказались совместно жить. Я знаю, что причиной тому не экономические соображения, поскольку, приняв гражданство Соединенных Штатов, Вы тем самым отказались от солидной пенсии, положенной вдове русского генерала. Дело также не в престиже, потому что Вы происходите из знатного рода и состоите в родстве с царской фамилией… Почему же Блаватская?

– Правда заключается в том, что в молодости я не придавала этому значения. Я вышла замуж, чтобы освободиться от надзора семьи, и, чтобы утвердиться в этом положении, взяла фамилию своего мужа, как это тогда было принято. А затем… я уже привыкла к тому, что меня так называют, и к аббревиатуре тоже, да и неуважительным мне казалось по отношению к памяти старого дворянина изменить свою фамилию на девичью.

– Вы очень сурово нападаете на спиритизм, популярным стало Ваше объяснение относительно «скорлуп», которые причиняют страдания медиумам… Почему же тогда Вы практиковали это, невзирая на трудности, которые это Вам приносило? И не являлись ли Вы сами в некоторые моменты медиумом такого типа?

– В середине XIX века спиритизм был повальным увлечением… Он уже несколько раз появлялся в истории, но даже Ветхий завет осуждал тех, кто занимались подобными практиками. Вызывание душ умерших или тех, кто выдает себя за них, является наиболее популярной и простой формой подмены призывания… например, религиозного. Наступление позитивистского материализма привело к упадку всех известных религиозных течений, в том числе и в Азии, а некоторые виды культа оказались насколько дискредитированными – как это произошло с христианством вследствие инквизиции и коррумпированности епископов, – что Иерархия решила вдохновить это движение в качестве временной формы, дающей людям возможность получения духовной пищи. Я не нападала на спиритизм, а только рассказала, чем он является, и указала на злоупотребления, крайности, которые в этой связи много раз отмечались со стороны тех же самых религий. Я могла бы быть хорошим медиумом, и в некотором смысле была им в детстве и отрочестве, но присутствие моего Учителя было постоянным, а его могущественные Слуги защищали меня.

Когда мне было двадцать лет, мы с отцом однажды гуляли по Гайд-парку в Лондоне, и там я увидела моего Учителя в физическом облике, таким, каким я столько раз визуализировала его в астральном свете… Я «ощущала», что он был живым, что это было реальное, воплощенное существо… Однако я испытала большое потрясение, констатируя это. Он шел среди других индийцев и, заметив, что я намереваюсь подойти к Нему, подал знак, чтобы я не двигалась. Я все рассказала своему отцу, поскольку в то время он уже был моим сторонником. На следующий день я снова пришла на то же место одна, и Учитель также был там. Мы два часа ходили по этому парку и говорили об очень многих вещах…

Понятно, что я не могу воспроизвести все… но разговор касался прежде всего меня… Мне были объяснены происходящие со мной редкие явления, то, почему я всегда так отличалась от других, и смысл этого, а также моей работы в этом воплощении; особое внимание было уделено тому, как подчинить себе свои собственные силы и мир элементалов, прочих невидимых сущностей и необычных сил, которые проявлялись передо мной. Он посоветовал мне, какие совершить путешествия, с какими людьми поддерживать отношения, какие книги читать. И… Может быть, довольно?

– Это был Учитель К.Х.?

– Простите меня… но назвали бы Вы в публичном репортаже имя своего Учителя? Было уже немало недоразумений, и они вызывали бури ненависти и непонимание того, что стало уже общеизвестным. Страстно желая сделать доступной для многих древнюю форму философии, называемую теософией, мы приобретаем друзей и порождаем сильное здоровое беспокойство, способствующее борьбе против беспростветного невежества, но также можем вызвать публичное осуждение того, что заслуживает уважения, и осмеяние Священных писаний, которые, к сожалению, публикуются лишь с искажениями и неполностью. Я прошла тяжелые испытания и отчасти потому так больна и почти не чувствую нижних конечностей этого бедного тела, что не сумела должным образом сдерживать свою нервную реакцию на подобного рода несправедливость.

– Госпожа… я не могу удержаться, чтобы не задать себе вопрос, как же это ЕПБ, обладающая такими незаурядными психическими силами, способностью к концентрации и исключительным умом, тем не менее была столь уязвима перед нападением тех, от кого по их собственной природе и убеждениям можно было это предвидеть и ожидать.

– Это очень сложная тема. Я сама не знаю точно… однако проведем сравнение. Представим себя в химической лаборатории, внутри реторты, задействованной в реакции, в результате которой выделяется много тепла и других типов вибраций. Приемник не всегда может это выдержать, и тогда появляются трещины и обугливание. Такой приемник бессознательно приходит к саморазрушению и даже может обжечь находящихся рядом с ним. Но Дело должно быть сделано… сам атанор не имеет значения. Когда разрушение заканчивается, то остается пыль… Я хочу, чтобы мое тело кремировали, а пепел развеяли по ветру. Реторта – как это говорят в XX веке? – загрязнена.

– Расскажите о Теософском обществе.

– Полагаю, что Вы знаете о его развитии больше меня. А я не могу и не хочу знать детали будущего. О прошлом скажу, что когда я была еще очень молодой и предприняла свое первое путешествие в Египет, моей целью было основать в любой форме общество или центр по изучению эзотеризма. Через несколько лет после этого в Нью-Йорке я познакомилась со стариной Олкоттом, который пытался сделать то же самое с помощью некоторых своих друзей, занимавших видное положение, а также других, просто любопытствующих. 17 ноября 1875 года начало работать Теософское общество, которое я помогла основать с разрешения моего Учителя… Его принципы несколько раз менялись по форме, потому что энтузиазм владел всеми нами, но по совету моего Учителя официально я считалась лишь членом-корреспондентом, так как мне предстояло совершить многочисленные путешествия в будущем… На самом деле основателем общества был полковник Олкотт, который, как вы знаете, является адвокатом и специалистом по психическим феноменам и спиритизму.

Я знаю, что без моего участия Теософское общество не смогло бы заинтересовать столько людей. В настоящее время существует три мощных центра: в Соединенных Штатах, в Англии и в Индии, в Адьяре который вероятно в один прекрасный день станет официальной столицей на мировом уровне. На сегодня он является таким скорее по названию, чем в действительности. Однако я также понимаю, что принесла обществу и много вреда, поскольку нападки некомпетентных фанатиков от религии и науки приводили к очернению Общества и многих его членов по моей вине. Я никогда никого не обманывала, да мне это было и не нужно, поскольку мне приходилось скорее ограничивать паранормальные явления, нежели вызывать их, что являлось для меня естественным. Но я не знала положения дел, я не могла избежать общества людей, помешанных на медиумизме или подверженных духовной слабости, зависти или желанию быть главными действующими лицами. В настоящее время одновременно с написанием «Тайной Доктрины» и правкой ее машинописного варианта мне приходится писать статьи для «Теософа» и других теософских и научных журналов, и я начала объединять вокруг себя тех, кого некоторые называют Ложей Блаватской, Внутреннее отделение, представляющее собой истинную эзотерическую школу. Я понимаю, что многие еще не готовы к этому, но это все, что я могу сделать: работать с тем человеческим материалом, которым располагаю… Было бы хуже не делать этого, хотя часто я сама не знаю… Мои Голоса, которые столько учили меня, замолкают… Мое астральное зеркало ничего не отражает… Я стараюсь прислушиваться и по мере своих сил выполняю то, что мне предназначено. Я также думаю написать словарь терминов, полезных для чтения «Тайной Доктрины». Кроме того, у меня много чертежей и схем педагогического характера, которые накопились со временем.

– Госпожа, всех нас, ценящих Ваш удивительный свехчеловеческий труд, особенно беспокоит то, что Вам не удавалось не тратить время на любопытных людей, которых интересовали феномены или личные консультации… Как я теперь понимаю, для того чтобы Вы имели возможность закончить свое Дело, Учителя должны были дать Вам… дополнительную жизненную силу. Почему же Вы раньше времени растратили эту жизненную силу на феномены, не имеющие реальной значимости?

– Простите меня, но каждый волен сам распоряжаться своей жизнью, как он хочет и может. Свобода не означает возможность овец выбирать очередного пастуха, но нечто гораздо более глубокое, непередаваемое, имеющее индивидуальные корни…

– Извините… у меня нет желания критиковать Ваши позиции, но многие из нас страдают вместе с Вами от такой неблагодарности, и тот, кто участвует в международном движении, может оказаться в той или иной мере зависящим от друзей и учеников, которые не связаны с ним ни чем иным, кроме личного к Вам отношения.

– Это одна из форм работы, к которой Вы бы не прибегали, но которую использую я. Мне представляется смехотворной любая форма авторитета, которая не основана на духовном взаимопонимании, и, вероятно, это является одним из моих многочисленных недостатков, потому что становится неизбежной причастность собственной личности… Однако каждый таков, каков он есть, и без подлинности и естественности мы ничего не смеем сделать. Я заверяю вас, что мне нравятся долгие вечеринки и разговоры на разнообразные темы с теми, кто не думает так же, как я, и мне очень трудно отказать тому, кто просит меня о чем-то… Я не верю в трансцендентность паранормальных явлений, но ими пользуются с самых далеких времен. Исключите паранормальные явления, о которых говорится в Библии, например, и Ветхий завет превратится в простое описание злоключений племенного объединения, а Новый завет – в сборник моральных наставлений в стиле книг стоиков. Феномен является составной частью того, что невозможно полностью обойти молчанием… Паранормальный феномен, если он не поддельный и вызван не в корыстных целях, хотя и является весьма опасным, обычно запоминается гораздо больше, нежели урок, полученный устно или письменно, особенно это касается тех, кто боится жизни и смерти… И все мы в той или иной степени боимся некоторых аспектов цикла жизни и смерти. Это не приводит сразу к воспоминаниям прошлых воплощений… Впрочем, Вы хорошо это знаете.

– Почему мы не можем ничего вспомнить о периодах между воплощениями, когда наше сознание находится в Девахане, на Небе, или как это еще называется?

– Потому что речь идет о воспоминании с помощью смертной части, а таким образом мы вспоминаем только наше смертное существование. Поднимая свое сознание до уровня, на котором оно не подвергается непосредственному разрушению, мы можем получить информацию о той самой небесной жизни, о которой говорили Платон и многие другие Посвященные… А теперь, с Вашего позволения, я вернусь к своей работе. Работа продвигается медленно… порой необходимо дня два ждать, чтобы мне был дан один факт, одна цитата, простое сообщение о только что изданных книгах, которые я никогда не смогу прочитать… Я благодарю Вас за стремление сделать этот репортаж и объяснить своим ученикам, что мои труды не являются потолком, а служат дверью. Как бы то ни было, будущее видится очень трудным, и думать о нем чаще всего страшно. Наилучшим советом было бы делать свою работу, не строя долгосрочных планов…

– Спасибо Вам за то, что Вы существуете. Та связь, которую, как Вы говорили, следует устанавливать между созвездиями Мудрости с целью их объединения, позволила нам узнать определенные вещи, по-настоящему значимые, а не заниматься пустым делом. И большое спасибо за столь необычным способом поданный чай…

– Я уже вижу, что через несколько лет из этого репортажа, вероятно, запомнят только способ подачи чая…

Е.П.Б. смеется и как будто пребывает в прекрасном настроении, хотя я отмечаю, что она устала и что ее руки машинально возвращаются к бумагам. Я прощаюсь с ней и встаю. Мне кажется, что прошло всего лишь несколько минут.

У входа приглашают войти новых посетителей, поскольку сегодня суббота и госпожа Блаватская принимает избранных визитеров; впрочем, их так же много, как и обычно. Я не могу сдержать улыбки при мысли о том, что Е.П.Б. в сущности никогда не изменится… Да, вот так: она это знает, но ей не нужно скрывать этого.

День уже клонится к вечеру, и я медленно шагаю в ту сторону, куда ложатся тени, прижимая к себе, как бесценное сокровище, тетрадь с записями… которые мне предстоит вспомнить, чтобы составить репортаж об этой встрече.

 

Философ по имени Хорхе Анхель Ливрага

Елена Сикирич

I. Философия как состояние души

История человечества – это не просто череда событий, потрясающих мир. Каждая эпоха – сокровищница интереснейшего опыта, а за этим опытом стоят живые люди, реальные судьбы, «неисповедимые пути Господни», выстраданные достижения, моменты, когда одновременно проявляются высокие мечты и грубая реальность, надежда и разочарование, удачи и невезение. Часто, изучая тексты, рассказывающие о важных событиях, об истории мировоззрений и о человеческих достижениях, о жизни и творениях выдающихся людей, так хочется по-настоящему уметь читать между строк. Хочется взглянуть глубже и шире, выйти за рамки нейтральных, лишенных оттенков описаний. Хочется взглянуть на ту другую, недосказанную Историю, в которой за каждым конкретным фактом стоит множество нюансов, переживаний, причин и следствий, стоят живые существа со своими судьбами, сражениями, загадками и тайнами.

Хорхе Анхель Ливрага

Герой нашего рассказа – философ, о котором просто невозможно писать академически сухо. Хотя прошло уже шесть лет со дня его смерти, в воспоминаниях всех, кто его знал, кто слушал его лекции и читал его произведения, остается образ живого человека, идеалиста и мечтателя, в котором загадочным образом сочетались тончайшие качества мистика, ученого, поэта и бойца, художника, учителя и ученика, ребенка и мудрого старца, и просто – удивительного, интереснейшего и очень доброго человека.

Быть философом нынче не в моде, отчасти потому, что существует стереотипный образ философа – серьезного человека, интеллектуала, с утра до вечера поглощенного размышлениями об абстрактных теориях и глобальных вопросах существования, далекого от мира сего и его проблем, предпочитающего выражаться ни для кого не понятными «заумными» фразами.

Но были времена, когда некоторые выдающиеся личности, у каждого из которых было свое призвание и любимая работа в области литературы, науки, искусства, религии или политики, несмотря на это предпочитали называть себя философами, вкладывая в это слово его исконный смысл и предавая ему то значение, о котором говорил еще великий Пифагор. Философ – это человек, любящий мудрость, (от греч. «филео» – любить, «софия» – мудрость), влюбленный в Божественное, в непостижимые таинства существования, в Прекрасное и его проявления, в природу, в людей и во все живое. В силу тех внутренних качеств, которые пробуждаются в нем, благодаря способности испытывать великую любовь в самом глубоком смысле этого слова, истинный философ не может быть сухим, эгоцентричным, стерильным интеллектуалом, отчужденным ото всех и от всего. В нем сочетаются высокая эрудиция, широта и эклектичность познаний, глубина размышлений и естественная скромность человека, знающего лишь то, что ничего не знает. Философ открыт ко всему и учится у всего, он не созерцает жизнь, не наблюдает за ней сидя в кресле, он – человек мечты и действия, борьбы и сострадания, он не в состоянии жить, не будучи кому-то или чему-то полезным. Истинный философ верен себе, Божественному, своим мечтам и людям, он учит не столько словами, сколько силой собственного примера, и на этих естественных, простых этико-моральных принципах основывается подлинная доброта его сердца. Философия – это не профессия, а образ жизни, состояние души и сознания.

Это лишь маленькая часть того, чему учил профессор Хорхе Анхель Ливрага, вдохновляясь примером и духовным наследием великих мыслителей прошлого, таких, как Е. П. Блаватская, Джордано Бруно, Пифагор, Платон, Сократ, Марк Аврелий, Конфуций и многие другие.

Мы вовсе не хотим показать профессора Ливрагу в идеальном свете, в каком обычно изображают святых или кумиров; совсем наоборот. Мы хотим показать живого человека с трепещущей душой и сильной волей, оставившего за собой интереснейшее духовное наследие. Но каким бы ни был этот живой человек, со своими достоинствами и недостатками, сражениями и переживаниями, он был велик именно тем, что говорил не пустые слова, что его учение не было лишь только абстрактной, хорошо звучащей теорией. Передавая читателям его взгляды на то, каким должен быть истинный философ, и многие другие, мы делаем это потому, что узнаем в них – и одновременно рисуем для вас – черты его личности, кредо его жизни, а основные доказательства реальности и возможности применения всего этого он подавал своим собственным примером. Люди, мысли и слова которых не расходятся с их делами и поступками, встречаются нынче весьма редко и уже потому их жизнь достойна внимания и уважения.

II. Обыкновенная жизнь обыкновенного философа

В этой другой, недорасказанной и менее официальной истории об одном из самых выдающихся философов ХХ века самым главным кажется все-таки то, что для Хорхе Анхеля Ливраги (или ХАЛа, как его называли любящие ученики, пользуясь первыми буквами его имени) философия была не увлечением, а моделью существования. Она не была лишь частью его жизни, она была всей его жизнью.

По национальности итальянец, он родился в Буэнос-Айресе (Аргентина) в 1930 году. Доктор философских наук и истории искусств, он был удостоен многих международных наград и почетных званий в области искусства, науки и литературы. Будучи большим знатоком истории мировой культуры, психологии, искусства, науки, религии и человеческой природы, он, тем не менее, всю жизнь с неутомимой энергией продолжал исследовать и учиться. Хотя в его биографии нет ничего экзотического и сногсшибательного, в ней встречаются тончайшие моменты и ситуации, в которых опытный знаток человеческих судеб мог бы узнать характерные предзнаменования, часто предвещающие важные события на жизненном пути любого великого и поистине талантливого человека, еще раз подтверждающие, что случайностей не бывает.

Счастливое детство ХАЛа было омрачено смертью отца, человека широкого мировоззрения, архитектора по специальности, его первого наставника в жизни, пробудившего в юноше любовь к искусству, к науке, к вечным ценностям и важнейшим вопросам существования. Пятнадцатилетний юноша переживает смерть отца очень болезненно и на одиночество и образовавшуюся в нем гнетущую пустоту реагирует так, как свойственно его возрасту: начинаются проблемы с учебой, метания, тяга к острым ощущениям, проявляющаяся до такой степени, что приводит его к участию в автогонках и других опасных для жизни мероприятиях; попытка забыть все то, что вдохновляло его в детстве; состояние безвыходности, которое отражалось в том, что он уже ни в кого и ни во что не верил.

Но судьба – интересная штука, и пути Господни неисповедимы. После настойчивых уговоров матери возобновить учебу и взяться за изучение дисциплин, нужных для вступительных экзаменов в университет, ХАЛ неохотно находит по объявлению преподавателя английского языка. К его большому удивлению, уже на первом уроке, изучение языка началось на материале английского варианта книги «Тайная Доктрина» Елены Петровны Блаватской. Таким странным и «случайным» образом ХАЛ встречает своего первого Учителя, загадочного профессора Смита, – благородного старого джентльмена, прожившего пять лет в Тибете, человека большой эрудиции и глубоких познаний, особенно в области эзотерической философии. Сам ХАЛ потом с благодарностью вспоминал, что уже с первого урока, всего лишь за несколько часов коренным образом изменилась вся его жизнь. На многочисленных уроках Учитель и Ученик меньше всего занимались английским, а большую часть занятий посвящали вопросам философии: они обсуждали загадки древних цивилизаций, основные учения разных религий, глубокие вопросы существования, волнующие каждого человека, изучали выдающихся мыслителей разных эпох. Но интереснее всего, по словам ХАЛа, было искать во всем этом обширнейшем и разнообразнейшем материале общие модели, универсальные принципы и ключи, открывающие двери к пониманию всего остального, применимые во всех ситуациях жизни, являющиеся частью единой, интегральной философии – мудрости поколений.

На этом духовный поиск ХАЛа не останавливается. Позже, особенно после смерти профессора Смита, он знакомится с разными духовными группами и течениями; особое предпочтение он отдает Теософскому обществу, в котором работает на протяжении нескольких лет, читая лекции, ведя занятия и кружки, будучи самым молодым из его руководителей. Его величество случай, а скорее всего, загадочная Судьба, снова вмешивается в только-только определившуюся колею его жизни, принося новые изменения, проекты и мечты, приводя его через трогательные и иногда анекдотичные ситуации к встрече с Учителем, вновь коренным образом изменившим судьбу молодого человека. ХАЛ становится учеником Шри Рама, одного из выдающихся философов и мистиков нашей эпохи, хотя и малоизвестного сегодня, в то время являвшегося президентом Международного Теософского общества, целью которого было объединение философских мировоззрений восточной и западной культур. На протяжении нескольких лет под руководством Шри Рама ХАЛ проходит сложнейшее, интереснейшее, интегральное, индивидуальное обучение.

Вспоминая об этом счастливом периоде своей жизни, ХАЛ говорил, что он для него проходил как во сне. Программа была столь насыщенной, что для сна у него оставалось лишь три-четыре часа, но это ему отнюдь не препятствовало. Он вспоминал о множестве прочитанных книг древних и современных авторов, самой разнообразной тематики, – он должен был не только изучить их в кратчайшие сроки, но и изложить на бумаге их содержание, чтобы была понятна суть книги, а также основные, ключевые идеи и модели, которые можно было бы применить в жизни. Такое изучение всегда должно было быть сравнительным; особый акцент ставился на поиск взаимосвязей между явлениями, между основными идеями, принадлежащими различным областям. ХАЛ вспоминал о сотнях и сотнях написанных его рукой страниц, которые возвращались ему после проверки, перечеркнутые красным карандашом сверху донизу, с одной-единственной отметкой: «Продолжай искать, ищи глубже!» Такой упорный и кропотливый труд помог молодому Ученику научиться проникать в суть многих вещей и явлений, а также сохранить глубину, свежесть, простоту и объективность в размышлениях и суждениях, даже тогда, когда перед его глазами раскрывались совершенно новые, необъятные горизонты познания. Несмотря на то что его обучение под руководством Шри Рама было очень насыщенным, оно не проходило в отрыве от мира. Продолжая сам читать лекции, ХАЛ должен был учиться параллельно на нескольких факультетах, чтобы приобрести солидную профессиональную базу. Он посещал в университете кафедры истории, искусствоведения, медицины и многие другие. Кроме того, он должен был одновременно работать на разных работах, дневных и ночных, – не ради денег, а для того чтобы не отдаляться от человека и его проблем, чтобы попытаться почувствовать их «на своей собственной шкуре».

Такая изнурительная, но плодотворная и глубокая система обучения была на самом деле лишь подготовкой к осуществлению великой мечты как Учителя, так и Ученика, которой последний посвящает впоследствии всю свою жизнь и отдает все свои силы. На основании интегрального проекта, разработанного вместе со Шри Рамом, 15 июля 1957 года ХАЛ создает философскую школу классического типа «Новый Акрополь», становясь инициатором и вдохновителем международного гуманистического, философского движения, нашедшего отклик во многих странах мира, на разных континентах. «Новый Акрополь» был создан как дополнение и продолжение не только Теософского общества и тех учений, которые передала миру наша великая соотечественница Елена Петровна Блаватская, но также и тех учений о вечных духовных ценностях, которые передавались из поколения в поколение через философские традиции разных школ древности – звеньев одной цепочки. Для ХАЛа создание «Нового Акрополя» стало конкретным воплощением в жизнь его мечты о Философской школе классического типа, об интегральной и всеобъемлющей философии жизни, способной связать воедино все знания и на основании этого сделать возможным сознательное применение в жизни каждого учения как части единого целостного видения мира

В основу работы Школы была заложена та же самая интегральная программа обучения, через которую проходил сам ХАЛ, но в упрощенном виде, доступном каждому и более приспособленном к насущным проблемам и стремлениям современного человека. В ней предусмотрены не только теоретические занятия и лекции, но и практическая работа в разных областях искусства, науки, экологии, социальной сферы и многих других. Несмотря на многочисленные трудности, всегда сопровождающие осуществление любой мечты, со временем, Школа начала существовать более чем в сорока странах мира, объединяя множество учеников, что являлось особой гордостью ХАЛа. В каждой стране школа становилась очагом культуры, часто сотрудничая с выдающимися личностями в этой области.

До конца своей жизни ХАЛ постоянно путешествует. Из месяца в месяц, из года в год он неустанно посещает все центры «Нового Акрополя» в разных городах, странах, континентах, повсюду читая лекции, проводя конференции и семинары, работая с учениками, встречаясь с общественными деятелями. В перерывах между путешествиями он пишет книги, в настоящее время изданные во многих странах и на многих языках.

III. Философ глазами учеников

ХАЛ всегда хотел, чтобы в нем прежде всего видели не учителя, а философа, то есть просто человека, ищущего истину, терпеливого и настойчивого в своих поисках. Но этот «просто человек, любящий мудрость», поражал своей эрудицией, всеобъемлющими познаниями и глубиной взглядов. Читая лекции, беседуя с людьми, он так преображался, что становился неузнаваемым, юным, счастливым. Поражало также то, что, при своем упорстве, бойцовских качествах и сильной воле, которые он всегда проявлял, пробивая новые проекты и начинания и болея за любимое дело, он был человеком чрезвычайно скромным, порой стеснительным, живущим в каком-то своем, особом, тонком и изысканном внутреннем мире.

Об этой другой стороне личности философа знали его ученики и потому любили его еще сильнее. Мы приводим несколько отрывков из воспоминаний профессора Делии С. Гусман, его ближайшего ученика и сотрудника, прожившей и проработавшей рядом с ним долгие годы, сменившей ХАЛа на посту президента международного «Нового Акрополя» после его смерти.

«…Некоторые считают, что самым большим моим сокровищем были твои лекции и переданные через них знания, и я не отрицаю этого. Каждая твоя лекция была для меня величайшим уроком жизни, и ни с одной лекции я не ушла такой же, какой пришла на нее…

…Многие по-доброму завидовали, вспоминая о путешествиях, совершенных нами вместе, – и я их хорошо понимаю, потому что эти путешествия были воистину прекрасны. Рядом с тобой я всегда училась чему-то, все мы учились, даже больше, чем во время твоих лекций: учились видеть, узнавать, ценить то, что оставалось невидимым и непонятным для привыкших к обыденному и вульгарному глаз.

Объездив весь мир рядом с тобой, я делала то же самое, и никуда не выходя из дома, а только слушая твои рассказы обо всем. Я так никогда и не смогла до конца постичь ту безграничную, великую внутреннюю красоту, вдохновляющую тебя постоянно, так же как и никогда не переставала удивляться, насколько всеобъемлющей и беспредельной может быть красота, везде узнаваемая и из всего извлекаемая тобой.

…Судя по тому, что я видела, картины ты умел писать еще с детства. Я наблюдала за тем, как умело и ловко ты смешивал краски, за твоими быстрыми и уверенными движениями и, вспоминая о том, что у тебя не было возможности обучаться мастерству художника, спрашивала себя, кем же ты был на самом деле в такие минуты, – и понимала, что это просто естественная часть тебя самого. Такие моменты просто преображали тебя. Тебе нравилось это дело…

…Однажды утром, когда ты был полностью погружен в работу, одна из учениц зашла к нам и была поражена спектаклем, разыгрывавшимся перед ее глазами. Не зная, что ты лишь реставрируешь полотно и приводишь в порядок утраченные детали, она задала тебе вопрос: “Давно ли Вы пишете эту картину?” Твоя любовь к шутке была сильнее осторожности, и ты, смеясь, ответил: “…Подобные картины я пишу за день, а если они размером побольше, тогда мне нужно больше времени… ”

…Я помню, как ты читал ночи напролет, когда бессонница разыгрывала с тобой свои злые шутки. За очень короткое время ты буквально поглощал целые книги. Сначала я думала, что, читая, ты просто быстро пробегаешь глазами по страницам, чтобы поскорее вызвать сон, и я до сих пор поражаюсь, вспоминая, как потом находила в этих книгах записи и примечания, написанные твоей рукой наверху или в конце почти каждой страницы. Как ты мог одновременно читать, писать, спать, не погружаясь в сон, растягивать и удерживать время, которое для всех нас проходит с такой быстротой? Были моменты, когда ты откладывал в сторону серьезную литературу и погружался в свои любимые комиксы и другие истории, и среди них в надежного и безупречного “Принца Валианта” или в замечательного, приводящего тебя в восторг “Тин-Тина”. По ночам, зная, что ты один и что никто не смотрит на тебя, ты смеялся счастливо, во весь голос, читая одну из таких милых приключенческих историй, или, наоборот, плакал, потому что какая-то фраза задевала бог знает какую струну твоей тонкой внутренней сущности. Я до сих пор с любовью храню один том, старое издание “Принца Валианта”, на первой странице которого ты написал своей любимой ручкой: “Эта книга помогла мне выдержать и преодолеть ночи тяжелых физических страданий во время моего путешествия в Мехико в январе 1988года. Спасибо ей!” – и ниже – твоя подпись.

Только сейчас я понимаю, как страдал ты один во время путешествий – и молчал об этом, чтобы никого не расстраивать и никому не мешать, как пытался отвлечься этими замечательными, милыми историями от ожидания смерти, которая в любой момент могла прийти за тобой.

Я помню, как ты слушал музыку, притаившись в моей комнате… Вы сидели там вдвоем с котом, храня, как по уговору, мистическое молчание… С закрытыми глазами ты погружался в григорианские песнопения или в какое-нибудь прекрасное произведение Моцарта или Шумана, которые всегда можно было найти у меня. И я уверена, что ты находил в них гораздо больше ответов на вопросы и гораздо более глубокое содержание, чем я, несмотря на мое многолетнее обучение музыке.

Я помню твою любовь к коту, к этому замечательному ворчливому сиамцу, который до сих пор сопровождает меня… Однажды, когда во время болезни ты лежал в своей комнате… я застала вас за беседой, точнее, ты рассказывал, а кот слушал, внимательно, словно лучший из твоих учеников. Ты ему объяснял, что такое смерть и что он будет чувствовать в тот момент, когда покинет свое маленькое плюшевое тело; ты рассказывал ему о том, что ожидает его после смерти в мире ином!!! В тот день я даже слегка обиделась и сказала тебе, что коту ты рассказываешь гораздо больше, чем мне… А кот отблагодарил тебя за эту щедрость, когда мурлыкал и искал твоей руки в день твоей смерти, когда лежал, свернувшись у твоих ног, долгие и долгие часы, пока мы не забрали его оттуда силой…

Я помню твою жизнерадостность и постоянные шутки в магазине, когда ты выбирал еду, которая тебе нравилась – твои любимые итальянские блюда из теста, какое-нибудь шоколадное печенье на завтрак и бутылку хорошего испанского вина к обеду… Я помню тебя, красивого и аккуратного, когда ты тщательно и со вкусом подбирал для себя одежду на каждый день, стараясь, чтобы все цвета гармонировали друг с другом… Но ты всегда оказывался в замешательстве, когда речь шла о том, чтобы купить какую-нибудь необходимую деталь одежды, или когда нужно было опять искать новый плащ вместо старого, потерянного в очередной раз во время путешествия, бог знает в какой гостинице и в какой стране мира!..

…Многие простые вещи трогали тебя до глубины души, тебя очень огорчала любая несправедливость и низость… Ты испытывал истинное наслаждение. собственноручно ведя машину или летая на самолете. Тебе было известно все о технических деталях, о том, как устроены современные машины и самолеты, но, несмотря на это, ты часто говорил мне, что внутри двигателей живут маленькие существа, “элементалы”, передающие им свою силу и направляющие их движение. На море ты был подобен старым капитанам из сказок и легенд, бесстрашным и испытывающим счастье только во время сражения с ударами волн. Но глядя на море со своего балкона, ты преображался в неисправимого романтика и мечтал, не отводя от него глаз, любуясь серебристой линией, начертанной полной луной на поверхности ночных вод, или пристально всматриваясь вдаль, словно горизонт таил неожиданные обещания.

Я видела, как ты страдал и как радовался. Ты так любил своих учеников, что умел подводить их к столкновению с ошибками, которые они впоследствии сами осознавали. Как ты радовался их победам и как гордился ими, когда видел, что они растут и становятся сильнее и лучше тебя самого (как ты иногда любил говорить)! Как ты переживал и страдал, когда встречался с изменой, с непониманием, с ложью и притворством!

…Но ты сумел воспитать множество учеников. Ты тайком приходил и присаживался в последних рядах зала, чтобы послушать и поддержать их, когда они читали лекции. Ты ревниво хранил все связанное с ними: фотографии с чьей-то подписью, посвященной тебе, чье-то с любовью написанное письмо, чью-то открытку или просто подаренный цветок. Никогда ни у кого не было столько детей, по крайней мере, я никогда не знала никого, кто имел бы такую духовную семью, к тому же еще разросшуюся по всему миру…»

IV. Философ не уходит бесследно

Рассказывать об этом удивительном человеке можно было бы очень долго. В обзорной статье нам удалось затронуть лишь маленькую долю живых, теплых и просто человеческих сторон, пронизывающих жизнь философа, глубоко преданного своему делу, ушедшего из этого мира 7 октября 1991 года, словно возвратившись душой к тем далям, которыми он жил в своих мечтах, в своей работе и в своем сознании. Свидетелем последних следов философа, выполнившего в полноценно прожитой жизни свою миссию, стала Россия. За девять дней до смерти ХАЛ посетил Москву, пробыв в нашей столице неделю, первый и последний раз в своей жизни. Именно в России он прочитал свои последние лекции, рассказывая о дорогом для него Древнем Египте, последний раз встречался с учениками, с журналистами и представителями культуры.

Именно с Россией связаны последние его воспоминания о деле и о Долге Чести. Еще в Москве он заболел, и только самым близким его ученикам видно было, как он страдает. Но он настаивал, чтобы на это не обращали внимания, и выступал так, что две с половиной тысячи слушателей не только ничего не заметили, но были в восторге от его энергии, жизнерадостности, мудрости и от магической силы его обаяния. В России он хотел довести дело до конца, и все уговоры, чтобы он отдохнул хотя бы чуть-чуть, оставались без отклика. Только на первый день после своего возвращения из Москвы в Испанию он позволил себе роскошь вспомнить о своей болезни и лечь в постель, в небольшой комнате, которую он занимал в помещениях мадридской Школы, чтобы больше никогда не подняться с нее.

Он не оставил ни денег, ни богатства, ни роскошных домов, ни машин, потому что ничего этого у него не было. Но зато после него осталось огромнейшее духовное наследие, большое количество написанных трудов и множество учеников, которые были его единственной семьей.

ХАЛ не боялся смерти, потому что не признавал ее, она для него просто не существовала, а была лишь только началом нового этапа путешествия в Вечности. Он ушел из жизни, словно доказывая на деле справедливость слов, сказанных им самим в предисловии к одной из своих книг: «…Мы путешественники. И после долгих странствий, обогащенные впечатлениями, хоть и покрытые шрамами – следами бесчисленных приключений, – мы идем навстречу тому, от чего ушли. Мы жаждем новых далей, наши глаза всматриваются в линию горизонта, в то время как пересохшие губы шепчут: “Вернемся домой!”»

Душа Философа, ее тонкие струны, ее изысканная, глубокая мудрость и ее сокровенные мечтания особенно трогательно раскрываются в эпилоге одной из самых знаменитых его книг «Фивы», посвященной «…ученикам, жаждущим приобщиться к Тайне, имя которой – Египет…» Возможно, в этих словах заложена не только вся его душа, но и его завещание.

«…С давних пор я почти каждый год бываю в Египте – не как турист и не как ученый-исследователь. Я стараюсь забыть, кто я сейчас, и помнить только, что я философ и что моя Душа, возможно, существовала еще до того, как эти пирамиды были построены, и будет продолжать существовать, когда от них не останется и следа. Часто в окружении моих молодых учеников, которым посвящена эта книга, я просто путешествую по древней стране Кем, стараясь видеть и слышать… Среди этого покоя и обломков «великого крушения» таинственной цивилизации можно понять некоторые вещи, которым не учат современные книги, и что более важно – здесь можно прожить их.

Я верю во многое из того, во что не верят мои современники, и, с другой стороны, мои современники верят во многое из того, во что не верю я.

Это так просто.

Часто они радуются вещам, от которых я не получаю удовольствия, а я наслаждаюсь тем, что им безразлично. Я считаю, что каждый имеет естественное право заблуждаться или быть правым. И, как и Платон, я также верю, что то, что является истиной для одних, может не быть истиной для других.

Мои университетские коллеги знают многое, что неизвестно мне, а я знаю то, о чем они не хотят знать.

В этой небольшой книге отражаются некоторые из этих деталей. Я надеюсь, что кто-то из вас захочет подняться до того философского состояния, которое мы называем «Новым Акрополем».

Моя Душа в почтении склоняется и пьет из вод Нила у корней пальм, как советовали древние книги. Вдали взлетает стая белых ибисов, и Западная Гора окрашивается багрянцем, в то время как начинает дуть свежий ветер, прежде колыхавший Опахала Амона. Возможно, не все еще потеряно и мы сможем в будущие времена жить в менее загрязненном мире и вновь пережить Духовное Приключение. Фивы – это не физическое место. Фивы – состояние сознания.

БЛАЖЕН, КТО ЖИВЕТ В ФИВАХ,

БЛАЖЕН, КТО В ФИВАХ УМИРАЕТ!»

 

Великий Александр – история одного мифа

Елена Косолобова

Александр – человек и легенда

Если кого-нибудь из нас спросят, исторической или легендарной фигурой был Александр Великий, я более чем уверена, что 99 процентов ответят: «Конечно, исторической. Мы знаем, когда он родился и когда умер, знаем что он завоевал пол-Европы и пол-Азии, что он был искуснейшим из всех известных полководцев» и так далее. И будут не совсем правы.

Чем более знаменита личность, чем более грандиозны ее дела, тем быстрее становится она мифом. И вот уже две с лишним тысячи лет невозможно сказать, где заканчивается Александр – реальный человек и где начинается Александр – миф.

Был ли он в действительности сыном бога Амона? Или это легенда, призванная объяснить величие его замыслов, огромную внутреннюю силу и способность увлекать людей и вести за собой?

Александр Македонский

Кем был человек, который однажды воскликнул: «Сколько миров на небе, а я не владею ни одним из них!» – простым завоевателем? Некоторые утверждают, что Александр был пьяницей и деспотом. Ислам представляет его пророком и величайшим из царей. Может быть, он был человеком, мечтающим о великом государстве, которое могло бы объединить всех цивилизованных людей мира? Теперь ответа на это не даст никто, ведь нам сегодня трудно сказать, где кончается история и начинается миф, даже если речь идет о событиях полувековой давности.

Александр умирает в 32 года, когда большинство людей только начинают свой жизненный путь, и к этому времени становится владыкой почти всей Азии и оставляет после себя множество планов, в числе которых – завоевание Северной Африки, Иберии, Сицилии, Пиренейского полуострова и Франции. То, что Римская империя создавала на протяжении веков, Александр планировал сделать за несколько лет! Он был одним из тех редких полководцев, которые за свою жизнь не потерпели ни одного поражения. По легенде, однажды, когда дельфийская пифия отказалась предсказывать Александру, он силой отнес ее в храм, на что получил ответ: «Ты непобедим, сын мой». Он объединил в себе прекрасного стратега, тактика, государственного деятеля, ученого и психолога.

Когда сталкиваешься с великим человеком, всегда хочется немного приоткрыть завесу его тайны и понять, в чем же заключено его величие. Есть люди великие, в масштабах своей страны или в рамках какой-то культуры, но иногда встречаются те, кто оставляет след практически в любой культуре и во все времена. Александр «популярен» уже больше двух тысяч лет, и его слава простирается от Исландии до Китая. Более чем на 30 языках мира существуют легенды о его рождении и смерти. Он становится сказочным богатырем, освободителем и защитником слабых, героем рыцарских романов и суфийских притч. Чем объяснить этот феномен?

* * *

Существуют две основные традиции повествования об Александре: западная – историческая и восточная – литературная и фольклорная. Западную представляют римские историки, которым принадлежат основные классические труды об Александре: Арриан, Плутарх, Квинт Курций Руф, Диодор и Юстин.

Восточные предания берут свое начало из романа александрийского историка Псевдо-Каллисфена. Сам роман не сохранился, но дошел до нас в огромном количестве переводов и версий. Он послужил основой сказок, суфийских притч, средневековых рыцарских романов и знаменитой русской «Александрии».

Каждый народ делает Александра «своим» героем. В мифах и сказках постепенно стираются все «второстепенные» для мифологии детали, может изменяться имя царя, его происхождение. В Египте он сын не македонского царя Филиппа, а египетского царя Нектанеба, который бежит от персидского плена и скрывается в Македонии, а в восточных сказках он становится сыном великого шаха и отвоевывает свое царство у брата Дары (Дария). Александр наделяется разными качествами, он становится неким собирательным образом идеального царя для каждого народа. Например, греки видят своего царя защитником свободы. Он пишет письмо афинянам: «Было бы нелепым, если бы я, поборник свободы и враг варваров, захотел разрушить Афины – оплот свободы». «Греческий» Александр не только завоевывает персов, но показывает разницу между царем-эллином и царем-варваром, между эллинской и варварской культурой. Для своих воинов он является гарантом справедливости, защищает их интересы. Кстати, правда это или нет, но говорят, что реальный Александр знал по именам значительную часть своих солдат, а у него в армии было несколько сот тысяч человек. Историки пишут, что и македонцы, и греки настолько любили и почитали своего царя, что шли за ним в прямом смысле слова на край света и совершали чудеса.

На Востоке Александр-Искандар уже не просто олицетворяет благородного и сильного государя, он представляет восточный идеал царя – это царь-герой и мудрец в одном лице. В произведениях суфиев и сказках Искандар не просто завоевывает дальние страны, но странствует по свету в поисках истины. С ним в поход кроме воинов отправляются философы и ученые, и даже сам его учитель Аристотель, и вместе с ними великий царь доходит до границ человеческих возможностей, завоевывает весь мир и узнает все на свете. Царь-философ достигает величайшей чести в исламе – он становится одним из пророков, он призван в своих странствиях обойти четыре стороны света и будить души людей. Но Искандару недостаточно быть царем земли, и он поднимается на небо в поисках божественного Знания, но уходит ни с чем: хоть он и достиг всего, что возможно для человека, но не в его силах стать богом.

В средневековой Европе Александр становится величайшим из рыцарей, он олицетворяет рыцарское представление об идеальном царе. Он устремляется в далекие восточные страны отнюдь не с пророческой миссией и не ради знания, а потому, что его земля так мала, что и ступить некуда. И в поход он отправляется с веселой компанией баронов и герцогов. На нем сказочное вооружение, мечта всякого рыцаря: шлем короля Артура, копье царя Ксеркса, рубашка ограждает от ран и охлаждает сладострастие, куний плащ позволяет пить сколько угодно вина. Сама царица амазонок становится дамой его сердца. Но разудалый язычник-царь не проходит церковную «цензуру», и ему приходится задаться вопросом смысла человеческой жизни: «Зачем живет человек, если все равно умрет и созданное им рассыплется?» – грустно вопрошает Александр. И вот уже великий царь идет к вратам рая и пытается достать живую воду. Но не суждено ему стать бессмертным, и тогда он, в лучших христианских традициях, отрешается от всего суетного и становится смиреннейшим из смертных, «орудием Господа», и при случае даже цитирует царя Соломона. Для средневековых восточных и западных преданий вообще характерно через образ Александра давать один из популярных в то время мифов – о «раскаявшемся грешнике». Сначала Александр представляется образцом непомерного честолюбия и гордыни, но в конце жизни приходит к идее бренности мира и тщетности своих дерзаний. В одной средневековой восточной легенде шах Искандар просит похоронить его с высунутыми из гроба пустыми руками, чтобы все видели, как он был велик и все же ничего не смог унести с собой.

Средневековая русская «Александрия» становится своего рода энциклопедией и одной из самых любимых книг на протяжении средневековья. Чего там только нет: и описание сказочных стран и народов, куда ходил Александр, и чудесные растения и животные, волшебные камни. И Александр – сказочный богатырь – очищает землю от всякой скверны и чудищ, побеждает Гогов и Магогов, сражается с влюбленной в него ведьмой Горгонией. Сюжет об Александре, возносящемся на небо за живой водой нередко встречается на старых русских храмах. Вообще, поиск Александром живой воды – один из излюбленных сюжетов в любой традиции. Царь поднимается на небо, уходит в Темную страну далеко на севере, доходит до границ царства мертвых, но все равно не может достичь бессмертия – то он не доходит до источника, то вороны проклюют бурдюки с водой, и она вытечет на землю. А иногда Александр сам отказывается от живой воды, потому что понимает, что ему грозит вечное одиночество, которое хуже смерти.

Еще один универсальный сюжет – путешествие Александра в три мира: в подземное царство, на дно морское и на небо на колеснице с орлами. Мало Александру быть царем земли, хочет он править во всех трех мирах. И здесь предания снова говорят о непомерном честолюбии царя, а может быть, хотят рассказать о несбывшейся мечте Александра – возродить идеал древнего царя-бога. Ведь в древности, например в Египте, царь был не просто главным военачальником и администратором, но Сыном Бога, воплощал в своем лице присутствие Божества на земле, был живым символом, посредством которого осуществлялась связь его государства, его народа с небесным миром. Александр, судя по всему, свято верил в свое божественное происхождение и получил подтверждение этому и от оракула Амона, и после коронации в Египте как фараон, сын Ра. Входило ли в его планы возрождение традиции древних царей? Почему бы и нет? Ведь Александр силой своей воли, своим авторитетом объединил вокруг себя всю свою огромную многонациональную империю – в человеческих ли силах сделать такое? И когда уходит «божественный Александр», не находится ни одного человека, способного принять этот груз.

