Мне приснился дурной сон, и теперь я не могу заснуть снова. Ворочаюсь в постели уже несколько часов.

Разочарованно вздохнув, я встаю. В те времена, когда Калеб еще не уехал, я звонила ему, не глядя на часы, и просила меня обнять. Представить не могу, что наши отношения когда-нибудь вернутся к подобной близости.

Мне так одиноко. Я не чувствовала себя такой одинокой, с тех пор как ко мне переехала Эмма.

Включаю свет и, взяв с тумбочки свой блокнот, открываю последнюю страницу, на которой писала. Большим пальцем провожу по остаткам бумаги на спирали, где когда-то была страница.

И мое стихотворение.

Прежде чем отправить меня домой, Томас вырвал страницу со стихотворением и оставил ее себе. Молча и не сводя с меня глаз, сложил листок пополам и убрал в карман.

Я дрожу под одеялом, как будто его взгляд и сейчас направлен на меня. Горячий и пропитанный желанием. Я тут же вспоминаю, как было мокро между ног, когда я набросилась на него, и как он отверг меня, ни разу при этом не прикоснувшись — только пальцем к груди и животу и в тот день, когда положил ладонь мне на щеку.

Я умираю как хочу его. У-ми-ра-ю. В моих мыслях лишь он и то, насколько это аморально. С каждым днем я захожу слишком далеко.

Интересно, когда это прекратится? И каким образом? Почему я не в состоянии контролировать саму себя?

Пытаясь сочинить хоть что-нибудь, я стучусь головой об изголовье кровати. Все не то. Я хочу писать, но заставить себя не могу. Поэтому решаю почитать. Возможно, Барт или Плат вдохновят.

Барт уверяет, что когда все безнадежно, в этом нет ничего страшного, а Плат говорит убить себя, поэтому я откладываю книги в сторону.

Потом беру со стола ноутбук и на сайте университета изучаю профиль Томаса. С тех пор как начала ходить к нему на занятия, я видела его страничку миллион раз, но при виде его лица у меня по-прежнему перехватывает дыхание. Оно красивое, без улыбки, недосягаемое.

В поле зрения попадает телефон его кабинета — мелко написанные десять цифр прямо под адресом. Его номер я видела и раньше, но никогда не думала о звонке.

Сев ровнее, я ищу телефон. Он застрял между матрасом и изголовьем. Проигнорировав сообщение от Калеба, я набираю номер Томаса. Безумие какое-то. Я даже не знаю, зачем звоню. Что ему сказать? И потом, не уверена, что он окажется на месте, потому что сейчас поздняя ночь. Но мне необходима связь с ним, даже хрупкая и непрочная. Даже если мне ответит автоответчик. На самом деле, я даже рассчитываю на это. Тогда смогу сказать что вздумается, повешу трубку и отправлюсь спать.

После третьего гудка раздается щелчок, и я слышу его хриплый голос.

— Алло?

Я едва не роняю телефон.

— Т-томас?

— Лейла? — раздается скрип кресла. — Что… Почему ты звонишь мне в такое время?

— Я… не ожидала, что ты возьмешь трубку.

Несколько секунд он молчит, наверное, такой же ошеломленный, как и я, или же вспоминает о произошедшем между нами всего несколько часов назад.

— Знаешь ли, если ты не хочешь, чтобы я брал трубку, тогда просто не звони.

Глубоко вздохнув, я откидываюсь на подушку и улыбаюсь как дурочка в ответ на его поддразнивающий тон.

— Просто решила, что ты будешь дома.

На этот раз воцаряется тяжелая тишина, как будто я наступила на мину, но его голос по-прежнему спокойный.

— Ну а раз мы установили, что я не дома, не против поделиться со мной, какого черта ты звонишь?

— Я… — мне хочется спросить, что с ним происходит, но я не решаюсь. Знаю, он не скажет. Томас честен со мной в редкие моменты — и в моменты моего отчаяния. — Я не могу уснуть, — вырывается у меня, и забавно, что слова звучат немного обиженно. Он слушает мой странный голос, который, конечно же, появляется у меня только в его присутствии, и резко втягивает в себя воздух. Откуда это взялось? Эта настойчивая ноющая боль, беспокойство и смелость. Я не могу сохранять спокойствие. Потирая ноги друг об друга, пальцем играю с вырезом майки.

— И ты решила, будто разговор со мной поможет тебе заснуть? Твоя лесть не знает пределов, верно? — голос Томаса хриплый, как и всегда, когда он шутит, и внезапно от моего одиночества не остается и следа.

— Как уже сказала, я не думала, что ты возьмешь трубку. Просто… не знала, кому позвонить, — говорю я и какое-то время молчу. И готовлюсь услышать грубость в ответ, но в глубине души я почему-то уверена, что ничего такого он мне не скажет. Томас не намеренно злой, он просто по какой-то причине таковым притворяется.

— Почему ты не можешь уснуть? — тихо спрашивает он, доказывая тем самым мою правоту.

— Мне приснился плохой сон, — устраиваясь на подушке поудобней, отвечаю я. — Про Калеба. Вернее сам по себе сон не был плохим. А Калеб был в нем счастлив — или же так мне показалось. Он… занимался сексом, — я делаю глубокий вдох, прежде чем добавить: — С парнем.

Тишина. С того конца трубки не доносится ровным счетом ничего. Но кажется, мне и не нужно, чтобы Томас сейчас что-то говорил. Потому что сначала я хочу выговориться.