* * *

Интересна роль героя в древних обществах. Он является своего рода моделью поведения и существования для других людей. Поэтому неслучайны испытания, которые он проходит, и трудности, с которыми сталкивается. И именно поэтому образ Александра в разных культурах претерпевает такие изменения. И даже в произведениях римских классиков, особенно у Плутарха и Курция Руфа, Александр уже не совсем историческое лицо: рядом с конкретными фактами его жизни лежит миф. Например, это знаменитый гордиев узел, который Александр разрубает одним ударом и, согласно пророчеству, становится царем Азии. Но сам акт разрубания узла символизирует разрушение старых связей, старых форм – Александр разрушает старый привычный мир и создает новый. Это и многочисленные знамения грядущей славы и победы над Персидским царством (типа «вспотевшей» статуи Орфея или вынесенной из-под земли таблички с пророчеством о гибели персов), и отступление моря перед Александром, и многое другое. Так постепенно в повествовании стирается грань между Александром-человеком и Александром-героем. Для самого Александра огромную роль играли греческие герои Геракл и Дионис, поскольку из живших прежде только они посетили Азию – Геракл в своих странствиях, а Дионис – когда устанавливал собственный культ и мистерии. Особенно важен для него был Дионис, потому что он всегда являлся для греков критерием освоения чужого пространства.

Чтобы понять этот феномен роли героя, нужно вспомнить о значении мифов в жизни традиционных обществ, где для наиболее важных моментов жизни человека, для особых моментов в году, для построения нового города, дома или храма, для любого акта сотворения существовали определенные, изначальные модели, и эти модели передавались через мифы и проживались через ритуальные действия. Например, известный нам праздник Нового года в каждой культуре обыгрывался по-разному, но везде присутствовал миф об изначальной битве Света и Тьмы и победе Света. Это и битва Георгия со змеем, и Индры с драконом Вритрой, и Аполлона с чудовищем Пифоном, и римский карнавал. Через вживание в уже существующую модель, через следование «по стопам» героя или бога человек участвовал в великом мировом процессе и поддерживал традиции своих предков, его действия теряли свою случайность. Поэтому для Александра и его войска было небезразлично, первыми ли они идут в далекие неизведанные восточные земли – без карт, без проводников, не зная, с чем придется столкнуться, имея только смутное представление о сказочных существах и чудовищах, населяющих край земли, – или следуют путем, который уже когда-то прошел герой.

А для последующих поколений сам Александр становится героем и своего рода «моделью поведения». Кстати, рождение Александра от Зевса-Амона – еще один подобный универсальный миф. Все великие герои в любой культуре имеют полубожественное происхождение – возьмем ли мы Геракла, Тесея, Ромула или Гильгамеша. И это неслучайно. С одной стороны, это свидетельствует о том, что герой находится «между небом и землей», то есть не принадлежит ни к людям, ни к богам, а есть нечто среднее между ними, тот, кто может приносить божественную волю на землю. И существование у Александра божественного отца – не что иное, как приобщение его к статусу героя.

Но есть еще два любопытных момента, о которых стоит задуматься. В древности Сынами Бога иногда называли посвященных в высшие Мистерии. Так было, например, в Египте. Здесь уместно также вспомнить о том, что в исламе появляется образ Искандара Зу-л-Карнайна, «Искандара Двурогого». Царь Александр имеет рога, которые запрещается видеть под страхом смертной казни. Почему? Чтобы не выглядеть смешным? Или чтобы не прозвали «рогоносцем»? Оказывается, нет. Рогатый царь – один из древних символов Посвященного, царя-жреца, царя, который находится наполовину в человеческом мире, наполовину в мире древних хтонических божеств. Это образ царя, который является залогом плодородия земли и процветания своей страны. В Греции же находят изображения Александра с рогами барана – бога Амона.

И еще одно соображение из области психологии. Юнгианские психологи (например, Эрих Нойман) утверждают, что великие люди часто бывают выразителями универсальных общечеловеческих ценностей, великих идей которые называют архетипами. И такой человек своими мыслями и действиями выражает уже не только собственную личность, но становится своеобразным «гнездом» для архетипа, проводником, посредством которого выражается сверхчеловеческое и общечеловеческое. И часто подобный гений является носителем архетипа Великой Матери или Великого Отца. С этих позиций Александр как сын бога (или сын Отца?), выражающий волю своего божественного Отца, приобретает еще одно значение.

* * *

Александр, или Мечта о Братстве

По сути, Александром было предпринято нечто невиданное раньше: попытка создать империю, которая объединила бы Запад и Восток. Александр отправляется в поход вдохновленный идеей своего учителя Аристотеля создать под эгидой эллинской культуры великое всемирное государство. Но постепенно его замыслы меняются.

Отмщение персам за поругание греческих святынь было старой и излюбленной греческой темой, но не это является целью Александра. Он хочет создать принципиально новый мир, который не разделялся бы на эллинов и варваров, где, по словам Плутарха, столицей и акрополем был бы лагерь Александра, где все добрые люди считались бы гражданами, а все дурные – чужестранцами. Идея невероятная по своему масштабу и не очень-то выполнимая даже сейчас – братство людей, общество, построенное по принципу гомонойи, или «согласия сердец». Позднее эта идея будет подхвачена стоиками: «Все люди – граждане мира. Мир для всех один», – скажет основатель стоической философии Зенон.

Начиная с момента завоевания Египта эта идея уже не оставляет царя. Он будет пытаться создать государство, которое могло бы соединить элементы разных культур, – образуя смешанное македонско-иранское войско, поощряя смешанные браки, строя новые города, перенимая восточные обычаи и культы богов и стараясь приучить к этому своих военачальников. В его дневниках после смерти находят планы введения на всей территории империи единого языка «койне», греческого «эсперанто», и даже идеи по установлению культа единого божества, объединяющего принципы богов разных культур. Возможно, птолемеевский культ египетско-греческо-семитского Сераписа явился выражением великих замыслов царя.

Александр создает более тридцати Александрий, среди которых самая знаменитая – египетская. Он сам планирует город и выбирает место для храма богини Исиды. Город создается таким образом, что в нем живут и эллины, и египтяне, есть и греческие, и египетские храмы. Буквально через 50 лет Александрия станет одним из крупнейших городов в мире. Она будет знаменита своей библиотекой и Мусейоном – Храмом Муз и одновременно крупнейшим научным и философским центром, собравшим множество талантливых ученых, поэтов, философов и мастеров.

Александрия станет символом нового мира. Неслучайно и то, что почти все новые города получили имя Александра или имена близких ему существ. Это не что иное, как таинство имянаречения, согласно которому вещи меняют свою природу, получая новое имя. Имя царя становится «паролем» для любого человека в империи, его воля и имя скрепляют и держат огромную империю. В этом заключалась особая политика Александра. Он не царь-завоеватель, а царь-демиург. Он не захватывает чужие государства, не разрушает чужие многовековые культуры, он просто делает их «своими», дополняет их своим именем. То, что было раньше «чужим», становится «своим». Возможно, это был наилучший способ ассимиляции культур, создания на месте множества старых государств нового, включающего в себя элементы всех старых и образующего своего рода «алхимический котел».

Представьте на минуту, что история – это некая «лестница», ступеньками в которой являются цивилизации и государства. Для того, чтобы возникла «ступенька» наших современных европейских государств, объединенных в течение двух тысяч лет в рамках христианской культуры, должна была быть «ступенька» Римской империи. Для возникновения Римской империи должна была быть «ступенька» империи Александра и эллинистических государств. Смешение различных культур дало толчок новым идеям в искусстве, науке, философии, религии. Греческие критерии прекрасного распространились вплоть до Индии, и надолго оставили след. С другой стороны, в греческое искусство проникли восточные веяния. В птолемеевском Египте мы находим культы Сераписа и Исиды, которые потом перейдут в Римскую империю, а в самой Римской империи – культ Митры и даже буддизм.

Собственно империя Александра просуществовала 10–12 лет. Великий царь не оставил преемника, поскольку среди его друзей не нашлось человека, который смог бы жить подобной идеей. Александр, поддерживаемый сначала своими соратниками, в каком-то смысле был одинок. Практически сразу после его смерти великая империя распалась на несколько больших частей, которые воевали между собой в течение полутора столетий, пока не были захвачены Римом. Но мечта о братстве хоть на мгновение, но воплотилась в этом мире и, по сути, открыла эпоху великих империй, мировых религий, великих и малых идей объединения. В течение десятилетия было посеяны зерна, которые дали свои всходы позднее. Не будучи мессией и не проводя религиозную политику, Александр в какой-то мере подготовил почву для грядущего христианства и ислама. Кстати, и христианская и исламская традиция признают Александра. И если в христианстве он предстает как один из величайших языческих царей, то в исламе он поднимается даже до уровня пророка.

* * *

«Я чувствую себя гонимым к цели, которой не знаю, – сказал Наполеон в начале Русской кампании. – Как только я приду к ней, как только я стану не нужен, атома будет достаточно, чтобы разбить меня. Но до тех пор все силы человечества ничего не смогут сделать против меня».

Когда окидываешь взглядом все то, что происходило в течение этих 10–12 лет, создается впечатление, что Александру удалось создать на территории империи особое, сакральное пространство-время, где события происходят не так, как в обычном мире, и где время течет по-другому. Подобное происходило раньше в особые, священные моменты жизни людей – в древнем театре Мистерий, на церемониях, – когда человек на какое-то время вырывался из своей обыденной действительности и попадал в миф, и когда он возвращался «домой», то оказывался уже не таким, как прежде. Что-то, конечно в очень слабой степени, но похожее происходило в государстве Александра.

И не одно только честолюбие и желание превзойти своих славных предшественников – Геракла и Диониса – заставляет Александра сказать: «Мы подойдем скоро к восходу солнца и океану. Только не поддаваться малодушию! Оттуда, завоевав край света, мы вернемся на родину победителями». Это необходимость дойти до места, где восходит солнце, дойти до края света, охватить весь мир, сломать старые рамки – не географии, а человеческого сознания, человеческой ограниченности. Рассказывают, что когда Колумб плыл на своих кораблях в поисках Индии, его моряков, дерзнувших шагнуть за границы средневекового разума и боявшихся русалок и сказочных чудищ, пришлось погонять хитростью и убеждением. Представьте, каково было за две тысячи лет до Колумба воинам Александра, когда они шли искать край света, какая нужна была сила убеждения полководца и доверие его солдат, чтобы преодолеть свой страх перед неизвестностью, свою ограниченность и дойти до Индии, увидеть, что там живут такие же люди. Представьте, как изменились научные представления о мире после похода Александра.

Александр преодолел границы мифологии и суеверия. Он оставил после себя новый миф – мечту о справедливом правителе и идеальном государстве, миф о царе-философе, который дошел до пределов человеческих возможностей. А может быть, он оставил после себя миф о том, как можно преодолеть человеческую ограниченность, о братстве людей, для которого еще не пришло время, но когда-нибудь придет. Миф о том, что для человека не существует невозможного, если у него в груди бьется горячее сердце. И разве кто-нибудь доказал, что время мифов прошло?

 

Нельсон. Как стать знаменитым адмиралом

Дмитрий Зубов

Можно ли представить морского офицера ростом 165 сантиметров, щуплого телосложения да к тому же еще страдающего морской болезнью? Пожалуй, только с большим трудом. Остается лишь догадываться, каково было самому Нельсону ловить удивленные, а порой и насмешливые взгляды современников. Злые языки поговаривали, что адмирал не снимал своего парадного мундира и орденов даже дома, дабы казаться себе и окружающим более значительным. Пусть и так, но кто сегодня вспомнит имена этих насмешников? А Горацио Нельсона чтят и помнят многие! Может быть, среди гренадерского вида коллег-капитанов Нельсон иногда и терялся, но в главном этот человек оставался верен себе. «Я стану героем», – решил он в 15 лет и всю жизнь шел к этой цели.

Нельсон

Нельсон родился в многодетной семье в маленькой деревушке Бернем-Торп на востоке Англии. Его отец, приходской священник, едва сводил концы с концами и не мог обеспечить детям достойного будущего, поэтому свой путь к вершинам воинской славы будущий адмирал начал даже не с нуля, а с отрицательных величин. Помогли мальчику две вещи: отчаянная смелость и любовь к морю. Мать Нельсона принадлежала к старой морской фамилии, что открывало перед ним на этом поприще некоторые возможности. Но для этого 12-летнему Горацио предстояло решить непростую задачу – уговорить своего дядю, капитана Мориса Саклинга, принять его на корабль. В конце концов тот сломался: «Ладно, пусть приходит, – был его вердикт. – Может статься, пушечное ядро оторвет ему голову, и это решит вопрос о его обеспечении». Дальнейшему взлету карьеры Нельсона можно только завидовать: в 14 лет он мичман арктической экспедиции капитана Фиппса, в 19, после блестяще сданного экзамена, уже лейтенант, в 20 командует фрегатом, став самым молодым капитаном британского флота. В 21 год Нельсону выпала честь руководить первым в его жизни серьезным сражением: десантный отряд с его фрегата при поддержке артиллерии взял штурмом испанский форт в Никарагуа. Дальше – больше: битва у мыса Сан-Винсенте, победы при Абукире, Копенгагене и, конечно же, знаменитый Трафальгар. Но несмотря на обилие монументов и памятных табличек и вопреки всем усилиям биографов, образ адмирала Нельсона за два столетия так и не покрылся бронзой. Не помогли этому даже 16 тонн меди трофейных французских пушек, из которых благодарные сограждане отлили ему памятник на Трафальгарской площади.

Болезненный, ранимый, по-человечески несовершенный, как не похож Нельсон на привычный канон несокрушимого героя со стальной волей и несгибаемым характером! Бывали в его жизни минуты слабости и сомнений, когда он, обычно дерзкий и уверенный в себе, опускал руки, ощущал себя одиноким, брошенным на произвол судьбы.

Знал адмирал и горечь поражений, за два из которых он заплатил собственным здоровьем. В бою при Кальви выбитый взрывом осколок камня повредил ему глаз, а во время десанта на острове Тенерифе залп картечи лишил его правой руки. Страдающий от нестерпимой боли после неудачно проведенной ампутации, находясь в подавленном состоянии духа, Нельсон писал адмиралу Джервису: «Я превратился в бремя для моих друзей и стал бесполезным для своей страны. Когда я отбуду с вашей эскадры, я умру для всего мира. Надеюсь, вы дадите мне фрегат, который доставит в Англию то, что от меня осталось».

Не могли простить Нельсону и его любовь к замужней леди Гамильтон, шедшую вразрез с пуританской моралью высшего общества. Любовь, которая согревала и поддерживала Нельсона при жизни, после гибели адмирала принесла его возлюбленной лишь боль и страдания – светские львы и львицы, а с ними и официальные лица империи постарались поскорее замять эту историю, вычеркнув ее из жизни Нельсона как позорное пятно на безоблачно чистой памяти героя.

А если вспомнить, какую цену, исчисляемую сотнями человеческих жизней, Англия заплатила за каждую из громких побед адмирала, то остается только удивляться той общенародной любви, которой удостоился Нельсон при жизни, и тому ореолу святости и благоговейного почитания, который после его гибели сопровождал каждое упоминание имени героя.

В чем секрет бессмертной славы Нельсона? В морских победах? Вряд ли. Хотя знающие люди и утверждали, что честь кабинета министров и многих влиятельных людей Англии находилась на кончиках мачт кораблей Нельсона, но национальным героем не становятся, угождая желаниям правителей. Да и в означенные времена не было недостатка в отважных, талантливых и успешных капитанах, достойных вписать свои имена на скрижали истории. Даже в новых приемах тактики и стратегии морского боя, которыми славился Нельсон, он не был первооткрывателем. Новаторов хватало и без него, Нельсона же отличало нечто другое…

Что же? Пытаясь ответить на этот вопрос, мы должны будем констатировать парадоксальную вещь: то, в чем все видели слабость великого адмирала, на деле оказывалось его сильной стороной. Здесь нет противоречия: в основе и его слабостей, и его силы лежало одно и то же качество – человечность. В этом не раз убеждались не только друзья, но и враги адмирала.

Действительно, только тот, кто на собственной шкуре испытал разрушительную силу сомнений, способен вовремя заметить их зерна в другом человеке и помочь ему преодолеть их. Только тот, кто имел за плечами горький опыт поражений и научился извлекать из них верные уроки, не станет докучать мелочной опекой своим подчиненным, сковывая их инициативу. Только тот, кто, подобно Нельсону, умел полюбить искренне и без оглядки, сумеет рассмотреть лучшее в любом человеке.

Рассказывают, например, как однажды накануне крупного сражения один из юных гардемаринов, замешкавшись, не успел отправить письмо родным в Англию. Ни секунды не колеблясь, адмирал вернул почтовый корабль, который уже довольно далеко отошел от эскадры. И в этом поступке весь Горацио Нельсон: вернуть большой корабль ради письма маленького человека!

Похоже, для него не существовало «маленьких» людей, как не было мелких, несущественных дел. Несмотря на свой взрывной, подвижный характер Нельсон одинаково терпеливо и тщательно прокладывал курс корабля во время боя и находил путь к сердцу каждого члена команды.

В другой раз, заметив у одного молодого офицера боязнь высоты, Нельсон не стал, пользуясь властью капитана, «ломать» его, болезненно задевая его самолюбие. Вместо этого он предложил на спор, кто быстрее, подняться на одну из корабельных мачт. Соревнуясь с самим Нельсоном, ободряемый его примером, офицер преодолел свой страх.

Неслучайно Нельсона называли самым любезным капитаном флота. Во времена, когда телесные наказания матросов на флоте были обыденным делом и даже считались полезными для поддержания дисциплины, он не скрывал своего отвращения к этой процедуре и прибегал к ней лишь в самых исключительных случаях. Напротив, он всегда был открыт для критики в свой адрес и готов был выслушать замечания о порядках на корабле даже от простого матроса. Единственное, что требовалось, – изложить суть жалобы в письменном виде. И здесь мудрый адмирал показал себя знатоком человеческой натуры. Он прекрасно понимал, что если полуграмотный матрос взялся за перо, чтобы изложить свои претензии, то они возникли не на пустом месте и заслуживают внимания.

Широко известно, что одним из секретов военных успехов Нельсона были дисциплинированные, сплоченные, великолепно обученные экипажи его кораблей. Но редко кто вспоминает, что эти команды Нельсон создавал собственными руками из вчерашних авантюристов и уголовников, которыми комплектовался британский флот в его время. Огромное терпение, человечность, неравнодушие ко всем заблудшим душам требовалось Нельсону, чтобы превратить изгоев общества в профессиональных моряков. Горацио показал себя не только талантливым командиром, но и тонким психологом – ни много, ни мало он сумел вернуть смысл в неприкаянные жизни своих подопечных. Нищие и бездомные бродяги, которых на берегу не оскорблял только ленивый, у Нельсона на кораблях становились слугами короля и гордостью Британской империи. Они учились ценить и уважать самих себя, флотскую дисциплину, крепкую морскую дружбу. Каждый матрос или канонир благодаря Нельсону прекрасно осознавал, ради чего он помногу месяцев проводит в море, пьет несвежую воду и ест испорченную пищу и ради чего, если угодно будет Богу, отдаст свою жизнь. Благодаря Нельсону они узнали себе цену, им было за что сражаться и умирать.

А когда во время жаркого боя на капитанском мостике в парадном мундире, в блеске боевых орденов появлялась невысокая фигура их адмирала (кстати, замечательная мишень для вражеских стрелков), то сомнения в победе покидали даже самого малодушного члена команды. Английские моряки всерьез считали Нельсона заговоренным, любимцем богов, приносящим удачу. Недаром из уст в уста передавали легенду, что в адмиральской каюте, позади рабочего стола, Нельсон всегда возит гроб, сделанный из мачты поверженного французского корабля, подарок одного его друга-капитана. В том, что это не выдумка, все убедились после Трафальгара, смертельного для Нельсона сражения: именно этот оригинальный подарок стал последним прибежищем великого флотоводца.

В этом роковом для себя сражении Нельсон еще раз доказал, что ничто человеческое ему не чуждо и чувства долга и любви с одинаковой силой владеют его сердцем. Видя приближающуюся эскадру противника, он оставил завещание, в котором в случае своей смерти просил короля и страну позаботиться об Эмме Гамильтон. Можно предположить, что, когда уста смертельно раненого адмирала шептали знаменитую фразу: «Слава Богу, я исполнил свой долг», – мыслями он был рядом со своей возлюбленной.

* * *

Певец морских просторов, американский писатель Герман Мелвилл, размышляя о героической эпохе адмирала Нельсона, находил ее близкой времени крушения в Европе средневекового рыцарства. Когда пули, выпущенные из огнестрельного оружия, научились пробивать рыцарские латы, а вместе с ними и благородные сердца их владельцев, рыцарство сошло с исторической сцены, но честь и благородство, ему свойственные, остались. Подобно этому, изящные фрегаты больше не бороздят просторы океанов, и дым корабельных орудий не окутывает их паруса, на смену им давно пришли стальные корабли и пушки, но то, чем жило сердце Горацио Нельсона, никуда не исчезло, поскольку будет актуальным во все времена.

 

«Загнанный герой». Великий самурай Минамото Есицунэ

Надежда Нестеренко

Минамото-но Есицунэ (1159–1189), великий самурай, известный своей беспримерной храбростью, родился за год до того, как был убит его отец Минамото-но Есимото, знаменитый полководец и глава клана. Пришедший к тому времени к власти клан Тайра приложил все усилия, чтобы истребить весь род Минамото. По счастливому стечению обстоятельств большинству детей Есимото удалось выжить, но они были сосланы в различные монастыри. Есицунэ был отправлен в монастырь на горе Курама. Вообще о детстве Есицунэ практически ничего не известно. Легенды утверждают, что вместе с чтением сутр он активно изучал воинское искусство, причем учителями его были мифические существа тэнгу. Ему не суждено было стать монахом – он бежал из монастыря, а позже присоединился к своему старшему брату Минамото-но Еритомо, поднявшему мятеж против Тайра.

Есицунэ сыграл решающую роль в войне против Тайра, проявив себя блестящим стратегом и бесстрашным полководцем. Благодаря своей храбрости и необычной тактике ведения боя он во всех крупных сражениях побеждал врага, во много раз превосходившего его численно. Его даже считают основателем школы нидзюцу Есицунэ-рю.

Минамото Есицунэ

Вот лишь один из эпизодов сражения при Ясинма, характеризующий его доблесть.

Минамото-но Есицунэ, преследуя Тайра, остановился со своими войсками в гавани Ватанабэ и готовился оттуда атаковать крепость Тайра в Ясиме. Погода стояла ужасная, был сильный шторм, а Минамото до этого не случалось воевать на море. Был созван совет, на котором Кадзихара Кагэтоки предложил использовать «оборонные весла». Но вопрос Есицунэ, что это, он ответил: «Когда скачешь верхом, коня нетрудно повернуть и влево, и вправо. Но повернуть вспять корабль – нелегкое дело! Оттого я и говорю – давайте поставим весла и на носу, и на корме, установим руль и слева, и справа, чтобы в случае надобности легко и быстро поворотить судно!» «На войне нередко бывает, – сказал Есицунэ, – что при неблагоприятном ходе сражения приходится отступать, даже если, отправляясь на битву, поклялся не делать назад ни шагу… Таков обычный закон войны. Но хорошо ли заранее готовиться к бегству? Это дурное предзнаменование, сулящее неудачу в самом начале похода! Господа, “оборотные“ весла, “возвратные“ весла – называйте их как угодно, а мне, Есицунэ, хватит обычных весел! Битва приносит радость лишь тогда, когда движешься все вперед и вперед, наступаешь и побеждаешь!»

Непогода бушевала, и никому даже не приходило в голову выйти в море в такую погоду. Но Есицунэ сказал: «Я был бы неправ, если б вздумал плыть против ветра, но сейчас-то ветер как раз попутный! Невелика беда, если он дует немного чересчур сильно! Если другие не решаются выйти, это не означает, что мы тоже должны остаться!…В такой ураган, в такую свирепую бурю противник никак не ждет нападения! Только так и нужно разить врага!»

В результате путь, который обычно отнимает три дня, они преодолели за три часа. Застигнутые врасплох Тайра даже не поняли, что их атаковали всего пять кораблей, а не целая армия.

Этот эпизод показывает, насколько блестящим стратегом молниеносной войны был Есицунэ. Разгромив Тайра, он, казалось бы, должен был быть высоко вознагражден. Но вместо этого его оклеветал перед братом, Минамото Еритомо, первым сегуном Японии, тот самый Кадзихара Кагэтоки, который предлагал «обратные» весла. Еритомо уже до этого опасался блестящих способностей Есицунэ и того, что тот может претендовать на его место. Был отдан приказ убить Есицунэ. На протяжении нескольких лет ему удавалось скрываться, но в конце концов он был окружен в доме вместе со своей семьей в провинции Муцу. Все воины Есицунэ были убиты, защищая своего господина. Сам Есицунэ совершил самоубийство. Вместе с ним покончила с собой и его жена, а их верный слуга Канэфуса, обливаясь слезами, убил детей Есицунэ, десятидневную девочку и пятилетнего мальчика.

В последующие века образ Минамото-но Есицунэ стал легендарным, а сам «загнанный герой» не раз воплощался в пьесах японского театра.

 

Царица Хатшепсут: женщина-фараон

Илья Вузман

Имя Хатшепсут не вошло ни в один из древних перечней правивших Египтом царей. Ее изображения с атрибутами царской власти и картуши с ее именами впоследствии уничтожались. Существование женщины-фараона противоречило традиционным представлениям египтян, и они хотели скрыть этот факт, чтобы устранить прецедент. Но невозможно уничтожить память о великой женщине, посвятившей жизнь возрождению своей страны.

Скульптурный портрет Хатшепсут не спутаешь ни с чьим другим: царская корона, накладная борода, и вдруг – женское лицо, красивое настолько, что трудно оторвать взгляд.

Хатшепсут, чье имя означает «первая среди благородных», была дочерью фараона Тутмоса I и «великой супругой» фараона Тутмоса II. Мужу ее не долго суждено было царствовать. Он умирает, оставив наследника – мальчика Тутмоса III. Так как ребенок еще слишком мал, Хатшепсут возлагает на себя обязанности регента.

Голова Хатшепсут

Но стране нужен Владыка. Тот, кто будет посредником между миром богов и миром людей, кто будет отвечать за процветание Египта, за существование порядка и соблюдение божественного закона. А пока фараона нет – в стране будет царить хаос.

И Хатшепсут становится фараоном, царем Верхнего и Нижнего Египта. Отныне в скульптуре и на рельефах она изображается в мужской одежде и со всеми аттрибутами царской власти.

Военным успехам своих предшественников фараон Хатшепсут, мудрый политик и дипломат, противопоставила мирное правление. Не так давно Египет освободился от ига варваров и все еще залечивал нанесенные ими раны. И все свои усилия Хатшепсут вложила в возрождение Египта, возрождение великой страны. Чтобы боги могли жить на земле и давать процветание и благополучие Египту, по всей стране восстанавливались разрушенные и пришедшие в упадок святилища, закладывались новые и новые храмы.

Хатшепсут действует так, как поступали до нее все великие владыки Египта. Но ей этого недостаточно. Все, что она создавала, по своим масштабам и смелости замысла должно было превзойти то, что было сделано раньше.

В храмовом комплексе Амона-Ра в Карнаке, главном храме страны, каждый фараон считал своим долгом оставить свой след – осуществить какую-то постройку. Хатшепсут, повинуясь «велению своего сердца», решает установить для Амона-Ра два обелиска «высотой до неба». Каждый из тридцатиметровых обелисков (а это, для сравнения, высота современного 10-этажного дома) высекается из цельного куска гранита. Эта невероятная идея, для осуществления которой были задействованы тысячи человек, была воплощена в жизнь всего за семь месяцев. За это время египтянам надо было высечь эти гиганты из скалы, обработать их до совершенной формы, сплавить по Нилу из Асуана до Фив на двух специально изготовленных огромных барках длиной по 90 метров каждая, которые тянули 30 кораблей. Затем надо было перетащить 400-тонные обелиски по суше и, наконец, поднять и установить вертикально внутри храма. И все вручную! Каким бы невероятным это ни казалось, но это было сделано.

Но главное детище Хатшепсут – террасный храм Миллионов лет на западном берегу Нила в Фивах, ставший символом ее правления. Это безо всякого преувеличения чудо архитектуры. Гениальному Сенмуту, зодчему храма, так удалось встроить его в отроги скал, что храм не воспринимается отдельно от ландшафта и кажется нерукотворным. Эта «лестница, уходящая в небо» представляет зрелище столь величественное, что описать его трудно.

Среди своих деяний сама Хатшепсут особую роль отводила знаменитому путешествию в Пунт. В эту полулегендарную «страну бога» египтяне плавали еще за тысячу лет до царицы. Плавали главным образом за ладаном и миррой, которые нельзя было найти ни в каком другом месте и которые использовались для приготовления «угодных богам» масел и курений, а также различных лекарств.

Экспедиция, снаряженная Хатшепсут, была первой после 400-летнего перерыва и намного масштабнее прежних. Пяти огромным морским кораблям пришлось избороздить полные опасностями воды Красного моря (в древности называвшегося «Великой Зеленью»), но спустя три года они с триумфом вернулись на родину, привезя с собой множество диковинных вещей и животных, и что самое ценное – благовоний. Более тридцати деревьев мирры были благополучно доставлены и посажены на территории храма Хатшепсут.

Успешная экспедиция возродила древнюю традицию, и не раз еще, следуя примеру Хатшепсут, египетские цари отправят свои корабли в «страну бога».

 

Клеопатра. Последняя царица Египта

Елена Косолобова

Мифы

Вот уже две с лишним тысячи лет не утихают страсти вокруг знаменитой царицы, которая стала одной из одиозных фигур истории. Еще античные классики упоминали о ней в своих произведениях, позже ее образ воспели Шекспир, Пушкин и Бернард Шоу, а сегодня Клеопатре посвящается множество повестей, романов и, особенно, заметок в прессе.

Честно говоря, по прочтении отзывов современных авторов о Клеопатре становится немного обидно за царицу… и за бедность нашего мышления. Создается впечатление, что нашего современника не интересует ничего, кроме вопросов внешности и интимной жизни – эти темы пользуются наибольшей популярностью. Обидно, что за всем этим как-то затерялся образ Клеопатры-царицы и Клеопатры-политика.

Клеопатра

За давностью лет трудно судить, какой на самом деле была египетская царица. Реальная женщина уже давно исчезла под горами слухов и домыслов. К сожалению, в первую очередь мы узнаем о ней как о великой куртизанке, о женщине редкостного коварства и распущенности, о целых легионах ее возлюбленных, готовых отдать жизнь за ночь, проведенную с царицей (понятие «ночи Клеопатры» даже стало нарицательным). Нам рекомендуют экзотические косметические средства, которыми пользовалась царица (наверное, от этого повышается их популярность), и так далее и так далее. Мы имеем дело с Клеопатрой-мифом. И как это бывает со всяким мифом, со временем он меняется, «подстраиваясь» под взгляды общества.

Недавно в Риме прошла выставка, посвященная Клеопатре. Ее организатор, сотрудница Британского музея Сьюзен Уокер, высказала мнение, что начало «легендам» о царице положил не кто иной, как сам император Октавиан Август, который ее ненавидел и не только сильно раздул слухи о ее распущенности, но мог повлиять на мнение римских авторов и историков.

А вот, например, в эпоху Возрождения, с ее идеалами возвышенной любви и рыцарства, Клеопатра стала своего рода эталоном добродетели, поскольку предпочла смерть жизни без возлюбленного. Любовь и честь – идеалы истинной дамы, а царица ценой собственной жизни избегает бесчестья и плена, которыми грозит ей Октавиан.

В XVII веке на картинах ее изображали в образе пышной блондинки, одетой в платье с фижмами.

Кем только не побывала царица… Клеопатра Бернарда Шоу становится милой и капризной пустышкой. В XX веке она и женщина-вамп (кому, как не ей?..), и первая декадентка, и символ тираноборчества: ведь страсти и наслаждения не хуже армий могут стать способом борьбы против имперского владычества.

Сегодня Клеопатра стала своего рода идеалом современной женщины, умело совмещающей управление государством с воспитанием четырех детей, которой при этом хватает времени на личную жизнь и на поддержание собственной привлекательности. Символ женской удачливости и успеха! Любопытно, кем она станет, скажем, через 50 лет?..

Что же все-таки говорит о Клеопатре история?

История

Клеопатра VII Филопатра была последней царицей Древнего Египта. После плеяды слабых и безвольных царей (один из них, отец Клеопатры, к примеру, прославился лишь тем, что хорошо играл на флейте) на троне Египта наконец воцарился сильный правитель. Однако Клеопатра пришла к власти, когда звезда Египта уже фактически закатилась. В мире решающую роль играл Рим, который захватывал соседние государства и превращал их в свои провинции. Дни свободы Египта были сочтены, но Клеопатра, понимая это, тем не менее боролась, используя любые возможности, за свой трон и за независимость своего государства.

Кстати, последние Птолемеи (Птолемей XI и Птолемей XII, отец Клеопатры) свое право на власть в буквальном смысле слова покупали у Рима. Египет не имел достаточно сильной армии, чтобы сражаться с римской, и мог лишь выкупить свою независимость (в Риме еще ходили легенды о несметных египетских сокровищах), а также проявить лояльность к римской политике, поставляя свой флот и войска римским полководцам.

Трудно сказать, что руководило действиями царицы – великая любовь или трезвый расчет; скорее верно последнее. Однако она проявила себя очень мудрым и тонким политиком, сделав ставку на двух величайших людей своего времени – сначала на Гая Юлия Цезаря, а затем на Марка Антония. Рим в это время переживал трудный переход от республики к империи, сопровождавшийся борьбой в сенате и между консулами. Этим и воспользовалась царица, чтобы отвоевать независимость Египта.

В самом Египте также было неспокойно, и Клеопатре приходилось вести жесточайшую борьбу за египетский трон со своими братьями и младшей сестрой. Согласно египетским законам, Клеопатра не могла править одна – ее соправителями были младшие братья. Знакомство с Цезарем произошло в тот момент, когда старший из братьев, Птолемей XIII, изгнал царицу и она собирала в Сирии оппозиционные войска, чтобы вернуть себе египетский трон.

Когда произошла встреча Цезаря с Клеопатрой, ей было немногим больше 20 лет, а Цезарю – за 50, и он слыл величайшим человеком своего времени. По-видимому, его чувства к молодой женщине были действительно сильными. Историки свидетельствуют, что в то время, когда для Цезаря был дорог каждый день (как раз в это время он вел борьбу за единовластие в Риме), он позволил себе несколько месяцев провести с Клеопатрой в Египте, путешествуя к верховьям Нила, а позже пригласил египетскую царицу в Рим, где она жила на его вилле. Диктатор вынашивал планы стать владыкой Рима, а своей супругой и соправительницей сделать Клеопатру, потомка истинных древних царей. Кстати, столь очаровавшая его молодая женщина была не только привлекательна, но и очень образована для своего времени, она легко изъяснялась на многих языках (при том, что большинство греков в Александрии не знали даже египетского) и безусловно была отличным психологом. Если бы планы диктатора удались, вопрос о суверенитете Египта и царской власти для Клеопатры не стоял бы; более того, Египет мог бы стать культурным центром огромного римского государства.

Вместе с тем Цезарь не собирался разводиться с Каль-пурнией, своей римской женой. Ходили слухи, что у него уже был готов проект закона, согласно которому ему – властелину мировой монархии – позволялось брать для рождения наследников сколько угодно жен. Благодаря этому закону он мог бы усыновить своего ребенка от Клеопатры (который вскоре станет Птолемеем XV Цезарем, соправителем матери).

Однако мартовские иды 44 года до н. э. с убийством великого Цезаря положили конец надеждам царицы. Тогда выбор Клеопатры пал на Марка Антония, лучшего по тем временам римского полководца. После смерти Цезаря власть в Риме разделили два его «наследника»: Октавиан взял под свое управление запад, а Марк Антоний – восток. Надо отметить, что Марк Антоний, судя по описаниям, был человеком простым, грубоватым, любителем выпить и покутить, из-за чего на востоке его окрестили Дионисом. Воспользовавшись этим, Клеопатра сумела представить свой визит к наместнику Востока так, что прошел слух, будто «сама Афродита шествует к Дионису на благо Азии».

так описывает царственный визит Шекспир.

Этот союз был выгоден и Антонию, и Клеопатре. Антонию в его борьбе за власть в Риме необходимы были египетские богатства, а для Клеопатры это был еще один шанс стать правительницей римского государства. Среди историков даже бытуют версии, что в случае победы Антония и Клеопатры не Рим, а Александрия могла бы стать центром огромной монархии (или это была бы империя – кто знает, как повернулся бы тогда ход истории?).

Прославившийся на весь мир роман полководца и царицы, собственно, и послужил источником последующих сплетен. Безусловно, здесь не было благородства и возвышенности, отличавших отношения Клеопатры и Юлия Цезаря. Но царица, прекрасно понимавшая человеческую натуру, не могла не видеть культурного уровня и интересов своего возлюбленного и охотно подыгрывала ему. Историки упоминают и пышные пиры, в которых проводила время царственная чета (кстати, миф о растворенной в уксусе и выпитой жемчужине – более позднего происхождения), и царские забавы, вроде прогулок в одежде простолюдинов по ночному городу.

Роман Антония и Клеопатры продолжался почти 14 лет и мог бы иметь счастливое завершение, однако судьба распорядилась иначе. Ослепленный любовью триумвир совершил ряд опрометчивых шагов, раздарив своей египетской супруге и детям (сыну Цезаря и их собственным детям, Александру-Гелиосу и Клеопатре-Селене) большую часть римских владений на Востоке. Октавиан, который уже давно искал повод объявить Египту (и Клеопатре с Антонием) войну, обнародовал в сенате завещание Марка Антония, где римский гражданин и полководец просил похоронить себя в Египте, рядом с царицей, называл своим наследником сына Клеопатры от Юлия Цезаря и признавал за Клеопатрой не только Египет, но и многие другие владения, которыми он ее наделил. Это завещание было подобно разорвавшейся бомбе. Сенат разрешил Октавиану начать военные действия, но, поскольку гражданская война в Риме была очень непопулярна, войну объявили Клеопатре.

Трагическое окончание этой истории нам хорошо известно. После смерти Марка Антония Клеопатра покончила с собой, чтобы избежать позора быть проведенной в триумфе, прикованной к колеснице победителя. А может быть, и потому, что прекрасно понимала: со смертью Марка Антония судьба ее и Египта предрешена.

Точка зрения

Как бы то ни было, Клеопатра VII Филопатра была одной из замечательных личностей в истории. Женщина на троне, согласитесь, не очень распространенное явление (за все свое существование Египет видел лишь несколько цариц, самыми знаменитыми из которых были Хатшепсут и Клеопатра).

Клеопатра стоит в одном ряду с самыми знаменитыми политиками своего времени. Выражаясь современным языком, она вела «большую игру», ставкой в которой был египетский трон и свобода ее государства (а в случае успеха, возможно, и вся Римская империя – сегодня мы этого не можем знать наверняка). Да, она проиграла, но даже то, что в течение 20 лет ей удалось удерживать независимость Египта от Рима, значило очень много. Как бледно на ее фоне выглядели предшествующие Птолемеи, пресмыкавшиеся перед Римом и фактически сделавшие Египет его провинцией! Судите сами: если посмотреть, кто из династии Птолемеев оставил след в истории человечества, мы вспомним Птолемея I, соратника Александра, Птолемея II, при котором были созданы Библиотека и Мусейон, – и Клеопатру, последнюю царицу.

И наконец, согласитесь, непросто, будучи царицей и сильным политиком, оставаться при этом женщиной, чье очарование и ум стали легендой. Возможно, как раз это необычное сочетание вызывало особый протест со стороны политиков-мужчин и «мировой общественности», рождая сплетни (а как страшны злые языки, наверное, объяснять не нужно). Клеопатра, безусловно, была знаменитой женщиной и вела свою политику как женщина. Но что еще ей оставалось делать? Собрать ослабевшую армию и пойти войной на Рим? Однако чего царица точно не собиралась делать – это выкупать и вымаливать свободу и египетский трон, как это делали многие ее предшественники.

…Ушли в прошлое и Древний Египет, и Римская империя, а человек не изменился: и две тысячи лет назад, и сегодня, столкнувшись с не укладывающимся в общепринятые рамки, незаурядным человеком, он старается чем-то умалить его, найти какое-то рациональное объяснение, некие скрытые мотивы его поведения, недостатки и комплексы. Как просто сказать: «Август был, конечно, великим человеком, но физически слабым, это его угнетало, и поэтому он решил стать императором» или «Клеопатра была одной из знаменитейших женщин древности, но прославилась, в основном, своим страстным характером и безнравственностью».

Почему мы с такой готовностью верим сплетням и домыслам, но не замечаем подлинной самоотверженности, доблести, любви, милосердия? Иногда в голову приходит мысль: может быть, если бы в нас было больше душевного благородства, многие вещи представились бы нам совсем по-иному. И может быть, тогда последняя египетская царица стала бы для нас примером величия, красоты, мудрости и силы духа.

 

Марк Аврелий – философ на троне

Илья Бузукашвили

Марк Аврелий был последним из славной плеяды великих цезарей Древнего Рима – императоров Нервы, Траяна, Адриана и Антонина Пия, правление которых стало «золотым веком» в истории этого государства. Но то был уже закат величия и славы Римской империи, и суровая действительность оставила отпечаток трагизма на всех его деяниях.

Вечер наступил быстро, а вскоре и ночная тьма окутала римский лагерь на берегу Дуная (Грана). Давно уже растаяли в морозном воздухе голоса отдающих приказы офицеров, лязг оружия, звуки трубы… Солдаты спали. Вдаль бесконечной чередой уходили дежурные костры и стройные ряды палаток…

Он ждал этого часа. Чтобы после полного военной суеты дня остаться наедине с собой. Со своими мыслями и воспоминаниями…

Может быть, в ту ночь над головой Марка Аврелия было ясное небо, и он долго глядел на звезды, а потом записал в своем дневнике: «Пифагорейцы советовали бросать по утрам взгляд на небо, чтобы вспомнить о том, что всегда исполняет свое дело, оставаясь верным своему пути и образу действий, и о порядке, чистоте и обнажении. Ибо светила не знают покровов».

Марк Аврелий

Дневники

Время почти стерло со страниц истории деяния императора-философа, но сохранило книгу его размышлений. Она могла бы послужить ответом на страстный призыв Эпиктета, его учителя и друга: «Пусть кто-либо из вас покажет мне душу человека, жаждущего быть единым с Богом, свободного от гнева, зависти и ревности, – того, кто (зачем скрывать мою мысль?) жаждет изменить свою человечность в божественность и кто в этом жалком своем теле поставил себе целью воссоединиться с Богом». Листая сегодня дневник Марка Аврелия, трудно поверить, что жемчужины философии морали создавались в походных палатках, в часы, похищенные у короткого ночного отдыха.

Сколько поколений в разных странах выросло на этой книге! Скольких людей, близких друг другу по духу, связала она через века! «Если вы возьмете, – пишет Дмитрий Мережковский, – эту книгу в руки с искренней жаждой веры, с тревожной совестью и душою, взволнованной великими несмолкаемыми вопросами о долге, о смысле жизни и смерти, – дневник Марка Аврелия вас увлечет, покажется более близким и современным, чем многие создания вчерашних гениев… Эта книга – живая. Она может не произвести никакого впечатления, но, раз она затронула сердце, ее уже нельзя не любить. Я не знаю более сладкого и глубокого ощущения, чем то, которое испытываешь, встречая свои собственные, никому не высказанные мысли в произведении человека далекой культуры, отделенного от нас веками».

Когда Марку было всего шесть лет, император Адриан увидел в нем будущего великого правителя Рима.

Мысли императора… Не поучения и наставления другим, но советы самому себе. Простые, естественные, скромные и ничуть не устаревшие со временем. Он никогда не думал кого-то исправлять. Поэтому строки его дневника глубоко искренни. Эта искренность наполняет особым смыслом все, что мы знаем о жизни Марка Аврелия, философа на троне.

Ученик стоиков

«Богов я должен благодарить и за то, что моим руководителем был государь и отец, который хотел искоренить во мне всякое тщеславие и внедрить мысль, что и живя при дворе можно обходиться без телохранителей, без пышных одежд, без факелов, статуй и тому подобной помпы, но вести жизнь весьма близкую к жизни частного человека, не относясь поэтому уже с пренебрежением и легкомыслием к обязанностям правителя, касающимся общественных дел» – эти слова Марк Аврелий посвятил своему приемному отцу и учителю императору Антонину Пию. Их судьбы тесно переплелись по воле самого провидения…

Марк Аврелий родился в 121 году в знатной римской семье и получил имя Анний Вер.

Очень скоро его, спокойного и не по годам серьезного, замечает сам император Адриан. Интуиция и проницательность позволили Адриану узнать в мальчике будущего великого правителя Рима. Когда Аннию Веру исполняется шесть лет, Адриан жалует ему почетный титул всадника и дает новое имя – Марк Аврелий Антонин Вер.

Видя, какой исключительной правдивостью отличается мальчик, его называют не просто Вер, но Вериссимус – «Справедливейший».

По древней традиции цезарь Рима имел право передать власть не физическому наследнику, а тому, кого считал своим духовным последователем. По желанию Адриана его преемник – Антонин Пий – усыновляет Марка Вера, чтобы потом, в свою очередь, передать ему власть.

Юность Марка Аврелия проходит в императорском дворце на Палатинском холме. Его учат известные философы – Фронтон, Аполлоний, Юний Рустик… Однажды кто-то из них подарит Марку «Беседы» Эпиктета. Эта книга и уроки учителей сделают его стоиком.

Не важно, какое дело человек выбирает, считали философы-стоики. Важно, чтобы во всем, что делает, он учился проявлять благородство, быть ответственным, следовать долгу и чести. Эти качества стоики считали стержнем человеческой морали. Учи не словами, но примером, говорили они. Этот принцип Марк Аврелий помнил всю жизнь.

Когда Антонин Пий стал правителем Рима, Марку было 17 лет. Новый император достойно продолжает дело своих предшественников – Нервы, Траяна и Адриана. Их эпоха не имела ничего общего с правлением прежних развратных и жестоких цезарей Рима. Императоры-философы не жаждали власти ради нее самой. Свой долг они видели в том, чтобы без риторики и без пышности наилучшим образом служить интересам государства.

У Антонина Пия юноша учится политическому искусству и морали, умению мудро разрешать любые конфликты и противоречия. В свою очередь, Антонин полностью доверяет приемному сыну, делает его соправителем и дает возможность разделить всю ответственность власти. Глубоким взаимопониманием проникнуты их отношения, которые еще более скрепляет брак Марка Аврелия с Фаустиной, дочерью императора.

Правление Антонина Пия стало уникальным периодом в истории Рима. Никто не нарушал внешних границ огромной империи. Мир и согласие царили в ее пределах.

Царство философов

«Чти богов и заботься о благе людей. Жизнь коротка; единственный же плод земной жизни – благочестивое настроение и деятельность, согласная с общим благом».

Марк Аврелий становится римским императором в 161 году, в 40 лет. «Он проявлял исключительный такт во всех случаях, когда нужно было либо удержать людей от зла, либо побудить их к добру, – читаем у одного из римских историков. – Он делал дурных людей хорошими, а хороших – превосходными, спокойно перенося даже насмешки некоторых».

Возможно, в Римской империи в то время не было другого такого человека, который мог примером собственной чистоты и добродетели противостоять хаосу и ржавчине, разрушавшим человеческие нравы.

Марк Аврелий стремится создать царство философов, идеальное государство, о котором мечтал Платон. Бывшие учителя и наставники императора – Аттик, Фронтон, Юний Рустик, Клавдий Север, Прокл – становятся римскими консулами, занимают важные посты в государстве.

Еще при Адриане возвышенные принципы стоической философии, идеи равенства между людьми начинают проникать в суровое римское законодательство, обращая его лицом к человеку. Цель законов и указов Марка Аврелия – благо простых людей империи. Гражданское право, принципы ответственности государя перед законом и забота государства о гражданах, полиция нравов, регистрация новорожденных – ведут свое начало от Марка Аврелия.

Император ждет от римлян не просто повиновения закону, но улучшения душ и смягчения нравов. Все слабые и беззащитные находятся под его покровительством. Государство берет на свое попечение больных и увечных.

При Марке Аврелии государство взяло на свое попечение всех больных и увечных.

Марк Аврелий велит собирать большие налоги с богатых и на эти средства открывает приюты для сирот и малоимущих, основывает колледжи, где молодые римляне получают возможность изучать философию.

Мечта Платона и Сенеки о царстве философов на земле, возможно, никогда не была столь близка к осуществлению, как в Древнем Риме времен царствования Марка Аврелия.

Но мало кто знал, чего стоила императору каждая пядь пространства, отвоеванная у безразличия, непонимания, вражды и лицемерия.

Варвары

«Искусство жизни более напоминает искусство борьбы, нежели танцев. Оно требует готовности и стойкости и в отношении к внезапному и непредвиденному».

Тучи начинают сгущаться над Римской империей тотчас после прихода Марка Аврелия к власти.

В первый год своего правления император посылает шесть римских легионов во главе со своим соправителем Луцием Вером и лучшими армейскими генералами для усмирения восстания в Армении.

Пять лет спустя римские солдаты вернутся на родину победителями. Но по пятам за ними с Востока придет чума. Эпидемия быстро расползется по всей империи, будет свирепствовать в Риме. Болезнь унесет сотни, тысячи человеческих жизней. Что будет делать император? Легенды, дошедшие до нас, рассказывают о великом даре Марка Аврелия исцелять болезни прикосновением рук. Когда все в Риме страшатся пагубной заразы, император инкогнито выходит на улицы города и лечит людей…

166 год – новая война. Маркоманы и квады наводняют римские провинции на севере. Они ведут за собой весь варварский мир – десятки племен. Такого империя еще не знала. Ей приходится вооружать рабов и гладиаторов…

В Риме возмущены подобным решением императора. Как будто забыв, что речь идет об их собственной безопасности, о безопасности государства, римляне беспокоятся лишь о том, смогут ли они по-прежнему ходить в Колизей. «Император хочет лишить нас хлеба и зрелищ и заставить философствовать», – негодует толпа.

Марк Аврелий всегда считал бои на арене жестокостью. Если он и появлялся в Колизее, то лишь для того, чтобы своим последним словом сохранить жизнь проигравшим. По его указу гладиаторы сражались в цирке тупыми мечами, а для канатоходцев, выступавших высоко над землей, на арене стали стелить матрасы, чтобы предотвратить гибель при случайном падении.

Марк Аврелий знал, что философия остается законом жизни. Но хорошо понимал и другое: нельзя насильно обновить мир. Никакой правитель не властен над мыслями и чувствами людей. Он мог своими указами добиться тупых мечей в цирке. Но не мог запретить гладиаторские игры. Не мог победить жестокую страсть римлян к кровавым зрелищам.

В своем дневнике император запишет: «Как жалки все эти политики, которые воображают себя действующими по-философски! Хвастливые глупцы. Поступай же, человек, так, как требует в данный момент природа. Стремись к цели, если имеешь возможность, и не озирайся по сторонам, знает ли кто об этом. Не надейся на осуществление Платонова государства, но будь доволен, если дело подвигается вперед хотя бы на один шаг, и не смотри на этот успех как на нечто, не имеющее значения. Кто изменит образ мыслей людей? А что может выйти без такого изменения, кроме рабства, стенаний и лицемерного повиновения?»

Марк Аврелий мог бы остаться в истории как великий полководец. Он питал глубокое отвращение к войне и всегда был далек от стремления к военным почестям и славе, но к делу защиты государства относился со всем вниманием и добросовестностью. Один из самых миролюбивых императоров за всю историю Рима из 18 лет своего правления 14 провел в военных походах, защищая границы империи и спокойствие ее граждан.

Он вел кампанию против квадов и маркоманов – терпеливо, бесконечно долго и успешно. Это была тактика, рассчитанная на выносливость и упорство римского солдата, на экономию сил. Марк Аврелий не гнался за блестящими победами и избегал всякой бесполезной жестокости и вероломства по отношению к врагам. Армия любила и почитала своего цезаря. А судьба готовила ему новые испытания.

Мятеж

«Употреби все усилия на то, чтобы остаться таким, каким тебя желала сделать философия».

Полководец Авидий Кассий, умный, образованный человек, когда-то любивший Марка Аврелия, поднимает восстание в Сирии. Он обвиняет правителя Рима в том, что тот «занимается исследованиями об элементах, о душах, о том, что честно и справедливо, и не думает о государстве».

Часть римлян сочувствует генералу. Философия в конце концов многих утомила. Высоких целей не понимали. Чернь смеялась над знаменитыми учителями философии: «За его длинную бороду ему платят жалованье в десять тысяч сестерций; что же? Надо бы платить жалование и козлам!» Ленивые ремесленники и плохие актеры спешили записаться в цех «философов», находя это ремесло наиболее прибыльным и легким. Люди сумели превратить и царство мудрецов в глупый фарс.

Пользуясь этим, Авидий Кассий возмущает общество не против Марка Аврелия – императора, а против Марка Аврелия – философа.

Узнав о предательстве Кассия, Марк Аврелий остается спокоен, ни на миг не поддается чувству гнева и мести – как и несколько лет назад, когда он, зная о чрезмерных амбициях генерала, в письме своему сводному брату и соправителю Луцию Веру замечал: «Я прочитал твое письмо, в котором больше беспокойства, нежели императорского достоинства… Если Кассию суждено стать императором, то мы не сможем убить его… если же не суждено, то без жестокости с нашей стороны он сам попадется в сети, расставленные ему судьбой…

Не так плохо мы почитали богов, и не так плохо мы жили, чтобы он мог победить».

Перехваченные письма Кассия к заговорщикам Марк Аврелий, не читая, прикажет сжечь, чтобы «не узнать имен своих врагов и не возненавидеть их непроизвольно».

Мятеж длился три месяца и шесть дней. Авидий Кассий был убит одним из своих сообщников. Марк Аврелий дал полную амнистию его сторонникам.

То была мягкость, которая, как многим казалось, граничила со слабостью.

Но Марк Аврелий не имел ничего общего с этаким бесхарактерным добродушным монархом, многочисленные образы которых сохранила история. Он проводил политику великодушия вполне сознательно, и на троне оставаясь таким, каким хотела его сделать философия. Реакция Марка Аврелия на самые разные ситуации жизни никогда не расходилась с его философскими убеждениями, а действия императора ни в чем не опровергали его самых высоких идей.

Одиночество

«Не забывай же впредь при всяком событии, повергающем тебя в печаль, пользоваться основоположением: “Не событие это является несчастьем, а способность достойно перенести его – счастьем”. Разве случившееся мешает тебе быть справедливым, великодушным, благоразумным, рассудительным, осторожным в суждениях, правдивым, скромным, откровенным и обладать всеми другими свойствами, в наличности которых особенность человеческой природы?»

В личной жизни император-философ с не меньшим мужеством выдерживает роковые удары судьбы.

Жена Марка Аврелия Фаустина, быть может, когда-то любила мужа. Но время это прошло, и философия наскучила красивой женщине. И вот уже по всему Риму ходят грязные сплетни о любовных связях Фаустины. О них публично говорят актеры в театрах и матросы в портовых кабаках.

В Марке Аврелии мудрость сочеталась с той правдивостью, которая способна искупить чужие грехи.

Сын императора Коммод являет собой полную противоположность отцу. Впоследствии своим правлением Коммод впишет в историю Рима одну из самых мрачных страниц. С горечью Марк Аврелий осознает, что после его смерти управление государством перейдет к человеку более похожему на сына гладиатора, нежели императора Рима…

Возлагая наивную надежду на воспитание, Марк Аврелий окружает Коммода учителями философии и морали. Безрезультатно. Наследник ищет лишь общества мимов, наездников цирка и гладиаторов, которых он превосходит грубостью и силой. Среди предательств и измен император-стоик сохраняет благородство. Он глубоко верит в то, что искренняя доброта неодолима. Он не обращает внимания на насмешки и как будто не видит зла. Он не слушает советов своих приближенных, которые убеждают его порвать с Фаустиной. Подобный поступок Марк Аврелий считает слишком неблагородным по отношению к его приемному отцу и учителю Антонину Пию, благословившему когда-то этот брак.

Фаустина всегда оставалась ему дорога. Она сопровождала его во многих походах, и он называл ее матерью лагерей, был благодарен ей за то, что она слушала его стихи. Французский историк и исследователь Ренан назвал отношение Марка Аврелия к жене «неумолимой кротостью».

Незадолго до смерти император запишет в своем дневнике: «Я расстаюсь с той жизнью, в которой даже самые близкие мне люди, для которых положил столько трудов, о которых так горячо молился и заботился, даже они желают моего устранения, надеясь на то, что это, быть может, принесет им какое-нибудь облегчение».

Чувствуя приближение смерти, Марк Аврелий остается спокоен. Он всегда жил в согласии со своим сердцем. И предстал перед вечностью имея чистую совесть: «Пусть божество в тебе будет руководителем существа мужественного, зрелого, преданного интересам государства, римлянина, облеченного властью, чувствующего себя на посту, подобного человеку, который, не нуждаясь ни в клятве, ни в поручителях, с легким сердцем ждет зова оставить жизнь. И светло у тебя будет на душе, и ты не будешь нуждаться ни в помощи извне, ни в том спокойствии, которое зависит от других».

Смерть пришла к императору-философу 17 марта 180 года, когда он находился в военном походе, в окрестностях современной Вены. Ему было почти 59 лет. Говорят, то была чума, от которой он исцелил многих.

Перед самой кончиной императора Гален, его врач, несмотря на смертельную опасность до последней минуты находившийся рядом, услышал, как Марк Аврелий произнес: «Кажется, я уже сегодня останусь наедине с собой», после чего его губы тронуло подобие улыбки.

По словам Геродиана, «не было человека в империи, который бы принял без слез известие о кончине императора. В один голос все называли его – кто лучшим из отцов, кто доблестнейшим из полководцев, кто достойнейшим из монархов, кто великодушным, образцовым и полным мудрости императором – и все говорили правду».

Люди в нем видели сочетание мудрости с той правдивостью, которая способна искупить и чужие грехи.

С уходом Марка Аврелия закончилось felice tempore – «золотой век» Древнего Рима. После отца-философа на престол взошел сын-гладиатор. То было начало гибели старой цивилизации, которая, казалось, еще имела столько жизненных сил. Господство философии уступило место господству разнузданного насилия. Презрение к духовным ценностям и падение нравов привели к крушению великой империи. Орды варваров и время поглотили все, чем жила она когда-то, оставив нам лишь скорбные руины былого величия и славы. Но есть то, над чем время не властно. Это не слава, не богатство, но качества души.

В какой бы роли мы ни вспоминали сегодня Марка Аврелия – полководца, римлянина, отца, супруга, императора, – он всегда оставался философом. И история сохранила память об этой счастливой эпохе, когда человеческие дела вершил лучший и мудрейший человек времени…

А суровость к нему судьбы? То был великий, дарованный вечностью шанс, который он использовал. В жестоком горниле испытаний великая душа смогла проявить всю свою стойкость и силу. Свою честь. Ту самую честь, которая многие столетия остается истинным наследием Древнего Рима.

…В «Размышлениях» Марка Аврелия преодолен весь исторический трагизм, наполнявший его жизнь. Да, дело Марка Аврелия – правителя было разрушено, и ничто не смогло предотвратить крушения империи. Но остались мысли Марка Аврелия – философа, обращенные к душе, миру и Богу. Они, словно золотые нити, связали благородного римского императора со всеми последующими веками. Этим мыслям не грозит уничтожение, ибо человечество никогда не разучится их понимать. На них лежит печать вечности.

 

Сбудется ли сон императора Юлиана?

Елена Косолобова

Старая русская поговорка гласит: один в поле не воин. Но все же в истории снова и снова встречаются люди, отважно бросающие вызов судьбе. Таким был император Юлиан, прозванный христианами Отступником, – последний император-философ на римском престоле.

У него была грандиозная и невероятная мечта: во времена, когда христианство уже вышло на мировую арену, вернуть во всем блеске античный мир с его таинствами и философией, с его древними богами.

„.Ему снилось, будто он быстро бежит по морскому берегу… Внезапно он почувствовал, что его ноги отрываются от земли, и он все выше и выше воспаряет над морем и плывет через пространство, будто притягиваемый солнцем. Вот уже земля скрылась из его глаз, и остался только океан ослепительного света. Вдруг он услышал голос, который звал его. «Кто ты?» – спросил он. «Я твой отец, Гелиос», – ответил голос.

Император Юлиан

Император Юлиан – одна из самых трагических, но в то же время загадочных фигур в истории. Трагических – потому что его великие планы потерпели крушение, и сразу после его смерти империя, чье былое величие он пытался возродить, стала стремительно разрушаться и примерно через столетие перестала существовать.

Однако можно с уверенностью сказать, что он был одной из судьбоносных личностей, которые приходят, чтобы вершить историю.

Платон в «Государстве» писал, что истинный мудрец-правитель никогда не жаждет власти, но вынужден бывает подчиниться судьбе и выполнять свое предназначение для блага других людей. Судьба выбрала на роль императора величайшей империи мира довольно необычного человека – благородного и мечтательного юношу, которого часто посещали необычные видения и сны, который стремился и готовил себя к уединенной жизни философа. Однако в 23 года он неожиданно становится цезарем Галлии, а еще через несколько лет избирается римскими войсками императором. И все это происходит, как кажется, только для того, чтобы в его правление произошло одно из значительных в истории столкновений между двумя мировоззрениями: зарождающимся, христианским, и древним, античным.

Сегодня, 15 столетий спустя, мы редко задумываемся о том, что победа христианского мировоззрения была далеко не очевидна. По одну сторону «баррикады», с императором во главе, была практически вся римская интеллигенция, вдохновлявшаяся философией Платона и неоплатоников, большая часть аристократии и армии. По другую – уже достаточно развитая к тому времени церковная иерархия и большинство римских провинций (особенно восточных). Христианское движение отличала разобщенность. Множество маленьких школ и сект, претендующих на истинность, сражались между собой. Но античный мир был еще более разобщен; за исключением небольшого количества философов и посвященных жрецов, большинство людей уже не верили в старых богов и не успели принять новую религию. Античному миру нужен был человек, который сумел бы объединить людей и вернуть веру в древние идеалы.

Во сне ему явился Гений-хранитель империи. Подойдя к Юлиану, он обратился к нему с упреком и сказал: «Юлиан, уже давно я тайно нахожусь в прихожей твоего дома, куда пришел, чтобы возвысить тебя. Много раз я чувствовал, что ты отвергаешь меня, и уходил. Если сегодня я опять не буду принят вопреки желанию большого числа людей, я уйду, но запомни: в этом случае я больше не останусь с тобой…»

Юлиан становится императором в 360 году. Настало время осуществить его сумасшедшую, невероятную, несбыточную мечту. Бывший затворник-философ неожиданно проявляет качества замечательного полководца и государственного деятеля. Он работает как одержимый. Он спешит, словно знает, что ему осталось жить всего полтора года.

По воспоминаниям современников, Юлиан не спит ночами, занимаясь государственными делами, читая книги любимых философов: Платона, Плотина, Ямвлиха, пишет письма и создает программу будущей религиозной реформы. Он не просто хочет возродить былое величие Рима, но, более того, планирует осуществить то, что не удалось Александру Великому: завоевать весь Восток, дойти до края земли и создать единое, великое мировое государство, где все люди были бы объединены под эгидой великого Непобедимого Солнца. Он тщательно изучает христианские священные писания и культ и приступает к созданию религиозной системы, напоминающей христианскую, своего рода «античной церкви»: со строгой иерархией, идеями благотворительности и милосердия, со своими «монастырями». Его религия имеет своих «пророков» и «апостолов»: Орфея, Пифагора, Гомера, Сократа, Платона, Плотина, Ямвлиха… Его новая теология объединяет древних античных и восточных богов с неоплатоническими идеями, а все божества становятся аспектами Единого, величественного и милосердного Отца-Солнца. Он пытается реорганизовать жречество и в одном из писем выдвигает требования к моральной и этической стороне, поскольку жрецы должны быть наиболее благородными среди граждан Рима и своей чистотой и нравственностью показывать пример и привлекать людей к новой религии.

В письме к кинику Гераклию он предельно четко говорит о своей миссии: древние боги и само Солнце-Гелиос призвали его и дали факел истинного знания, чтобы тот мог распространять свет и, обходя моря и земли, вершить божественный Закон.

Древнее пророчество Кумской сивиллы гласило, что последний век Рима будет принадлежать Солнцу…

С первых лет жизни я почувствовал пламенную любовь к лучам божественного Светила. Совсем молодым я возносил свой дух к эфирному свету, и не только днем я любовался им, но и ночью, если небо было чисто и прозрачно, я оставлял все, чтобы идти созерцать небесную красоту, не слыша того, что мне говорили, и не сознавая самого себя…

…Все закончилось предательским ударом копья в далекой Персии в июне 361 года, в момент летнего солнцестояния, когда солнце достигает наибольшей силы. И мы уже никогда не узнаем, суждено ли было сбыться невероятной мечте Юлиана.

Ночью перед смертью его посетило последнее видение. Ему привиделось, будто сквозь полотно шатра вошел Гений-хранитель Рима, печальный, с закрытым лицом и пустым рогом изобилия. Он некоторое время в молчании смотрел на императора, после чего повернулся и ушел – навсегда. Когда Юлиан в тревоге выбежал из шатра, он увидел на небе огромную звезду, которая, словно пылающий факел, промелькнула и упала…

Однако в Италии до сих пор ходит другая легенда о последнем сне императора. Будто Юлиан видел римского

Орла, который подхватил в когти священные реликвии Империи и улетел далеко на Восток. И было предсказание, что однажды вместе с восходящим солнцем орел вернется…

P.S. 1075 лет спустя

В 1438 году в Константинополе состоится исторический собор, на котором с идеей объединить религии и создать новую, которая могла бы соединить всех людей мира, выступит византийский философ и богослов Гемистий Плетон. Он станет основателем Платоновской Флорентийской академии, и, собственно, с него начнется Возрождение – с его идеями величия и благородства Человека, возрождения древней античной культуры.

 

Ностальгия по царице Тамар

Ольга Наумова

Она пришла как будто из сказки или легенды – прекрасная царица, мудрая повелительница страны за высокими горами… Ее образ обладает какой-то удивительной притягательной силой, пусть даже мы знаем о ней совсем немного.

Царица Тамар

…Небывалое оживление царило в тот год при грузинском дворе. Сначала украдкой, на ухо друг другу, а потом и открыто царедворцы обсуждали давно назревавшее событие. Царь Грузии Георгий III, которому Бог не дал наследников мужского пола, принял решение передать престол старшей из своих дочерей, Тамар. Причем сделать это еще при своей жизни, дабы пресечь козни недоброжелателей. Неизвестно, что чувствовал царь Георгий как отец, когда обрекал свою юную дочь на столь тяжелую судьбу, но как правитель он оказался мудр и прозорлив: после его смерти в 1184 году вокруг трона развернулась нешуточная борьба. Но стараниями приверженцев Тамар, и в первую очередь ее тетки по отцу Русудан, молодая царица заняла предназначенное ей место. В тот день ей не исполнилось и двадцати.

Так началось царствование, которое вписало имя Тамар в историю рядом с именами Клеопатры, Елизаветы Английской, Екатерины Великой.

Образ исторически-панегирический

Во всемирной истории эпоха Тамар – это время, когда над миром занимается кровавая заря: на Востоке, в степях Монголии, Тэмуджин замышляет свою будущую империю, став уже Чингисханом. На Западе бушует третий крестовый поход, и грозный Саладин, разбив у Тивериадского озера рыцарей Европы, вступает в Иерусалим. На Севере, в приднепровских степях, новгородсеверский князь только что совершил свой злосчастный поход, и кто-то из его гениальных современников сложил о том «Слово»; Русь раздроблена, и через полвека станет легкой добычей Батыевой рати…

Но в Грузии пока – «золотой век». Государство сильно и могущественно. На протяжении почти 20 лет царица ведет успешные войны с крупными и мелкими противниками: с атабеком Иранского Азербайджана Абубекром, с Византией, с турками, с правителями Армении, с населением непокорных горных провинций собственной страны и сопредельных территорий. В результате такой активной внешней политики в разной степени зависимости от Грузии XII века находились Северный Кавказ, Восточное Закавказье, Южный Азербайджан, Армения, южное побережье Черного моря…

Взойдя на престол, царица сразу же приступила к исполнению государственных обязанностей. Она частично реорганизовала высшую власть в стране, расширив права царского совета дарбази. Оказавшись в водовороте политической жизни огромного региона, она вела себя подобающим образом. Трудолюбие, мудрость и скромность делали ее образцовым правителем. Красота и обаяние вызывали всеобщее восхищение и почитание народа.

Образ легендарно-демонический

Но мы-то знаем совсем другой образ Тамар! И именно он всплывает в памяти русскоязычного читателя, как только упоминается ее имя. Помните?

Лермонтов, проведя некоторое время на Кавказе, имел возможность познакомиться с местными легендами, и он не выдумал свою Тамару, а просто запечатлел некоторые народные предания. А в этих преданиях царица жестока и коварна с мужчинами, пытающимися завоевать ее расположение. Она губит того, кто оказывает ей услугу, за которую была обещана любая награда. Она отказывает всем искателям ее руки, мечтая остаться безбрачной…

Создается впечатление, что мы имеем дело с вполне для нас привычным раздвоением «официальной» и «народной» истории. Конечно же, наш человек, воспитанный на острых ощущениях, более охотно принимает «демоническую» версию, чем «ангельскую». И все же – почему, откуда такое противоречие образов?

Есть легенды, в которых говорится о двух сестрах, носивших имя Тамар, – одной благочестивой, а другой беспутной, да еще и волшебнице. Еще в одном варианте речь идет о Тамар и ее дочери…

Чтобы не интриговать читателя слишком долго, скажу, что нечто похожее на то, что описывают легенды, действительно происходило, но не с самой Тамар и не с ее дочерью Русудан, которая после смерти матери и брата Георгия Лаши стала второй (и последней) царицей на грузинском престоле. Речь идет о младшей сестре царицы, тезке ее тетки и дочери. Но произошла замена – и не случайно. Но об этом – позже…

Частная жизнь царицы цариц

Не знаю, смеялась бы или плакала великая царица, услышь она те небылицы, которые рассказывали о ней. Не то чтобы она была несчастлива в личной жизни, просто счастье пришло не сразу. Да и возможна ли в ее положении правителя «личная жизнь»?

Как только она взошла на престол, сразу же начались поиски пары. Достойный брак мог значительно укрепить позиции Грузии. Выбор пал на князя Юрия (Георгия), сына Андрея Боголюбского (того самого Андрея, который перенес столицу Руси из Киева во Владимир и поставил первый московский «город»). Жениха спешно доставили в Грузию и, долго не разбираясь, женили на царице. Брак оказался неудачным. «У русского стали обнаруживаться скифские нравы: при омерзительном пьянстве он стал совершать много неприличных дел» и в итоге был изгнан из столицы и «лишен прелестей Тамар» («Жизнь царицы цариц Тамар»). Мало того, найдя политическую и военную поддержку в западных и юго-западных провинциях Грузии, Георгий дважды, в 1191 и 1193 гг., пытался вернуть себе трон, но оба раза безуспешно.

Счастливым оказался второй брак. Новым мужем Тамар стал осетинский царевич Сослан, принявший в Грузии имя Давид. Он был отважным воином, возглавлял грузинские войска и одерживал победы над врагами. Но при всех несомненных достоинствах он лишь дополнял фигуру царицы.

А как жила она? Что получится, если отойти от панегирического стиля хроник и попытаться представить ее реальную жизнь? Да, она правительница мощного, развитого государства, для процветания которого она сама сделала немало. Да, строительница городов и крепостей, многие из которых сохранились и хранят память о ней. Легко можно представить себе ее сидящей на троне, ведущей государственные дела, принимающей послов или внимающей песни влюбленного поэта. А играющей со своими двумя детьми? А в слезах провожающей мужа на войну? А сидящей, как любая другая грузинская женщина, за пряжей или шитьем – в свободное от государственных дел время? Ведь это все тоже было в ее жизни.

…Образ Тамар многократно дробится и преломляется, не давая уловить себя, увидеть ясно, какой была эта женщина, вошедшая в легенды, в стихи, в историю. Но есть один источник, который позволяет если не понять, то почувствовать ее. И, может быть, разгадать тайну этой странной ностальгии по Тамар. Или не только по ней?

Образ поэтический

«Витязя в тигровой шкуре» можно перечитывать бесконечно. Перебирать, как жемчужные четки, строки, впитывать аромат ушедшей эпохи, любоваться столь непохожими на нас личностями – красивыми, сильными, цельными…

А для грузин это больше чем культурное достояние народа. Каждый грузин клал эту книгу у изголовья вместе со Священным писанием. Поэма была самым ценным приданым для невест на протяжении многих веков. В горах были и есть люди, которые знают наизусть все полторы тысячи ее строф.

Написано это произведение не просто «во времена царицы Тамар». Ее автор, Шота Руставели, был министром финансов при ее дворе и, судя по строкам поэмы, по-рыцарски страстно и благородно любил и почитал ее:

Как доказано учеными, в поэме много буквальных соответствий реальным историческим событиям, вплоть до конфликтов династий, которые являются отражением придворных столкновений той эпохи. А о Тамар, ее облике, судьбе и чертах личности много может сказать образ Нестан-Дареджан – это ее коронация описана в стихотворных строках, приведенных в начале статьи.

Но не только и не столько исторической достоверностью ценен этот источник – все-таки речь идет о поэзии. Важнее здесь сам дух поэмы, представляющей собой удивительный синтез средневекового европейского рыцарского романа и персидской любовной поэзии. Важны идеалы, воспеваемые в ней, – любовь, для которой нет ничего невозможного; дружба, во имя которой можно пойти на смерть; благородство, честь, мужество, справедливость…

Все это – эпоха царицы Тамар, эпоха, сотканная и пронизанная ею. Ведь главное не то, как действительно жили люди когда-то, какие события с ними происходили – этого все равно никто никогда точно не узнает: любые источники тенденциозны. Главное – то, во что они верили, какие песни пели, какие мифы вели их.

…Ностальгия по Тамар… Компьютерный спеллер, многократно подчеркнув это выражение, усиленно отговаривает меня использовать его: «Ностальгия значит “тоска по родине”. Употребление этого слова в других значениях пока не отвечает требованиям литературной нормы».

Но почему-то именно так хочется сформулировать то, что рождается в душе. Ностальгия. Тоска по…

Образ священный

Наверное, все-таки я не выдумала ее, эту ностальгию по Тамар. Народные предания о ней, их количество и тон свидетельствуют о том, насколько она была важна для народа, как много значила.

Наиболее величественные черты образ Тамар приобрел среди грузин-горцев, у которых христианство совместилось с традиционными верованиями.

Тамар была единственным лицом из числа всех грузинских царей, которому нашлось место, причем почетное место, в народных сказаниях сванов: «Она знаменитейшая из жен после Божьей Матери. Она была женщина знаменитейшей красоты, и многие искали ее руки… Царица Тамара бессмертна…» В этих сказаниях Тамар тяготеет к исполнению функций Творца – она много созидает и дарит людям.

(Кстати, те предания, которые представляют Тамар как Творца, могут отчасти объяснить и «демоническую» версию. Просто в народной традиции Творец должен обладать могучей силой во всех ее проявлениях, в том числе и сексуальном. Но время мифов ушло, и остались только сплетни.)

К лику святых Тамар была причислена и горцами Восточной Грузии – пшавами. У нее родители выкупали своих новорожденных детей, принося жертвы: за мальчика – быка, за девочку – барана. «Пшавец уверен, – писал автор начала XX в., – что св. царица Тамара по ночам… невидимо сходит с неба к больным и лечит их от болезней».

Вместе с сыном Георгием Лашой Тамар обретала черты Богоматери с Младенцем. Местные священнослужители, совершая моления о ниспослании божественной благодати смертным, адресовали их св. Георгию и Тамар.

Среди населения соседних с Грузией земель Тамар осталась в памяти в первую очередь просветительницей. «Как в Осетии, так и во всей горной полосе Чечни “эльгыцы” (святилища) построены, говорят… во времена Тамары… До Тамары чеченцы не знали ни Бога, ни “ццу” (божеств) и жили как животные в потемках».

* * *

…Место погребения Тамар неизвестно. Ни легенды, ни исторические свидетельства не могут помочь найти его, и поэтому народная память хранит предание о бессмертии Тамар. Говорят, что великая царица не умерла, а спит в золотой колыбели, и когда наступят тяжелые для ее земли времена, она проснется и поможет своему народу. Надеюсь и верю, что не только своему.

Литература:

Карпов Ю.Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. – СПб., 2001.

Шота Руставели. Витязь в тигровой шкуре / Вст. ст. И. Абашидзе. – М., 1969.

 

Лоренцо Великолепный

Илья Бузукашвили

«С уходом Лоренцо закончился мир во Флоренции», – так сказал папа, узнав о смерти Лоренцо Медичи. Природа по-своему отозвалась на это событие: молния с такой силой ударила в купол церкви Санта Репарата, что часть его рухнула, вызвав всеобщее изумление флорентийцев…

О его мудрости слагали легенды, его тонкий художественный вкус ценили далеко за пределами Италии, скромности не переставали удивляться, а власти и могуществу редко когда осмеливались бросить вызов. Лоренцо Медичи. Лоренцо Великолепный. С его именем навсегда останутся связаны расцвет Флоренции, творения и жизнь гениев Возрождения, великолепие Ренессанса.

Правитель божьей милостью

…XV век. Флоренция. Семья Медичи вошла в ее историю и судьбу, когда к власти в городе пришел дед Лоренцо – Козимо Старший. Он принес флорентийцам надежду. С его приходом в истерзанной трехсотлетней войной Флоренции, мучимой голодом и эпидемиями чумы, наступил долгожданный мир. Козимо удалось остановить кровопролитие. Он был словно создан для того, чтобы править этим свободолюбивым, независимым городом. Для этого у него были острый ум, смелость, решительность, благородство и… деньги. Козимо владел крупнейшим во Флоренции банком. Его отделения были к тому времени разбросаны по всей Европе, а золотой флорин прочно занял место общеевропейской валюты. То было самое начало пробуждения Флоренции, укрепления ее благосостояния и могущества. Так природа весной возвращается к жизни, остававшейся невидимой, скрытой за месяцы зимы.

Лоренцо Великолепный

Правление внука Козимо – Лоренцо Медичи – кажется флорентийцам очередным подарком судьбы. Они любят его за легкий и веселый нрав, за простоту в общении и… желание наполнить жизнь города состоянием праздника.

Трудно подумать, что лишь несколько десятилетий назад мало кто из этих людей помышлял о веселье. Сейчас же торжества преображают город, его площади, улицы и дворцы. В эти дни Флоренция словно живет в иной реальности, близкой к мифу, а не к обычной жизни. Она становится Вифлеемом или Иерусалимом, ареной римского цирка, местом рыцарских турниров, грандиозной декорацией для драматических действ на тему античной истории или триумфальных шествий.

Со временем уважение флорентийцев к своему правителю все более возрастает – не раз уже убеждались они в его надежности и твердости. Хорошо знают, что Лоренцо способен разделить с ними судьбу не только в дни праздников и веселья, но и в момент тяжелых испытаний.

1478 год. Положение Флоренции с каждым днем становится все более угрожающим. Казна пуста, вот-вот начнется война с королем неаполитанским, с папой и с Генуей. Союзников нет. Все надежды – на Лоренцо. Он один отправляется в ставку неаполитанского короля, говорит с ним о положении всей Италии, о стремлениях ее государей и народов, о надеждах, которые мог бы принести мир, и об опасностях продолжения войны…

Во Флоренцию Лоренцо возвращается с мирным договором и соглашением о вечной дружбе в интересах обоих государств. Мало кто вспоминает уже, что за миром Лоренцо ехал один в стан врага, подвергая опасности свою жизнь.

Он пользуется абсолютной властью в делах политики, но правит Флоренцией, проявляя здравый смысл, учтивость и достоинство. Без официального титула и званий.

Это богатейший во всем мире человек, дружбы и расположения которого добиваются правители итальянских городов-государств и могущественные монархи Востока и Запада, а между тем у него открытый и мягкий характер и полное отсутствие высокомерия. Не располагая ни армией, ни стражей, он ходит по улицам Флоренции без всякой свиты, разговаривает со всеми гражданами как равный, ведет простую семейную жизнь, любит играть со своими детьми и держит свой дом открытым для художников, писателей и ученых со всего мира.

В то время, когда в Италии, да и в Европе все заботятся лишь о собственных интересах, с легкостью расторгают старые союзы, создавая новые, предают интересы бывших друзей и соглашаются на требования бывших врагов, действия правителя Флоренции вызывают удивление, но не оставляют равнодушным. Лоренцо Великолепный хранит верность слову и в отношениях между людьми, и в делах между государствами. Подобным благородством и честностью часто добивается результатов, на которые в иных обстоятельствах трудно было даже рассчитывать.

Стратегия меценатства

Patriae decus, familiae amplitudo, incrementum atrium – «польза отечества, величие семейства, возрастание искусств» – вот три принципа, которыми руководствуется во всех делах правитель Флоренции, никогда не отделяя одного от другого.

Он покупает земли, и великолепие его построек на них достойно скорее короля, нежели обычного гражданина. Автор «Жизни Лоренцо Медичи» Никколо Валори пишет: «Он любил архитектуру, особенно же в античном вкусе, что можно видеть в Поджо а Кайано – месте, где явилось древнее великолепие…»

Лоренцо не только строит виллы в окрестностях города, но и занимается увеличением и украшением Флоренции. Среди незастроенных и безлюдных пустырей он велит проложить новые улицы. Город растет и хорошеет. В 1489 год выходит декрет Синьории о существенных налоговых льготах для нового строительства. Чтобы обеспечить безопасность республики, Лоренцо укрепляет крепости на подступах к Флоренции. Современник пишет: «Кто ныне в Италии и вне ее хочет что-нибудь построить – спешит обратиться во Флоренцию за архитекторами».

Лоренцо слывет знатоком классических языков, читает в оригинале греческие и латинские манускрипты. Его посланники отправляются на Восток, где разыскивают и привозят во Флоренцию древние рукописи, свитки и книги.

В истории Лоренцо Великолепный останется и как создатель первой в Европе публичной библиотеки. Его собрание насчитывало около десяти тысяч рукописных и печатных книг. Подобной библиотеки не было нигде со времен Александрии. Она и по сей день носит его имя – Библиотека Лауренциана – и находится при соборе Сан Лоренцо.

Желая чтобы молодежь могла изучать изящную словесность, Лоренцо обращает свое внимание на некогда известную во всей Италии, но пришедшую в упадок школу в Пизе. В 1472 году Великолепный решает сделать из нее первый тосканский университет и материально поддерживает возрождение старейшего учебного заведения.

Затем он основывает университет во Флоренции, единственный на то время в Европе, где можно было изучать греческий язык. Византийские мудрецы и ученые, бежавшие на Запад после взятия Константинополя (1453), становятся в нем преподавателями. В 1488 году они осуществляют первое печатное издание произведений Гомера.

Искусство в глазах Лоренцо является куда более важной заботой, чем его флотилии, плавающие по всем морям мира, и его банки, опутавшие своей сетью всю Европу.

XV столетие – эпоха кватроченто, золотой век итальянского Ренессанса. Время, когда в одном городе на берегах Арно собирается целое созвездие гениев: Антонио Поллайоло, Доменико Гирландайо, Сандро Боттичелли, Микеланджело Буонарроти, Америго Веспуччи, Леонардо да Винчи.

Все они – современники Лоренцо Великолепного. В жизни многих из них правитель Флоренции сыграет роль, назначенную самой судьбой.

Сегодня историки немало спорят о том, был ли и в самом деле Лоренцо столь великим покровителем искусств и меценатом, как о том говорят легенды. Находят факты и свидетельства, что якобы не так уж много художников работало по его прямому заказу. Возможно, это так. Но очевидно другое – в своем внимании к людям искусства и их творчеству Лоренцо Великолепный открыл столь много самых разных форм поддержки художников и архитекторов, что впору говорить о настоящей и хорошо продуманной политике в сфере искусства.

Правитель Флоренции привил своим согражданам, и в первую очередь богатым жителям города, любовь к прекрасному, к античности, хороший вкус и стремление наполнить жизнь произведениями истинного искусства. В этом он продолжал дело, начатое еще его дедом, Козимо Старшим, большим почитателем и знатоком древности.

Знаменитые семейства Флоренции постоянно заказывают работы великим скульпторам и живописцам. Многие из произведений, которые ныне мы найдем в знаменитой галерее Уффици, раньше украшали частные виллы. Так, например, знаменитые «Весна» и «Рождение Венеры» Боттичелли были написаны по заказу родича Лоренцо Великолепного – Лоренцо ди Пьеро Франческо. Сам Лоренцо дает возможность художникам получить заказы для работы в соборах Флоренции. Фрески Гирландайо в Санта Мариа Новелла – лишь один тому пример.

Но похоже, что Лоренцо интересуют больше не конкретные творения скульпторов, архитекторов и живописцев, но сами люди, мастера Возрождения, которые, следуя за полетом своего духа, творят во славу прекрасного. Что может он сделать для них?

Валори пишет: «Он делал своим домочадцем всякого, в ком распознавал природные дарования или художественные таланты, милостиво обходился с такими людьми, лелеял их и никогда не покидал». Знаменитые сады Медичи, расположенные между дворцом Медичи и монастырем Сан Марко, становятся прообразом первой Академии изящных искусств в Европе. Под руководством старого архитектора Бертольдо – ученика Донателло и хранителя коллекции античного искусства правителя Флоренции – Лоренцо создает школу для молодых художников и ваятелей. Не свои личные вкусы и пристрастия желает утвердить здесь Лоренцо, но хочет задать направление развития всему флорентийскому искусству. Он убежден, что молодые художники должны учиться на лучших образцах античного искусства, но не для того, чтобы просто копировать их… Нет! Для того чтобы создавать совершенно новые произведения…

Искусство рисунка в садах Сан Марко изучали Джованни Франческо Рустичи, Торриджани, Лоренцо ди Креди, Андреа Сансовино… Сюда же к Бертольдо, поставленному Лоренцо во главе школы ваятелей, придет учиться 15-летний Микеланджело. Здесь заметит его Лоренцо, станет юноше отцом и другом, пригласит его жить к себе во дворец. Здесь молодой скульптор узнает своего покровителя с совершенно иной стороны. Здесь, во дворце Медичи, Микеланджело познакомится с друзьями Лоренцо – философами, поэтами, учеными-гуманистами, неоплатониками. Единомышленниками и духовными отцами Возрождения: Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, Анджело Полициано, Кристофоро Ландино…

Академия Платона

«Без платоновского учения никто не может быть ни хорошим гражданином, ни хорошим христианином», – любил говорить Козимо Медичи. Его внук Лоренцо Великолепный хорошо усвоил завет своего мудрого деда…

Являясь покровителем и активным участником всех дел и жизни Академии Платона во Флоренции, Лоренцо следует не только духовному завещанию Козимо Медичи, стоявшего у истоков ее создания и открытия в 1461 году. Он следует велениям души и сердца. Это дело он считает главным в своей жизни.

Возрождение философии как любви к мудрости, учения Платона и мудрости древних времен – вот цель Академии.

То были люди, осмелившиеся бросить вызов старому образу жизни и предложить новый, пронизанный стремлением возродить те классические идеалы, на которые опирались великие цивилизации прошлого. Они говорили о новом значении человека, зависящем от его способности ощущать себя частью Вселенной и, следовательно, создавать свой собственный мир и свою судьбу, и религии, все их применяя с уважением. Они открыли, в итоге, новые пути в науке, религии, политике и искусстве. Их вдохновляло классическое, но они внесли его в свое настоящее, уверенные в том, что ценная идея остается таковой в любое время и в любом месте, так что нет необходимости «копировать» ее такой, какой она была в прошлом.

Руководитель Платоновской академии Марсилио Фичино – один из ближайших друзей правителя Флоренции. Лоренцо содействует возвращению древнего знания, переводу рукописей и манускриптов древних мудрецов, способствует становлению во Флоренции книгопечатания, развитию итальянского языка, более глубокому пониманию своего великого соотечественника Данте и возвращению в Италию литературного наследия античных времен – Гомера, Овидия, Вергилия.

Душа самого Лоренцо – это, скорее, душа поэта и философа. Как писал о Лоренцо известный русский исследователь В. Муратов, «Флоренция Лоренцо Великолепного казалась явлением древнего божества в человеке, посетившим итальянскую землю. Простое обращение к ней возвышало дух».

* * *

Он покинул этот мир на своей вилле в окружении верных друзей. За дверями комнаты обливался горькими слезами потерявший друга и учителя Микеланджело.

Современник Лоренцо Великолепного Альберти в своем трактате об архитектуре пишет: «Хорошо будет пойти по стопам Платона, который на вопрос, где найти то преславное государство, которое он себе вообразил, ответил: мы его не ищем, но стараемся установить, какое приходится назвать лучшим из всех. Ты же считай наиболее предпочтительным то, которое меньше всего будет отличаться от этого образца».

Лоренцо Медичи делал все возможное, чтобы приблизиться к образцу. И его время назовут «золотым веком» эпохи Возрождения. Правитель Флоренции всегда оставался как бы в тени великих титанов Возрождения. Но он всегда стоял рядом с ними.

 

Рудольф II и рудольфинцы

Елена Белега

Когда католики в Риме сожгли Джордано Бруно, а кальвинисты в Женеве Сервета, когда Галилей готовился предстать перед вторым судом инквизиции, – чешский король и император Священной Римской империи Рудольф II собирал в Праге самых талантливых ученых того времени…

Просто христианин

Рудольф II, как и его отец Максимилиан II, считал себя «просто христианином». Что скрывалось за этой простотой? – Поддержка в империи благополучия и мира. Но как? – Усилием встать над столкновениями людей и убеждений, внести в жизнь истинную гармонию вместо кровавых междоусобиц. Глубокое убеждение императора, утопия или благородная мечта? Трудно судить, но в преддверии Тридцатилетней войны Рудольф II создает Орден мира, собственноручно изготавливает цепь орденского знака и сам знак.

«Просто христианин» был религиозно терпим. При дворе Рудольфа II принимали как католиков, так и протестантов. Аудиенции императора добивались члены и Ордена Иисуса, и еврейской общины Праги, пережившей при Рудольфе II свой золотой век.

Рудольф II

В 1600 году, в год казни Джордано Бруно, Рудольф пригласил ко двору лучшего астронома того времени – католика и аристократа Тихо Браге. А в помощники ему взял молодого немецкого математика, воспитанника протестантской семинарии в Тюбингере Иоганна Кеплера, которого только что изгнали из Граца, «перешедшего в руки» католиков. Сам Джордано Бруно перед своим роковым возвращением на родину прожил в Праге полгода и издал сочинения, которые не могли появиться во враждебной обстановке: работу, посвященную системе Раймонда Луллия, и скандально известные «Сто шестьдесят тезисов против современных математиков и философов».

«Просто христианин» собрал под сенью скипетра прекрасный мир искусства и свободной науки.

Пражский кружок

Такое впечатление, что рудольфинский круг существовал вне времени и пространства. Но время Рудольфа II, скорее, временная граница – это уходящее итальянское Возрождение, закат «старой» Европы и рождение «новой». А как известно, самое яркое и интересное происходит именно на границе. Прага Рудольфа II – остров равновесия в море хаоса. И к этому острову уже несколько столетий приковано внимание ученых и искусствоведов, ценителей искусства и любителей таинственных историй. Ведь при дворе Рудольфа искали ключи к познанию Универсума, естественного единства Природы и Человека.

В кругу рудольфинцев движущей силой была наука, которая вырабатывала новую концепцию мироздания. Основываясь на точных измерениях Тихо Браге и его каталоге 777 звезд, Иоганн Кеплер вывел законы небесной механики. Но этого бы не произошло, если бы Кеплер не искал гармонию Вселенной, не пытался записать «музыку сфер», которую когда-то слышали пифагорейцы.

На особом счету при дворе была астрология, наука о строгих естественных закономерностях. Сам Иоганн Кеплер не просто верил в астрологию, а следовал ее законам и слыл мастером по составлению гороскопов. Вот отрывок из его личного гороскопа: «Человеку этому на роду написано проводить время главным образом за решением трудных задач, отпугивающих других… Даже непродолжительное время, проведенное без пользы, причиняет ему страдание…В денежных вопросах он почти скуп, в экономии тверд, строг к мелочам и ко всему, что приводит к напрасной потере времени. Вместе с тем он питает к работе непреодолимое отвращение, столь сильное, что часто лишь страсть к познанию удерживает его от того, чтобы не бросить начатое». Этот гороскоп Кеплер составил себе еще до приезда ко двору Рудольфа II, в 26 лет. И писал его не для печати, а для себя. Ученый Кеплер признавал, что есть воля звезд и есть обстоятельства жизни, и человек живет в некотором распятье между одним и другим: «Итак, причины кроются отчасти во мне, отчасти – в судьбе. Во мне – гнев, нетерпимость по отношению к неприятным мне людям, дерзкая страсть строить насмешки и потешаться, наконец, неуемное стремление судить обо всем, ибо я не упускаю случая сделать кому-нибудь замечание. В моей судьбе – неудачи, сопутствующие всему этому».

Занятие искусством в представлении рудольфинцев – это также поиск ключей к универсальным истинам. Особое место при дворе занимала портретная живопись, которой было чуждо понятие маски: за человеком признавалось не то что право, а неизбежная предопределенность быть существом противоречивым. Люди не притворялись. Они были такими, какими были. Возможно, именно поэтому в качестве своего жизненного кредо Тихо Браге выбрал фразу «Лучше быть, чем казаться».

Кунсткамера Рудольфа

Коллекция Рудольфа была «любимым ребенком» императора. Как и для пражского кружка, для нее собиралось все самое редкостное и удивительное. Но только с одной целью – воссоздать Универсум. Коллекция делилась на «naturalia» – природные экспонаты, «artificialia» – артефакты, «scientifica» – научные приборы и инструменты. Агенты Рудольфа все время были заняты поиском экспонатов. При дворе создавали и живые коллекции. На Пражском Граде были разбиты оранжереи, сады с редкостными растениями. Рудольф также стал обладателем красивейших райских птиц синего цвета, которые впоследствии получили его имя «Paradisaes Rudolphi». Минералы, руды, драгоценные камни поражали своим многообразием. За всем этим для рудольфинцев стояло многообразие мира, жизнь которого переплетена с жизнью человека. При дворе господствовал знаменитый принцип Изумрудной скрижали: «Все, что есть наверху, есть и внизу. Все, что есть внизу, есть наверху. И все это для того, чтобы явлена была тайна Единства».

Рудольф II имел репутацию одного из самых загадочных монархов. И дело не в том, что он окружил себя необычными личностями того времени, а скорее в том, что Универсум, ключи к которому они искали, был, по представлению рудольфинцев, не до конца проявленным, как бы зашифрованным, недосказанным.

Яркий пример недосказанности – работы Джузеппе Арчимбольдо, его портреты, выполненные из цветов, колосьев и плодов. Правда или условность, трюки или метаморфозы? Что-то недосказанное или специально зашифрованное? Рудольфинцы любили символы, а метаморфозы рассматривали как путь рождения Вселенной, путь эволюции. Здесь опять можно увидеть то самое противоречивое равновесие или «discordia concors» – несогласованное согласие, которое движет миром.

Коллекция живописи Рудольфа приобрела всеевропейскую славу, императорский двор завоевал статус Парнаса Центральной Европы. В замечательном собрании Рудольфа были картины Брейгеля Старшего, Альбрехта Дюрера, картины Корреджо, Тициана, Рафаэля, Карнаха Старшего, Босха.

В большой библиотеке хранились древние рукописи, средневековые манускрипты, современные химические трактаты и книги по астрономии. Кеплер, проведя в Праге 12 самых плодотворных лет жизни, опубликовал научные труды, главные из которых «Новая астрономия», «Разговор со „Звездным вестником“», «Рудольфинские таблицы».

«Хочу и могу»

Загадочный мистицизм, который приписывают рудольфинцам, уже несколько столетий будоражит умы потомков. Если под мистикой понимать добрую волю, знание законов природы и эффективное их применение, то рудольфинцев по праву можно считать мистиками. Рудольф II мистическим способом удерживал Прагу «над схваткой», сохраняя мир и давая возможность работать и творить тем, кто искал законы, движущие Природой и Человеком. На границе итальянского и северного (немецко-нидерландского) Возрождений – в пражском кружке – рождалась новая наука, основанная на точных данных новая картина мироздания, новое искусство, естественное и символическое, как сама Природа. В Пражском кружке рождался новый человек, признающий Единство мира, но при этом не пассивный его наблюдатель, а стремящийся познать Божественный закон и способный действовать как Сотворец.

 

Франклин. Идеальный американец

Вадим Карелин

Мы много слышали об «американской мечте», но никогда не видели ее воплощения в реальном, живом человеке. Так вот – такой человек есть, и мы даже знаем, как он выглядел, ведь его лицо многие десятилетия смотрит на нас с… американской 100-долларовой банкноты. Знакомьтесь: Бенджамин Франклин. Политик, ученый, писатель, философ, «отец американской нации», как его любят называть соотечественники.

Жизнь на одном дыхании

Его биографию полезно изучить тем, кто не верит в безграничность человеческих способностей. Бенджамин родился 17 января 1706 года в Бостоне, став 10-м и младшим сыном в семье небогатого ремесленника, у которого было 17 детей. Мальчик всего два года учился в школе, а с 10 лет сам зарабатывал себе на жизнь сначала в свечной мастерской, потом в типографии. В 17 лет он без гроша в кармане отправился в Филадельфию, где устроился на работу в типографии. Через некоторое время Бенджамин не только стал лучшим специалистом в типографском деле, но и сумел усовершенствовать оборудование типографии. А в свободное время занимался самообразованием: изучал древние и современные языки, философию, физику, литературу.

Бенджамин Франклин

В 1729 году Бенджамин начал издавать «Пенсильванскую газету», которая вскоре стала самым популярным изданием в Северной Америке. Именно Франклину принадлежит идея создания публичной библиотеки, которую могли бы посещать все желающие. Первая такая библиотека в английских колониях открылась в 1731 году. В том же году Бенджамин Франклин был принят в масоны в Филадельфийской ложе святого Иоанна, а через три года был уже Великим мастером Великой ложи. Его все больше и больше волновало будущее английских колоний, их свобода, перспективы развития. Франклин начал публиковать свои взгляды не только в газетах, но и в «Альманахе простака Ричарда», принесшем ему популярность.

Вскоре к его словам начали прислушиваться – он сделался очень уважаемым человеком. Так Франклин стал политиком, в 1737 году его избрали секретарем Генеральной ассамблеи Пенсильвании, а в 1753 году назначили генеральным почтмейстером Северо-американских колоний. Находясь на этом посту, он кардинально реформировал почтовую службу, и долгое время она оставалась самой передовой в мире.

В 1743 году Франклин основал Американское философское общество, а в 1751 году – Филадельфийскую академию, преобразованную впоследствии в Пенсильванский университет. Именно Франклин в 1754 году впервые предложил план объединения английских колоний, который, правда, тогда отвергли сами колонии. После войны за независимость он активно участвовал в подготовке Декларации независимости и подписал ее в 1776 году. Он же был в числе тех, кто разрабатывал символику Большой государственной Печати и Флага молодых Соединенных Штатов.

Одновременно с этим Франклин вел обширные экономические исследования, положившие начало трудовой теории стоимости. И вместе с тем не прекращал заниматься естественными науками.

Он изобрел молниеотвод, спасающий во время грозы, разработал теорию штормовых ветров (норд-остов) и участвовал в изучении Гольфстрима. Его исследования в области электричества получили международное признание.

Последние годы жизни Бенджамин Франклин посвятил работе над Конституцией США и борьбе с рабством в любых его формах. За несколько дней до смерти он подписал знаменитую Петицию против рабства. А незадолго до этого получил письмо от Джорджа Вашингтона, в котором тот выразил отношение всех американцев к «отцу нации»: «Если уважение за желание блага всем людям, удивление таланту, почитание за патриотизм и филантропический образ мыслей могут удовлетворить человеческую душу, – то для Вас, при всех Ваших телесных страданиях, должно быть приятным утешением осознание, что Вы недаром жили».

Франклиновский дневник

Обычно о людях, подобных Франклину, говорят, что они родились под счастливой звездой. Действительно, куда проще объяснить стремительный духовный рост человека Провидением, некой счастливой предопределенностью, чем разглядеть за внешними успехами кропотливую и постоянную внутреннюю работу. Но нам повезло: в 79 лет Франклин написал автобиографию, проливающую свет на истинные причины его успехов. Вот несколько цитат из нее.

«Приблизительно в это время я замыслил смелый и трудный план достижения морального совершенства. Я желал жить, никогда не совершая никаких ошибок, победить все, к чему могли меня толкнуть естественные склонности, привычки или общество. Так как я знал – или думал, что знаю, – что хорошо и что плохо, то я не видел причины, почему бы мне всегда не следовать одному и не избегать другого. Но вскоре я обнаружил, что поставил перед собой гораздо более сложную задачу, чем предполагал вначале. В то время как мое внимание было занято тем, как бы избежать одной ошибки, я часто неожиданно совершал другую; укоренившаяся привычка проявлялась, пользуясь моей невнимательностью; склонность оказывалась иногда сильнее разума. Наконец, я пришел к выводу, что простого разумного убеждения в том, что для нас самих лучше всего быть совершенно добродетельными, недостаточно, чтобы предохранить нас от промахов, и что прежде, чем мы добьемся от себя устойчивого, постоянно нравственного поведения, мы должны искоренить в себе вредные привычки. Для этой цели я выработал следующий метод… я обозначил тринадцатью именами все те добродетели, которые казались мне в то время необходимыми и желательными, связав с каждым именем краткое наставление, которое полностью выражало объем каждого понятия.

Вот названия этих добродетелей с соответствующими наставлениями.

1. Воздержание. – Есть не до пресыщения, пить не до опьянения.

2. Молчание. – Говорить только то, что может принести пользу мне или другому; избегать пустых разговоров.

3. Порядок. – Держать все свои вещи на их местах; для каждого занятия иметь свое время.

4. Решительность. – Решаться выполнять то, что должно сделать; неукоснительно выполнять то, что решено.

5. Бережливость. – Тратить деньги только на то, что приносит благо мне или другим, то есть ничего не расточать.

6. Трудолюбие. – Не терять времени попусту; быть всегда занятым чем-либо полезным; отказываться от всех ненужных действий.

7. Искренность. – Не причинять вредного обмана, иметь чистые и справедливые мысли; в разговоре также придерживаться этого правила.

8. Справедливость. – Не причинять никому вреда; не совершать несправедливостей и не опускать добрых дел, которые входят в число твоих обязанностей.

9. Умеренность. – Избегать крайностей; сдерживать, насколько ты считаешь это уместным, чувство обиды от несправедливостей.

10. Чистота. – Не допускать телесной нечистоты; соблюдать опрятность в одежде и в жилище.

11. Спокойствие. – Не волноваться по пустякам и по поводу обычных или неизбежных случаев.

12. Целомудрие. – Будь целомудрен в мыслях, управляй своими инстинктами.

13. Скромность. – Подражай Иисусу и Сократу.

Сознавая в соответствии с советом Пифагора, высказанным в его замечательных стихах, необходимость ежедневного самоконтроля, я придумал следующий метод для его осуществления. Я завел книжечку, в которой выделил для каждой добродетели по странице. Каждую страницу я разлиновал красными чернилами так, что получилось семь столбиков по числу дней недели; каждый столбик отмечался начальными буквами соответствующего дня недели. Затем я провел тринадцать горизонтальных линий и обозначил начало каждой строки первыми буквами названия одной из добродетелей. Таким образом, на каждой строке в соответствующем столбике я мог по надлежащей проверке отмечать маленькой черной точкой каждый случай нарушения соответствующей добродетели в течение того дня.

Я решил уделять в течение недели строгое внимание приобретению каждого из этих навыков в указанной последовательности. Таким образом, в первую неделю моя главная забота состояла в том, чтобы избегать самого малого нарушения воздержания; другие же добродетели оставлялись на волю случая, я только отмечал каждый вечер промахи, сделанные в течение дня. Если на протяжении первой недели мне удавалось сохранить первую строку, отмеченную буквой “В”, чистой от точек, я заключал, что навык в этой добродетели настолько укрепился, а противоположный навык настолько ослаблен, что я могу отважиться расширить свое внимание и включить в его сферу вторую добродетель, чтобы в течение следующей недели держать свободными от точек обе строчки. Продолжая так вплоть до последней добродетели, я мог проделать полный курс в течение тринадцати недель, а за год пройти четыре таких курса. Я решил поступать подобно человеку, который, желая выполоть свой огород, не пытается сразу уничтожить всю сорную траву, что превосходило бы его возможности и силы, а трудится одновременно только на одной грядке и переходит ко второй лишь после того, как очистит первую.

Я хотел бы, чтобы мои потомки знали, что именно этому маленькому изобретению, с божьего благословения, обязан их предок постоянным счастьем своей жизни вплоть до настоящего времени, когда он пишет эти строки в возрасте семидесяти девяти лет».

Впоследствии этот метод был назван «франклиновским дневником» или «франклиновским журналом» и активно использовался теми, кого, как и Франклина, волновала внутренняя жизнь и работа над собой. В частности, Лев Толстой вел «франклиновский журнал» с 15 лет.

Что оставалось «за кадром»

В то время как общественная деятельность Франклина была у всех на виду, лишь основные принципы внутренней работы он доверил своей «Автобиографии». Не удивительно, что самые важные и судьбоносные события его жизни вообще не были записаны на бумаге: их опубликование стало бы преждевременным. К таким судьбоносным событиям можно отнести сотрудничество Франклина с таинственным Профессором, который одно время находился в окружении Вашингтона и Франклина. Роберт Кэмпбелл, автор книги «Наш флаг», пишет о нем: «Мало что известно об этом старом джентльмене, за исключением того, что к нему иногда обращались: “Профессор”. Он часто упоминал о событиях, свидетелем которых был и которые произошли сто с лишним лет назад. И, тем не менее, он был бодр, активен и в здравом уме. Он был высок, тонко сложен, легок, имел благородные манеры, будучи вежлив, грациозен и настойчив. Для времени и нравов колонистов его образ жизни был весьма странен: он не ел рыбы, домашней птицы и мяса, никогда не использовал в пищу никакой зелени или чего-нибудь незрелого, не пил спиртного, но употреблял только зерновые, зрелые фрукты, орехи, слабый чай, мед и сахар.

Он был образован, культурен и осведомлен обо всем. Он проводил много времени, роясь в старых книгах и древних манускриптах, которые пытался дешифровать, перевести или переписать. Эти книги и манускрипты, как и свои собственные сочинения, он никому не показывал и никогда не упоминал о них даже в разговорах с семьей, разве что случайно. Он всегда запирал их тщательно в большой старомодный сундук, когда оставлял свою комнату, даже когда уходил на обед… Короче, он был таким человеком, которого нельзя не заметить, но с которым весьма трудно свести знакомство и у которого не придет в голову расспрашивать про его прошлое, откуда он пришел, чего он ждет и куда он отправится». Именно Профессор предложил изображение американского Флага. Его советы были приняты, после чего он просто исчез, и больше никто о нем не слышал.

Этот малозначительный, на первый взгляд, эпизод биографии Франклина является в определенном смысле ключом к пониманию его жизненной задачи, его миссии. Будучи просвещенным человеком и филантропом, он на первое место ставил служение людям. Более 50 лет, по его собственному признанию, он ежедневно обращался к Богу с такой молитвой: «О всемогущий Боже! Щедрый Отче! Милосердный наставник! Укрепи во мне ту мудрость, которая открыла бы передо мною истину. Укрепи меня в решимости творить то, что продиктовано этой мудростью. Прими мои искренние поступки, направленные на чад Твоих, как единственное воздаяние мое за Твои неустанные заботы обо мне». Столь чистое и бескорыстное стремление не могло не найти поддержки среди мудрых мира сего, и не случайно в окружении Франклина появился таинственный Профессор.

Достойно закончив свой жизненный путь, Франклин сам сочинил себе эпитафию, раскрывающую его представления о жизни и смерти как о вечной жизни:

Здесь покоится тело

Бенджамина Франклина —

издателя,

подобное переплету старой книги

с вырванным содержанием.

Но работа не будет напрасной,

так как однажды

он родится в новом издании,

проверенном и исправленном

АВТОРОМ.

 

Петр Негош. Владыка, философ и поэт

Славица Кроча

История знает много мудрых людей, чей жизненный путь был необычным. К их числу принадлежит и Петр II Петрович Негош – правитель Черногории, мудрец и поэт. Он стал объединителем и просветителем своей страны. Его боготворил народ. Ценили друзья и уважали враги. Е. П. Блаватская писала, что он был последним посвященным королем Европы.

Он родился 1 ноября 1813 года в горном селении Негуши и при крещении получил имя Радивой. До 12 лет большую часть времени будущий монарх проводил на горе Ловчен, где пас стада овец и созерцал небосвод, густо усеянный звездами – манящими, загадочными… Если он что-нибудь и учил в эти годы, то только устные предания, которые рассказывались долгими зимними вечерами под плавное звучание гуслей.

Петр Негош

Негош был племянником черногорского государя Петра I, и потому в один миг его судьба переменилась: владыка выбрал его своим преемником (правители этой страны представляли и светскую, и духовную власть и потому не могли жениться, а наследника выбирали среди детей своих братьев или других родственников). Тогда-то Раде и нарекли Петром II, и в 1825 году он переехал в Цетинь к своему дяде, чтобы готовиться к восшествию на престол и выполнению обязанностей будущего владыки.

Ум его, как губка, впитывал то, чему его учили: за два года мальчик прочел все книги в монастырской библиотеке и в познаниях превзошел своих наставников. Его посылали в другие монастыри, но знания тамошних учителей были так же быстро исчерпаны. И наследник престола вернулся к дяде, которому пришлось искать более сведущего человека для обучения своего неутомимого племянника, чья тяга к познанию все росла и росла. Теперь Петр получил возможность изучать греческую философию и мифологию, немецкую философию, историю своей и других стран, географию, литературу, сельское хозяйство и военную науку. И поскольку его учитель находил в Черногории сходные черты со Спартой, то и ученика воспитывал по-спартански, стараясь развить в нем крепость духа и тела.

Негошу было только 17 лет, когда он после смерти дяди был облечен светской и духовной властью и принял сан митрополита. В Черногорию, до той поры почти полностью изолированную, пришло просвещение. Ее новый правитель ездил по Европе, представляя миру свою страну. Во время каждого путешествия он обязательно посещал библиотеки и знакомился со всевозможными культурными течениями, как велела ему Душа, неустанно искавшая новых и новых знаний. В своей маленькой стране Негош учреждал школы, строил дороги, укреплял границы, открывал типографии, а также преобразовал государственное устройство – вместо преобладавшего до сих пор племенного способа правления ввел современный сенат и исполнительные органы.

Красивый, статный (почти два метра ростом), мужественный, образованный, обладавший огромной нравственной силой, он разбил сердце не одной европейской принцессы. Но в его собственном сердце не осталось места для женщины: сам он знал только одну любовь – свою Черногорию, ее народ, за который нес ответственность.

Негош все делал со страстью: писал, учился, занимался государственными делами, словно предчувствуя, что жизнь его будет не только плодотворной, но и короткой. Он умер в Цетине 19 октября 1851 года от неизлечимого в те времена туберкулеза.

Кажется, это был последний из тех государей цивилизованного мира, которые являлись стержнем духовной и светской жизни своего народа. Хотя он и не стремился никому подражать, в нем возродился дух античных философов, он умел видеть разные грани явлений и собирать все лучшие зерна, он обладал моральными качествами гражданина мира, в нем жила поэтическая душа и мужественное сердце. Быть может, Платон именно в нем увидел бы воплощение своего архетипа идеального правителя. И уж во всяком случае Негош не отправил бы философа в изгнание, как это сделал античный властитель, наоборот, принял бы с распростертыми объятиями и желанием учиться у человека более мудрого, чем он сам.

На горе Ловчен великому черногорцу построили мавзолей, чтобы и после завершения земного пути он мог смотреть на Космос, поражавший его своей необъятностью и совершенством, на мириады звезд, мерцающих на ночном небосклоне, под которым гуляют буйные ветры. Может быть, огонь его мысли перестал метаться и рваться в неизведанные дали беспредельности. Может быть, теперь он обрел покой и ответы на множество вопросов, мучивших его когда-то. А те, кто продолжает искать ответы, могут соприкоснуться с родственной душой, излившей себя в стихах.

«Горный венец»

Главным произведением Негоша является драматическая поэма «Горный венец», в которой описана не только война между сербами и турками, но также история взаимоотношений реального мужчины и реальной женщины. Автор старался показать уклад жизни тогдашних черногорцев и их взгляд на окружающий мир; его рассказчик часто прибегает к помощи образных, аллегорических выражений, говоря о том, что видел в других краях: он не находит нужных слов в своем языке, потому что в его стране не существует ничего подобного.

«Горный венец» можно назвать одой героизму и доблести, но эта ода глубоко лирична, ее язык полон метафор, подчеркивающих гуманистическую идею поэмы. Негош размышляет также о предназначении человека и о том, как наилучшим образом его осуществить. Он сознает двойственную природу жизни, неизбежность встречи с соблазнами и испытаниями на пути к цели. Только тот, кто это понимает и все свои действия и каждый день жизни посвящает достижению цели, идя вразрез с общепринятым, будет причастен к вечности:

Тот, кто стремится к истинной жизни, а не к ее видимости, должен быть готов к сменяющим друг друга периодам света и тьмы, а применительно к своей судьбе – к полосам удач и неудач.

Выполняя свою жизненную задачу, человек должен искать опоры не во внешних обстоятельствах, но в самом себе. Когда знаешь, на что ты способен, недостойно горевать об утрате преходящего, столь ничтожного по сравнению с вечным. Негош показывает это на примере бойца, который, лишившись любимого ружья, чувствует себя обездоленным и думает, что уже никогда не сможет воевать, как прежде:

«Луч микрокосма»

С философской точки зрения интересно и другое произведение Негоша – «Луч микрокосма». Это его размышления, его внутренний монолог, написанный в жанре философского эпоса, тема которого – загадка Мироздания и человека как его неотделимой части.

Негош рассуждает о творческом принципе, на котором держится Мироздание. Он вечно в действии: стоит ему остановиться – и мир окажется во власти вечной тьмы. Этот космический порядок, как в зеркале, отражается в природной гармонии. Природа как целое – живой организм, плод вдохновения гениального Творца, создавшего все живущее. Красота присутствует в самой динамичности творения, а эволюция направлена к совершенству: совершенство форм, музыка сфер, гармония ритмов в их высшем проявлении – все это говорит о творческой мощи природы. Порядок, которому она подчиняется, не оставляет места для ненужного и бессмысленного, ведь он сам есть аналог божественной сущности. О божественном проявлении Негош говорит как о бесконечном, чудесном и бессмертном. А поскольку его частью является и человек, то и в нем не может не быть некоей вечной частицы, сотворенной божественным духом и вложенной в невечную материю. Эта частица не подвержена смерти и тлению, она всякий раз возникает в новом облике, как деревья, которые утрачивают свои цветы и плоды, но весной всегда расцветают снова.

Тот, кто этого не понимает, будет вечно скитаться, не зная ни Творца, ни смысла существования. А смысл этот не откроет ни одна специальная наука, нужен их синтез.

Потому Негош и не устает предостерегать людей, чтобы не возводили в культ ложное, частичное знание, ведущее в пустыню невежества и в конце концов – к утрате своей сути. Человек должен бороться с тьмой внутри себя, чтобы осветить ее лучом знания и быть способным противостоять силам, стремящимся нарушить порядок и гармонию.

Человек забыл, что он является творением Создателя, и блуждает по дорогам жизни, не понимая, откуда пришел и куда идет.

Только поднявшись над самим собой, он сможет осознать, что есть в нем истинно ценного, а что является лишь временным вместилищем этих сокровищ.

Разрешить все кризисы сознания как раз и означает найти высший луч человеческой личности. Он исходит из общего для всего живого во Вселенной источника – бессмертного, животворящего источника. В конце жизни Негош написал фразу, объясняющую эту мысль: «Душу человека я представлял себе как средоточие таинственного огня. Отделившись от тела, он обращается в подвижный лучик, зажигающий бессмертное пламя нашей вечной жизни и блаженства на небесах». И я благодарю Господа за то, что помог ему открыть в себе этот лучик и познать свою бессмертную часть. Лишь это знание позволило Негошу понять не только смысл жизни, но и смысл смерти. «Благодарю Тебя, Боже, одаривший меня на Земле как телом, так и душой и тем отличивший от миллионов других».

Мыслитель в духе Возрождения

Несмотря на то что Негош родился и умер в XIX столетии, о нем можно говорить как о Homo universalis эпохи Ренессанса, как о мыслителе в духе Возрождения – он жил и творил так же, как они.

Представим себе Черногорию, на протяжении столетий терзаемую то одними, то другими войнами, почти отрезанную от остального мира, – перемены, произошедшие здесь при этом правителе, действительно можно назвать возрождением. Черногорцы, лишь кое-как знавшие Библию, обрели благодаря своему владыке собственные священные книги, которые учили правильной жизни языком им понятным. Слова человечность и героический дух теперь гордо носил на своих знаменах весь народ.

Зная о соблазнах и ловушках, в которые увлекает человека его физическая природа и которые приходится преодолевать на пути духовного совершенствования, Негош остался верным этическому оптимизму и в каждом своем произведении подчеркивал: «Солнце справедливости и землю озаряет», «облегчились цепи рабов». От собственных цепей он избавился еще при жизни и многим своим читателям помог также избавиться от них.

Заканчивая эту статью, повторим на прощание его же слова, которые для него были не просто словами, но выражением смысла всей его, пусть и краткой, жизни, вписавшей яркую страницу в золотую книгу истории человечества:

 

«Эврика» – слово нарицательное

Дмитрий Соловьев

Каждый знает историю о том, как Архимед открыл закон плавучести тел. Как он, занятый своими мыслями о способе вычисления объема сложного тела, залез в ванну, до краев наполненную водой. Как вода полилась через край. И как Архимед, осененный увиденным, крича «Эврика!», что значит «Нашел!», побежал домой проверять открытие.

Рассказывать об Архимеде трудно. Столько он сделал, что не знаешь, с чего начать…

Многие его работы не сохранились. Не сохранилось и жизнеописание, которое оставил Гераклит, наверное, ученик, хотя оно было известно еще в IV веке. Но и то, что дошло до нас, поражает своим объемом. Все исследования Архимеда связаны между собой и опираются одно на другое. Создается впечатление, что работал он над ними одновременно. При этом применял разные методики доказательства и поиска. Сначала – проверочные, потом, когда получал определенный результат, выводил более строгое доказательство, и очень часто новым методом. Похоже, не работал он, только когда спал. Даже пока его умащали, умудрялся на масле, нанесенном на тело, рисовать чертежи.

Архимед

Все историки Рима очень подробно описывают оборону города Сиракузы во время Второй пунической войны. Говорят, руководил ею и воодушевлял сиракузцев как раз Архимед. И его видели на всех стенах. Говорят об удивительных машинах его, с помощью которых греки разбили римлян, и те долго не осмеливались атаковать город. Чтобы создать такую оборону, нужно немалое время. И это помимо тех математических задач, которые он решал.

Если нас спросят, какое открытие Архимеда является самым важным, мы начнем перебирать – например, его знаменитое: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Или сожжение римского флота зеркалами. Или определение числа пи. Или основы для интегрального исчисления. Или винт. Но все равно будем не до конца правы. Все открытия и изобретения Архимеда важны для человечества. Потому что они дали мощный импульс для развития математики и физики, особенно ряда отраслей механики. Но сам Архимед считал своим высшим достижением определение того, как соотносятся объемы цилиндра, шара и конуса, диаметры которых одинаковы, а высота равна диаметру. Это открытие помогло ему найти формулу для вычисления объемов и площадей поверхности данных тел. И он даже завещал выбить эти тела на своем надгробии.

Почему? Он объяснил просто. Потому что это – идеальные фигуры. А нам важно знать соотношения идеальных фигур и их свойства, чтобы принципы, которые заложены в них, нести в наш далеко не идеальный мир.

Как и у всех гениев, у Архимеда были критики. Те, кто говорил: «Это невозможно». (Хотя сами порой творили невозможное.) Так, Рене Декарт сказал, что нельзя было поджечь римский флот зеркалами. Что ссылок на эту историю мало и все они поздние. Но примерно 100 лет спустя Ж. Бюффон подтвердил, что это возможно, написав трактат об изобретении зеркал для поджога предметов на больших расстояниях. А в 1973 году один греческий энтузиаст взял и проверил это на практике. С расстояния 50 метров 70 человек с бронзовыми щитами за три минуты подожгли макет римского корабля. И хотя в этой истории до сих пор много легендарного, с уверенностью можно сказать, что Архимед очень хорошо знал свойства вогнутых, выпуклых и плоских зеркал. Его исследованиям в этой области была посвящена работа «Катоптрика», не дошедшая до наших дней.

Время Архимеда называют золотым веком греческой механики и науки – тогда были сделаны многие великие открытия. Со временем греческая культура пришла в упадок, и в начале нашей эры центр наук переместился в Азию, где были заботливо сохранены многие работы греческих ученых и философов. И лишь к началу эпохи Возрождения все это богатство стало возвращаться в Европу. Работы Архимеда и других античных математиков вдохновляли многих, в том числе и Леонардо да Винчи. Он не только ссылался в своих работах на Архимеда, но и пытался воссоздать боевые машины, подъемные механизмы, винт, токарный станок. И, как положено гениям, шел дальше. Ньютон, Лейбниц и многие другие натурфилософы Просвещения также опирались на достижения Архимеда.

Многое, что сейчас считается само собой разумеющимся, было открыто тогда. Но какие уловки и хитрости, какая смелость для этого понадобились! Вот пример – из серии «Это невозможно». Чтобы посчитать количество песчинок во Вселенной, Архимеду требовалось знать ее размеры (пусть даже она ограничивается Солнечной системой) и размер Солнца, размеры орбит планет и размеры самих планет.

И вот – ряд наблюдений (не без хитростей), ряд вычислений, попутное доказательство великого множества теорем…

Так, для того чтобы узнать размер Солнца, Архимеду нужно было вычислить его угловой размер. После этого, приняв, пусть и неправильно, за исходную величину расстояние до Солнца, то есть зафиксировав одну из многих неизвестных в этой задаче, он мог посчитать его диаметр. Угловой размер Солнца Архимед измерял при помощи длинной линейки и поставленного на ее конец цилиндра с высотой, равной диаметру (который, кстати, он сам выточил на токарном станке). Это еще одна догадка Архимеда. Если смотреть на цилиндр в плоскости основания, то есть вдоль линейки, то, как ни крути, будешь всегда видеть квадрат. Вот его-то Архимед сначала вписывал в видимый солнечный диск, а потом передвигал так, чтобы теперь уже диск «вписывался» в квадрат. Так, имея два соотношения и учтя размер глаза, чего до него никто не делал, Архимед получил наибольшую и наименьшую величину углового размера Солнца. Надо сказать, что реальный угловой размер находится между этими значениями, но ближе к наименьшему, потому что наблюдения велись рано утром. Далее ряд простых допусков, чтобы свести задачу к решаемой… Пусть и ошибся Архимед с размерами Вселенной, но многие соотношения вычислил более-менее точно.

Но как быть, если самое большое число – мириада (10 000), а песчинок явно больше? Это не остановило Архимеда. Нет больших чисел? Значит, их надо создать! И ведь создал! По похожему, но более простому принципу мы образуем большие числа и сейчас. И еще одним результатом этой работы стала модель небесной сферы, которая приводилась в движение и по которой можно было наблюдать перемещение планет, Луны и Солнца, а также изменения фаз Луны, лунные и солнечные затмения. Эту модель после падения Сиракуз отвезли в Рим, и там, в храме Меркурия, она находилась до IV века, пока Рим не разрушили варвары.

Это лишь несколько хитростей, которых в его работах множество.

Такие люди, как Архимед, всегда были маяками. С них берут пример, у них учатся, ими вдохновляются. И какой ученый не мечтает хоть раз вскричать: «Эврика!» И знать, что тоже не зря прожил жизнь. Как Архимед, настоящий воин науки, который жил достойно и умер достойно – с палочкой для письма в руке.

 

Готфрид Лейбниц и Философский камень

Елена Белега

Накануне Иванова дня, 3 июля, в два часа после обеда в церкви св. Николая проходил обряд крещения. Когда пастор взял ребенка на руки, чтобы облить, трехдневный мальчик, к удивлению всех, внезапно поднял головку, вытянул шейку и принял крещение с открытыми, устремленными ввысь глазами.

Фридрих Лейбниц был потрясен происшедшим во время крещения сына и дрожащей рукой начертал в журнале домашней хроники следующие слова: «Я того желаю и пророчу, что это служит признаком веры и лучшим знамением того, что этот сын пройдет свой жизненный путь с очами, поднятыми к Богу, будет пламенеть любовью к нему и в этой любви совершит великое к славе Всевышнего…»

Сам Готфрид Вильгельм Лейбниц подтвердил отцовское предчувствие, став выдающимся философом, математиком, изобретателем, дипломатом и юристом. Можно было на этом и закончить, если бы не мучительный вопрос: «Каким образом из одаренных детей получаются гении???»

Вундеркинд

Конечно, Готфрид Лейбниц родился в необычной семье: его отец – профессор морали и ведущий частную практику юрист – последние 12 лет своей жизни был также и университетским секретарем философского факультета. Жажда к научной работе уживалась в нем с практической деятельностью, которую он вел в связи с управленческими и административными делами. Матерью Лейбница была дочь известного в то время юриста и университетского профессора официального, то есть римского, права, женщина замечательного ума и сердца.

Готфрид Лейбниц

Конечно, Готфрид Лейбниц родился в необычном месте – городе Лейпциге. Этот город целиком состоял из зеленого юношества: примерно на 20 000 жителей города приходилось 3000 студентов, которые обучались в Лейпцигском университете. «Хвалю наш Лейпциг! Он у нас маленький Париж и людей воспитывать умеет!» – восклицал герой гетевского «Фауста». Хотя отец умер, когда Готфриду исполнилось всего шесть лет, вопроса, что делать дальше, не возникало. Любовь к наукам в этой семье передавалась по наследству и была естественна. Итак, с шестилетнего возраста – самая лучшая в Лейпциге школа, с пятнадцатилетнего – университет.

Помните знаменитое пушкинское: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь»? Так вот, во времена Лейбница учились «помногу», и еще как! Его биографы до сих пор спорят, кто внес наибольший вклад в воспитание юного гения, но, в конце концов, сходятся на том, что своим характером и знаниями он обязан в первую очередь самому себе. Он был самоучкой или, как сам называл себя, «автодидактом». В школе вместо игр он нашел наслаждение в истории, в поэзии. Жажда к чтениям привела его к древним авторам. Предложите современным родителям и их детям выучить латынь по подписям к картинкам в книжке – вас поднимут на смех. А восьмилетний Готфрид выучил! За этим последовало то, что легко можно представить и сейчас. Его сверстники, узнав о самостоятельном штудировании латинского, немедля донесли учителю о новом методе, и учитель повелел запретить читать и отобрать книги, сложные для ребенка (так как считал, что для ребенка Ливий годится только как котурн для пигмея). Но судьба распорядилась по-своему. Свидетелем этого разговора оказался живший по соседству с Готфридом ученый и много путешествующий дворянин, который убедил учителя и наставников, что неразумно все мерить одной меркой. Этот ученый муж доказал нелепость и неуместность подавления проблесков развивающегося гения суровостью и грубостью учителей. И юный Лейбниц был допущен в отцовскую библиотеку! «Чудо учености», Лейбниц потрясал тем, что чтение многочисленных и разнообразных сочинений не порождало хаоса в его голове, а, напротив, развивало природную склонность ко всякому изучению. И Лейбниц учился всю жизнь.

Гениальность – не знак ли это Провидения?

Во времена Лейбница студенты университета, прежде чем заняться, например, юриспруденцией, о которой мечтал Лейбниц, обязательно должны были получить общее образование на философском факультете (где изучали математику, физику, географию, историю, этику). И когда к 20 годам Готфрид Вильгельм прошел все необходимые ступени для защиты степени доктора юриспруденции в своем родном Лейпцигском университете, он обнаружил, что существует очередь из гораздо более родовитых и старших по возрасту соискателей. В результате ему было отказано в защите сразу после получения права на нее. Причем здесь тоже не обошлось без забавной истории: Лейбницу предлагалось сначала «отрастить бороду», а затем помышлять об ученой степени. Ждать своей очереди означало «скопировать» отца и навсегда остаться частичкой университетского целого.

Что же делает этот юный гений? Он оставляет Лейпциг. Диссертацию он, конечно, защитил, причем блистательно, в менее знаменитом университете Альтдорфа. Но судя по тому, что он отказался от предоставленной в Аль-тдорфе кафедры и позиции профессора, Готфрид уже принял решение, и не в пользу академической карьеры. Великолепно образованный молодой Лейбниц целенаправленно ищет просвещенного монарха, который бы руководствовался в своей деятельности советами и чаяниями философа. В двадцатитрехлетнем возрасте Лейбниц занял видное положение при майнском дворе. Он был приглашен составлять свод новых законов и выполнять дипломатическую миссию. Затем последовал Ганновер и предложенное ему герцогом место библиотекаря, на котором он служил почти до конца своей жизни. В 1714 году курфюрст Ганновера был приглашен на английский престол, но предупрежден, чтобы не брал с собой Лейбница (сказался конфликт с Ньютоном). Новоявленный король Георг I согласился, и Лейбниц доживал свой век в немецкой провинции.

…Как часто мы, стоя на распутье жизненных дорог, обращаемся в своих мыслях к кому-то более могущественному, прося только об одном: подскажи, что выбрать, куда направить свои усилия!.. А жизнь говорит с нами на языке событий, который бывает трудно понять. Что стояло за решением Лейбница оставить Лейпциг? Возможно, и юношеский максимализм, и жажда путешествовать, а не сидеть «пришпиленным» к одному месту. А возможно, он просто «нужные книги в детстве читал»?.. Во всяком случае, провидцем можно назвать Фридриха Лейбница, нарекшего своего сына Готфридом, что означает «бог» и «мир». Готфрид Вильгельм Лейбниц действительно направил мощь своих природных способностей на служение Богу и человеку: «Я сочту за величайшую честь, удовольствие и славу, если буду в состоянии послужить в деле столь похвальном. Я имею в виду пользу всего человеческого рода, ибо считаю небо своим отечеством и всех благонамеренных людей его согражданами» (из переписки с российским государем Петром Великим). Ему удалось в течение всей жизни удержать эту невидимую нить, связывающую каждого человека с его предназначением, миссией. Может, такие люди и становятся гениями, рождаясь вундеркиндами?

Гений или герой?

Историкам и биографам, исследующим жизни замечательных людей, трудно удержаться от соблазна изучить и «другую сторону медали» – их слабости. Лейбница не смогли назвать ни «теоретиком», ни «практиком», ни «рационалистом», ни «сенсуалистом» и нередко упрекали за то, что он «разбрасывался». «Слабость» Готфрида Вильгельма Лейбница – в самом его величии. Он представлял собой целую академию и не помещался ни в одной из названных «клеток».

Сохранился дневник, который Лейбниц вел в свой ганноверский период. День из его жизни не похож на дни обычных, даже деловых, людей. С утра, еще в постели, Лейбниц обдумывает какую-то математическую проблему. Потом отвечает на сделанный ему запрос: каково различие между живой и мертвой силой в динамике. Придумывает железные ящики для обжарки и варки мяса. Сообщает свое мнение об одном юридическом вопросе. Читает депеши ганноверского посла при Регенсбургском сейме по делу о курфюрстском сане герцога. Занимается вопросом, как белить холст посредством воска. Из Ганновера с голландскими купцами едет в Герренсгаузен, чтобы осмотреть водопады и фонтаны, в создании которых сам принимал участие. Курфюрст показывает ему письмо герцогини Орлеанской о бессмертии и просит составить ответ на него. Канцлер посылает ему какую-то хронику, тайно напечатанную, и просит совета, как поступить с ней…

Скажете, что он разбрасывался? А мне кажется, что он самый целостный человек из всех, кого мне приходилось встречать. Его вели не конкретные дела, а идеи. Те самые, популярные сейчас, идеи о том, как обустроить мир, чтобы он стал таким, каким должен быть по Божественному замыслу. Конечно, он осознавал, что одной жизни не хватит, чтобы осуществить все задуманное, и не раз давал себе слово, например, так: «Если смерть позволит мне осуществить все планы, которые я уже составил, я готов обещать, что не придумаю никаких других, я буду только прилежно работать над прежними». Но он был щедр, и делиться своими идеями и мечтами было для него так же естественно, как дышать. К тому же, быть щедрым не противоречило его миссии – служить Небу и людям. Может, поэтому он так легко разбрасывал семена, плоды которых должны были вкушать другие.

Лейбниц не совершал ратных подвигов. Он просто жил с превышением обычной нормы человеческих сил и усилий. Судьба большую часть жизни хранила его от физических болезней. Только последние 20 лет его мучила подагра, с которой он боролся, зажимая больные ноги в специально сконструированные тиски. Когда боль отступала, он продолжал свой день. Ведь гений – это никогда не останавливающийся герой.

Одиночество гения

Несмотря на удивительную способность быть дипломатом, Лейбниц всю жизнь прожил один. Но в своих путешествиях он не упускает возможности навестить всех замечательных людей. И все замечательные люди состояли с ним в переписке. И даже если к нему обращались менее известные люди, он всегда отвечал им на вопросы. В XVII веке сочинение письма представляло собой настоящую ученую работу, продвигающуюся медленно. В четырехтомной переписке Лейбница собраны 15 300 писем. Письма Лейбниц писал сначала начерно, переделывал их по два, три, четыре раза. Иногда он писал или диктовал письмо без черновика, записывая у себя только отрывок. Большая часть его респондентов, около 340 человек, были связаны с политикой: князья, дипломаты, государственные министры, придворные, послы, секретари, агенты. Кроме того, он переписывался примерно со 120 представителями духовного сословия, в число которых входили и миссионеры. Среди его корреспондентов было также 70 придворных врачей, пользовавшихся большим влиянием. Примерно 60 лиц переписывались с Лейбницем о проблемах физики, географии, геологии, астрономии и химии. Такое же число составляли математики. Этот список можно продолжить антикварами, нумизматами, специалистами по геральдике и генеалогии. И при этом Лейбниц занимал должность простого библиотекаря при дворе курфюрста Ганноверского!

Дамы в этом обзоре скорее исключение, чем правило. И здесь Лейбниц снова восхищает своим выбором. 25 лет он был учителем, а затем и близким, добрым, тонким другом первой королевы Пруссии Софии Шарлотты, дочери ганноверской герцогини. Возможно, эта чистая любовь королевы, вполне достойной Лейбница по уму, как божественный свет, направляла философа в его размышлениях, отражаясь в его знаменитых трудах «Теодицеи» и «Монадологии».

С именем другой дамы, принцессы Каролины, дочери Софии Шарлотты, связана печально известная переписка Лейбница с последователем Ньютона Кларком. Почти одновременно Лейбниц и Ньютон предъявляют на суд ученых свои методы дифференциального и интегрального исчисления, которыми мы пользуемся и поныне. Лейбница обвиняют в плагиате, и он оказывается втянутым в переписку, в которой ему приходится то защищаться, то оправдываться. «С настоящим прискорбием вижу, что люди такой ученой величины, как Ваша и Ньютона, не можете помириться. Мир бесконечно мог бы выиграть, если бы можно было вас сблизить, но великие люди подобны женщинам, которые ссорятся из-за любовников. Вот мое суждение о вашем споре, господа… Удивляюсь, неужели если Вы или Ньютон открыли одно и то же одновременно или один раньше, другой позднее, то из этого следует, что вы растерзали друг друга.» – пишет в своем письме Лейбницу принцесса Каролина. Может быть, это было единственное досадное «темное пятно» на солнце Лейбница, которое поставил не сам гений, а скорее его «последователи».

«Мы живем в наилучшем из возможных миров». Г. Ф. Лейбниц

Многие пытались поспорить с ним по поводу этого красивого вывода, к которому пришел Лейбниц в своих натурфилософских рассуждениях. Но как раз в нем весь Лейбниц: «Если я ошибаюсь, то ошибаюсь охотнее в пользу людей, чем во вред им. Таков я и при чтении. Я ищу в книгах не то, что я мог бы осудить, а то, что достойно одобрения и что для меня полезно. Это не самое модное, но справедливое». И если он постиг то, о чем писал в «Теодицее»: «Духовные удовольствия – суть самые чистые и наиболее полезные в отношении к продолжению своей радости», – то можно назвать его счастливчиком.

Готфрид Лейбниц и философский камень

Magnum Opus (Великое Творение) – субстанция, способная превращать любой металл в золото. Для алхимиков это была цель, к которой они стремились любой ценой.

Лейбниц искал свой философский камень, с помощью которого человек мог бы пробудить в себе высшую, то есть божественную природу. Может быть, это и есть путь превращения одаренных детей в гениев. Гении пламенеют любовью к Всевышнему и творят во славу его и на пользу человечества.

 

Галилео Галилей. Наука без догм

Анна Иванова

В 1564 г. в Пизе родился Галилео Галилей, а через три дня в Риме умер Микеланджело Буонаротти.

В юности Галилей мечтал стать художником и живописцем, хотя его родители желали сыну более обеспеченной и лучшей доли: они видели его врачом. Но все сложилось иначе.

Медицина мало интересовала Галилея (но позже во время своих физических опытов он будет измерять время… ударами пульса). На втором курсе он попадает на лекцию по геометрии и увлекается математикой, особенно Евклидом, Архимедом и учением Пифагора. Основываясь на них, Галилей смог критически оценить общепринятые научные мнения. Он не мог пассивно относиться к бездоказательным догмам, хотя бы и общепринятым, которые можно было проверить размышлением, наблюдением и опытом. Когда на четвертом курсе ему не назначают стипендию и он остается без средств, Галилей покидает университет и начинает самостоятельно изучать математику и физику. Он упорно продолжает заниматься тем, что любит, хотя, по мнению всех окружающих, это «не его дело». Уроки математики он берет тайком: отец настаивает, чтобы сын помогал ему в суконном деле. Но, прочитав первые изданные работы Галилея о конструкции гидростатических весов и об определении центра тяжести твердых тел, Винченцо перестает препятствовать математическим занятиям сына.

Галилео Галилей

Уже через три года Галилео Галилей получает должность профессора математики в Пизанском университете, где на своих лекциях открыто опровергает физические идеи Аристотеля и тут же ставит опыты, чтобы наглядно доказать свою правоту. Еще через три года он получает кафедру математики в одном из старейших университетов Европы, Падуанском. В том же 1592 г. в Падуе схвачен инквизицией Джордано Бруно, и Галилей вынужден не так открыто критиковать сложившиеся авторитеты; впрочем, его опыты говорят сами за себя. Но это время для Галилея – время самых больших научных открытий.

В Падуе он открывает мастерскую, где создает различные механизмы и приборы. Здесь был изобретен термоскоп (предшественник термометра) и метроном. Когда Галилей узнает о создании подзорной трубы, то в первый же день в своей мастерской понимает, как она устроена, и делает трубу с трехкратным увеличением, а через четыре месяца – с тридцатикратным. Но главное – он первым поворачивает ее вверх, к звездам. Он увидел поверхность Луны с высокими горами и глубокими долинами и Млечный Путь – не испарения Земли, а огромное скопление звезд. Наблюдал фазы Венеры, что явилось доказательством вращения планет вокруг Солнца. Обнаружил четыре планеты, вращающиеся вокруг Юпитера. В одном из своих писем Галилею Кеплер предложил назвать их «спутниками». До этого многие ученые отвергали систему Коперника, потому что не могли принять обращение Луны вместе с Землей вокруг Солнца. Но спутники Юпитера были доказательством того, что это не только возможно, но, скорее, является правилом. Такое открытие не могло не произвести впечатления на мыслящие умы. Но приверженцы старых догматов говорили Галилею, что раз обнаруженные им планеты не видимы простым глазом, то, значит, они и не нужны. На подобную критику Галилей отвечал: «В этом виновата природа, а вовсе не я».

Спустя несколько лет Рим запрещает печатать книги о гелиоцентрической системе Коперника. Галилей пытается найти еще более неопровержимые факты для оправдания нового учения, но, будучи настойчивым в своем стремлении доказать истину, сам попадает в немилость. На суде, уже 70-летним стариком, больным, почти ослепшим, под угрозой пыток Галилей отказывается от своих «заблуждений». Но даже после запрещения на издание его книг, после суда и приговора о пожизненном тюремном заключении, после отречения, под строгим надзором инквизиции он успевает сделать свое последнее открытие: явление либрации – покачивание Луны, благодаря которому можно наблюдать больше половины поверхности нашего спутника. Затем наступает полная слепота.

В 1642 г. Галилей умер на руках сына, ближайших учеников и в присутствии двух инквизиторов. Его похоронили во Флоренции в монашеском приделе собора Санта Кроче без почестей и надгробия.

В тот же год в деревушке Вулсторп родился Ньютон.

 

Коперник

Илья Бузукашвили

Он остановил Солнце и сдвинул Землю, говорили о нем современники. «Луч света, освещающий ныне мир, вышел из маленького городка Торуни!» – сказал века спустя Вольтер. Николай Коперник осмелился совершить невозможное. На его стороне были знания древних звездочетов, математика и твердая воля найти истину.

Высокий, крепкий, с быстрым живым взглядом и с копной вьющихся волос, он не искал сторонников и не рвался в споры, но, если было нужно, с неколебимой убежденностью отстаивал свою точку зрения. Мнения других мало интересовали его, а потому он с равным спокойствием принимал и хвалу, и порицание.

С молодых лет до глубокой старости он носил духовный сан, и то было чудо, что церковь, столь беспощадная к тем, кто угрожает ее интересам, проглядела одного из своих самых опасных врагов.

Николай Коперник родился в польском городке Торунь. Он рано лишился родителей и воспитывался в семье дяди, носившего высокий духовный сан.

Николай Коперник. Нач. XVI в.

С 1491 года 18-летний юноша посещает лекции лучших профессоров в Краковском университете на факультете искусств. Но увлекают его точные науки, учение о звездах и о Вселенной. Один из его кумиров – великий Птолемей. Кто мог предсказать тогда, что скоро юноша в корне поменяет свои взгляды?

Десять лет учебы в Италии сделали Коперника одним из самых образованных людей его времени. Италия на рубеже XV и XVI веков – это родина творений Леонардо да Винчи и Микеланджело. Это Италия, живущая духом Возрождения, дарящая веру в безграничные возможности человека, увлеченная поиском мудрости прошлых веков.

В прославленном университете в Болонье Коперник изучает юриспруденцию и церковное право, в Риме – математику, в Падуе – медицину, в университете Феррары получает степень доктора богословия. Но главным его интересом остается астрономия.

В то время, когда жил Николай Коперник, задавать вопросы об устройстве Вселенной было не просто бесполезно, но опасно. Разве что-то еще неизвестно?! Земля неподвижна и находится в центре мироздания. Весь мир существует ради нее. Вокруг нее движутся Солнце и планеты. На протяжении полутора тысячелетий незыблемо царила астрономическая теория Птолемея. Возможно, и потому, что ее положения хорошо согласовались с учением католической церкви.

Движение Земли? Это нелепость, глупость. Чтобы поверить ей, надо быть сумасшедшим или невеждой.

Древнее заблуждение спокойно и уверенно правило миром. До тех пор, пока не пришло время обнаружить себя Истине. Кто-то должен был услышать ее Зов.

Мы не знаем, как родилась эта загадочная нить, связавшая на всю жизнь молодого ученого с его предназначением. Может быть, это были созвучные его собственным размышлениям слова римского мудреца Сенеки, который тоже задавался вопросом: «Обрекла ли судьба нашу Землю на покой, или одарила ее быстрым движением; повелел ли Бог всем небесным телам вращаться около нас, или же мы сами около них вращаемся?»

«Я перечитал, – писал Коперник, – все философские книги, какие только мог достать; мне хотелось убедиться, не высказывал ли кто-нибудь другого мнения о движении небесных сфер, кроме того, какому учили в школах. Я увидел у Цицерона», а затем у Плутарха, что «Земля обращается около огня…» Впрочем, главные последователи Пифагора, каковы Архитас Тарентский, Гераклид Понтийский и другие, учили тому же – что «Земля не неподвижна… но около огня вращается и не принадлежит ни к самым важным, ни к первым частям мира».

Фромборк. Небольшой рыбацкий городок в устье Вислы. Николай Коперник поселится здесь в башне крепостной стены и на ее крыше устроит маленькую обсерваторию. Отсюда он будет смотреть на звезды. Без телескопа, который пока еще не изобретен, станет почти вручную рассчитывать и вычислять орбиты небесных светил. Будут тут свои неудобства – например, частые туманы с Вислянского залива.

Здесь же, во Фромборке, как каноник (духовное лицо) он станет участвовать в управлении епархией. А еще – не зря же медицине учился – лечить людей.

Однажды ему внезапно придется бросить все свои дела, наблюдения за светилами и составление математических таблиц. На время войны с крестоносцами. Когда их войска подойдут к городу Ольштын, каноник и звездочет Николай Коперник возьмет на себя командование военным гарнизоном. Пока все духовенство во главе с епископом будет отсиживаться в безопасных местах, Коперник примет на себя руководство обороной замка-крепости, заботу об установке орудий, о запасе пороха, провианта и воды. Благодаря его умелым действиям жители Ольштына сумеют удержать город и обратить неприятеля в бегство.

И снова Фромборк. Обсерватория. Ежедневные наблюдения за звездным небом. Результат их появится нескоро, но превзойдет все ожидания.

Книга «Об обращениях небесных тел» – главный труд его жизни. Бессмертная Библия астрономов. В ней – точные математические расчеты, новые таблицы движения планет, измененный каталог звезд. Тяжелая, огромная Земля не является неподвижным центром мира, но вместе с другими планетами непрерывно движется вокруг Солнца и вращается при этом вокруг своей оси. Вселенная бесконечна, в ней множество непознанных миров, и Земля не занимает особого места в космических просторах.

Тридцать лет он разрабатывал свою теорию. Он ничего не открыл в небе. Не объяснявшиеся воззрениями Птолемея факты хранились в течение веков в трудах философов и звездочетов древнего мира. Гелиоцентрическая система мира не была откровением Коперника. Но так как число посвященных в нее из века в век все уменьшалось, то ее совершенно оставили и предали забвению, а Коперник подарил ей новую жизнь.

И он первым превратил философские утверждения в строгую математическую систему, объяснявшую все известные в те времена особенности движения планет, Солнца и Луны.

До сих пор остается загадкой, как церковь проглядела каноника Вармийского, не уловила тех идей, за которые чуть позже был сожжен на костре Джордано Бруно, а Галилео Галилей испытал все ужасы застенков инквизиции.

Он медлил с изданием книги. Нет, то был не личный страх, но опасения, что теория его будет искажена и не понята неподготовленными умами.

Наконец, чтобы избежать монашеской цензуры, Коперник открыто посвятил свой труд самому папе Павлу III. Вот что он ему написал: «Я долго колебался, публиковать ли свои комментарии о движении небесных тел, или последовать примеру некоторых пифагорейцев, которые передавали философские тайны посвященным и друзьям, не письменно, а устно. Для того чтобы самые важные вопросы, с великим усердием изучаемые знаменитыми людьми, не осквернялись людьми праздными, которые не любят предаваться никакому серьезному труду, кроме прибыльных занятий, или людьми ограниченными, которые, занимаясь науками из одного тщеславия, втирались между философами. Как трутни между пчел».

Николаю Копернику оставалось жить несколько часов, когда ему привезли отпечатанный в Нюрнберге экземпляр его книги. Говорят, ученый уже был почти без сознания и лишь беспомощно и нежно водил рукой по переплету. Дело сделано, семена посеяны, можно уходить.

Идеи его распространились по всему миру.

Церковники не сразу поняли, какой удар по религии нанесла книга Коперника. Лишь 73 года спустя после его смерти инквизиция объявила его работу ересью и включила ее в «Индекс запрещенных книг».

Но разве можно остановить запретом свободную мысль, устремленную к истине? Идеи Коперника подхватили и развили Бруно, Галилей, Кеплер, Ньютон, Лаплас…

Сегодня мы не знаем, где находится могила ученого, но его судьба и его книга остались в веках.

 

Загадочный мир Парацельса

Елена Сикирич

I. Ветер истории приносит семена новой жизни

Время рождения новой культуры, нового мировоззрения всегда чем-то напоминает мифологическую борьбу богов и титанов. В переломные моменты истории человечества, в периоды смены эпох на сцене театра Истории разыгрывается древняя космическая драма – умирающие формы и догмы старого мира сражаются с рождающимися идеями и моделями нового времени. Философия истории учит, что все точки поворота в истории имеют схожие черты: когда на смену старому мировоззрению, старым культурным, религиозным и политическим формам, старой науке, старому искусству приходят новые идеи и модели, возникает сначала пестрая картина хаоса, парадоксов и контрастов. Спокойное и логичное течение истории сменяется беспорядком; то, что казалось прочным и долговечным, рушится в одно мгновение, и кажется, что у растерянных людей нет никаких точек опоры, ничего постоянного, чему можно было бы верить. Эпидемии, катастрофы, религиозный и научный догматизм, войны, политическая борьба, непросвещенность, жестокость и варварство, эгоизм, доводящий до озверения и утраты морально-духовных ценностей, толпы новоявленных «мессий» и множество сект, пользующихся доверием наивных и беспомощных людей, потерявших почву под ногами, – это всего лишь одна сторона загадочной драмы смены эпох, точек поворота.

Квентин Массейс. Парацельс

В самом глубоком хаосе, посреди круговерти умирающих форм, которые в своих смертельных судорогах становятся еще более жестокими и догматичными, ветер Истории приносит свежий воздух нового времени, семена новой жизни. Они находят пристанище в умах и сердцах идеалистов и энтузиастов, тех, кто среди окружающего шума не потерял способности слышать и видеть, кто среди всеобщего кризиса не потерял способности работать, верить и надеяться. В самом глубоком хаосе рождаются особенные люди – гении, телом живущие в старой эпохе, но умом и сердцем принадлежащие будущему, новым, еще не наступившим временам. Они становятся носителями новых идей, удивительных открытий, создателями прекрасных творений и тем самым совершают поворот не только в сознании людей, но также и во вращении колеса Истории. Благодаря их титаническим усилиям, новому мировоззрению и моделям жизни, новым далям, приоткрытым ими, история человечества получает другой оборот; струи и потоки великой реки жизни направляются в иное русло, наступает новая эпоха, а вместе с ней коренным образом меняется судьба мира.

II. Жизнь Парацельса – путь искателя истины

Когда после строгости, жестокости и консерватизма средневековья наступила эпоха Возрождения, это было подобно могучей струе свежего воздуха, принесенной ветром Истории, который сметает все застывшее и привычное, очищает сцену театра мира от накопленного веками мусора догматизма и предрассудков, дает человеческому духу долгожданную возможность полета. Несмотря на страшное детище средневековья – инквизицию, несмотря на море пролитой крови, на чудовищные гонения и преследование каждой незаурядной и свободной идеи, выходящей за пределы устаревших и застывших догм предыдущего периода, эпоха Возрождения явила нам созвездие великих имен, таких, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль, Дюрер в искусстве, Шекспир и Сервантес в литературе, Николай Кузанский, Марсилио Фичино, Джордано Бруно, Коперник, Галилей в философии и в науке. В ряду этих людей стоит и великий Парацельс.

Появление на философской сцене начала XVI века загадочной фигуры Ауреола Теофраста Бомбаста из Гогенгейма, известного как Парацельс, вызвало настоящий шок, всеобщее смятение и было сравнимо с действием мощных ураганных стихий природы. Так потрясти и расшатать до основания застывшие философские, научные и этико-моральные концепции своей эпохи, как это сделал Парацельс, может только личность, несущая в себе нечто титаническое, не ограниченное никакими рамками и не поддающееся никаким объяснениям. «Парацельс был гигантом разума, превзошедшим мыслительными способностями и, что гораздо важнее, духовностью натуры большинство своих современников. Эти качества дали ему возможность совершить переворот в науке, подобно тому как Лютер произвел реформы в области теологии». Он жил в мире, где почти две тысячи лет царствовала философия Аристотеля – сухая, законченная, но уже устаревшая и загнивающая система, в которой ничто не подлежало пересмотру или исправлению, а любая попытка внести изменение или пойти дальше и глубже ее утверждений расценивалась как дерзость и ересь. Независимое исследование, дух изобретательства и творчества, нестандартные взгляды были изгнаны из научных аудиторий, а студенты в университетах словно попугаи повторяли мнения модных авторитетов. Теологи и священники были диктаторами на кафедрах и в школах. Ничто новое не допускалось. То, что уже существовало, служило материалом для бесконечных бесплодных дискуссий и споров между профессорами и докторами.

«Но пустые фразы, догматизм и слова, не имеющие смысла, – все это не может быть пределом стремления умов, подобных Парацельсу. Он был искателем Истины, а не жонглером научными терминами».

Один из величайших умов эпохи Реформации, вестник Возрождения, Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст из Гогенгейма родился в 1493 году близ местечка Мария-Айнзидельн в Швейцарии, недалеко от Цюриха.

В ранней юности Парацельса обучал наукам отец, известный врач, один из потомков старинного и славного рода Бомбастов, чьим древним владением был замок Гогенгейм. Он преподал сыну основы алхимии, хирургии и терапии. Парацельс всегда чтил память отца и отзывался о нем очень тепло – не только как об отце, но как о друге и наставнике.

Его обучение продолжается в монастыре св. Андрея в Левантхале под руководством и дружеским покровительством епископа Эберхарда Баумгартнера, считавшегося одним из самых знаменитых алхимиков своего времени.

По достижении 16 лет Парацельс поступает на учебу в университет Базеля. Предполагается, что по окончании университета он стал учеником знаменитого настоятеля монастыря св. Иакова в Вюрцбурге, аббата Иоганна Тритемия, величайшего алхимика и адепта оккультных наук, открывшего юному искателю мудрости глубокие таинства Вселенной, природы и человека. Тяга к сокровенному и метафизическому в алхимии приводит Парацельса в лабораторию богача Сигизмунда Фуггера (в Тироле), который, как и аббат Тритемий, был известным алхимиком, способным передать ученику многие ценные секреты.

Известно, что часть жизни Парацельса прошла в многочисленных и загадочных путешествиях, странствиях и поисках. Он побывал в Германии, Италии, Франции, Нидерландах, Дании, Швеции и России. С 1513 по 1521 год он был пленен татарами, а по окончании заключения, сопровождая сына татарского хана, совершил путешествие в Константинополь, где, согласно его биографам, он задерживается на некоторое время «для поисков Философского камня». Говорится также, что это дало ему возможность вступить в контакт с выдающимися философами, адептами, алхимиками Ближнего Востока и Индии и углубить благодаря этому свое познание сокровенной мудрости.

Он путешествовал по балканским и придунайским странам и в очередной раз посетил Италию, где служил военным хирургом в имперской армии, приняв участие во множестве военных экспедиций того времени.

Проведя в скитаниях десять лет, то применяя на практике свое искусство врача, то преподавая или изучая сокровенную мудрость, в возрасте 32 лет Парацельс возвратился обратно в Германию, где вскоре прославился после нескольких удивительных случаев исцеления больных.

Вся его оставшаяся жизнь была титанической борьбой против невежества, шарлатанства, догматизма, человеческой глупости, жестокости и тщеславия. В разных городах он преподавал физику, медицину, анатомию и алхимию. Он был самым мудрым и самым знаменитым врачом своего столетия, ибо излечивал всякую, даже самую страшную болезнь силой своего великого таланта с помощью собственноручно изготовленных лекарств и талисманов. Парацельс не имел ни единого друга, но зато нажил множество врагов, навлекая на себя жгучую ненависть аптекарей, врачей, шарлатанов, профессоров и многих других завидовавших его успехам. Самыми ярыми из них были теологи и церковники, постоянно обвинявшие его в ереси и в союзе с дьяволом. Неудивительно, что в конечном итоге это привело к его гибели. Он подвергся нападению бандитов, нанятых кем-то из лекарей, его врагов, и в результате падения на камень проломил череп, что спустя несколько дней привело к печальному завершению столь удивительной героической жизни. Парацельс умер 24 сентября 1541 года в возрасте 48 лет. Один из самых эрудированных и ученых философов и мистиков, выдающийся алхимик и физик, пророк и ясновидящий, он оставил после себя множество трудов, огромное литературное наследие. Философия, медицина, пневматология (учение о духах), космология, антропология, алхимия, астрология, магия – вот далеко не полный перечень дисциплин, мастерски изложенных им в трудах, отражающих разные грани его целостного и глубокого познания сокровенной науки.

Парацельс был удивительным, загадочным, сложным и на первый взгляд противоречивым человеком. Как истинный вестник Возрождения, он был столь же велик и сложен для нашего понимания, как и само это время. Абсурдные обвинения, выдвигавшиеся его противниками, показывают, что его недостатки чрезвычайно преувеличивались. Одни считали его пьяницей и буяном, другие – женоненавистником, но все враги боялись его ясного ума, его прямодушия и острого языка, не всегда изысканного и учтивого. Только сходная душа, испытывающая такую же ненависть к лицемерию и обману, так же любящая Истину, как любил ее Парацельс, может тонко и с пониманием отнестись к тому, что этот великий человек искренне говорил о себе: «Я знаю, что я не тот человек, который говорит людям только то, что им по вкусу, и я не привык давать смиренные ответы на высокомерные вопросы… Я грубый человек, рожденный в грубой стране, я вырос в сосновых лесах и, возможно, получил в наследство их иголки. То, что мне кажется вежливым и дружеским, другому может показаться грубым, и то, что мне представляется шелком, в ваших глазах может быть лишь грубой холстиной».

Он имел множество врагов среди невежд и фанатиков. Он доводил их до отчаяния разоблачением и критикой распространенных в обществе предрассудков и научных нелепиц, не только устаревших и абсурдных, но также уже прогнивших от времени. В то время, когда все молчали в страхе за собственную жизнь, он не боялся никого и ничего. Он будоражил общество дерзкой манерой, с которой противостоял ему, атаковал и ниспровергал старые правила и заблуждения. С особой силой он осуждал фарисейство, чрезмерную церемониальность и идолопоклонничество, лицемерие и узость ума священнослужителей и теологов. «Богу нужно только сердце, но не церемонии… Я возражаю вашим святым отцам, ибо они писали для тела, а не для души; они писали стихи, а не теологию; они плодили иллюзии, вместо того чтобы открывать истину. Они были учителями обычаев и порядков, а не учителями вечной жизни.»

«Черные одежды или клочок бумаги, удостоверенный кем-нибудь из сильных мира сего, не делает человека святым. Свят тот, кто поступает мудро, ибо мудрость есть Бог… Священник, который поступает неправедно, не обладает истиной и не вправе ее проповедовать. Он может лишь повторять слова и изречения, подобно попугаю, а смысл их будет недоступен внимающим ему, ибо он сам ничего не знает об их смысле.»

«Доверие к мнениям не есть вера. Доверяющий глупо сам есть глупец… Доверяющий же слепо не имеет знания и не обладает ни верою, ни силою… Бог не радуется, видя глупцов, тупиц и простаков, готовых поверить во что угодно, каким бы нелепым это ни было; не хочет он и того, чтобы в каждой стране был только один мудрый и знающий человек, а остальные следовали бы за ним слепо, как овцы за бараном… Деяния Бога откроются нам через мудрость, и Бог – живущий внутри нас – более всего возрадуется, если мы станем подобны ему.»

«Любовь к Богу будет зажжена в наших сердцах горячей любовью к человечеству, любовь же к человечеству будет вызвана любовью к Богу.»

Но у этого титана «в грубой и колючей оболочке», выросшего в сосновых лесах, помимо поистине божественного таланта и глубокой мудрости, было и великое, горячее человеческое сердце, исполненное любви и сострадания. Он совершил множество поистине чудесных исцелений больных, которых авторитеты объявили неизлечимыми. Он был предметом восхищения народа и профессиональной зависти коллег. Он возбуждал ярость последних еще и тем, что, в отличие от других врачей, многих бедняков лечил бесплатно. Чаще всего наградой за его труд служила неблагодарность.

Всю свою жизнь Парацельс оставался странником, ищущим все более и более глубоких откровений великой божественной мудрости в природе и во всем, что его окружало. Он не принимал спокойствия маленькой, заурядной, удобной человеческой жизни. Его неугомонная душа, вечно жаждавшая свежего глотка из родника Истины, требовала все больше и больше трудностей и приключений. Он был подобен птице, выпущенной из клетки, испытавшей радость свободы и поднимающейся в небо все выше и выше, не в силах остановиться. Об этом мистическом энтузиазме, согревающем сердце каждого искателя мудрости, он сам рассказывал: «…Те, что остаются дома, возможно, живут спокойнее и богаче, чем те, что странствуют; но я не желаю ни спокойствия, ни богатства… Я скитался в поисках моего искусства, нередко подвергая опасности свою жизнь… Известно, что влюбленный может пройти долгий путь, чтобы встретить обожаемую им женщину, – насколько же сильнее та тяга любящего мудрость, что заставляет его скитаться в поисках своей божественной возлюбленной!»

III. Макрокосм и человек едины

Учение Парацельса многогранно и глубоко. Как и у многих выдающихся философов и мистиков, это знание черпалось не из книг, оно не являлось абстрактной теорией, а было результатом удивительной способности проникать в сокровенную суть Вселенной, природы и человека, в источник универсальной мудрости Космоса, не имеющей ни начала, ни конца. Этой способностью обладали лишь величайшие из великих. Сам Парацельс говорил, что в течение десяти лет не прочитал ни одной книги, а его ученики подтверждают, что он диктовал им целые тома своих трудов, не используя при этом никаких записок и заметок. Его учение настолько всеобъемлюще, сложно и глубоко, что коснуться всего в одной короткой статье практически невозможно. Поэтому мы можем привести только несколько ярких, ключевых моментов из его трудов.

Продолжая учения многих философов и мистиков древности, Парацельс понимает Вселенную как великий живой организм – как Макрокосм, как единое целое, не имеющее ни начала, ни конца. Он говорит о бесконечном числе параллельных миров, постоянно трансформирующихся, и о бесконечном количестве форм жизни и принципов эволюции. Во всем этом отражаются следы Yliaster’a, оккультного Высшего Божественного Принципа, первоначальной и подлинной Причины всего сущего, вечной Творящей Силы, Создателя Вселенной.

«Природа жизни Вселенной едина, и источником ее может быть лишь только одно вечное Единство. Это организм, в котором все природные вещи пребывают в гармонии и симпатии. Это Макрокосм. Все есть плод единого мирового созидательного усилия. Макрокосм и человек (Микрокосм) едины. Они суть одна констелляция, одно влияние, одно дыхание, одна гармония, одно время, один металл, один плод».

Все, что существует и происходит во Вселенной, в Макрокосме, существует и может происходить в человеке – в Микрокосме. Все принципы, силы, планы, сущности и энергии, образующие в совокупности загадочное существо, которое мы называем человеком, являются теми же самыми силами и энергиями, совокупность которых, взятых в бесконечно большем масштабе, называется Вселенной. Все, что происходит в сфере разума Макрокосма, может отражаться в душе и доходить до внутреннего восприятия человека.

От этой тесной связи Вселенной и человека зависит гармония между бесконечным и конечным, неизмеримо большим и неизмеримо малым.

«Природа – всеобщий учитель. Все, что не можем мы узнать из внешних проявлений природы, мы можем познать из ее духа. Оба они есть единое целое. Природа всему научит своего ученика, если он задаст вопрос правильно. Природа есть Свет… Невидимая природа может стать видимой, если мы обретем способность воспринимать ее невидимый свет… Он (человек. – Е. С.) может познать из Макрокосма (и из Природы. – Е. С.) значение символов (форм), что окружают его, таким же образом, как получает он язык от своих родителей…»

«Жизнь – это универсальный вездесущий принцип, и нет ничего, в чем не было бы жизни… В природе нет ничего мертвого… Нет ничего телесного, что не обладало бы душою, сокрытой в нем…» В природе нет смерти, и умирание состоит в угасании одной формы бытия и возрождении жизни в другой. «Жизнь сама по себе не может умереть или исчезнуть, ибо она не рождается формой… Смерть формы есть лишь только прекращение деятельности вечной силы жизни в одном проявлении, предшествующее другому ее проявлению». В природе нет смерти, есть только вечный процесс трансформации и эволюции.

IV. Ввсе чудеса магии совершаются волей, воображением и верой

Магия, или Magna Sciencia. Для Парацельса это была величайшая из всех наук о природе, так как она включала в себя познание и постижение как видимой, так и невидимой ее стороны. Это величайшая мудрость, прямое проникновение в невидимую суть Микро– и Макрокосма, непосредственное осознание истины. Магия – это не только наука, но и великое искусство, поскольку для постижения ее нельзя ограничиться изучением книг. Истинный маг становится посредником между Небом и Землей, он творит, создает, трансформирует, руководимый невидимой рукой Божества, вдохновляющего его. Парацельс говорит:

«…Мы верим в силу той мудрости, которая правит небесами и с которою можно познать все таинства природы… Колдовство называют магией, но магия есть мудрость, а в колдовстве никакой мудрости нет. Истинная наука знает все… Вечная часть всех вещей существует без времени, без начала и без конца…Не бывает утраченных надежд. Все, что кажется невероятным, неправдоподобным и невозможным, может стать поразительно истинным в Вечности…»

«Магия и колдовство столь же глубоко различны, сколь не схожи между собою свет и тьма, белое и черное. Магия есть проявление величайшей мудрости и знания сверхъестественных сил (ради целей добра. – Е. С.). Духовное знание невозможно вывести посредством логики из внешних физических явлений, оно открывается лишь тому, кто… развивает в себе способность чувствовать и видеть духовное.»

«…Магическая сила не присуждается университетами, не дается дипломом, но исходит от Бога… Упражнения в истинной магии не требуют обрядов, заклинаний, начертания кругов или знаков… Нужна лишь глубокая вера в великую силу всеобщего блага… Истинная магическая сила заключается в истинной вере, истинная вера основывается на знании…»

«Все чудеса магии вершатся Волею, Воображением и Верою…» Воображение – это великая сила, способность, с помощью которой «дух переводит для души язык природы».

«Дух есть мастер, воображение – инструмент, тело – послушный материал… В каждом человеке есть свой собственный внутренний мир, сотворенный силою воображения. Если эта сила достаточна, чтобы озарить каждый уголок этого внутреннего мира, то все то, о чем человек помыслит, будет обретать форму в его душе…»

«Воображение порождается чистым и сильным желанием сердца…» Через воображение с человеком работает Невидимое, а также загадочные духи, гении-покровители природы. Через воображение проявляются чистые идеи, и в творениях человеческого духа они обретают форму и плоть. Сравнивая идеи со звездами, Парацельс говорит:

«Люди не изобретают и не создают идей; идеи существуют, а люди могут уловить их. Если даже все профессора музыки в мире в одночасье умрут, небеса – изначальный учитель музыки – не исчезнут и научат этому искусству других людей. Существует множество идей, которые люди все еще не уловили, множество звезд еще слишком далеки, чтобы создать сильную связь с Землей. Царство звезд и идей бесконечно, и поэтому источник изобретений и открытий (из которого черпает свое вдохновение сила воображения. – Е. С.) неисчерпаем».

«Новые звезды появляются на небе, другие исчезают. Новые идеи появляются на умственном горизонте, а старые идеи забываются. Когда новая комета появляется на небе, она наполняет сердца невежд ужасом; когда новая величественная идея появляется на умственном горизонте, она вызывает страх в стане тех, кто привержен старым учениям и привычным формам…»

«Сила воображения есть великое орудие в медицине. Она может вызвать болезнь у человека и животного и она может исцелить их… Болезнь или исцеление происходят воображением, руководимым волей…»

«…Что есть воля, если не сила, сокрытая в мысли (разуме) человека и действующая через его воображение?»

«Воображение укрепляется и совершенствуется верой, и всякое сомнение разрушает плоды его работы. Вера должна поддерживать воображение, ибо она проявляет волю».

«Те, кто сильны в вере своей и полны убежденности, что божественная сила в человеке может защитить его от всякого зла… становятся неуязвимыми».

«Истинная вера может исходить только от источника всеобщего блага, в котором не может быть зла, и что не есть добро, то не есть Истина…»

V. Пробуждение мудрости в человеке – это пробуждение его сверхъестественной силы

Концепция строения человека (Микрокосма), принадлежащая Парацельсу, соответствует учениям мудрецов древности. Он говорит о существовании внутри человека семи принципов, планов существования, взаимопроникающих, воздействующих друг на друга, отражающих различные состояния, качества, процессы трансформации и взаимоотношения духа и материи. Если рассматривать строение человека под другим, более широким углом зрения, его можно описать как существо, состоящее из трех взаимосвязанных элементов, принципов или сил: духа, души и тела.

«Истинный человек не есть человек внешний (материальный, телесный. – Е. С.), но душа, сообщающаяся с Божественным Духом. Душа есть тень тела, озаренная духом… Она ни материальна, ни нематериальна, а причастна и одной, и другой природе…»

Таким образом, согласно Парацельсу, в человеке сосуществуют три сущности. Можно одновременно рассматривать видимого (Внешнего) человека и невидимого (Внутреннего) человека; эти две сущности связаны воедино душой.

«Физическое тело изменяется и умирает, высшее, небесное, невидимое тело (тело Духа. – Е.С.) – вечно. Этот вечный человек есть человек истинный, и он не рожден земными родителями. Он получает питание не из земли, а из невидимого вечного источника, откуда произошел и он сам. Однако два этих тела едины, и человека можно сравнить с деревом, что получает питание и из земли, и из воздуха. Корни проникают в землю и ищут пищу во тьме, листья же получают его от света.»

Внутреннего, невидимого, вечного духовного человека Парацельс называет Adech. Это великий Повелитель Мысли и Воображения, пользующийся собственным Высшим Разумом, с тем чтобы создать внутри него идеи всех вещей, которым Внешний, видимый человек мог бы придать конкретную материальную форму. Каждый из них действует согласно своей природе: Внутренний человек создает идеи на невидимом плане при помощи Воли, Любви и Высшего Разума; Внешний человек работает на плане видимом, физическом, и его задача состоит в том, чтобы попытаться воплотить эти идеи в жизнь. Существуя в разных мирах и имея разные функции и задачи, Внутренний и Внешний человек должны действовать согласованно. Внешний человек может сделать все, о чем Внутренний мечтает и думает.

«…Человек – это материализованная мысль; он есть то, что он думает. Чтобы изменить свою природу от смертного до бессмертного состояния, он должен изменить способ мышления; он должен перестать цепляться в своих мыслях за то, что иллюзорно и подвержено исчезновению, и держаться за то, что вечно.»

«Обычный человек не обладает мудростью, но мудрость Бога может действовать через него. Бог выше природы, ибо природа есть творение его; поэтому пробуждение мудрости в человеке есть пробуждение его сверхъестественной силы.»

Пробуждение мудрости в человеке и параллельное раскрытие его сверхъестественных сил означает, на самом деле, пробуждение скрытых потенциалов и сил Внутреннего человека, проявляющихся в нашем сознании. Они не могут проявиться без Мудрости – то есть без сил Воли, Любви и Высшего Разума, руководимых Божественным вдохновением, которые черпаются из невидимых истоков сокровенной жизни природы и Вселенной. Парацельс считает, что каждый человек, имея внутри себя бессмертный дух (невидимого человека), направляющий его путь, тем самым несет в себе глубокие скрытые возможности и способности. Самую высокую из этих способностей, содержащую в себе и порождающую все остальные, Парацельс называет Gabalis – искусство духовного восприятия человека, его духовное, внутреннее зрение.

«Сокровенная природа всего сущего может, следовательно, быть познана посредством магии вообще и посредством сил внутреннего (духовного. – Е.С.) зрения». При их помощи мы можем «заглядывать в природу, подобно тому как солнце светит сквозь стекло… Подобно тому как физические формы и цвета или буквы книги можно увидеть физическими глазами, так же и сущность и природу всего сущего можно познать внутренним чувством души… Это суть силы, владеющий которыми может открыть все тайны природы… Одна только эта магическая сила (которая не может ни присуждаться университетами, ни даваться дипломом, но исходит от Бога) есть подлинный учитель и наставник, обучающий искусству исцеления больных».

Если человек согласовывает свой дух и свой разум с Духом и Разумом природы и Вселенной, то ему не нужно искать ответы на свои вопросы вне сферы собственной души, поскольку все, что существует в природе, отражается в нем. Прочитанные книги, все объяснения, приходящие извне, должны служить лишь материалом для узнавания, подтверждения и дополнения того, что человек изначально несет внутри себя.

Парацельс учит, что вместе с пробуждением духовного зрения, параллельно с тем, как в человеке получают свое развитие чувства внутреннего восприятия, рождается еще одна невидимая сила, при помощи которой Внутренний человек пытается «достучаться» до нашего сознания. Он называет ее Trarames и говорит о ней весьма немного, лишь то, что ее проявления более субъективны. Она вызывает голоса и музыку, слышимые только внутренним слухом, и не имеет ничего общего с голосами, призраками, галлюцинациями и прочими эффектами, рождающимися вследствие расстройств и тяжелых заболеваний психики таких, как шизофрения.

«Свет природы учит нас, что всякая форма, разумная и неразумная, чувствительная и не обладающая чувствительностью, имеет присущий ей дух».

Парацельс утверждает, что все в природе, видимое и невидимое, имеет своего Двойника, невидимого гения-покровителя, именуемого им Evestrum.

Через него отражается Ens, вечная причина и качество, суть любого человека или вещи. Даже каждое божество имеет свой Evestrum Misteriale – через него мы познаем законы его существования, его свойства и все благое, вдохновляемое им. Он озаряет каждый ум.

«Evestra есть во всем, и все они суть духи-предсказатели, безразлично, разумны ли тела, которым они принадлежат, или неразумны…»

Evestrum человека рождается вместе с ним и способен заранее показывать все будущие события его жизни. Он знает его мысли, направляет его склонности, присматривает за ним во сне, предупреждает об опасностях, предсказывает грядущее. Согласно Парацельсу, большой интерес представляют Evestra prophetica (пророческие), предвестники великих событий, затрагивающих судьбы мира. Тот, кто понимает истинную природу такого Evestrum, является ясновидцем или провидцем. С помощью Evestra prophetica читали будущее сивиллы, пифии и пророки древности.

Существует бесконечное разнообразие видов Evestra. Они так же неисчислимы, как неисчислимы формы и существа, которым они принадлежат.

Парацельс утверждает, что способность общения с Evestrum, способности к ясновидению, предвидению, внутреннее зрение и слух особенно сильно проявляются во время сна, когда активность физического тела ослабевает и когда исключены посторонние влияния, приходящие через физические органы чувств.

«Когда физическое тело отдыхает, спит или находится без сознания, Внутренний человек и его звездное тело бодрствует, и ему не нужны ни отдых, ни сон. Но когда физическое тело бодрствует, деятельность Внутреннего человека и его звездного тела ограничена, движения его затруднены и скованы, как у заживо погребенного человека».

«…Сон есть бодрствование, ибо во время сна внутренний свет природы действует на невидимого человека, существование которого, хотя и незримо, столь же истинно, как и существование видимого человека. Внутренний человек есть человек истинный, и ему видимо более, нежели человеку из плоти».

Хотя Парацельс различает несколько видов сновидений, и среди них вызванные физиологическими, психическими состояниями и астральными влияниями, самое большое значение он придает так называемым сверхъестественным сновидениям, вызванным духовными силами.

«Существуют люди, природа которых столь духовна, а душа столь возвышенна, что они могут достигать высших духовных сфер, в то время как тела их спят».

Посредством Внутреннего человека и его звездного тела «человек соединен с внутренней природой Макрокосма». Во время сна Внутренний человек «становится свободным в своих движениях и может подняться в сферу своих прообразов и говорить со звездами…»

«Может случиться, что Evestra людей, умерших пятьдесят или сто лет назад, явятся нам во сне. Если подобный Evestrum придет к нам во сне и заговорит с нами, следует обратить особое внимание на его слова, ибо такое видение не есть обман чувств или иллюзия… если человеку явится Evestrum и он задаст вопросы последнему, то услышит истину. Многое может быть сказано о таких Evestra, но не следует говорить о них слишком много».

«Качество снов будет зависеть от гармонии между душою (человека. – Е.С.) и Astrum (душой природы и Вселенной. – Е.С.)… Ничто не откроется тем, кто самоуверен и кичится своим мнимым знанием внешних явлений», тщеславен и эгоистичен.

VI. Медицина – это не только наука, это искусство, это мудрость

«Все болезни, за исключением тех, что вызваны механическими причинами, проистекают из невидимого, и об источниках их обычная медицина знает весьма мало».

Согласно Парацельсу, существуют пять причин возникновения и, соответственно, пять типов болезней.

1. Болезни, вызванные астральными причинами, возникают вследствие усиленного влияния небесных тел, являются причинами эпидемий. Каждая дисгармония, аномалия или болезнь Макрокосма вызывает соответствующие аномалии и болезни в природе и на земле. Каждая аномалия, происходящая внутри планеты Земля, вызывает соответствующие болезни в человеке.

2. Болезни, вызванные ядовитыми веществами, возникают вследствие отравления видимыми и невидимыми ядами, которые организм накапливает внутри себя и пытается вывести наружу.

3. Болезни, вызванные физиологическими причинами, возникают вследствие злоупотребления свойствами и ресурсами организма и его физиологическими способностями.

4. Болезни, возникающие по психологическим причинам, вызываются пороками и дурными желаниями и страстями, беспорядочными мыслями и болезненным воображением. Разрушающие мысли, возникающие на почве желания зла, вызывают болезни как у того, кто их создает, так и у того, к кому они направлены, если он слаб в этико-моральном смысле.

5. Болезни, возникающие по духовным причинам, являются следствием ранее существовавших причин, созданных человеком не в его нынешней жизни, но на протяжении его предыдущего существования.

«Существует огромное различие между силою, устраняющей невидимые причины болезни, которая и есть магия, и силою, устраняющей внешние признаки болезни, которая есть физика, а порою колдовство и шарлатанство…»

«Органы… суть материальные и телесные представители невидимых энергий, которые пронизывают весь организм и круговращаются в нем».

Парацельс учит, что органические функции как во Вселенной и природе, так и в человеке возникают и поддерживаются благодаря действию одного-единственного жизненного принципа, одной-единственной жизненной силы, названной им Archaeus.

«Это не материальная субстанция в обычном значении этого слова, а духовная сущность, везде присутствующая и невидимая… он может излечить или вызвать болезнь, поскольку может быть чистым или нечистым, здоровым или отравленным другими влияниями…»

«…Archaeus есть эссенция (или Spiritus Vitae. – Е.С.), поровну распределенная между всеми частями человеческого тела, если оно находится в добром здравии; он есть невидимая пища, дающая силу видимому телу…»

Archaeus – жизненная сила, которая «не заперта в человеке, но окружает его, подобно сияющей сфере, и может действовать на расстоянии… он содержит элементы всех космических влияний и является поэтому причиной, которой можно объяснить воздействие звезд на… человека… Archaeus имеет магнетическую природу, он притягивает или отталкивает другие симпатические либо антипатические силы, существующие на том же плане».

Парацельс считает, что здоровье человека зависит от того, будет ли деятельность Archaeus’a, его жизненного принципа, происходить нормально и регулярно, ничем не нарушаемая. Если деятельность Archaeus’a по какой-либо причине нарушается, возникает болезнь. Когда мы отделяем Archaeus – жизненный принцип – от физической формы, та умирает и разлагается.

Archaeus имеет своего носителя, магическую субстанцию, через которую проявляется. Она сохраняет все его свойства, энергию и “жизненные соки”. Парацельс называет ее Mumia.

«Mumia – это тайна, цветок человека и подлинный эликсир жизни… Mumia – это форма, содержащая эссенцию жизни… В Mumia живого существа заключены свойства существа, из которого она извлечена… Mumia мертвого тела бесполезна… То, что составляет жизнь, заключено в Mumia, и, передавая Mumia, мы передаем жизнь. Видимое тело видит и говорит, но от нас сокрыты силы, которые видят и говорят через него. Также и действие Mumia на видимое тело не может быть воспринято органами чувств – увидеть можно лишь плоды его».

«Mumia есть то тело, которым пользуется воображение, дабы обрести некую форму…» Оно питается силой веры и действует под влиянием воли.

Исцеление с помощью Mumia – естественно, считает Парацельс. Что касается целебных свойств минералов, растений и других лекарств, то речь идет о том, чтобы выделить из них их собственную Mumia, носитель и эликсир жизни, через которую будет проявляться Archaeus – магический живой принцип, душа дающего лекарство, – и передать его больному организму. С помощью Mumia уничтожаются невидимые причины болезни, а не только ее видимые признаки. «Душа лекарства» в Mumia по принципу взаимной симпатии помогает душе больной части организма и душе самого больного человека.

Парацельс говорит, что Archeus и его носитель Mumia оставляют на вещах свой след – Signatum.

«…Signatum тот (или сигнатура) есть некая присущая живым существам деятельность… с ее помощью при определенных болезнях может быть восстановлено здоровье в больной части. Сигнатура та часто проявляется даже и во внешней форме вещей, и, наблюдая эту форму, мы можем узнать нечто о свойствах, скрывающихся под нею, даже не используя наше внутреннее зрение… скрытый характер вещей до некоторой степени отражается в их внешности… Душа не воспринимает внешние или внутренние физические формы целебных трав и корней, но интуитивно постигает их силы и достоинство и сразу распознает их signatum…»

Archaeus и его носитель Mumia впитывают также силу звезд и небесных тел. Во Вселенной Парацельса жизнь существует везде, и все существа связаны между собой. Некоторые формы находятся в тесной взаимной симпатии, некоторые – в антипатии; одни привлекают друг друга, другие отталкивают.

«…Каждая планета и каждая звезда содержит некоторые магнетические элементы, которые соответствуют таким же магнетическим элементам в строении человека».

«Каждый орган человеческого тела создан действием определенного принципа вселенной, и его деятельность поддерживается влиянием определенного небесного тела. Как печень, селезенка, сердце и т. д. являются в организме представителями определенных видов деятельности, так же и Солнце, Луна, Венера, Марс и т. д. являются видимыми представителями соответствующих органов Космоса…»

«Существует великое множество звезд во Вселенной, существует великое множество сил, действующих в организме человека».

«Существует симпатия между звездами и органами, звездами и растениями, самими звездами, самими растениями, между растениями и органами… Вследствие такого взаимодействия каждое тело может воспроизводить определенные изменения в жизнедеятельности другого организма, находящегося с ним в состоянии симпатии».

«Каждое растение состоит в симпатической связи с Макрокосмом, а потому также и с Микрокосмом, или, иначе говоря, с Констелляцией и Организмом… и всякое растение словно бы земная звезда… Существует множество растений – земных представителей звездных влияний, – соответствующих свойствам звезд и притягивающих влияния звезд…»

«В период преобладания влияния планеты ее сущность будет особенно сильно притягиваться растениями и органами животных, которые находятся в гармонии с ней; эта лучистая планетарная сущность является не чем иным, как эликсиром жизни, невидимым носителем жизни, присущим самой планете…» Лекарство, которое может помочь в одно время, в другое может принести вред в зависимости от преобладающего влияния планет.

Парацельс считал очень важным следить за тем, в каком виде используются растения – свежими или засушенными, в какое время дня или ночи, при каких соединениях планет они были собраны, в какое время применяются. Каждое растение должно быть собрано в те часы, которыми управляет планета, связанная с ним узами симпатии, а его сущность (Mumia) должна быть извлечена, пока растение свежее.

Парацельс утверждал, что благодаря пониманию взаимодействий в Макро– и Микрокосме можно найти множество способов излечения болезней.

«Болезни тела могут быть исцелены физическими средствами либо силой духа, действующего через душу. Болезни души исцеляются силой духа (и силой воображения. – Е.С.), но для этого… нужно осознание духом того, что он может совершить все, что пожелает».

«Сила амулетов заключается не столько в материале, из которого они сделаны, сколько в вере, с которою их носят; исцеляющая сила лекарства зачастую состоит не столько в духе, заключенном в нем, сколько в духе, с которым его принимают. Вера сообщает ему действенность; сомнение уничтожает его достоинства…»

«Лучшее лекарство от всех болезней – сильный разум, озаренный внутренним светом мудрости, исходящей от Бога…»

VII. Врач – это философ-жрец. Мудрость врачу дается природой и Богом

Парацельс считал, что истинный врач должен знать строение Вселенной так же хорошо, как и строение человека. Он должен быть анатомом, физиологом, астрономом, алхимиком и философом.

Но изучение этих наук по книгам принесет ему мало пользы, он должен понимать все силой своего внутреннего восприятия, своего духовного зрения.

«Медицина есть более искусство, нежели наука… все знания мира не сделают человека врачом, если у него нет необходимых способностей и ему не назначено природою быть врачом».

«Если врач ничего не знает о больном кроме того, что тот рассказал ему, он поистине знает очень мало…»

«Врачу не нужно читать книги… Ему следует собственными глазами смотреть в книгу природы и обрести способность понимать ее».

«Необходимо, чтобы врач был посвящен в искусство (магии. – Е.С) и стал глубоко сведущ в нем, чтобы он мог быть способен узнать много более о недуге больного с помощью собственного внутреннего восприятия, нежели задавая вопросы… магическое (духовное. – Е.С.) восприятие не только обнаруживает все причины болезни, но и открывает в лекарственных веществах элементы, которым присущи целебные силы».

«Врачу следует быть слугою природы, а не врагом ее; ему надлежит вести и направлять ее в ее борьбе за жизнь, а не воздвигать своим неразумным вмешательством новые препятствия на пути исцеления».

«Духовно развитый провидец (и подлинный врач. – Е.С.) не нуждается ни в книгах, ни в таблицах (астрологических. – Е.С.), но узнает о состоянии внешнего мира по изменениям, происходящим в его собственной душе».

«Врачебную науку можно постичь изучением, но врачебная мудрость дается Богом».

Многие изречения Парацельса были поистине пророческими:

«Истинная наука может многое, у вечного Знания всего сущего нет ни возраста, ни начала, ни конца. То, что ныне считается невозможным, будет претворено в жизнь, неожиданное сегодня в будущем окажется истиной, и то, что в одном веке зовут суеверием, в следующем станет основой общественной науки».

Цитаты приведены по книге:

Гартман Ф. Жизнь Парацельса и сущность его учения. – М.: Новый Акрополь, 1997.

 

Тайна Шотландского мага

Дмитрий Зубов

Жаркий июльский день… Дамы и кавалеры, спасаясь от зноя, прогуливаются в тенистом парке. Но вот из парадного входа появляется высокий старик в завитом парике и шитом золотом камзоле, и, словно по команде, все гости с нетерпением спешат к небольшому усадебному пруду. Еще мгновение, взмах руки, и – о, чудо! – поверхность пруда затягивается прозрачным голубоватым льдом. Лед посреди лета? Хоть сейчас на коньки! Гости в восторге, но совсем не удивлены. Чему удивляться, если гостишь у знаменитого Якова Брюса?..

Как только ни называли этого человека: колдун, чернокнижник, чародей. Вокруг его имени всегда было множество слухов, загадок и кривотолков. Ни об одном герое русской истории не сложено столько легенд, таинственных и невероятных. Рассказывали, что в своих подземных лабораториях создал Брюс эликсир вечной молодости, овладев секретом «живой» и «мертвой» воды. А еще говорили, из железных пластин собрал он механическую птицу и, сидя верхом на ней, летал над Москвой, пользуясь прикрытием ночной темноты, чтобы реже попадаться на глаза перепуганным жителям, и якобы по найденным брюсовым чертежам в начале XX века были созданы первые русские аэропланы.

Неизвестный художник.

Генерал-фельдмаршал Брюс Яков Вилимович.

1710-е г. г.

Кроме того, ходили упорные слухи, что после десяти лет упорного труда удалось ему сконструировать «вечные часы», и, дескать, завел он их, а ключ выбросил в реку. Шли те часы долго, даже после его смерти, пока во времена Екатерины Великой не попытались их усовершенствовать – разобрали, но снова собрать не смогли.

Поговаривали, что не рождался ни до, ни после на Руси человек, что мог бы сравниться с Брюсом. Ведал он свое будущее и судьбы всех людей, владел секретом гипноза («отводил глаза»), и не было ни одной вещи на земле или на небе, тайны которой он не постиг.

Читая все это, невольно вспоминаешь средневековых алхимиков и те таинственные истории, которые о них рассказывают. Но слишком уж эти легенды невероятны, чтобы в них поверить! Здравый смысл требует отбросить их, как полный вымысел. И все же что-то в биографии графа Брюса останавливает, заставляет задуматься и не спешить с выводами…

Яков Вилимович Брюс родился в Москве в семье шотландского дворянина в 1669 г., на три года раньше, чем его венценосный друг и покровитель Петр I. Весь путь, с первых шагов и до самой смерти великого императора, Брюс прошел рядом с ним, по праву заслужив звание одного из «птенцов гнезда Петрова».

Первые баталии «потешных» полков, горести и надежды Азовских походов и, конечно же, знаменитая поездка в Голландию и Англию, где мечты юного царя о новой России начали обретать черты реальных реформ. Именно здесь, в Англии, у Брюса появляется возможность заняться дорогой его сердцу наукой. На целый год он с головой погружается в изучение математики, механики, астрономии, знакомится с Галлеем и Ньютоном, пишет исследовательскую работу «Теория движения планет».

По возращении в Россию весь свой научный опыт и полученные знания Брюс ставит на службу российскому государству. Россия нуждается в образованных людях, специалистах в разных областях знания, и Брюс начинает с издания столь необходимых научных книг и учебников по математике, физике, астрономии, навигации, географии, артиллерии, сам лично переводя лучшие европейские образцы с английского, немецкого, голландского и латинского языков. Одновременно участвует он и в создании первых математической, «навигацкой» и инженерной школ, оборудует в Москве и Петербурге обсерватории, где ведет постоянные астрономические наблюдения. В 1709–1715 гг. под редакцией Брюса выходит в свет первый в России гражданский календарь, где помимо церковных праздников даются основные астрономические сведения и публикуется астрологический прогноз более чем на столетие вперед. Популярность издания была такова, что и многие годы спустя все астрономические и астрологические календари люди по привычке продолжали именовать «Брюсов календарь».

Как ученый-практик он берется за составление географических карт и атласов России, во главе Берг-коллегии организует геологические экспедиции, строит новые рудники, сочетая при этом знания ученого с талантами организатора и экономиста, а на посту главы еще одного петровского министерства – Мануфактур-коллегии – неутомимый Брюс фактически руководит всей русской промышленностью.

Помимо всего прочего, Яков Брюс вписал свое имя в историю как создатель русской артиллерии. Начиная с 1701 г. он планомерно формирует новый род войск в русской армии: сам пишет устав, комплектует полки, обучает бомбардиров, а затем в течение почти четверти века возглавляет российское артиллерийское ведомство в чине генерал-фельдцейхмейстера. Многие громкие «виктории»

Петра Великого были бы невозможны без таланта и отваги этого человека.

Проводя время в походах и сражениях, он ни на секунду не забывает о научных и практических занятиях: переписывается со знаменитым Лейбницем, отыскивает для службы в России иностранных ученых и специалистов, открывает собственные российские таланты (например, географа и историка Татищева). Выказывает недюжинный талант в дипломатии (Ништадтский мир), реформирует денежную систему России… Список можно продолжать бесконечно.

Смерть Петра и последовавшая за этим отставка резко меняют судьбу Брюса: усадьба-обсерватория в подмосковных Глинках, химическая лаборатория, уединенный образ жизни и, конечно же, слухи, слухи, слухи.

От всего веяло волшебством свет в окнах далеко за полночь, книги на непонятных языках, странные приборы – как тут не родиться легендам о железных птицах, подземных лабораториях и вечном двигателе!

В чудеса Якова Брюса поверить очень трудно. Но не труднее, чем в факты его биографии. Разве не чудо быть одновременно математиком, физиком, астрономом, географом, книгоиздателем, переводчиком, дипломатом, инженером, картографом, геологом, командующим артиллерией и министром промышленности? Пройти через горнило придворных интриг и при этом остаться в памяти людей человеком чести, защитником справедливости. Разве в этом нет своего рода тайны? А разве не сокрыта тайна в самом духе научного поиска? А разве не таинство – каждую ночь устремлять свой телескоп в звездное небо? После всех этих дел заморозить пруд посреди лета не кажется столь уж невероятной задачей.

Хотя человечество давно уже летает на сверхзвуковых лайнерах, лечит многие болезни и создало сложнейшие механизмы, поверить в чудо становиться все трудней и трудней. Увы, в XXI веке все, что нельзя потрогать руками или подкрутить отверткой, объявляется несуществующим или невозможным. Но не могут люди жить без тайны – нет-нет да и шевельнется вдруг в сердце даже самого убежденного материалиста сомнение: «А может, и правда такое бывает?»

 

Исаак Ньютон. Скромный искатель истины

Илья Бузукашвили

Он открыл великие законы природы, но всегда мечтал о большем – мечтал проникнуть в суть божественного замысла. Его называли украшением рода человеческого, а он видел себя всего лишь искателем на берегу океана истины.

Исаак Ньютон появился на свет вьюжной зимой 1643 года в ночь после Рождества в небольшом английском селении Вулсторп, примерно в 200 километрах к северу от Лондона. Родился раньше срока, поразительно маленьким и хилым. Утверждали даже, будто он был так мал, что умещался в овчинной рукавице, из которой однажды выпал и сильно ударился головой о пол. Ньютон и сам потом рассказывал: «По словам матери, я родился таким маленьким, что меня можно было бы выкупать в большой пивной кружке». Варнава Смит, священник, считал, что мальчик не жилец на этом свете. К счастью, он ошибся: за 84 года, что Ньютон пробыл в подлунном мире, он почти никогда не болел, к старости потерял лишь один зуб, читал без очков, словно ему был известен секрет, как победить время.

Исаак Ньютон

„.Небольшой двухэтажный домик, сохранившийся до наших дней, расположился в уютной долине, где бьют чистые ключи. Из окон открывается живописный вид в сад. Каким знаменитым стал этот сад однажды!

Он был великим домоседом, этот Ньютон. За всю жизнь не отъезжал от родного дома дальше, чем на 200 километров, никогда не пересекал Ла-Манш и ни на один день не оставлял Англию. В свое первое путешествие он пустился, когда родные послали его учиться в Королевскую школу в Грантем, маленький городок в 10 километрах от родной деревушки. В огромной комнате с печкой посередине на длинных скамейках, поставленных в ряд, сидели ученики всех возрастов и вместе изучали латынь, Закон Божий, математику.

В школе маленькому Исааку приходилось несладко. Он был слаб и нескладен, и его обзывали то замухрышкой, то паучком. Зато никто лучше него не играл в шашки и не разгадывал головоломки. Предметом же особой зависти однокашников были игрушки, которые мастерил юный Ньютон, – миниатюрная ветряная мельница, водяные часы, самокат, катапульты, педальная повозка. А по вечерам он запускал своих удивительных воздушных змеев. К их хвостам были прикреплены зажженные лампадки, которые горели ровно даже при сильном ветре. Мальчишки всего города собирались посмотреть, как змеи, усеянные огоньками, безмолвно парили на фоне звездного неба.

В его жизни не было никаких особых приключений, невероятных событий. Главное приключение происходило не на глазах у всех, но в глубинах разума и сердца будущего гениального ученого.

В 18 лет Ньютон уже учится в Кембридже, одном из лучших университетов Европы. Поначалу он субсайзер. Так называли бедных студентов, которые не могли платить за обучение. Они слушали лекции и, кроме этого, прислуживали богатым студентам старших курсов – будили их, чистили башмаки, причесывали, растапливали камин, выполняли другие поручения. В Кембридже Ньютон пишет свою первую известную научную работу – она посвящена теории всеобщего универсального языка. У юноши прекрасные учителя, они учат его никогда не останавливаться на констатации уже известных фактов, а всегда стремиться идти дальше. В 1665 году он стал бакалавром изящных искусств. Профессор Барроу, известный математик, заведующий кафедрой в Кембридже, выступая перед студентами, публично объявил Ньютона «мужем славным и выдающихся знаний».

Он уже стоит на пороге чуда. Через несколько месяцев из-за опасности эпидемии в Кембридже Ньютон уедет домой, в родной Вулсторп. Два года, которые он проведет там, обессмертят его имя. За этот короткий период ученый сделает почти все свои величайшие открытия – закон всемирного тяготения, законы классической механики, основы дифференциального и интегрального исчисления, явление дисперсии света… Озарения нисходят на Ньютона одно за другим. В домике с крутой крышей родятся теория движения небесных тел, объяснения особенностей движения Луны, теория приливов и отливов, новая конструкция отражательного телескопа…

Давно уже засохла та яблоня, с которой упало самое известное в мире яблоко, а открытия, сделанные Ньютоном, по сей день объясняют систему мира, в котором мы живем.

Можно было бы предположить, что благодаря сделанным открытиям Ньютон сразу стал знаменитым. Но этого не случилось. Он уже знает, какие силы держат на небе Луну, но мир узнает об этом только через 20 лет: в характере ученого есть одна странность – он не любит публиковать свои работы. Он очень нетороплив и обстоятелен и не желает сообщать миру что-либо не установленное окончательно, непроверенное. «Гипотез не измышляю» – любимое его выражение, почти девиз.

Работы Ньютона намного опережали общий научный уровень его времени, современники их мало понимали. Он потом не раз вступал в ожесточенные дискуссии с великими мира сего, коллегами, учеными, отстаивая свои открытия. Спорил, доказывал, убеждал. Интересно, с каким чувством – раздражения, досады или глубокого понимания писал он эти слова: «Я убедился, что либо не следует сообщать ничего нового, либо придется тратить все силы на его защиту»?

Каким он был – Исаак Ньютон? Вероятно, где-нибудь в гостях или среди других людей вы бы не обратили внимания на этого молчаливого, скромного, неостроумного человека ниже среднего роста, с самой заурядной внешностью. Говорят, он был плохим собеседником и мог в разговоре вдруг замолчать и задуматься. И тогда взгляд его быстрых, живых глаз словно застывал. У него до конца жизни были густые волосы. Белокурый от рождения, он очень рано, как-то вмиг почти полностью поседел. Ньютон был чрезвычайно приветлив и внимателен к людям, без малейших признаков чванства. И в других не любил высокомерно-авторитетного тона и особенно не терпел насмешек над чужими убеждениями. Он всегда был скромен в оценке своих открытий и достижений и, с благодарностью вспоминая своих учителей, говорил: «Если я видел дальше других, то потому лишь, что стоял на плечах гигантов».

Мы знаем, что Ньютон был обласкан судьбой. Он преподавал, был профессором математики в Кембридже, руководил кафедрой, его дважды избирали членом парламента. Он стоял во главе английского Королевского общества и монаршим указом был возведен в рыцарское достоинство. А после успешной организации и проведения перечеканки английских монет получил высокооплачиваемый пост директора Монетного двора, который и занимал до конца дней своих – ни много ни мало 27 лет.

Мы не знаем другого – чем занимался мыслитель большую часть своей жизни, когда все великие открытия уже были сделаны? Что двигало им? Что вдохновляло?

Странная судьба была у трудов Ньютона. Научные работы были напечатаны очень поздно. А половина и вовсе не опубликована. До сих пор. Эти рукописи разбросаны по миру, хранятся в частных коллекциях. Они посвящены не физике, математике и астрономии, а теологии, богословию, исследованию Священного писания. Так, например, в одной из подобных работ, объемом в четыре с половиной тысячи страниц, можно найти пророчество Ньютона о конце света. Ученый опирался на свои 50-летние исследования Библии в попытке расшифровать ее секретный код. Знаменитый физик и математик считал, что ему это удалось.

Ньютон был убежден, что можно проникнуть в тайны божественного замысла, найти ключи хотя бы к некоторым из них. Он пытался понять природу через Священное писание и в нем найти отражение законов природы, движения небесных сфер и планет. «Гипотез не измышляю», – повторял ученый и всю жизнь искал аргументы, доказательства, формулу божественного творения. Для этого он изучал не только Библию, но и каббалу, древнееврейскую философию, трактаты розенкрейцеров. Его кабинет напоминал лабораторию средневековых алхимиков. Он тоже стремился найти, нет, не золото, но философский камень – ключ к секретам и тайнам Вселенной и человека.

Незадолго до смерти, словно оглядывая свою жизнь, такую спокойную внешне и такую неистово бурную внутренне, Исаак Ньютон сказал: «Я смотрю на себя как на ребенка, который, играя на морском берегу, нашел несколько камешков поглаже и раковин попестрее, чем удавалось другим, в то время как неизмеримый океан истины расстилается передо мной неисследованным».

Ньютон умер в Кенсингтоне, под Лондоном, 20 марта 1727 года. Шесть пэров Англии несли на плечах гроб ученого к Вестминстерскому аббатству в Лондоне, где захоронены величайшие люди страны.

Эта эпитафия – краткий итог жизни великого искателя истины: «Здесь покоится сэр Исаак Ньютон, дворянин, который почти божественным разумом первым доказал с факелом математики движение планет, пути комет и приливы океанов. Он исследовал различия световых лучей и проявляющиеся при этом различные свойства цветов, чего ранее никто не подозревал. Прилежный, мудрый и верный истолкователь природы, древности и Святого писания, он утверждал своей философией величие всемогущего Бога, а нравом выражал евангельскую простоту. Пусть смертные радуются, что существовало такое украшение рода человеческого».

 

Принц математиков

Дмитрий Зубов

В 13 лет он стал студентом факультета искусств Базельского университета, в 17 – доктором философии, в 19 – адъюнктом по физиологии в Петербурге, в 24 – профессором физики, а в 26 уже заведовал кафедрой математики Российской академии наук. И это лишь начало долгой незаурядной жизни Леонарда Эйлера – человека-легенды, гордости российской науки, общего учителя математиков XVIII века, по меткому выражению Лапласа. Princeps matematicorum – так называли его коллеги.

Эйлер пришел в этот мир в день рождения Леонардо да Винчи – 15 апреля, а при крещении получил то же имя, что и его знаменитый предшественник. С великим итальянцем его роднит и многогранность дарования. На магистерском испытании Эйлер произносит блистательную речь на латыни о сравнении философских взглядов Декарта и Ньютона, а уже через год пишет «Диссертацию по физике о звуке». По настоянию отца он готовится стать богословом, а в это же время участвует в конкурсной работе на тему о наилучшем расположении мачт на кораблях, хотя в гористой Швейцарии он вряд ли видел парусники, разве что на картинках. Что ж, гений – он во всем гений… и всегда! К двадцати годам Эйлер уже вполне сложившийся ученый.

Эмануэль Хандманн. Эйлер. 1756 г.

Но как часто бывает, одаренный юноша не нашел применения своим талантам в родном Базеле – местные университетские светила сочли его слишком молодым, чтобы дать ему звание профессора физики. И тогда Леонард круто меняет свою судьбу.

В стране льдов

В Россию Эйлер попал, можно сказать, случайно – за компанию со своими друзьями Николаем и Даниилом Бернулли, сыновьями знаменитого ученого. И если у братьев Бернулли в активе было хотя бы громкое имя отца, то Эйлер ехал в полную неизвестность и соглашался на любые условия. Вместо знакомой философии и любимой математики в Петербургской академии ему предложили медицину и физиологию, скромную должность адъюнкта и минимальный оклад 200 рублей в год.

Российская академия наук только рождалась. Ее всю свою жизнь по крупицам создавал Петр I: он переписывался с великим Лейбницем, заманивал в Россию именитых ученых, готовил необходимые законы, но увидеть открытие любимого детища ему так и не довелось – Петр умер в 1725 году. Проект великого государя оказался под угрозой. Судьба академии балансировала на весах общественного мнения. Многие с подозрением относились к иноземцам-академикам, считая их шарлатанами, живущими на иждивении государства и развлекающими публику иллюминацией и магическими фокусами. Даже само слово «наука» еще не прижилось в русском языке, и указанное учреждение называли на европейский манер: «ди сиянс Академия». Ходили упорные слухи о закрытии академии, и Эйлер начал подыскивать место на морской службе, но, к счастью, этим планам не было суждено сбыться.

Непросто складывается жизнь в Петербурге у троих друзей-швейцарцев. Неслучайно уже в первый год пребывания на российской земле трагически умирает Николай Бернулли, а его брат Даниил вскоре возвращается в Швейцарию. Служить российской науке остается один Леонард – для него Россия становится второй родиной. За считанные месяцы он выучился «невозможному» русскому языку и всеми силами старается быть полезным новому отечеству. Все же, несмотря на трудности, в молодой Российской империи можно плодотворно работать, публиковаться и не терпеть нужды. Прав был Бернулли-старший, провожая в далекую страну своих сыновей: «… лучше несколько потерпеть от сурового климата страны льдов, в которой приветствуют муз, чем умереть от голода в стране с умеренным климатом, в котором муз презирают и обижают».

Дабы поднять престиж науки в глазах недоверчивых сограждан, Эйлер берется за любые поручения: читает лекции студентам академического университета, пишет общедоступное «Руководство к арифметике», публикует научно-популярные статьи для приложения к «Санкт-Петербургским ведомостям», участвует в экспертизах технических проектов. Он со всей тщательностью вникает в вопросы устройства механических пил, пожарных насосов, мостов через Неву, работает в Комиссии мер и весов. Во многом благодаря его усилиям появится генеральная карта России и российская география будет «приведена гораздо в исправнейшее состояние, нежели география немецкой земли». Эйлер не только выполняет громоздкие и сложнейшие вычисления, но и сам занимается картографией, вычерчивая и сверяя десятки карт.

И все же главным делом для него остается математика. Только за первые 14 лет пребывания в академии Эйлер подготавливает около 80 крупных научных работ. «Тридцатилетний Эйлер стал знаменитостью», – пишет его биограф Отто Шпис. А базельский учитель Эйлера Иоганн Бернулли такими словами напутствует ученика в своем письме: «Я посвятил себя детству высшей математики. Ты, мой друг, продолжишь ее становление в зрелости». Всем стало вдруг ясно, что родился новый гений, и Российская академия наук на время стала центром математических исследований.

Человек-арифмометр

«Гений – это один процент вдохновения и 99 процентов пота» – эту формулу вывел из собственного опыта живший в начале ХХ века американский изобретатель Томас Эдисон. Под этой фразой вполне мог подписаться и Эйлер: при всей своей одаренности он, казалось, ни на секунду не прекращал думать, писать, вычислять, поражая всех небывалой работоспособностью. Начиная с 1726 года ни один выпуск трудов академии не обходился без работ ученого. Ежегодно 800 страниц научных исследований рождалось на рабочем столе гениального математика. Теория чисел, математический анализ, геометрия, механика, астрономия, музыка, оптика – Эйлер демонстрировал поистине энциклопедические познания. Его всерьез интересовали ботаника, химия, медицина, анатомия, древние и восточные языки. Он постоянно тренировал и без того феноменальную память. По свидетельству одного из учеников, Эйлер знал наизусть Вергилиеву «Энеиду» и даже мог назвать номер страницы цитируемого стиха.

По поручению академии Эйлер подготовил к печати «Морскую науку» – фундаментальный труд по теории судостроения и кораблевождения, а позднее на основе этой книги написал для учащихся морских школ краткое руководство, русский перевод которого сделал его ученик и племянник Ломоносова М. Е. Головин. Монография Эйлера «Теория движения Луны» послужила основой при вычислении лунных таблиц, долгое время служивших для определения долготы в открытом море, а высокие достоинства предложенного им метода определения лунной орбиты получили должную оценку лишь в конце XIX века. Он внес ценный вклад в развитие оптики, теоретически установив, что путем соединения двух линз различной преломляемости можно избежать хроматической аберрации, мешающей созданию более мощных телескопов. И при этом всю жизнь Эйлер оставался верен одному принципу – сочетать теорию с практикой. Биографы подсчитали, что 3/5 общего объема его работ посвящены математическим проблемам, а 2/5 – решению прикладных задач.

Сам Эйлер в конце жизни шутил, что после его смерти академия будет печатать его труды еще лет 20. На деле же его архивы разбирало целое поколение ученых, а публикаций хватило еще на 47 лет. Когда в 1909 году Швейцарское естественнонаучное общество приступило к изданию полного собрания трудов Леонарда Эйлера, то все его работы с трудом удалось уместить в полновесные 72 тома и еще восемь дополнительных томов научной переписки.

Но Эйлер не только много и плодотворно работал, он делал это самоотверженно, порою ценой собственного здоровья. Как, например, в 1735 году, когда потребовалось выполнить срочное и очень громоздкое вычисление. Группа академиков просила на эту работу три месяца, Эйлер же взялся выполнить весь объем в одиночку за три дня – и сделал это! Однако перенапряжение не прошло даром: он потерял зрение на правый глаз, но отнесся к беде с поразительным для 30-летнего человека спокойствием: «Теперь я меньше буду отвлекаться от занятий математикой», – философски заметил он.

Ситуация полностью повторилась, когда Эйлеру минуло 60: развившаяся катаракта лишила его и левого глаза. Императрица, желая спасти зрение талантливого ученого, пригласила в Санкт-Петербург известного немецкого окулиста барона Венцеля. Тот совершил маленькое чудо – Эйлер снова стал видеть! Искусный врач предписал беречь глаз от яркого света, не работать и не вычислять. Но Эйлер не мог не вычислять! Он снял повязку почти сразу после операции и в результате окончательно потерял зрение. До самой смерти он «вычислял» вслепую, надиктовывая ученикам, попеременно сменявшим друг друга, результаты своей работы. Он очень не хотел из-за своего недуга лишать мир того, что знал и чем владел, и до последнего часа делился с человечеством всем, чем мог.

Письма к немецкой принцессе

Во всех самоотверженных трудах Эйлером двигала не только любовь к математике или другим наукам. Все биографы в один голос отмечают среди прочих достоинств ученого его глубокую личную религиозность. Без этой грани жизни Эйлер восхищал бы нас сегодня лишь как совершенный механизм, мощная вычислительная машина, этакое чудо природы – человек-арифмометр, посланный в мир для служения бесстрастному прогрессу. Но был и другой Эйлер – глубокий, вдумчивый, наблюдательный и очень человечный. Эта сторона ученого лучше всего раскрывается в знаменитых «Письмах к немецкой принцессе», посвященных рассказам «о разных физических и философских материях». Эти «Письма» стали бестселлером XVIII, а затем и XIX века, выдержав 50 переизданий на 10 языках мира.

В «Письмах» Эйлер предстает уже не только как талантливый ученый, объясняющий чрезвычайно простым языком все премудрости современной ему науки, но и как глубокий философ, рассуждающий о добре и зле, заблуждениях и истине, о свободе воли и предназначении человека.

«Не подлежит сомнению, что в нашем мире есть два рода сущностей: одни – физические, или материальные, другие – нематериальные, или духовные, совершенно отличные от первых. Однако эти два рода сущностей теснейшим образом связаны друг с другом, и именно от этой связи зависят все удивительные явления в нашем мире, которые приводят в восхищение разумных людей и заставляют прославлять Создателя. Нет никакого сомнения, что духовные сущности составляют важнейшую часть мира, а тела созданы только для того, чтобы им служить».

Для Эйлера очень важна дуальность бытия: если бы существовала только «физика», то наш мир был бы похож на машину, сложный часовой механизм, и тогда ответственность за все существующее зло должен нести Часовщик-Создатель. Но ни Бог, ни материальный мир не могут быть источниками зла. Тогда откуда оно? По мысли Эйлера, Бог управляет материальным и духовным миром, предписывая им разные законы: физическим телам – законы физики, духовным сущностям – Божественные заповеди. При этом «в рассуждении тел воля Божья уже совершенно исполнена», то есть физический мир, Природа совершенны и гармоничны. Человеческим же душам Бог дал свободу воли, пользуясь которой человек сам решает, следовать ли заповедям, помогая тем самым совершаться воле Божьей, или нарушать их, внося в мир дисгармонию, творя грех и зло. «Богу угодно, чтобы мы любили друг друга… оно есть заповедь, которой люди должны бы были повиноваться, но коль мало оную исполняют!»

Часто человек творит зло несознательно, по недомыслию или неведению, но это не отменяет ответственности за результаты его поступков. Человек и отличается от любой даже самой совершенной марионетки тем, что имеет разум и свободу воли, а значит – несет всю полноту ответственности за принимаемые решения. «Пусть каждый внимательно присмотрится к своим поступкам, – пишет Эйлер, – и он обнаружит, что ничто не принуждало его их совершить, хотя его и побуждали к этому мотивы. Можно сомневаться относительно свободы другого человека, но нельзя ошибиться относительно собственной». Самое печальное для человека, что, совершив неблаговидное действие, он тут же теряет возможность управлять ситуацией. Как только мотив превращается в конкретный поступок, включаются законы физического мира, а их действие неотвратимо. Например, если правители развязывают войну между народами, то жертв и разрушений избежать не удастся – события больше не подчиняются воле человека. Но человек может остановить кровопролитие, сменив мотивы своих поступков на миролюбивые, и своими действиями запустить в физическом мире цепочку следствий, направленных на прекращение войны.

Существование физического тела человека, полагал Эйлер, полностью предопределено законами механики, но благодаря данной человеку свободе выбора его жизнью управляет воля, или, правильнее сказать, то, насколько воля эта согласуется с волей Божьей. Человек в ответе за все проявления или непроявления воли, человек в ответе за свои таланты, данные Богом, человек в ответе за все свои мечты и начинания. Сам Эйлер помнил об этом всегда. Даже когда в 1740 году по политическим причинам вынужден был покинуть Россию и перебрался в Берлин, он оставался «ангелом-хранителем» Петербургской академии наук. Двадцать пять лет, которые он провел вне ее стен, не стали годами разлуки: Эйлер закупал для академии книги и приборы, ежемесячно присылал в Петербург свои работы, у него дома на полном пансионе жили командированные в Берлин русские математики. Он вернулся в Петербург по приглашению Екатерины II, но не как долго отсутствовавший наемный работник, а как давно ожидаемый и желанный друг. Он вернулся не к месту службы, он вернулся домой.

«Эйлер перестал жить и вычислять», – написал о смерти Эйлера его биограф Кондорсе. Да, в 1783 году Россия потеряла своего величайшего математика и вычислителя, но со смертью Эйлера она не лишилась главного – идеала российского ученого, трудолюбивого, самоотверженного, верящего в Бога и отвечающего за свои мысли и поступки. Не одно поколение математиков выросло на его книгах и еще более – на примере его судьбы.

 

Майкл Фарадей. «Наблюдать, изучать и работать»

Илья Бузукашвили

Его называли властителем молний и королем физиков. А он всю жизнь оставался скромным, читал лекции для детей и верил в великие тайны Природы и Бога. Майкл Фарадей, искатель невидимых превращений.

Судьба дала ему шанс. Но его еще нужно было узнать, разглядеть, почувствовать. И он разглядел. Он был смышленый, этот 13-летний мальчишка Майкл Фарадей, сын кузнеца и ученик переплетчика в лондонской книжной лавке француза-эмигранта Рибо. Он исправно выполнял свое дело – переплетал книги. Но куда с большим удовольствием он их читал! Читал все, что попадалось под руку: об извержениях вулканов и землетрясениях, о паровой машине Уатта.

Из книг он узнал имена Ньютона, Галилея, Коперника, Леонардо да Винчи. Но его особое внимание привлекли статьи по электричеству в «Британской энциклопедии» и три маленьких тома «Химических бесед» госпожи Марсе. Майкл начал ставить свои первые домашние опыты: надо же было проверить изложенные в книгах факты.

Уже тогда он ступил на свою стезю.

Майкл Фарадей

Десять лет провел Фарадей в книжной лавке Рибо. Да, он был самоучка, но начитанный, смышленый и устремленный в будущее. Самое время было судьбе сделать новый поворот.

«Так случилось, – вспоминал Фарадей, – что один джентльмен, член Королевского института, взял меня послушать лекции сэра Хамфри Дэви на Альбемарл стрит. Я сделал записи и позже переписал их в книжку. Желание уйти из торговли, которую я считал порочным и эгоистичным занятием, и посвятить себя служению науке, которая, как я представлял себе, делала своих последователей добрыми и свободными, заставило меня, наконец, сделать смелый и прямой шаг: написать письмо сэру Дэви».

Фарадей послал знаменитому химику свои тщательные конспекты прослушанных лекций в изящном кожаном переплете. До сих пор этот том хранится в Королевском институте с автографом юного Фарадея: «Пусть эта книга будет проявлением моей искренней радости и дорогой памятью о чудесных лекциях Дэви».

И случилось чудо – простой переплетчик попал в таинственный храм науки. Дэви взял Майкла Фарадея своим секретарем. Принимая на работу, отметил «его характер активный и бодрый, а образ действий разумный» и вскоре предложил Майклу сопровождать его в путешествии по странам Европы.

Дэви, выходцу из небогатой семьи, приятно льстило покровительствовать сыну кузнеца. О нет, он отнюдь не был демократом, и в путешествии четко соблюдались границы их близости: Майкл – лаборант, секретарь, даже слуга. Леди Дэви требовала, чтобы он прогуливал ее мопса, и однажды в Швейцарии отказалась сесть за один стол с Фарадеем. Если бы знала чопорная и капризная шотландка, что потомки будут вспоминать ее только благодаря этому молчаливому юноше, заботившемуся о походной лаборатории ее мужа!

За границей Дэви знакомился со всем новым, что было достигнуто в области химии. Он повторял наиболее ценные опыты и проверял научные выводы. Фарадей помогал ему. Слушал, впитывал, запоминал. Химические опыты чередовались с путешествиями. Париж, Флоренция, встречи с Ампером и Гей-Люссаком, альпийские перевалы, древние Помпеи и кратер Везувия – все это стало для Майкла огромной лабораторией, в которой мозг его был непрестанно погружен в сопоставления, сравнения, подсчеты. Даже любуясь Колизеем, он измерил шагами его окружность и определил высоту. Из застенчивого юноши он превращался в пытливого наблюдателя. Нет, не превращался – просто утверждался в своем призвании.

В это время Фарадей сформулировал свое кредо: «Наблюдать, изучать и работать». Кредо, которому он следовал всю свою жизнь.

Вернувшись на родину, Майкл погрузился в работу. «Чем больше у меня дела, тем больше я учусь», – писал он другу.

Его имя уже было на устах членов Королевского общества. Публичные лекции по физике и химии, научные работы, опыты, эксперименты. Фарадей стоял на пороге своих главных научных открытий, которые изменят мир.

Ему предстояло стать настоящим отцом электричества. Каждый раз, когда мы слушаем радио, включаем дома свет – да что там перечислять!.. До тех пор пока люди пользуются благами электричества, они всегда будут с благодарностью вспоминать имя Фарадея.

Он творил чудеса, проникая в область невидимого. Явления электромагнитной индукции, законы электролиза, исследования натурального каучука, жидкий хлор, первая динамо-машина, трансформатор, электромотор, учение о магнитном поле…

И он был настоящим первопроходцем. Как остроумно заметил Гельмгольц, во времена, когда еще не был открыт закон Ома, почти не существовало электроизмерительных приборов, а наличие тока в цепи проверяли искоркой и даже… на вкус, немного проволоки, несколько кусков дерева и железа дали Фарадею возможность открыть для нас новую эпоху в области физики!

Нет, небо над ним не было всегда безоблачным. Ему не верили, завидовали, обвиняли в том, что он ворует чужие научные идеи.

Но Фарадей был честен и чист. Он просто с детства привык все перепроверять на собственном опыте, видел дальше, шел дальше тогда, когда останавливались, оставив надежды на успех, другие.

И радовался, как ребенок, выстраданным, иногда годами, успехам. Однажды брат Сары Барнар, жены Фарадея, присутствовал на удачном эксперименте в лаборатории. «Ты видишь, ты видишь, ты видишь, Джордж!» – взволнованно восклицал ученый. «Никогда, – вспоминал потом Джордж Барнар, – не забуду я энтузиазма, сиявшего на его лице, и эти счастливые глаза».

Каким он был, Майкл Фарадей? Французский ученый, академик Дюма писал о нем: «Фарадей был среднего роста, жив, весел, глаз всегда наготове, движения быстры и уверенны; ловкость в искусстве экспериментирования невероятная. Точен, аккуратен, весь – преданность долгу… Он жил в своей лаборатории, среди своих инструментов: он отправлялся в нее утром и уходил вечером с точностью купца, проводящего день в своей конторе. Всю свою жизнь Фарадей посвятил все новым и новым опытам, находя, что легче заставить говорить природу, чем ее разгадать».

Его трогала природа. Он часто гулял в парке. Ему нравилось провожать закат солнца в деревне, наблюдать за бурей на морском берегу и любоваться альпийскими туманами.

Еще он любил театр и литературу. С удовольствием читал вслух Шекспира и Байрона, вел переписку с Диккенсом.

В кармане Фарадей многие годы носил магнит, который напоминал ему, что рано или поздно он должен, как записал однажды в своем дневнике, «превратить магнетизм в электричество».

И он умел осуществлять мечты.

Как много было пройдено за эту жизнь! Своей рукой Фарадей переплел увесистый том полученных за многие годы дипломов. Почетный член 72 научных обществ и академий всего мира был по-прежнему скромен и прост. Скромный труженик науки.

Он читал каждую неделю проповеди в церковном здании на улице Святого Павла, поражая всех своим глубоким знанием и пониманием Священного писания. Фарадей говорил о тайнах бытия, о Боге. Говорил доступно и ясно. Друзья-ученые Фарадея тоже часто приходили послушать его. Прикоснуться к другой грани этого человека, столь почитавшегося в научных кругах.

Все быстрее бежали годы. Все меньше оставалось до конца отпущенного срока. Фарадей писал: «Мои земные силы слабеют изо дня в день. И наше счастье в том, что истинное благо – не в них. По мере того как наши силы тают, пусть они сделают нас похожими на маленьких детей, которые доверяют себя Отцу милосердия, принимая Его невыразимый дар. Я преклоняюсь перед Тем, Кто есть Господь всего».

Тяжелый недуг поразил ученого в последние годы жизни, принеся душевные страдания. Фарадей начал терять память. Он еще читал лекции и занимался в лабораториях, но…

«Шесть недель работы для того, чтобы получить эти результаты… – читаем строки из его дневника. – Самое скверное – что, проглядывая свои старые заметки, я обнаружил, что все эти результаты уже были получены мною еще восемь или девять месяцев назад. Я совершенно про них забыл».

Фарадей покинул институт, много отдыхал, подолгу путешествовал, но темнота забвения окутывала его все больше и больше. Новое признание в письме: «Я забываю, какими буквами изобразить то или иное слово на бумаге…»

12 марта 1862 года он записал свой последний опыт. Под номером 16 041.

Со временем он был вынужден отказаться от переписки с друзьями: «Снова и снова рву я свои письма, потому что пишу ерунду. Я не могу уже плавно писать и проводить линии. Смогу ли я преодолеть этот беспорядок? Не знаю. Больше писать не буду. Моя любовь с Вами».

Последним, от чего он отказался, были публичные лекции, которые Фарадей многие годы читал детям.

Летом 1867 года один из друзей навестил 76-летнего старика.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Я жду, – с улыбкой ответил Фарадей.

Последние мгновения жизни Майкл Фарадей провел в своем рабочем кресле. Глядя из окна кабинета на осеннюю зелень и детей, играющих у ручья.

Публичные лекции о физике и химии для детей в Лондонском королевском институте читают и по сей день. Там, где их читал Фарадей. Среди лекторов – самые известные ученые Великобритании и всего мира. Вместе с детьми их с удовольствием слушают и взрослые.

И здесь часто вспоминают чудом сохранившиеся лекции Фарадея о «Химической истории свечи». Всего их было шесть, идеальный образец возможной доступности научного языка, простоты и ораторского искусства.

А завершали цикл вот эти слова: «В заключение – а рано или поздно конец нашим беседам должен быть – я могу только выразить вам свое пожелание, чтобы вы могли с честью выдержать сравнение со свечой, то есть могли бы быть светочем для окружающих, и чтобы во всех ваших действиях вы подражали красоте пламени, честно и эффективно выполняя свой долг перед человечеством».

 

Карл Линней

Илья Бузукашвили

Судьба давала ему шансы один за другим, и он прилагал все силы, чтобы их использовать. Так и стал он своим трудом и с помощью Божьей великим творцом законного порядка из хаоса – классификатор и «принц ботаников» Карл Линней.

Детство Карла прошло в маленьком городке Росхульт на юге Швеции. Отец его был священником, но очень любил свой сад, где проводил все свободное время. А с ним рядом вечно крутился его сынишка. Пока не получил, наконец, от папы несколько грядок, став их полновластным хозяином.

Рассказывают (ну куда же без легенд), что мама Карла, когда тот был маленьким, всегда украшала его колыбельку цветами, а если малыш начинал капризничать, успокоить его было несложно – нужно было лишь дать в руку цветок.

Того, что Карлу Линнею на роду было написано стать ботаником, еще никто не знал. Ботаники как науки тогда и не существовало. Изучение растительного мира считалось частью фармакологии.

Карл Линней

Попробуй разгадай, почему это мальчика интересует только его сад, а в школе он учится из рук вон плохо. Настолько плохо, что педагоги даже намекают родителям, что, может быть, лучше обучать его не наукам, а ремеслу. Скорее всего, так бы оно и случилось, не пошли судьба на помощь юному Карлу Линнею доктора Ротмана. Окружной врач, а в школе преподаватель логики и медицины разглядел особый дар в страстной увлеченности своего ученика. И решил, что сам подготовит юношу для поступления на медицинский факультет.

В Лундском университете Линней проведет год. У его любимого профессора Стобеуса интересными окажутся не только лекции, а еще прекрасное собрание минералов, раковин и чучел птиц. И конечно, гербарий. О таком способе коллекционирования растений Линней узнал впервые и очень вдохновился. Его первыми шагами стали гербарий местных растений и письменная работа «О началах ботаники», изложенная уже тогда языком кратким, простым и точным, какой мы встретим потом во всех работах Линнея.

Через год, уже в университете Упсалы, Карл Линней так писал своему новому учителю профессору Олафу Цельсию: «Я рожден не поэтом, а до некоторой степени ботаником, и по этой причине дарю Вам годичный плод небольшого урожая, который Бог ниспослал мне». В Упсальском университете была традиция – дарить преподавателям к Рождеству стихотворные приветствия. А Карл Линней отличился: подарил Цельсию свою рукопись о половом размножении растений, о цветочных пестиках и тычинках. В ней – обзор всех мнений по этому вопросу, с глубокой древности до настоящего момента. Цельсий был в восторге. И не он один. Другой профессор, Рудбек, так проникся исследованием студента Линнея, что назначил его своим ассистентом и даже велел читать лекции, которые, кстати, собирали аудиторию большую, чем занятия самого Рудбека.

Триумф оказался недолгим. Зависть. Интриги. Сплетни. И Линней отправился в Голландию. Набираться ученой мудрости и защищать диссертацию, без которой вернуться ему было нельзя. Так сказали родители Сары Лизы Морея, девушки, которую он полюбил: они желали иметь зятем врача, а не какого-то там ботаника.

В Голландии Линней нашел славу. Степень доктора медицины он получил спустя год. Но главным его сокровищем стали 14 страниц огромного формата – сгруппированные в виде таблиц краткие описания минералов, растений и животных. «Система природы» – так называлась рукопись 28-летнего ученого. Он потом долго совершенствовал ее, но уже с первого дня своего появления на свет этот труд Линнея стал для естествознания XVIII века тем же, чем менделеевская таблица стала для химии века XIX. Вместо хаоса и путаницы, которые царили в названиях и определениях представителей растительного и животного царств, Линней впервые предложил универсальную систему, понятную всем народам земли.

Имя молодого ботаника гремело по всей Европе. Он путешествовал в Англию, во Францию, знакомился с коллегами, много работал и потихоньку скучал по родине…

Карл Линней всегда уверенно и твердо шел за своей звездой. На пути встречались испытания. что ж, они были для того, чтобы их преодолевать. Когда Линней вернулся в Швецию, он в мгновение ока стал из знаменитости заурядным врачом. «Я основался в Стокгольме. Все потешались над моей ботаникой. Сколько бессонных ночей я употребил на нее, – об этом никто не говорил… Я начал практиковать, но с очень медленным успехом: никто не хотел лечить у меня даже своих лакеев. С четырех часов утра до позднего вечера я посещал больных, проводил у них ночи, зарабатывал деньги… Я оставил ботанику, тысячу раз принимал решение уничтожить все мои коллекции раз и навсегда.» Но он не сделал этого.

И судьба наградила его за терпение. Линней получил место старшего врача на флоте, потом приглашение преподавать в Стокгольмский университет. Жизнь наладилась. Больше он не расставался со своей ботаникой никогда.

Он одинаков на всех портретах: полноватый старик в белом завитом парике, веселый, добродушный, несколько самодовольный, с небольшими быстрыми, острыми глазами – гений Скандинавии Карл Линней. Люди, хорошо его знавшие, говорили, что и в зрелые годы он поражал всех живостью и энергией, вставал в четыре утра, а в десять уже кончал лекции. Ходил в походы, лазил по скалам. Вечерами, посасывая трубку, любил наблюдать, как танцуют его студенты, а иногда и сам мог пройтись в игривой польке. Любил веселые компании и всегда имел в запасе свежий анекдот.

Он был великим ботаником, но его страсть к систематизации не ограничивалась растительным миром. Он классифицировал всех и вся: авторов книг по ботанике, геологические образцы, ракушки, металлы, животных, птиц, пресмыкающихся, рыб, насекомых, червей. Подыскал место и человеку, что по тому времени было большой смелостью. Однажды французский философ Ла-Меттри, возмущаясь тем, что в системе Линнея человек стоит рядом с лошадью, воскликнул: «Сам он лошадь!» На что сидевший рядом Вольтер заметил: «Согласитесь, что если Линней и лошадь, то – первая из лошадей!»

Ла-Меттри не любил Линнея, как и знаменитый зоолог Бюффон и некоторые другие ученые. Но на их критику и нападки добродушный швед взял себе за правило не отвечать вовсе. Он считал, что «для чистого все чисто». «Я никогда не поднимал стрел, которые пускали в меня враги, – говорил Карл Линней с улыбкой, – в естественной истории нельзя ни защитить ошибок, ни скрыть истины, а потому предоставляю дело на суд потомков». Иногда Линней позволял себе маленькую веселую месть. Например, он назвал одно ядовитое растение Byffonia – в честь Бюффона.

«Если бы я подражал ему, – воскликнул однажды Жан-Жак Руссо, – то имел бы несколько дней счастья и годы спокойствия!» Для Линнея годы спокойствия, о которых так страстно мечтал Руссо, наступили, когда 34-летний ученый возглавил кафедру Упсальского университета. И оставался во главе ее 37 лет. Годы летели стрелою. Линней погружался в исследования, писал, преподавал. Изучал лекарственные растения и действие лекарств. Изобрел термометр, использовав температурную шкалу Цельсия… И все это время не прекращал работу над главным трудом своей жизни – «Системой растений». Он готовил ее к публикации 25 лет. Но и задача была достойной и благородной – систематизировать весь растительный мир Земли.

Летом Карл Линней был в полном распоряжении своих учеников. Он приглашал их к себе в замок, в окрестностях которого они вместе устраивали ботанические экскурсии. Исследовали. Наблюдали. Беседовали на природе. Каждая экскурсия обязательно заканчивалась церемониальным маршем, студенты входили в резиденцию учителя с цветами на шляпах, завершая процессию возгласами: «Vivat Linneus!» На лужайке им подавали молоко и фрукты. Наиболее отличившиеся садились за стол профессора. Остальные угощались стоя.

Судьба не раз протягивала ему руку. Теперь он протягивал свою другим. Линней стал настоящим Учителем. Учителем для всех тех, кто, как и он, когда-то мальчиком в садике отца открыл для себя храм Природы – на всю жизнь.

Его студенты разъезжались по всему свету. Он учил их путешествовать. Любил говаривать, что польза от путешественника будет лишь тогда, когда он «остротой ума и очей одарен». Благодарные ученики присылали ему семена и образцы открытых растений, описывали невиданные земли. Линней заботливо собирал все их труды и научные работы, сам же обрабатывал и публиковал.

Да, он любил Природу. Да что там! Он служил ей всю жизнь. Честно, преданно, благородно. В одном из писем своему русскому коллеге он написал: «…через наших книготорговцев попала в мои руки твоя книга „Stirpium rariorum…“, труд отменный, который сохранит тебе имя навеки.

Все описания весьма точны, рисунки отличные, растения редчайшие, собранные в областях, доныне не подвластных флоре.

Во имя твоей любви к растениям прошу тебя ответить мне о некоторых, все это послужит тебе на пользу. Многого ожидает от тебя флора.»

Линней служил Флоре. Флоре как науке, да. Но и той, древней Флоре тоже. Флоре, которую греки, а потом римляне почитали как богиню живой природы, Весны, нового рождения и Прекрасного. Может, это она всю жизнь направляла его путь. Учила терпеть, трудиться и передавать дальше любовь. Привела к внутреннему спокойствию и мудрости.

Он работал и в ту минуту, когда его поразил апоплексический удар. Линней остался жив, но постепенно впадал в детство. Память изменила ему, он плохо узнавал людей, писал, путая греческие и латинские буквы. В декабре 1777 года, 70-летний, он вдруг велел заложить сани и один, никому ничего не сказав, отправился в свой замок. Обеспокоенные родные нашли его только под вечер. Он сидел на ковре перед камином, курил трубку и смотрел на огонь. Через несколько дней «князя ботаников» не стало.

Он оставил после себя 70 книг, множество статей, часть из которых не опубликована и по сей день. А среди прочего научного наследия и заслуг – завещание сыну. Несколько простых фраз. Мудрость жизни: «Если не веришь слову закона, веруй через испытания»; «Как жить будешь, так тебе будет удаваться»; «Никакое положение не в состоянии заменить положение честного человека»; «Разум без сердца – это блуждающий и тленный огонек без искры Божьей»; «Твори добро и радуйся!».

 

Жан Батист Ламарк

Лада Терлова

Первая последовательная теория эволюции была создана Жаном-Батистом Ламарком, французским естествоиспытателем и философом. Его теория впервые представляет в систематическом и законченном виде взгляд на сам факт эволюции и факторы, объясняющие эволюционный процесс. Его эволюционные теории изложены в «Системе беспозвоночных животных», «Исследованиях организации живых тел» (1802) и «Философии зоологии» (1809).

Ламарк считал, что в природе постоянно происходит самозарождение. Каждый организм или несколько живых существ представляют отдельную линию эволюции. Изменения среды меняют потребности организмов и, в свою очередь, поведение и привычки, что влияет на формирование некоторых органов и приводит к изменениям в строении.

Он сформулировал четыре принципа, объясняющих механизм эволюции:

1. Жизнь своими силами постоянно стремится увеличивать объем живого тела и расширять его части до определенного, ей установленного, предела.

В ходе эволюции наступает постепенное увеличение организмов. Для рода характерно, что низшие формы жизни меньше по размеру, чем формы более высокоразвитые.

2. Новый орган образуется в результате появления новой потребности и нового движения, которое эта потребность порождает и поддерживает.

Именно этот принцип чаще всего связывают с убеждениями Ламарка о внутреннем стремлении живых организмов к самосовершенствованию.

3. Принцип употребляемости и неупотребляемости органов.

4. Принцип наследственного закрепления индивидуумами изменений в соответствии с предыдущим законом.

Жан Батист Ламарк

Предположение о самозарождении и стремлении к самосовершенствованию не подтвердилось, но Ламарк был прав, считая, что эволюция носит приспособительный характер. Кроме того, он показал, что объяснить такое колоссальное разнообразие организмов можно только длительным существованием Земли и тем, что эволюция – процесс постепенный.

В XIX в. А. Вейсман продемонстрировал невозможность наследования приобретенных признаков. Однако идеи Ламарка имеют сторонников и по сей день, особенно в вопросах поведения и социальной активности. Оказывается, поведенческие особенности живых существ могут служить такими же надежными показателями родства близости, как и морфологические признаки. Эрнст Майр в книге «Эволюция» (изд. «Мир», 1981 г., с. 31) говорит: «Культурная эволюция – процесс гораздо более быстрый, чем эволюция биологическая. Один из его аспектов – глубоко заложенная в человеке (и странным образом ламаркистская!) способность к культурной эволюции путем передачи от одного поколения к другому накопленной информации, в том числе и моральных критериев оценок».

 

Петр Рамус

Ольга Короткова

Он родился на рубеже эпох. Умный, свободолюбивый, дерзкий, он всю жизнь боролся с засильем средневековой схоластики, мешавшей развитию нового мышления. Своей острой критикой отживших подходов и воззрений он открыл путь прогрессу в разных областях науки – и подписал себе смертный приговор. LABOR OMNIA VINCIT. «Труд побеждает все» – прочитанные однажды слова Вергилия стали девизом всей его жизни.

Франция, 1515 год. Париж празднует коронацию Франциска I, а в маленькой деревушке Кю Пикардийской провинции в семье обедневшего дворянина появляется на свет мальчик Пьер де ла Раме.

Петр Рамус

Его тяга к учению будет неистребима. Быстро усвоив знания, которые сможет дать ему сельская школа, восьмилетний Пьер пешком отправится в Париж «искать не удачи, но науки», однако нужда заставит его вернуться. Чтобы продолжить образование, он пойдет в услужение к сыну богатого дворянина, студенту Коллежа де Наварр. От ночных занятий у Пьера будут часто болеть глаза, а наутро нужно вставать чуть свет. Тогда он изобретет свой собственный будильник – камень, подвешенный на веревке с присоединенным к ней тлеющим фитилем определенной длины, не даст проспать. Наконец усилия будут вознаграждены: латинизированная форма его имени Петрус Рамус появится в списках учеников коллежа.

Год 1536. Главная аудитория Коллежа де Наварр переполнена. Идет экзамен на звание магистра искусств. В открытом диспуте свой тезис защищает лучший ученик Петрус Рамус. Тема: «Все, что сказано Аристотелем, ложно». Неслыханная дерзость на грани исключения из коллежа, ведь быть ученым в Средние века означало основательно знать труды этого греческого мыслителя и уметь по любому поводу привести его высказывание! В научном диспуте довод становился неопровержимым, если начинался словами: «Учитель сказал». Но многократные толкования искажали смысл, и учение Аристотеля давно превратилось в мертвую догму, сковывавшую разум.

«Я посвятил 3 года и 6 месяцев схоластической философии, прочитав, обсудив и обдумав различные книги “Органона“, и сегодня решил подвести итог: все это не сделало меня ни более сведущим в истории и познании античности, ни более умелым в ораторском искусстве, ни более способным к поэзии, ни более умелым в чем бы то ни было. Какое изумление! Какая скорбь!» – пожалуй, соперничать с Рамусом в красноречии и искусстве вести спор смог бы только Цицерон.

Блестящая защита продолжается целый день. Наконец – победа! Теперь магистр искусств Петр Рамус сможет проверить на практике свои идеи.

В начале XVI века во Франции все шире распространяются гуманистические идеи, закладываются основы нового естествознания, меняется стиль научного мышления – от средневековой ограниченной суммы знаний о природе к изучению реальной действительности, постижению естественных законов, управляющих миром. Уже витают в воздухе новые идеи, появляются труды Коперника «Об обращении небесных сфер», Везалия «О строении человеческого тела». Зарождается эмпирический метод, теперь критерий истинности научного знания связан с наблюдением и практикой.

Движение протестантизма заставляет католическую церковь и королевские власти усилить репрессии против всякого вольнодумства. Оплотом консервативных сил, старающихся сохранить традиционную систему, становится Сорбонна. Она проявляет особую непримиримость, предает проклятию «Разговоры запросто» Эразма Роттердамского, пытается добиться запрета книгопечатания.

Именно в это время на факультет богословия для рецензирования попадают книги Петра Рамуса «Подразделение диалектики» и «Порицание Аристотеля», в которых Аристотель назван софистом, обманщиком, а его последователи с их шумными диспутами – варварами.

«Если опрокинуть авторитет Аристотеля, то в философии не останется ничего точного, – возмущается переводчик трудов Аристотеля доктор Сорбонны Иоахим де Перион, – похоже, Рамусу пора начинать учебу заново!» Его назвали невежей, склочником, «врагом религии и общественного покоя, который только портит нравы молодежи, распространяя опасную любовь к новшествам». Это было начало войны.

В марте 1544 года парижане повсюду натыкались на слова: «Уничтожить!» Король повелевал: «Мы изымаем, осуждаем и упраздняем книги Петруса Рамуса… Мы запретили и запрещаем всем книгопечатникам и книготорговцам нашего королевства, всем нашим подданным печатать их, выпускать в свет, продавать, пересказывать в нашем королевстве под угрозой телесного наказания». Книги публично сожгли у входа в Коллеж де Камбре, философу грозила ссылка на галеры. Только через три года он получил разрешение читать лекции и печатать свои сочинения по философии.

Если бы мудрый учитель древних Афин мог услышать слова: «…следовать Сократу – это значит не быть порабощенным какой-нибудь системой, а следовать истине, красоте и пользе», он с радостью обнял бы еще одного своего ученика – Петра Рамуса.

Систему бесплодных диспутов Рамус считает вредной и убивающей живую мысль. Ей на смену должна прийти новая система обучения, новая школа, которая поставит перед собой совершенно новые цели – не готовить послушных богословов, а развивать любознательность слушателей, учить их мыслить самостоятельно, выходя за пределы стандартных выводов и общепризнанных оценок, критически воспринимая труды средневековых авторов.

17 февраля 1551 года на заседании парламента Парижа по вопросу о том, какую степень самостоятельности может допустить лектор, читая свой курс, Рамус одерживает новую победу. Парламент решает: преподаватель может применять свои собственные методы, находя формы изложения учебного материала. Но главное, чего добивается реформатор, – во внеурочное время, в выходные дни лектор имеет полную свободу в выборе изучаемых сочинений.

«Хорошее ведение урока и диктовка высокоученых вещей необходимы, но это лишь небольшая часть задачи хорошего преподавателя. Его первый и основной долг состоит в том, чтобы выслушивать ученика, увещевать его, сделать лучше, руководить им с помощью слов, поступков, примеров. Мы должны убедиться, что молодые люди гораздо больше благодаря примерам, подражанию, усердию и привычке, чем благодаря предписаниям, становятся грамматиками, ораторами, философами. Мы должны постараться выступать не как ученые, но как руководители при упражнениях», – говорил он в речи «О методах обучения».

Задумав коренным образом изменить содержание учебных дисциплин и методы преподавания, он начал с пересмотра всех наук, чтобы доказать их практическую значимость и отбросить ненужные, излишние правила и предписания: «Каждое искусство должно быть основано на опыте и не должно включать ничего, что не выведено из подражания природе. Опыт – создает искусство, неопытность – рождает безрассудство».

Ведя суровый, почти аскетический образ жизни, он писал: «Я не отношусь к тем перипатетикам, которые воображают, что нельзя совершить больших дел, если не владеть большим богатством. О, всемогущий Боже! Этот внук угольщика, этот сын землепашца, этот человек, столкнувшийся со столькими невзгодами, не просит тебя о богатстве, бесполезном для профессии, единственными инструментами которой являются бумага, перо и чернила, но он умоляет тебя даровать ему в течение всей жизни здравый ум, усердие и упорство, никогда не истощающиеся».

Большую часть времени Рамус проводил в Коллеже де Прель, при котором находилась его квартира с огромной библиотекой. Он вставал в пять утра (зимой в четыре) и работал до 10–11. Выходил на прогулку, потом завтракал сыром и фруктами, после отдыхал или беседовал с гостями. Один час читал лекции в коллеже, обходил с проверкой классы, раздавал награды и наказания (розги). Гулял или играл в лапту, потом снова работал до пяти-шести вечера.

После обедал в компании друзей или соседей, и это был обед философа как по скромности подаваемых блюд, так и по содержанию беседы. Рамус нередко забывал о еде, заставляя забыть о ней и других. Беседы продолжались до девяти вечера; потом играли в шахматы, триктрак, слушали игру на различных инструментах и пение талантливых учеников.

Не имевший своей семьи, Рамус был глубоко привязан к матери, сестре и дяде, помогал тем родственникам и ученикам, которым не хватало средств, так что расходы его почти равнялись доходам. Много денег он употреблял на покупку книг и благоустройство коллежа, который с приходом Рамуса начал возрождаться. Застав его далеко не в лучшем виде, Рамус истратил на перестройку здания 2000 экю золотом, все свои многолетние сбережения, объяснив друзьям, что действует по примеру римского императора Августа (тот вступил во владение Римом, построенным из камня, а после себя оставил мраморный город).

Петр Рамус считал, что реформа логики, искусства правильно рассуждать, приведет к созданию новой, более гуманной философии, под влиянием которой «люди станут лучше, мягче и просвещеннее». Обвиняя перипатетиков в запутанности, непрактичности, он ставил в пример обладающую всем необходимым логику Платона, простую и практически применимую.

«Дерзкий новатор, философ, полный задора и энергии», чьи лекции собирали более двух тысяч слушателей из самых разных общественных кругов, – он нажил себе множество врагов. Рамуса ненавидели, боялись, называли еретиком в началах и языках, в риторике и философии, в Евклиде, в теологии. Его энтузиазм будил лучших, но все более темные тучи собирались над головой философа и реформатора.

Звездной августовской ночью 1572 года, которую потом назовут Варфоломеевской, в дом, где жил Рамус, ворвалась банда убийц. Выходец из бедной семьи, слуга в Коллеже де Наварр, допущенный на лекции профессоров из милосердия, позднее сам профессор, то изгоняемый, то призываемый, всегда находившийся под подозрением, он был убит одновременно и как протестант, и как последователь Платона.

В «Парижской резне» Кристофер Марло называет отвратительным преступлением убийство одного из замечательных людей Франции, королевского профессора логики. Как когда-то Сократ, встречая смерть с достоинством, Рамус попросил лишь дать ему возможность защитить свои научные убеждения.

 

Шампольон

Илья Бузукашвили

Он посвятил жизнь красивой мечте. Долгие века она звала на путь поиска многих, но распахнула свои двери только перед ним.

И Жан Франсуа Шампольон нашел для нас ключ к великим тайнам Древнего Египта, первым со времен античного мира прочитав его иероглифы.

В один из летних вечеров 1790 года Жак Шампольон, книготорговец в местечке Фижак на юго-востоке Франции, был близок к отчаянию: ни один доктор не смог вылечить его парализованную жену. И тогда он решился позвать к ней местного колдуна. Некоего Жаку.

Чародей приказал положить больную на разогретые травы, дал ей выпить горячего вина. А потом предсказал, что она не только выздоровеет, но и – что больше всего потрясло семейство – родит мальчика, который однажды завоюет немеркнущую славу.

Вскоре больная была на ногах, а через несколько месяцев у нее родился сын Жан Франсуа. У него была необычайно темная, почти коричневая кожа и восточный тип лица.

В Фижаке маленький Франсуа учился плохо. И старший брат Жак Жозеф, одаренный филолог, увез его в Гренобль и взял на себя заботу о его воспитании.

Шампольон

Одиннадцатилетний Франсуа проявлял удивительные способности в латинском и греческом языках. Делал успехи в изучении древнееврейского…

Во время одной из инспекций школы на юного Шампольона обратил внимание Фурье. Знаменитый физик и математик Жозеф Фурье, который участвовал в египетском походе Наполеона, был французским комиссаром при египетском правительстве, а теперь занимал пост префекта департамента Изеры. Он пригласил Франсуа к себе домой – показать свою египетскую коллекцию.

Папирусы. Таинственные иероглифы на каменных плитах. Смуглолицый мальчик был зачарован, поражен. «Можно это прочесть?» – спросил он. Фурье отрицательно покачал головой. «Я прочту, – уверенно проговорил Франсуа. – Я прочту это, когда вырасту!»

Как похоже! Так же уверенно Генрих Шлиман еще мальчишкой заявил своему отцу: «Я раскопаю Трою». У самоучки Шлимана и ученого Шампольона были разные судьбы. Но как схожи они в одном, может быть, в главном – в верности мечте. Верности, что творит чудеса.

В двенадцать лет Франсуа опубликовал свою первую книгу – «История знаменитых собак».

В занятиях ему мешало отсутствие систематического исторического обзора, и он сам составил хронологическую таблицу под заголовком «Хронология от Адама до Шампольона-младшего».

В тринадцать лет он начал изучать арабский, сирийский, халдейский, а затем и коптский языки. За ними последовали пехлевийский и древнеперсидский. Его целью был Египет. И ради нее он был готов овладеть всем, что могло приблизить его к тайне.

Как давно уже не дают они людям покоя, эти странные значки и рисунки: совы, собачки, птички, волнистые линии, цветы, крошечные посохи, змейки, доверчиво протянутые ладошки, квадратики, полукружья. Что означает их таинственный строй? Какая истина скрывается за этими письменами? Много веков пытались прочесть их мудрецы разных стран.

Геродот и Цицерон, Страбон, Плиний, Тацит… Никто не мог до конца проникнуть в их смысл. Понять. Разгадать. «Чудные письмена египетские», как называл их Апулей, с удивительным упорством хранили свои тайны.

В 17 лет Франсуа уже стал академиком Гренобльской академии. Он поехал в Париж, к новым научным высотам.

И он был уверен в себе: он расшифрует их. Расшифрует эти иероглифы. В его ушах звучали слова на древних языках. Ему виделись пожелтевшие от времени папирусы и камни, покрытые иероглифами, а среди них – таинственный камень из черного базальта, тот самый камень из Розетты, копию которого он впервые увидел незадолго до отъезда при прощании с Фурье. Надписи на этом камне словно преследовали его. «Я расшифрую их.»

Розеттский камень нашел какой-то солдат. Во время работ по укреплению разрушенного порта Рашид на берегу Нила. Черная базальтовая плита была испещрена письменами. Надписи – на трех разных языках. Наверху египетские иероглифы. Внизу греческий текст. Язык средней был неизвестен. Но это мало кого беспокоило. Камень из Розетты – это же настоящий греко-иероглифический словарь! Вот что волновало весь мир. И если так, то египетские иероглифы скоро заговорят. Наконец-то! Вот он, ключ к воротам исчезнувшего царства!

Увы, греческий перевод не помог египтологам-дешифровщикам. Иероглифы продолжали упорствовать. Розеттская плита ждала часа, когда она расскажет Франсуа Шампольону о Египте!

В Париже Шампольон с головой ушел в учебу. Презрев все соблазны столичной жизни, он зарылся в библиотеки, изучал санскрит, арабский и персидский и между делом еще просил брата прислать ему китайскую грамматику: «Для того чтобы рассеяться».

Его познания о Египте, пусть добытые из книг, были столь глубоки, что поразили известнейшего путешественника по Африке Сомини де Маненкура. После одной из бесед с Шампольоном Маненкур удивленно сказал: «Он знает те страны, о которых у нас шел разговор, так же хорошо, как я сам».

Из Парижа Шампольон вернулся в Гренобльский университет профессором истории. Ему было 19 лет. С некоторыми своими студентами он два года назад вместе сидел на школьной скамье…

Старые профессора встретили Шампольона враждебно. Они оплели юного ученого сетью интриг. И от этого Франсуа нередко охватывала тоска. Тогда он писал брату проникнутые восточной мудростью строки: «Возделывай свое поле! В Авесте говорится: лучше сделать плодородными шесть четвериков засушливой земли, чем выиграть двадцать четыре сражения, – я с этим вполне согласен».

В Гренобле юный египтолог встретился с Наполеоном. В те самые 100 дней, когда изгнанный французский император вновь попытался взять власть в свои руки. Наполеон был искренне восхищен достижениями Франсуа Шампольона. Он нашел время для личных встреч и обещал свою поддержку. Шампольон был сдержан и холоден. С двенадцати лет, вдохновленный деяниями египетских фараонов, он считал, что они куда ближе к богам, чем Наполеон.

Эта встреча дорого стоила Шампольону. Победившие роялисты обвинили его в государственной измене.

Уволенный из университета и сосланный как государственный преступник в ссылку, Франсуа Шампольон приступил наконец вплотную к делу своей жизни – к окончательной расшифровке иероглифов.

Он пошел своим путем. Не тем, по какому шли все его предшественники, влекомые жаждой разгадать тайны египетской письменности. Все они вслед за греческим ученым IV века Гораполлоном, авторитетом признанным и непререкаемым, считали, что иероглифы – это рисуночное символическое письмо. И в том была часть истины: простые символы и вправду лежали поначалу в основе текстов египтян. Волнистая линия обозначала воду, очертания дома – дом, знамя – Бога. Но шло время. Менялись иероглифы. И ключ Гораполлона устарел. Чтобы прочитать тексты египтян, нужен был новый ключ. Его-то и нашел Франсуа Шампольон.

Он решил, что иероглифические рисунки – это буквы, «не строго алфавитные, но, тем не менее, слоговые». Решив это для себя однажды, Шампольон раз и навсегда порвал с Гораполлоном. И открыл себе путь к триумфу.

В сентябре 1822 года ученый понял, что может прочесть имя фараона на черной плите из Розетты. Потом он поместил одно под другим обведенные в картуши имена правителей Египта Птолемея и Клеопатры.

Соответствующие знаки в них совпадали. Ключ к разгадке иероглифов был найден! Через несколько дней Франсуа Шампольон изложил основы своей системы дешифровки. И стал в одночасье известен всем, кто когда-либо обращал свои взоры к стране пирамид и храмов, пытаясь разгадать ее тайны.

В 1828 году с Шампольоном случилось чудо – он, кабинетный ученый, оказался в месте своей мечты. Там, где мысленно пребывал уже десятилетия.

«Я вот уже полгода нахожусь в самой гуще египетских памятников и поражен тем, что читаю на них более бегло, чем осмеливался воображать», – с восторгом пишет он брату.

Экспедиция Шампольона становится его триумфальным шествием. Местные жители приходят толпами, стремясь увидеть того, кто «может прочитать надписи на древних камнях».

А он делает открытие за открытием. Одного взгляда ему достаточно, чтобы разграничить по эпохам и классифицировать карьеры в каменоломнях Мемфиса. В Мит-Рахине он открывает два храма и мертвый город. В Тель-эль-Амарне приходит к убеждению, что громадное сооружение, считавшееся хранилищем зерна, на самом деле было храмом.

Ночью, светлой лунной египетской ночью впервые видит Шампольон храм в Дендере. «Я не буду пытаться описывать впечатление, которое произвел на нас портик большого храма. Можно рассказать о его размерах, но дать представление о нем невозможно. Это – идеальное сочетание грации и величия. Мы провели там в полном упоении два часа… Бродили мы по залам, пытаясь при свете луны разобрать высеченные на стенах надписи».

Шампольона изумляет величие благородных останков Карнака. «Ни один народ, ни древний, ни современный, не возвысил искусства архитектуры до таких масштабов, до такой возвышенности и грандиозности, как древние египтяне; и воображение, которое в Европе взлетает выше наших портиков, останавливается и, обессилевшее, падает у подножия гипостильной колоннады Карнака из ста сорока колонн! В одном из его залов мог бы поместиться целиком собор Парижской Богоматери, и он еще не доставал бы до потолка и считался бы малым украшением в центре зала».

Он сделал из своей жизни то, что должен был сделать. И через два года после возвращения из страны пирамид оставил этот мир. Круг судьбы замкнулся. На парижском кладбище Пер-Лашез рядом с могилой Шампольона – надгробие Фурье. Того самого Жозефа Фурье, в чьем доме Франсуа впервые увидел таинственные знаки.

Теперь-то мы знаем, что мечты маленького французского мальчика хватило, чтобы распечатать уста древней мудрости и провести нас за руку в молчаливые святилища прошлого. Чтобы фараоны, жрецы и мастера вновь заговорили с нами, сквозь века, и указали нам путь к нашему сердцу.

 

Говард Картер На службе у Тутанхамона

Татьяна Федотова, Александр Кузнецов

Он был примером настоящего джентльмена, честного и неподкупного, но, будучи вспыльчивым и непреклонным, легко наживал врагов. Если в споре он чувствовал свою правоту, то становился эталоном упрямства, а в многолюдном собрании терялся, не умея поддержать разговор. Судьба прощала ему многие ошибки, ведь в сердце Говарда Картера всегда горела любовь, любовь к делу всей жизни.

Говард рос домашним ребенком, слабым и болезненным. Он воспитывался в многодетной семье и свое будущее представлял однозначно: он станет художником-анималистом, как отец. Но однажды…

Говард Картер

Однажды вместе с отцом, Самюэлем Картером, Говард оказался в доме Уильяма Амхерста, друга семьи, члена парламента, увлеченного древней историей. Амхерст был сказочно богат, и его коллекция египетских древностей уступала лишь коллекции, хранившейся в Британском музее. Увидев все эти загадочные вещи, мальчик почувствовал к ним необъяснимую тягу и с тех пор только и мечтал о том, чтобы еще хоть раз посмотреть на удивительные сокровища из Египта. И уже совсем скоро Говарду посчастливилось не только их увидеть, но и тщательно изучать: барон Амхерст порекомендовал юношу профессору-египтологу Перси Ньюберри, который искал талантливого художника для помощи в раскопках. Так начался путь Говарда Картера в древнюю таинственную страну Египет.

Юноша провел все лето и часть осени 1891 года, изучая манускрипты в Британской библиотеке и рисуя экспонаты египетской коллекции, выставленные в Британском музее. И уже в конце осени, попрощавшись с семьей, отправился в Египет. Ему было 17 лет.

В Египте судьба свела его с Уильямом Питри, археологом от Бога. Питри провел на раскопках 75 лет и многое сделал для того, чтобы египтология была признана серьезной наукой. «С помощью археологии мы начинаем понимать тот долг, что стоит перед нами. Сейчас мы находимся только на пороге понимания, – объяснял он Картеру и с сожалением добавлял: – Большинство людей считают археологию приятным времяпровождением». Именно Питри заронил в душу Говарда настоящую любовь к археологии и ввел в круг людей, которые «больше были одержимы истинной любовью к работе, нежели жаждой славы, наград или признания общественности».

Для юноши вроде Картера египтология была не столько тяжелой работой, сколько захватывающим приключением. Он объездил весь Египет, путешествовал по Нилу на лодке, ночевал в палатке и верхом на осле перебирался с одного места раскопок на другое; многие дни питался рисом, чечевицей, помидорами и пшеничными хлебцами («Вкус просто замечательный», – писал он домой). Днем он одевался довольно легко, а вечерами натягивал толстые шерстяные свитера. Живя в Египте, он освоил древнеегипетское письмо и современную арабскую речь.

В 1899 году директор Египетской службы древностей Гастон Масперо пригласил Картера занять должность инспектора. К этому моменту Картер, несмотря на отсутствие специального образования (его всю жизнь потом называли выскочкой и гордецом), зарекомендовал себя как высококлассный профессионал, давно перестав быть только художником при раскопках. На протяжении следующих лет он был самым расторопным инспектором. Картер восстанавливал развалины храмов, построил в Абу Симбеле электростанцию, чтобы освещать вырубленные в скалах гробницы не факелами, от которых росписи на стенах покрывались толстым слоем копоти, и следил за порядком на всей этой территории, предупреждая продолжавшиеся набеги грабителей могил. Именно в это время Говард почувствовал, что может осуществить свою мечту – найти нетронутую гробницу, гробницу Тутанха-мона, полумифического фараона, в существование которого мало кто верил. «С самого первого своего посещения Египта в 1891 году я мечтал о раскопках в Долине царей», – вспоминал это время Картер.

Может, так все и продолжалось бы, но однажды вечером 8 января 1905 года в их лагерь вломились несколько пьяных французских туристов, которые сначала потребовали проводника для экскурсии в мастабу (гробницу), а потом затеяли драку с археологами. И естественно, Картер приказал охранникам защитить археологов и сами раскопки. Этот незначительный инцидент перерос в настоящую драму. Взбешенные туристы потребовали от лорда Кромера, главного английского консула в Египте, чтобы Картер официально извинился перед ними, но «упрямый глупец», убежденный в своей правоте, наотрез отказался. Мало того, решил подать в суд, а как иначе? Хулиганы должны быть наказаны! Взбешенный Масперо, хоть и неплохо относился к Картеру, вынужден был под давлением официальных лиц наказать строптивого археолога и назначил его в дельту Нила, в город Танта, представлявший очень небольшой археологический интерес. И уже в октябре того же 1905 года Картер ушел из Египетской службы древностей и стал, как сказали бы сейчас, «свободным художником». Работать гидом и делать рисунки для туристов – вот все, что ему теперь оставалось. И это после успешной карьеры! Из-за своей принципиальности он потерял почти все: любимое дело, стабильный заработок, а главное – мечту найти нетронутую гробницу! Она не давала Картеру покоя. Почему? На подобные вопросы трудно найти логичный ответ. Наверное, если бы все объяснялось логикой, мир так и не увидел бы гробницы Тутанхамона да и многих других прекрасных вещей и поступков…

А что же дальше? Несмотря на все драматические события, Картер продолжал оставаться одним из самых компетентных археологов того времени. И по старой памяти в 1907 году Гастон Масперо порекомендовал его молодому богатому англичанину лорду Карнарвону, которому врачи посоветовали поехать в Египет, так как влажный британский воздух не способствовал его выздоровлению после автомобильной аварии. Лорд был человеком активным и сидеть без дела было не в его правилах – он решил стать археологом. И работа закипела. Наконец-то Картер смог вернуться к делу всей своей жизни. Это были самые трудные, но и самые счастливые годы! Картер и Карнарвон сотрудничали пятнадцать лет, до самой смерти лорда. Лишь в 1914 году они смогли получить разрешение на раскопки в Долине царей, но Первая мировая война помешала начать работу. И только в 1917 году они взялись за дело. К тому времени никто не верил, что в Долине что-то осталось: каждый сантиметр был перекопан, Долина молчала. Так думали все, кроме Картера. Он не думал, а знал, что обязательно найдет Тутанхамона.

…Это был последний год, когда лорд Карнарвон согласился финансировать раскопки. Еще бы! Прошло уже пять лет, а результаты никак не могли оправдать затраченных средств, и немалых! Только Картер не переставал верить. И вот 1 ноября 1922 года у основания гробницы Рамсеса VI рабочие обнаружили 16 ступеней, ведущих вниз – и к давнишней мечте Картера.

Вот как вспоминал об этом мгновении сам археолог: «Я полагаю, что большинство археологов не станет скрывать, что они испытывают чувство благоговения, даже замешательства, попадая в покой, много веков назад запертый и запечатанный благочестивыми руками. На мгновение представление о времени как факторе человеческой жизни теряет всякий смысл… Самый воздух, сохранившийся здесь в течение десятков столетий, был тем же воздухом, которым дышали те, кто нес мумию к месту ее последнего отдохновения. Время исчезло, стертое множеством интимных деталей, и мы чувствовали себя почти святотатцами.

Это было, пожалуй, первым и наиболее сильным ощущением. Но вслед за ним сразу нахлынула целая волна других – счастье открытия… При мысли, что сейчас мы, может быть, перевернем непрочитанную страницу истории или разрешим одну из ее загадок, нас захватила чистая радость исследователей и одновременно – почему бы в этом не признаться? – напряженное ожидание искателей кладов«.

Кто-то говорил, что ему повезло, кто-то – что здесь не обошлось без мистики и что Картер еще до начала раскопок получил сведения, приведшие его к открытию. Как знать…

Открытие оказалось колоссальным. Последующие десять лет Картер потратил только на то, чтобы описать содержимое гробницы. В первые годы он много ездил по разным странам с лекциями и рассказами. Но в родной Англии его не удостоили даже титула кавалера Британской империи – награды, которую обычно получали за самые скромные заслуги самые скромные служащие. Однако для Говарда Картера это было не важно. Он служил только Тутанхамону и своей жизнью доказал это. И наверное, правы те, кто единственным имеющим значение в нашей жизни считают то, насколько сильно мы любим свое дело.

 

Нильс Бор. Физик и философ

Алексей Чуличков

Начиная работу над этой статьей, я вспомнил время, когда мы, ученики средней физико-математической школы, услышали об эпохе создания современной физики, о бурных дискуссиях Сольвеевских конгрессов, о борьбе идей, в которой рождалась новая картина мира. Имена творцов науки ХХ века: Планка, Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, Шредингера, Паули – звучали как призыв к дерзаниям. Мы преклонялись перед великими и мечтали вслед за ними устремиться на поиски порядка и закона в хаосе экспериментальных данных.

Несовершенные фотографии первой половины ХХ века, даже в сочетании с полиграфией популярных изданий, все же донесли до нас образ физика-мыслителя со спокойным большим, немного вытянутым, «лошадиным» лицом, с умными, все понимающими глазами. Нильс Бор действительно был философом, который искал ответы на вечные вопросы бытия, изучая явления окружающего нас физического мира.

Нильс Бор

Его интерес к философии закладывался с самого детства. Нильс и его брат Харальд, известный математик, выросли в семье профессора Копенгагенского университета, члена Датской академии наук, физиолога Кристиана Бора. Особый дух этой семьи создавал как раз отец и его друзья, в первую очередь философ Харальд Хеффдинг. У них Нильс учился вгрызаться в суть вещей, искать то, что прячется за внешними формами. Еще будучи студентом Копенгагенского университета, Нильс со своими приятелями, тоже слушателями семинара Хеффдинга, создал философский клуб под названием «Эклиптика». Среди его членов были физик, математик, юрист, психолог, историк, энтомолог, лингвист, искусствовед… Отличие научных языков и подходов не было помехой для юношей, искавших ответы на вопросы о соотношении Провидения и свободы воли, о познаваемости мира. По свидетельству Леона Розенфельда, друга и биографа Бора, Нильсу «было около 16 лет, когда он отверг духовные притязания религии и его глубоко захватили раздумья над природой нашего мышления и языка». Эти вопросы не оставляли ученого всю жизнь.

А его жизнь, конечно, была посвящена физике. Но не той физике, которая останавливается на формальной констатации факта или математической записи соотношения между физическими величинами. Его всегда занимала причина, внутренний механизм, «то, как устроен мир на самом деле», а не то, как его можно правдоподобно описать. Его главные успехи в отыскании связи между фактами, которые до него никто не связывал: он видел общее в торможении частиц в среде и в ослаблении света; в величине заряда ядра атома и периодичности свойств химических элементов таблицы Менделеева. Эти очевидные для сегодняшних студентов-физиков положения в начале ХХ века были отнюдь не очевидными, и для их подтверждения требовался тщательный анализ множества фактов. Ранние работы Бора легли в основу метода, которым физика живет и по сей день, – когда гипотеза, выдвинутая для объяснения каждого известного факта, исследуется, проверяется, нет ли в ней противоречий, и логическая стройность возникающей теории является главным критерием ее истинности, какой бы странной она при этом ни казалась.

Так же создавалась и планетарная модель атома. Казалось бы, как замечательно и красиво! Подобно планетам, вращающимся вокруг Солнца, электроны в атоме Бора вращаются вокруг ядра, – кто будет возражать против такого? Да еще после опытов Резерфорда по рассеянию альфа-частиц на ядрах золота, показавших, что материя в основном сосредоточена в компактных ядрах, расположенных на значительных расстояниях одно от другого. Однако возникает противоречие с классической теорией излучения: вращающийся по орбите электрон должен излучать электромагнитную волну и, следовательно, терять энергию, а в результате – «упасть» на ядро. Решение на первый взгляд просто: надо «запретить» электрону излучать при движении по орбите. Но это и есть революция естествознания: признание того, что законы микроуровня отличаются от законов мира больших масштабов! В этом нужно убеждать, а значит, подбирать доказательства из опытов по электричеству, магнетизму, спектроскопии и так далее, нужно также пояснить, где простирается граница между микро– и макромирами и как законы микромира перетекают в классические законы.

Бор это делает, но не просто строит физическую теорию, он получает философский принцип – Принцип Соответствия: «новая» теория должна сопрягаться со «старой», и это сопряжение должно быть досконально прослежено шаг за шагом.

Еще один философский принцип Нильса Бора – Принцип Дополнительности. Возник он, в частности, из попыток описать странное поведение света: то как волны в опытах по дифракции, то как частицы в опытах по фотоэффекту. Свет, таким образом, поддается описанию с помощью двух классических образов, но только абсолютно несовместимых! И Бор возводит это в принцип: явление должно быть описано с разных сторон, пусть и противоречивым (с точки зрения привычных представлений) образом. Ведь «как бы далеко за пределами возможностей классического анализа ни лежали квантовые события… регистрировать получаемые результаты мы вынуждены на языке обычном». Для описания истинной реальности нужен образный язык особой силы, работу физика над его созданием Бор сравнивает с творчеством поэта – и тот и другой ищут образы, отражающие реальность: «Поэт тоже озабочен не столько точным изображением вещей, сколько созданием образов и закреплением мысленных ассоциаций в головах своих слушателей». Но физическая реальность у Бора отличается от поэтической. Это не внутренний мир поэта, а единство взаимосвязанных фактов и явлений природы, для его описания нужны понятия, взаимно дополняющие друг друга. Размышляя о принципах квантовой теории как о единой системе представлений, он пишет: «Для меня это вовсе не вопрос о пустяковых дидактических уловках, но проблема серьезных попыток достичь такой внутренней согласованности в этих представлениях, которая позволила бы надеяться на создание незыблемой основы для последующей конструктивной работы».

Возможно, это самое важное открытие науки ХХ века – открытие того, что мир природных явлений не может быть описан простыми понятиями, полученными нами из опыта, и закреплен в терминах классической науки. Мир, находящийся за гранью привычных масштабов, сложен для понимания: «Мы столкнулись с трудностями, которые лежат так глубоко, что у нас нет представления о пути, ведущем к их преодолению; в согласии с моим взглядом на вещи эти трудности по природе своей таковы, что они едва ли оставляют нам право надеяться, будто мы сумеем и в атомном мире строить описание событий во времени и пространстве на тот же лад, на какой это делалось нами обычно до сих пор». Чтобы его постичь, нужно уйти от привычек и стереотипов и постараться видеть мир незамутненным взором, взором ребенка.

И Нильс Бор успешно справляется с этим. Ему помогает прекрасно развитое чувство юмора. Напомню, например, его суждение о своем ученике, потерпевшем неудачу в науке: «Он стал поэтом – для физики у него было слишком мало воображения». Не менее известно и высказывание Бора об одной из физических теорий: «Нет сомнения, что перед нами безумная теория, но весь вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы оказаться еще и верной!» В один из драматических моментов формирования новой квантовой теории, когда каждый участник дискуссии предлагал тот или иной аргумент, мысленный эксперимент или просто образ, призванный показать правоту той или иной точки зрения, Эйнштейн нашел замечательное по своей силе выражение: «Бог не играет в кости!» Вот уж, действительно, абсурд – представлять себе Творца, руководствующегося случаем, а ведь именно такой механизм квантовых явлений предлагала копенгагенская интерпретация. Нильс Бор парировал: «Но, право же, не наша печаль – предписывать Господу Богу, как ему следовало бы управлять этим миром!» Иллюстрацией парадоксального мышления Нильса Бора может служить его классификация «мыслей по глубине»: он считал, что утверждение тривиально и неглубоко, если прямо противоположное вздорно; если же и прямо противоположное полно смысла, тогда суждение нетривиально.

Философское осмысление открытых законов помогало Бору находить ответы на важные вопросы бытия. Так, соотношение неопределенностей Гейзенберга виделось ему физической основой ответа на вопрос, интересовавший его еще во времена «Эклиптики», – вопрос о свободе воли. Весь мир живых организмов, а также и психических явлений виделся ему подобным миру атомных частиц: и там, и там действуют единые принципы.

* * *

Когда Нильсу Бору было пожаловано дворянское достоинство в знак признания его научных заслуг, он должен был выбрать себе герб и девиз. Видя глубокие аналогии между восточной философией и представлениями той науки, которой он посвятил жизнь, Бор выбрал символ Тайцзы, выражающий взаимосвязь между противоположными первоначалами инь и ян, а в качестве девиза латинскую фразу «Contraria sunt complementa» («Противоположности дополняют друг друга»).

 

Эйнштейн, религия и политика

Алексей Чуличков

Альберт Эйнштейн. Человек, признанный одним из величайших ученых ХХ в. Однако не менее известен он как философ, как человек, сумевший в свое суровое время не поддаться модным или безопасным политическим пристрастиям, остаться верным собственному видению справедливости, поиску божественной красоты мира.

Его всегда волновали главные и наиболее трудные вопросы. Сначала это были проблемы физического пространства и времени: ему еще со школьных лет не давало покоя то чувство неудовлетворенности, которое неизбежно возникает, если пытаться с позиций классической ньютоновской физики ответить на вопрос: «Что увидит человек, движущийся быстрее света?» Парадоксальное на первый взгляд их разрешение породило революционную теорию относительности.

После окончания Цюрихского политехникума А. Эйнштейн работает в бюро патентов. Часть его свободного времени занимают занятия философского кружка «Олимпия», который он организовал вместе со своими друзьями. Изучаются работы Э. Маха, Д. Юма, Спинозы, Авенариуса, Пуанкаре. Эйнштейна начинают волновать проблемы научного творчества. В 1918 г. он пишет статью «Мотивы научного исследования», в которой утверждается: «…высшим долгом физиков является поиск тех обобщающих элементарных законов, из которых путем чистой дедукции можно получить картину мира. К этим законам ведет не логический путь, а только основанная на проникновении в суть опыта интуиция».

Альберт Эйнштейн

Осознавая, что интуиция разных людей может дать разные результаты, он продолжает: «…история показала, что из всех мыслимых построений в данный момент только одно оказывается преобладающим. Никто из тех, кто действительно углубляется в предмет, не станет отрицать, что теоретическая система практически однозначно определяется миром наблюдений, хотя никакой логический путь не ведет от наблюдений к основным принципам теории. В этом суть того, что Лейбниц называл “предустановленной гармонией“. Именно в недостаточном учете этого обстоятельства серьезно упрекают физики некоторых из тех, кто занимается теорией познания».

Начало 30-х годов ХХ в. Позади – работы по фотоэффекту, теории относительности, квантовой теории теплоты, разрешившие противоречия между экспериментальными фактами и классической научной картиной мира. Эти работы принесли ему мировую известность и заложили основу новой неклассической физики. Но теперь Эйнштейна волнуют вопросы, далеко выходящие за рамки науки. В 1932 г. он пишет маленькую статью, называемую «Мое кредо», где так определяет свое отношение к миру: «Я никогда не стремился к благополучию или роскоши и даже в какой-то мере испытываю к ним презрение. Мое стремление к социальной справедливости, так же как и мое отрицательное отношение ко всяким связям и зависимостям, которые я не считаю абсолютно необходимыми, часто вынуждали меня вступать в конфликт с людьми».

Это были не пустые слова. Подтверждение им мы видим и в его решении покинуть гитлеровскую Германию, и в его выступлениях по вопросам атомного оружия, войны и мира, политического устройства.

…Начало первой мировой войны. В Германии публикуется манифест «К культурному миру», в котором германский милитаризм объявляется спасителем немецкой культуры и говорится, что мир должен принять принципы «истинно германского духа». Под ним ставят подписи 93 известнейших деятеля культуры Германии, в том числе ученые В. Рентген, М. Планк, В. Оствальд, В. Нернст и другие. А. Эйнштейн не подписывается под ним, говоря, что он любит немецкий народ, но ненавидит войну.

Более того, в противовес этому манифесту он вместе с физиком Ферстером и биологом Николаи подписывает «Воззвание к европейцам», в котором содержится призыв к интеллигенции Европы приложить все силы для прекращения войны. Их было всего трое, рискнувших подать свои голоса против этой военной истерии.

Стремление к справедливости видно и в его отношениях со своими сотрудниками или даже с вовсе незнакомыми людьми: его биографы вспоминают, что Эйнштейн очень не любил позировать для официальных портретов, но, если художник говорил, что, продав его портрет, он получит средства к существованию, готов был часами сидеть неподвижно. Так же родилась и прекрасная научнопопулярная книга «Эволюция физики», написанная им в соавторстве с польским физиком Л. Инфельдом. Она практически не содержит формул и посвящена описанию основных идей, рожденных наукой начиная со времен Галилея до эпохи квантов. А история книги такова: у Инфельда закончился контракт с институтом, в котором он работал вместе с Эйнштейном, а возвратиться в Польшу, где шла война, он не мог. На гонорар от издания «Эволюции физики» Инфельд мог остаться в Принстоне и продолжить работу.

Волею судьбы противнику войны и всяческого насилия А. Эйнштейну выпала роль спускового крючка в гонке атомного вооружения. Проанализировав ситуацию в Европе в начале второй мировой войны (открытие деления урана, засекречивание работ по ядерной физике, оккупация Германией Чехословакии, имеющей залежи урановых руд, и т. п.), многие ученые пришли к выводу, что Германия приступила к созданию атомной бомбы. По просьбе научной общественности Эйнштейн обращается с письмом к президенту Рузвельту с предложением начать аналогичные работы в Соединенных Штатах. Это письмо сыграло свою роль: несмотря на то, что работы в Германии были прекращены, в США атомные бомбы были сделаны и применены при бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Это потрясло Эйнштейна. Он до конца дней считал себя виновным в этом, хотя непосредственного участия в создании бомб не принимал.

Все свои силы он положил на то, чтобы прекратить гонку вооружений. Он пишет письма, выступает публично с предложениями о создании авторитетной международной организации, способной обеспечить прочный мир, организует фонд, задачей которого является разъяснение необходимости «думать по-новому, если человечество хочет жить и прогрессировать».

1953 год, разгул маккартизма. А. Эйнштейн получает письмо от школьного учителя, в котором тот просит совета: он был вызван в суд, на котором должен был давать показания о своих политических связях. Автор письма отказался это сделать, за что был уволен с работы. Эйнштейн отвечает: «Проблема, с которой столкнулась интеллигенция в этой стране, очень серьезна. Реакционные политики сеют среди народа подозрение к людям умственного труда. Они, эти политики, преуспевают в подавлении свободы преподавания и лишают работы непокорных, обрекая их на голод. Что должны делать работники интеллигентного труда перед лицом этого зла? Говоря откровенно, я вижу только один путь – несотрудничества… Каждый, кто будет вызван в комиссию, должен быть готов к тюрьме и нищете, то есть, коротко говоря, к пожертвованию своим личным благополучием в интересах всей страны… Постыдным было бы подчинение этой инквизиции. Если достаточное число людей будет готово к этому шагу, он увенчается успехом. Если нет, тогда интеллигенция этой страны не заслуживает ничего лучшего, чем рабство».

А. Эйнштейн родился и вырос в семье, не отличавшейся религиозностью. В начальной школе в Германии, согласно законам этой страны, он был обязан получить религиозное образование. Основам иудаизма 11-летнего Альберта обучал его дальний родственник, результатом чего был период страстного увлечения религией, который закончился так же внезапно, как и начался.

Однако занятия наукой и философией привели его к совсем иному и более широкому пониманию религии. В статье «Мое кредо» он пишет: «Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека, – это ощущение таинственности. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепцом. Способность воспринимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чья красота и совершенство доходят до нас лишь в виде косвенного слабого отзвука, – это и есть религиозность. В этом смысле я религиозен».

К вопросу о роли религии в жизни человека и в научном исследовании он обращается в статье «Религия и наука» (1930). В ней он говорит о трех типах религии – о религии страха, свойственной первобытному обществу, религии моральной, атрибутом которой является антропоморфное божество, – примером ее стало христианство. Но есть еще и космическое религиозное чувство, не ведающее ни догм, ни бога, «сотворенного по образу и подобию человека».

«Индивидуум ощущает ничтожность человеческих желаний и целей, с одной стороны, и возвышенность и чудесный порядок, проявляющийся в природе и в мире идей, – с другой. Он начинает рассматривать свое существование как своего рода тюремное заключение и лишь всю Вселенную в целом воспринимает как нечто единое и осмысленное…»

Это чувство является основой научного творчества: «Космическое религиозное чувство является сильнейшей и благороднейшей из пружин научного исследования. Только те, кто сможет по достоинству оценить чудовищные усилия и, кроме того, самоотверженность, без которых не могла бы появиться ни одна научная работа, открывающая новые пути, сумеют понять, каким сильным должно быть это чувство, способное само по себе вызвать к жизни работу, столь далекую от обычной практической жизни».

 

Вселенная Стивена Хокинга

Елена Белега

До 21 года он был обычным человеком: сменил несколько школ, поступил в Оксфорд. Но в 21 жизнь изменилась почти мгновенно: его организм «сломался». После длительного обследования ему сказали, что у него редкая и неизлечимая болезнь. Что сначала он потеряет координацию, а потом его тело перестанет слушаться и в конце концов откажет совсем. Никто не мог сказать, как быстро болезнь будет прогрессировать, – он мог умереть завтра, а мог прожить много лет. Это был шок. Диагноз прозвучал как приговор, и он вдруг понял, что очень многим мог бы заняться, если бы «приговор» отложили. Сегодня Стивен Хокинг – профессор математики Кембриджского университета, признанный специалист в космологии, науке о рождении Вселенной. Но совместить две его жизни – до болезни и с ней – практически невозможно. До болезни жизнь была скучной и обыденной. И в ней не находилось ничего такого, чем бы стоило заняться. Болезнь как будто раздвинула границы. Произошел «большой взрыв», после которого стала разворачиваться вселенная по имени Стивен Хокинг. Он влюбился в девушку Джейн, женился и закончил диссертацию.

Стивен Хокинг

И несмотря на непредсказуемое будущее, настоящее стало доставлять ему больше радости, чем раньше.

В 1970 году 28-летний Хокинг был поглощен исследованием Вселенной в крупном масштабе. Для этого после Оксфорда он отправился в Кембридж, получил там работу, снял с семьей домик и погрузился в проблему о сингулярности. Дело в том, что, как показывают наблюдения за движением некоторых галактик, Вселенная расширяется. Это подразумевает, что некогда галактики были близко друг к другу и плотность Вселенной была колоссальной, если не сказать бесконечной. Этот самый момент из жизни Вселенной и называют сингулярностью, точкой Большого взрыва. Никакие сведения о том, что произошло после этой космологической сингулярности, не могут дать нам информации о том, что происходило до нее. Это как две разные жизни. Позже, благодаря теории Хокинга, удалось рассчитать, как возникла Вселенная.

Вопрос о том, как все устроено, был его любимым с детства. Как и игрушки, которые двигались и ездили: паровозик с откидывающейся спереди железной решеткой приводил его в восторг. В 12 лет он спорил с друзьями. О чем? О чем спорили мы в 12 лет? Наверное, кто о чем. Они – на самые разные темы: от радиоуправляемых моделей до религии и от парапсихологии до физики. И конечно же о природе Вселенной и о том, нужен ли Бог для ее создания и для приведения в движение. Стивен уже тогда знал, что свет звезд от далеких галактик смещается к красному краю спектра (что как раз и может означать, что Вселенная расширяется). И он, размышляя над этим в 12 лет, нашел свое объяснение: свет просто уставал и от этого краснел (терял энергию) по пути к Земле. Хотя в то время мальчику казалось, что Вселенная неизменна и вечна.

Воспоминание о детстве, где бы оно ни проходило: на окраине военного Лондона или в деревне у бабушки, – всегда пробуждает у нас массу эмоций. Но в жизнь из детства мы забираем разные вещи. Семья Стивена переезжала из одного городка в другой. И если в одном ее считали совершенно обычной, то в другом – чудаковатой. Возможно, отец Стивена и подавал повод для этого. Потомственный йоркширец, он терпеть не мог тратить деньги на собственный комфорт, даже когда мог себе это позволить, а посему совершенно не заботился о внешности, отказывался установить центральное отопление, хотя страшно мерз, а вместо этого надевал несколько свитеров и поверх них халат. Зато к другим отец Стивена был очень щедр. Работая врачом, он ежегодно на несколько месяцев уезжал в Африку. Когда в 1937 году началась война, он был готов пешком пойти в Англию, но ему сказали, что в Африке он нужнее. А когда пришло время выбирать Стивену университет, то отцу было понятно, что учиться сын должен в Оксфорде или Кембридже.

Несмотря на свой нынешний научный вес, профессор Хокинг говорит, что его сестра в детстве была намного толковее его. Стивен учился в сильном классе и себя считал середнячком, а почерк его был настолько неаккуратным, что приводил в отчаяние учителей. «Когда мне исполнилось двенадцать, один из моих друзей поспорил с другим на мешок конфет, что из меня ничего не выйдет. Не знаю, разрешился ли когда-нибудь этот спор и в чью пользу», – вспоминает профессор. Так как отец хотел, чтобы Стивен стал медиком, то часто брал его с собой в лабораторию, где исследовал тропические болезни. И хотя юноша точно не хотел быть врачом, он с удовольствием шел с отцом, так как в лаборатории был микроскоп. Микро– и макромиры… Может, они и не похожи на первый взгляд, но есть то, что их точно объединяет: они манят! Отец натаскивал Стивена по химии и биологии, а математике ему пришлось учиться самостоятельно, причем в большей степени уже в Кембридже, читая лекции студентам. Пожалуй, все сложилось годам к 13–14: он понял, что хочет заняться физикой. И хотя ее скучно преподавали в школе и химия была куда более интересной (там можно было хоть что-то взрывать), физика и астрономия давали возможность погрузиться в глубину Вселенной и узнать, откуда мы взялись и почему мы здесь.

В 1974 году, в свои 32, когда он мог еще сам есть, вставать и ложиться в постель, Хокинг работал над теорией, которая бы помогла понять природу черных дыр. В 85-м, после перенесенной операции, Стивен потерял способность говорить и с того момента общается с миром посредством синтезатора речи, который установлен на его кресле-коляске.

Сейчас в Тринити колледже Кембриджского университета Стивен Хокинг занимает должность, которую три столетия назад занимал Исаак Ньютон, а в XX веке Поль Дирак. Несмотря на свою болезнь, профессор Хокинг ведет активную жизнь и в одной из своих книг признался: «Мне повезло, что мое состояние ухудшалось медленнее, чем в большинстве случаев. Это доказывает, что никогда не надо терять надежды».

Вселенная. Она наполнена множеством миров. И наша Галактика, как считает Стивен Хокинг, не представляет собой ничего исключительного, кроме одного: через 14 миллиардов лет после ее зарождения в ней появились существа, которые задаются вопросами, откуда появилась Вселенная и где ее границы. И если бы не было так, то задаваться этими вопросами было бы просто некому, а Она, возможно, и не появилась бы.

 

Исцеление любовью. Матери Терезе посвящается

Татьяна Роменская

Мне часто вспоминается один случай в метро. В вагон вошел здоровенный парень, немного подвыпивший. Пробираясь к свободному месту, он задевал стоявших пассажиров, раздражал их, раздражался сам. Кто-то с брезгливостью отворачивался, кто-то говорил ему вслед, что можно быть и аккуратнее. Наконец он дошел до свободного места и плюхнулся на него. В вагоне повисла атмосфера сдержанного неприятия. Неожиданно старичок, сидевший рядом с этим парнем, повернулся к нему и сказал: «Сынок, я тебя понимаю, и мне было так же плохо, когда меня бросила девушка». И представьте себе, этот верзила начал рыдать на плече у старичка. Меня тогда это поразило до слез.

Не знаю сама, почему с этого начала. Я врач. Я люблю людей. Но каждый раз, сталкиваясь с подобной историей, понимаю, что мне еще учиться и учиться настоящей любви. Любви, которая очищает, раскрывает сердца, достает из них самое лучшее, а значит, и исцеляет. В такой любви нуждаются все, потому что без нее не было бы ничего на земле. Счастлив тот ребенок, который рождается в любви. Счастлив тот человек, который в любви уходит на небо…

Мать Тереза

Для меня один из ликов настоящей любви – Мать Тереза. Сколько детей, обреченных на самое страшное существование, нашли хлеб, кров и самое главное – любовь благодаря ей! Сколько бездомных, больных и гниющих в канавах приняли из ее рук миску с рисом, были отмыты и самое главное – обрели Бога! Сколько людей, изголодавшихся по человеческому теплу, получили его перед самой смертью и ушли такими счастливыми, какими они, возможно, не были никогда за всю свою жизнь!

Агнес Бояджиу (так звали Мать Терезу) родилась в Скопье, в семье албанских католиков 26 августа 1910 года. Она была доброй и внимательной, романтичной и набожной, с удовольствием помогала маме, научившей ее трудолюбию, стойкости и деятельной любви. А в 18 лет Агнес уехала в Дублин, где поступила в монастырь сестер Лорето, чтобы через два месяца, уже став сестрой Терезой, сесть на пароход в Калькутту…

Шестнадцать лет сестра Тереза преподавала девочкам в школах ордена Лорето историю и природоведение, пользовалась любовью учителей и учеников, стала директрисой одной из школ. И вдруг.

«Я ехала в поезде из Калькутты в Дарджилинг. – запишет мать Тереза 10 сентября 1946 года, – и мирно молилась, когда вдруг ясно ощутила в себе другое призвание внутри того, которому я следовала. Эта весть была абсолютно недвусмысленной. Я должна была оставить монастырь и полностью посвятить себя помощи беднякам и жизни среди них. Это было повеление».

А незадолго до этого мать Тереза стала свидетельницей ужасной и обычной для Калькутты сцены. Она увидела, как покрытую коростой, заживо гниющую, обездвиженную женщину в городскую больницу привез на тачке сын и оставил у входа. Мать Тереза попыталась пристроить ее в больницу. Но женщину туда не взяли. Мать Тереза попыталась помочь умирающей, но не могла заставить себя прикоснуться к ней, не могла переносить ее запах. «Я убежала. И стала молиться: „Святая Мария! Дай мне сердце полное чистоты, любви и смирения, чтобы я могла принять Христа, Христа коснуться, любить Христа в этом разрушенном теле“. Я вернулась к ней, я к ней прикоснулась, я вымыла ее, я помогла ей. Она умерла с улыбкой. Это был для меня знак, что любовь Христова и любовь к Христу сильнее, чем моя слабость».

Годы спустя у одного журналиста, наблюдавшего ежедневные занятия Матери Терезы и сестер с умирающими, вырвалось: «Я бы не сделал этого и за миллион долларов!» – «За миллион и я бы не сделала, – ответила Мать Тереза. – Только бесплатно. Из любви к Христу».

Так начался ее путь к тому предназначению, которое ей определила Судьба. Но она не представляла, что ей делать, как служить беднейшим из бедных. А Бог молчал…

Целыми днями она скиталась по улицам, время от времени пытаясь просить подаяния. Учила никому не нужных детей мыть руки и писать на асфальте. Стаскивала под какой-нибудь кров умирающих бездомных и старалась облегчить им страдания. Городские власти отдали ей огромное полутемное помещение, примыкавшее к храму богини Кали, где раньше держали жертвенный скот, – так появился дом для умирающих в Калькутте, который местные жители назвали «Домом Чистого Сердца».

Это были трудные годы для Матери Терезы. Ей нелегко было покинуть сестер-лоретанок, непросто было получить разрешение из Рима и добиться индийского гражданства. Но еще труднее было быть одной: в 1946 году она записала в своем дневнике: «Господь! Что за муки одиночества сегодня…»

Только через три года у нее появилась первая последовательница, одна из ее бывших учениц. Она стала первой монашенкой еще не существующего ордена. Вслед за ней в том же 1949 году к Матери Терезе присоединились еще одиннадцать девушек, в основном ее бывших учениц. А через год, после долгих сомнений, Рим разрешил ей основать Орден миссионерок милосердия.

В 1953 году, «наводняя небеса своими молитвами», сестры смогли купить первый дом, где разместился генеральный штаб ордена. На той же улице сестры открыли приют для нежеланных и ненужных детей. «Я согласна принять любого ребенка в любое время, будь то ночью или днем. Только скажите мне, и я приду за ним», – говорила Мать Тереза. В 1965 году в ордене уже было триста сестер, приехавших со всех концов света, и несколько домов. Позднее появились дома для прокаженных в нескольких городах Индии…

«Чтобы быть миссионером или миссионеркой милосердия, нужно обладать физическим и душевным здоровьем, способностью учиться, нужной долей здравого смысла и радостным темпераментом», – записывает Мать Тереза. Не обязательно совершать что-то из ряда вон выходящее, достаточно просто полностью принадлежать Богу. И в этом настоящее счастье! Сестры Ордена милосердия, которые кроме традиционных монашеских обетов бедности, безбрачия, послушания дают еще обет служения беднейшим из бедных, живут так же, как и их подопечные. Их собственность – сари, сандалии, зонтик на случай дождя, тощий матрас. Монахинь отличает только маленькое распятие у левого плеча.

Их задача – говорить людям о любви Бога. А говорить людям о любви Бога значит для них чистить, мыть, стирать, бинтовать, проявлять чудеса терпения, выносливости и отсутствия брезгливости (ран прокаженных сестры ордена касаются без перчаток), иногда находиться под пулями (как, например, в Белфасте или в Эфиопии). Такая любовь не знает национальных и религиозных барьеров: любовь Бога к людям не имеет границ.

Но всегда ли сестры могут быть проводниками такой любви? Это Мать Тереза определяла безошибочно – по улыбке тихой радости, отражающей душевную собранность и покой: «Если я вижу, что какой-то из сестер не хватает спокойствия, я запрещаю ей идти к бедным. У них достаточно причины печалиться; разве мы можем осмелиться обременить их еще и нашей собственной меланхолией?» Ради этих обездоленных, нищих и отверженных сестры ведут жизнь, исполненную молитвы и жертвы, сознательно борются с попустительством к самим себе, со стремлением к комфорту. Для этого надо стать воинами, одетыми в сари. Для этого надо проявлять больше любви друг к другу, просить благодати прощать друг друга.

Бог выбрал Мать Терезу для того, чтобы нести свою любовь людям, не потому что она была очень сильная, умная или какая-то особенная. Просто она не представляла свою жизнь без него: «Я думаю, нет никого, кто в такой степени нуждался бы в помощи и благодати Божией, как я. Мне случается чувствовать себя такой слабой и безоружной. Но я думаю, что именно поэтому Бог использует меня. Поскольку я не могу рассчитывать на собственные силы, я прибегаю к Нему 24 часа в сутки. И если бы в сутках было больше часов, мне следовало бы обращаться к Нему за поддержкой и благодатью все эти часы. Мы все должны держаться Бога через молитву».

Для нее молитва и любовь были неразделимы: «Призвание человека – любить мир и распространять свет. Молитва нужна не для приобретения необычного опыта или переживания, она нужна для того, чтобы выполнять свои заурядные задачи с незаурядным пылом».

Мать Тереза с незаурядным пылом заботилась о самых бедных, самых заброшенных, о тех, о ком было некому позаботиться: сиротах, умирающих, прокаженных. Учителем Матери Терезы был Иисус: «Тысячью разных способов в нем (Евангелии. – Т. Р.) говорится одно и то же: „Любите друг друга“. Это повеление Великого Бога, а Он не может требовать невозможного». Каждый человек может прийти к любви. У каждого свой путь к любви через размышление, через молитву и жертву, через интенсивную внутреннюю жизнь. Важно ощутить в себе эту потребность вступить на путь любви и пойти по нему. «Мы нуждаемся в том, чтобы любить, не иссякая. Как горит светильник? Благодаря постоянному потреблению крохотных капелек масла. Что же такое эти капельки масла в наших собственных светильниках? Самые незначительные вещи повседневной жизни: верность, доброжелательное слово, мысль о других людях, наша манера молчать, смотреть, говорить, действовать. Не ищи Иисуса далеко от себя. Он не где-то вне, Он в тебе. Храни светильник зажженным, и ты узнаешь Его».

C такой любовью Мать Тереза совершила множество чудес, хотя сама так никогда не считала. Она просто говорила: «Видите, что может совершить любовь!»

«Однажды я подобрала человека, валявшегося в канаве. Его тело было покрыто червями. Я дотащила его до нашего хосписа, и как вы думаете, что он сказал? Никаких проклятий. Он никого не хулил. Он просто сказал: „Я жил, как животное, на улице, а умру, как ангел, как человек, которого любили и о котором позаботились!“ Нам понадобилось три часа, чтобы его отмыть. Потом, наконец, он поднял глаза на сестру и сказал: „Сестра, я возвращаюсь домой – к Богу“. И скоро умер. Я никогда не видела такой сияющей улыбки, как на лице этого человека. Он действительно вернулся домой – к Богу». Видите, что может совершить любовь!

Людям очень тяжело, когда они чувствуют себя нелюбимыми, одинокими, отверженными, больными и забытыми. Рецепт Матери Терезы очень прост: «Вспомни, что ты драгоценен для Него. Он любит тебя. Прояви, в свою очередь, эту любовь к другим». И сама она понимала, как она, такая слабая и хрупкая, важна для Бога. И не уставала повторять, что Бог ее нежно любит и постоянно дает уроки любви. «Я никогда не забуду тот день в Венесуэле, когда я пришла навестить семью, которая подарила нам барана. Я пришла, чтобы поблагодарить их, и там увидела ребенка-калеку, очень сильно изувеченного. Я спросила у матери: „Как его зовут?“ Ее ответ был прекрасен: „Мы называем его Учителем Любви, потому что он постоянно учит нас любить. Все, что мы делаем ради него, есть наша любовь к Богу в действии“».

Чтобы приносить любовь, надо уметь видеть не негативные стороны, что свойственно человеку, а научиться видеть доброе и прекрасное в том, что нас окружает, и в тех, кто нас окружают. Она поражалась щедрости женщины, отнесшей половину принесенного ей риса соседям, которые тоже голодали. Несмотря на то что ее дети не ели уже восемь дней…

Нетрудно любить кого-то на другом конце света, но гораздо труднее любить того, кто рядом. Она мечтала, чтобы сердца всех людей были переполнены любовью до краев. Чтобы любовь изливалась на других через добрую улыбку и ласковое слово. «Не думай, что любовь, чтобы быть истинной и поглощающей, должна быть чудесной. Нет. Она требует постоянного желания любить того, кого мы любим». Иногда это требует больших усилий, иногда времени, иногда молитвы, но если это желание в нас живет, мы обретаем любовь.

В 1969 году Павел VI утвердил Устав соработников. Эта международная организация мирян росла поразительно быстро, люди разных национальностей и религий вместе работали в хосписах, заботились о прокаженных.

Очень многие предлагали пожертвования. Мать Тереза не все принимала: она не хотела, чтобы давали от избытка, желая «отмыть» или скрыть деньги. «Я не хочу и того, чтобы люди давали для своего удобства. Давать – это нечто совсем иное. Это делиться». Она хотела, чтобы дающий познал радость дара, чтобы он почувствовал, что он тоже в чем-то нуждается.

Для нее было важно, чтобы люди научились смотреть друг другу в глаза, научились улыбаться, научились принимать и прощать друг друга. Для нее все люди были равны: и те, кто жил в самых бедных кварталах Калькутты, и сильные мира сего. Она со многими дружила. Каждый мог позвонить ей, даже среди ночи, и поговорить.

Мать Тереза получила множество международных наград и премий, в 1979 году – Нобелевскую премию. Все во имя бедных. Ею восхищались, ее знали и любили во всем мире. Однако, став такой популярной, она продолжала совершать самую обыденную работу в своем ордене.

Дома Ордена миссионеров милосердия открывались по всему миру: в Ливане, Германии, Югославии, Мексике, Бразилии, Перу, Кении, на Гаити, в Испании, Бельгии, в Эфиопии, Южном Йемене, в Советском Союзе…

В 1985 году к Рождеству в Нью-Йорке открылся первый приют для больных СПИДом. «Дар любви», так он назывался.

Мать Тереза умерла 5 сентября 1997 года. Во всем мире люди оплакивали свою святую. Незадолго до этого один журналист спросил ее, боится ли она смерти. «Нет, совершенно не боюсь, – ответила Мать Тереза. – Умереть – значит вернуться домой. Разве вы боитесь возвращаться домой к своим близким? Я с нетерпением ожидаю смерти, ведь тогда я встречу Иисуса и всех людей, которых во время своей земной жизни я старалась одарить любовью. Это будет чудесная встреча, разве не так?» И лицо ее светилось радостью и покоем.

«В час смерти мы будем судимы не по количеству совершенных дел, а по любви, какую мы в них вложили, любви, которая рождается из самопожертвования, любви, испытанной до боли», – говорила Мать Тереза.

Ее молитвы, ее книги можно читать бесконечно, потому что они бесконечно глубоки, каждое слово выстрадано и прожито. Ее дела, ее переживания трогают сердце, отзываются в нем, дают надежды и силы. И хочется звучать в унисон. Хочется открыть глаза, чтобы увидеть, как много тех, кто нуждается в любви, и они совсем рядом. Хочется дарить улыбку из самого сердца, проявлять нежность и мягкость, которых так ищет мир, разделить чужие страдания, научиться все принимать с радостью, научиться слышать и людей и Бога, научиться служить, быть преданными и самое главное – лечить от этого страшного недуга, от нехватки Любви.

 

Анри Дюнан – основатель «Красного Креста»

Олег Филин

Он основал крупнейшую мировую организацию помощи раненым, стал первым лауреатом Нобелевской премии мира и умер в нищете, отдав все деньги на благотворительные цели. Его имя мало кому известно, но его творение знают все.

Жан Анри Дюнан родился 8 мая 1828 года в Женеве в семье негоцианта Жана Жака Дюнана, входившего в правящий совет города. Родители, искренне верующие люди, с детства старались научить сына не только предпринимательской сметке, но и человеколюбию, состраданию, стремлению делать добро. Дюнан увлекается экономикой, религией, общественной деятельностью. С 18 лет днем он учится экономике, а по вечерам посещает бедняков и больных. С 20 лет по воскресеньям он приходит к узникам городской тюрьмы, общается с ними, стараясь поддержать их, сохранить в них веру в людей и в Бога. После окончания колледжа он поступает стажером в банк.

Анри Дюнан. 1860 г.

В 26 лет Дюнан приезжает в Алжир и работает в представительстве женевского банка, не оставляя и своей благотворительной деятельности, принимая активное участие в борьбе против рабства. В 1859 году он решает открыть собственное предприятие и создает акционерное общество мельниц Мон-Джемиля, для финансирования которого приглашает друзей и родственников. И вот собран достаточно большой капитал, выбрано хорошее место, мельница оснащена современным оборудованием. Для окончательного осуществления планов остается получить землю. Но здесь Дюнан сталкивается с непреодолимым бюрократическим противодействием. Не добившись успеха в переговорах с алжирскими чиновниками, он отправляется в Париж, обивает пороги различных ведомств. Безрезультатно. Дюнан не опускает руки и с присущим ему упорством и целеустремленностью решает обратиться к последней инстанции – императору. Наполеон III находится в это время в Сольферино во главе французской армии, которая вместе с итальянскими союзниками готовится отразить вторжение австрийских войск. И Дюнан отправляется в Италию.

Как приходят в жизнь человека события, которые полностью меняют ее? Стечение обстоятельств? Судьба? А может быть, в каком-то смысле человек сам создает свою судьбу, призывая те ситуации, к которым он готов и через которые должен пройти?

В Италии Дюнан становится свидетелем одной из самых жестоких и кровопролитных битв XIX века – битвы при Сольферино (24 июня 1859 г.). Итогом этого сражения стало 40 тысяч убитых и раненых.

«25 июня солнце осветило самое ужасное зрелище, какое только может представить себе человеческое воображение, – рассказывает Дюнан. – Все поле битвы усеяно трупами людей и лошадей; дороги, канавы, овраги полны мертвыми телами, а в окрестностях Сольферино земля буквально сплошь покрыта ими… Несчастные раненые, которых поднимают в течение дня, мертвенно бледны и совершенно обессилены; у некоторых, особенно у тяжелораненных, взгляд отупелый, они точно ничего не понимают, но это… не мешает им ощущать страдания; иные возбуждены и содрогаются от нервной дрожи; другие, с воспаленными, зияющими ранами, точно обезумели от жестоких страданий; они умоляют их прикончить и с искаженными лицами бьются в предсмертных судорогах… Всевозможные осколки, обломки костей, клочки одежды, земля, куски свинца раздражают раны и усиливают мучения раненых». Тела погибших погребают в течение трех дней.

Ближайший город Кастильон весь заполнен ранеными. 9000 человек лежат на улицах, в церквях, на площадях. Не в силах остаться в стороне, Дюнан активно включается в оказание помощи раненым, организует добровольцев. У него нет никаких медицинских знаний, но он как умеет накладывает повязки, приносит еду, воду, табак. Даже просто разговаривает с ранеными, многие из которых находятся в очень подавленном состоянии, так как им не оказывается никакая помощь. Дюнан помогает всем – и своим, и солдатам противника – и убеждает в таком подходе остальных добровольцев. Его призыв «Tutti Fratelli» («Все мы братья») стал в дальнейшем девизом системы помощи.

Он оказался в это время в этом месте по чистой случайности. Он мог бы просто пройти мимо – как это и сделали многие другие. Но не смог. Может быть, именно это и отличает настоящего Человека?

Медицинская служба армии в те времена была очень немногочисленна и не могла справиться с таким количеством раненых. В городе всего шесть французских врачей. «В течение первой недели после сражения раненых, про которых доктора говорили „тут ничего нельзя сделать», оставляли без всякого ухода, и они умирали совершенно заброшенными. И это было вполне естественно, ввиду ограниченного количества фельдшеров и огромной массы раненых. Это жестоко и ужасно, но неизбежно; нельзя терять драгоценное время на безнадежных, когда оно нужно тем, кого еще можно спасти». «Сколько молодых венгерцев, чехов, румын, только что поступивших на военную службу, пали от усталости после сражения или от потери крови, и даже легкораненные – погибли от голода и истощения!»

В эти страшные дни у Дюнана рождается идея создания системы добровольных медицинских обществ, которые могли бы оказывать помощь раненым во время войны. «Как нужны были бы в этих городах Ломбардии сотня-другая добровольных фельдшеров и фельдшериц, но опытных, знающих свое дело!.. Действительно, что могла сделать в громадном и спешном деле горсть единичных личностей, как бы ни были они воодушевлены добрыми намерениями». «…Если б было достаточно лазаретной прислуги, чтоб поднимать раненых на равнинах Медоля, в оврагах Сан-Мартино и на холмах Сольферино 24 июня, несчастные не оставались бы по несколько часов без помощи, в страшной тоске и страхе быть забытыми и не делали бы неимоверных усилий, только ухудшающих их положение, чтоб подняться, невзирая на жестокие мучения, в надежде, что их увидят и принесут носилки. И, наконец, на другой день, не грозила бы еще худшая опасность живому быть похороненным с мертвыми!»

Является ли слабостью способность чувствовать чужую боль как свою собственную, если не острее? Или, наоборот, такое сострадание становится движущей силой, позволяющей человеку совершать казалось бы невозможное?

Несколько дней перевернули жизнь Анри Дюнана. Так и не встретившись с императором, он возвращается в Женеву и пишет книгу «Воспоминание о битве при Сольферино», в которой натуралистично описывает всю ту ужасную оборотную сторону войны, о которой в те времена было не принято говорить. В ней он высказывает и свои идеи организации добровольных обществ помощи раненым.

Книга оказалась своевременной и оказала сильнейшее воздействие на многих людей. Со всех концов Европы к Дюнану приходят письма. Его идеи начинают воплощаться в жизнь. В феврале 1863 года в Женеве организуется небольшой комитет, ставящий своей целью создание таких добровольных обществ. Дюнан – секретарь комитета. Ведутся переговоры с правительствами разных стран, идет подготовка к международной конференции, которая объединила бы усилия национальных групп помощи.

Дюнан рассылает письма правительствам разных стран, излагая свои идеи, лично встречается со многими из них. И вот, благодаря его усилиям и неимоверной энергии, 29 октября 1863 года 39 делегатов из 16 стран встречаются в Женеве. Подписывается договор, известный как Женевская конвенция. В него вошли такие важнейшие положения, как гарантия неприкосновенности для тех, кто оказывает помощь, введение для этих людей опознавательного знака – красный крест на белом фоне (видоизмененный швейцарский флаг – как знак признательности стране, представитель которой выдвинул эти идеи). 29 октября 1863 года считается днем рождения Красного Креста. Менее чем через два месяца открывается первое Общество помощи в Вюртенберге. В течение следующего года открываются еще 10 обществ Красного Креста: в герцогстве Ольденбургском, в Бельгии, Пруссии, Дании, Франции, Италии, Макленбурге, Испании и Германии.

8 августа 1864 года на Конференции Международного комитета по оказанию помощи раненым эмблема Красного Креста обретает особый статус: теперь она обеспечивает защиту людям, которые ее носят, средствам передвижения, зданиям. Это было узаконено межправительственным соглашением – «Женевской конвенцией об улучшении участи раненых и больных воинов во время сухопутной войны», подписанной 22 сентября 1864 года.

Задумаемся на минуту. За два года пройден путь от создания комитета из пяти человек до подписания международного соглашения правительствами 16 стран (причем Женевские конвенции до сих пор считаются одними из наиболее стойких соглашений международного права). И все это было сделано в основном благодаря усилиям и борьбе одного человека!

Из-за разногласий, возникших с членами Комитета, Дюнан, хотя и остается его секретарем до 1867 года, дальше продолжает действовать практически в одиночку. Он выступает также за предоставление защиты военнопленным, раненым и потерпевшим кораблекрушение на флоте. Между тем, алжирское предприятие Дюнана, которому он уже давно не уделял внимания, развалилось. В 1867 году Дюнан объявляется банкротом и подвергается резкому осуждению со стороны женевской общественности. Несмотря на это, в том же году он объявляется почетным членом Комитетов Красного Креста Австрии, Голландии, Швеции, Пруссии и Испании. И все же, так как одним из условий членства в МККК был определенный материальный достаток, желая избежать кривотолков, Дюнан вынужден подать в отставку с поста секретаря Международного Комитета. Отставка принимается.

Есть расхожее выражение: «человек не от мира сего». Таких людей не волнует материальное благосостояние, положение в обществе – они живут ради одной идеи, в которой видят свое предназначение, и посвящают ей все свои силы, весь свой талант. Не правда ли, странно звучит применительно к деловому человеку? Однако Анри Дюнан полностью соответствует этому образу.

1870 год. В Европе новая война (между Пруссией и Францией). Несмотря на катастрофическое финансовое положение, Дюнан снова помогает раненым. Он активно участвует в снаряжении медицинских лазаретов, которые французское Общество помощи раненым отправляет на фронт. Посещает раненых в больницах Парижа. Именно по предложению Дюнана вводятся в обращение солдатские медальоны, позволяющие опознавать погибших и тяжелораненых.

Многие идеи Дюнана опередили его время. Например, понимая необходимость просвещения людей, он берется за осуществление проекта международной библиотеки. Первые книги начали выходить в 1869 году, но война помешала реализации этого проекта. В 1874 году Дюнан снова заявляет о себе, выступая инициатором компании против работорговли. 1 февраля 1875 года в Лондоне состоялось последнее общественное выступление Дюнана. Его материальное состояние на нуле.

Забытый почти всеми, Дюнан десять лет пребывает в безысходной нищете. Он странствует пешком по Эльзасу, Германии, Италии, Швейцарии, часто не имея денег на еду, скрывая ветхость сюртука с помощью чернил и отбеливая рубашки мелом. Благодаря небольшим денежным средствам, которые стали высылать ему родственники, он поселяется в Хайденском приюте, где живет до конца дней.

Страдал ли он, лишившись всего – состояния, элементарных жизненных условий, общественного признания? Трудно сказать. Но рискну предположить, что эти лишения не были для него ужасными. Ведь то, что он утратил, не играло существенной роли в его жизни. А то, что было в ней главным, отнять у него не мог никто – милосердие, сострадание, готовность откликнуться на чужое горе, способность жить ради других.

К 1895 году Красный Крест существует уже в 37 странах мира, Женевская конвенция об обращении с ранеными подписана 42 государствами. В том же году мир снова вспоминает о Дюнане благодаря журналисту Вильгельму Зондреггеру, которому удается его отыскать. Интервью с Дюнаном становится сенсацией, его перепечатывают ведущие газеты мира. Узнав о бедственном положении Дюнана, русская императрица назначает ему денежную пенсию. Дюнан не притрагивается к этим деньгам, как и к другим денежным субсидиям, и переводит практически все деньги в Красный Крест, оставляя себе лишь минимальные средства на жизнь.

В 1901 году Анри Дюнан становится первым лауреатом Нобелевской премии мира, разделив ее с Фредериком Пасси. Полученную крупную денежную сумму он передает на благотворительную деятельность в Швейцарии и Норвегии.

Дюнан умирает 30 октября 1910 года. Надгробный камень на его могиле изображает опустившегося на колени человека, подающего воду раненому солдату.

 

«Святой доктор» Гааз

Дмитрий Зубов

Есть люди, которые становятся знаменитыми не благодаря шумихе в прессе или масштабным рекламным кампаниям. Их имена с любовью и уважением повторяют люди, их помнят многие поколения, их величают по имени-отчеству. Доктора Фридриха Иосифа Гааза знали в Москве все и, признав этого немца своим, москвичом, называли просто Федором Петровичем.

Родился он в 1780 году в небольшом немецком городке Мюнстейфеле, окончил медицинский факультет в Вене, где специально занимался глазными болезнями. Вылечив русского вельможу Репнина, он поддался уговорам последнего и в 1802 году приехал в Москву. В 1829 году Гааз был назначен на должность старшего врача московских тюремных больниц, а московский генерал-губернатор Голицын предложил ему должность члена комитета попечительства о тюрьмах.

Фридрих Иосиф (Федор Петрович) Гааз

Столкнувшись с арестантским бытом, Гааз очень много сделал для того, чтобы создать человеческие условия для заключенных и хоть как-то облегчить участь своих пациентов. Его настоянием, например, металлический прут, который на марше продевался сквозь наручники попарно скованных заключенных, был заменен на легкие кандалы, изнутри обшитые кожей. Он добился отмены поголовного бритья арестантов и существенного улучшения их пищи. На эти цели он внес 11 тысяч рублей – огромные по тем временам деньги – от неизвестного благотворительного общества. На Воробьевых горах на собранные им пожертвования был перестроен московский «тюремный замок», при тюрьме же он организовал мастерские и школу для арестантских детей. В 1814 г. он издал – за свой счет – книжку «А.Б.В. христианского благонравия. Об оставлении бранных и укоризненных слов и вообще неприличных на счет ближнего выражений, или О начатках любви к ближнему». Для бродяг и неимущих он открыл Полицейскую больницу для бесприютных, которую москвичи называли гаазовской. При ней он и жил в маленькой квартирке, там лечил больных, там же и скончался.

Гааз присутствовал при отправке каждой партии заключенных из «замка» на Воробьевых горах, боролся с жестокостью тюремщиков. Больных и слабых арестантов он оставлял в городе до полного выздоровления, а когда арестанты прибывали на место назначения, Федор Петрович посылал им деньги, книги и вещи. «Святой доктор» – так звали Гааза и в пересыльном «замке», и во всех тюремных больницах Москвы и на длинных сибирских дорогах.

«Старый, худощавый, восковой старичок в черном фраке, коротеньких панталонах, в черных шелковых чулках и башмаках с пряжками», – таким описал доктора Гааза А. И. Герцен в «Былом и думах». Обращался к образу Гааза и Достоевский – в автобиографических заметках, романе «Идиот» и черновиках «Преступления и наказания» (там он именуется «Гасом»).

14 октября 1909 года во дворе Полицейской больницы (М. Казенный пер., 5, близ Курского вокзала; сейчас здесь Институт гигиены детей и подростков) был открыт памятник «святому доктору». Он был создан на средства, собранные общественностью Москвы. Скульптор Н. А. Андреев работал бесплатно – бюст стал его даром городу Москве.

На постаменте памятника Гаазу высечен его девиз, к сожалению слегка затертый нами сегодня: «Спешите делать добро».

 

Сотворившая чудо. Жизнь и судьба Элен Келлер

Татьяна Курбатова

Что испытывает человек, внезапно ослепнув и оказавшись в полной темноте? Панику, страх, ужас. И мечется, не зная, что делать, пока не успокаивается и не начинает прислушиваться… А если его лишить еще и возможности слышать?

Слишком трагично для начала?

Увы. Примерно с такой сцены начинается спектакль «Сотворившая чудо» в Российском академическом молодежном театре, только перед зрителями появляется не взрослый человек, а ребенок пяти лет, потерявший после болезни зрение и слух.

Капризная, нетерпеливая, своевольная девчонка. Она делает что хочет… Родители даже не пытаются ей перечить, угадывают желания, жалеют и ласкают, иногда едва сдерживая нетерпение, и только старший сводный брат называет вещи своими именами, призывая избавить дом от такого «ужаса».