— Он гей, — усмехнувшись, продолжаю я. — Парень, с которым я росла и в которого была влюблена почти всю свою жизнь, оказался геем. И знаешь, что хуже всего? Я даже не подозревала. Не замечала ни единого намека. Калеб сказал, что переспал со мной, чтобы понять, сможет ли сменить свои предпочтения, — я снова усмехаюсь, на этот раз с большей горечью. — Я дура, да? Эгоистичная идиотка.

Теперь мне… легче. В груди уже не так давит. Этот секрет больше не лежит на мне тяжелым грузом.

Томас по-прежнему молчит, поэтому я начинаю его упрашивать:

— Скажи что-нибудь. Нет, подожди. Скажи мне что-нибудь в поддержку. Вместо какого-нибудь саркастичного комментария, который никому, кроме тебя самого, не помогает.

— И почему я должен ради тебя сдерживаться? — мне нравится, когда Томас подначивает меня. Не обращается со мной как с хрупким созданием. Впрочем, вряд ли он на это способен.

— Решила, что мы с тобой друзья.

— Ты объезжаешь ноги всех своих друзей? — низким голосом интересуется он.

О боже. Мои глаза закрываются, и я сжимаю бедра.

— Нет. Мы не просто друзья.

— Ты думаешь?

— Ага, — киваю я и открываю рот, чтобы сказать… хоть что-нибудь, но это не имеет значение, потому что на меня находит прозрение. — Мы родственные души, — выпаливаю я, с трудом дыша и в то же время ощущая себя переполненной воздухом, как шарик.

— Что, прости?

— Да, — с огромными глазами говорю я, понимая, что все наконец встало на свои места. — Точно. Родственные души.

— Я… Ты… Что-что?

— Ой, да успокойся, — я представляю, как пульсирует вена у него на шее. — Не в том смысле, когда двое жили долго и счастливо. Мы другие родственные души. Даже я не настолько наивна. Я имею в виду, что мы понимаем друг друга. Мы схожи — во всех смыслах.

Томас вздыхает — глубоко и тяжело. И снова ерзает в кресле. Знаю, он мне не верит, но мой вывод все же очевиден.

— Мы оба лучше других людей понимаем, что из себя представляет неразделенная любовь, — начинаю объяснять я. — И я знаю, тебе не понравится об этом услышать, но в ту ночь, когда я подсматривала за тобой в окно — за что я снова, кстати, прошу прощения, — у тебя было такое выражение лица… Как будто я смотрюсь в зеркало. Как будто могу прочесть каждую твою мысль. И прочувствовать каждую твою мысль. Всем нутром, — я неловко откашливаюсь. — Понимаешь? Мы родственные души.

— Ты права.

Внутри меня все вибрирует от волнения.

— Ты правда так считаешь?

— Да. Мне действительно не нравится об этом слышать.

— Ой, — сглотнув, я откидываюсь на подушку и смотрю в белый потолок.

Кресло Томаса снова издает скрип, и я фантазирую, как он так же, как и я, откидывает голову и смотрит в потолок. Не знаю, как долго мы молчим, слушая дыхание друг друга. Но повесить трубку я не готова. Не хочу быть той, кто разорвет эту связь.

Судя по всему, он тоже.

Это такая успокаивающая иллюзия — что Томасу хочется слушать мое дыхание, чтобы не ощущать одиночество. Впрочем, это может и не быть иллюзией.

— Ты знаешь, что такое рудиментарный орган, Лейла? — спрашивает Томас, к моменту когда я уже пальцем успела нарисовать сотню кругов вокруг пупка.

— Что?

— Это орган, который стал бесполезен. Он не служит своей цели. Бесполезный багаж. Или потому что он недостаточно быстро эволюционировал.

— Ага. И?

— Но он все равно способен причинить тебе немало боли. Ах да, и убить тебя… очень медленно, пока ты не начнешь молить о смерти.

— Почему мы говорим про бесполезные органы?

— Потому что безответная любовь — как отмерший, бесполезный и переставший функционировать орган. Это хуже, чем болезнь. Болезнь можно вылечить, но восстановить утраченную целостность души нельзя. Оказаться настолько бессильным — это самое печальное открытие на свете.

Я ощущаю себя высохшей рекой. Почти пустыней. Каждая клетка моего тела болит из-за него. И из-за самой себя. Из-за нас обоих. Его мучительные слова уничтожают все внутри.

— Почему ты не дома, Томас?

— Потому что дом не ощущается домом, когда там нет ее, — тихо признается он.

Я вонзаю ногти в кожу живота в попытке как-то перекодировать его эмоциональную агонию в свой физический дискомфорт.

И тогда на меня снисходит другое откровение.

Не знаю, кем он является для меня, но знаю, кто для него я.

Я нужна ему. Ему необходимо использовать свою власть надо мной, потому что любовь сделала его бессильным. Ему нужно, чтобы я просила его, потому что любовь превратила его в попрошайку. И похоть, которую он чувствует по отношению ко мне, произрастает из любви к ней.

Крупная слеза катится из уголка глаза и исчезает в волосах. Я тут же прикусываю губу, чтобы не издать ни звука.

— Ложись спать, Лейла.

Тыльной стороной ладони вытерев нос, я сглатываю образовавшийся комок в горле.

— Ты не повесишь трубку, пока я… пока я не засну? — его дыхание замирает, а потом становится тяжелее. — Пожалуйста.

— Ладно. Договорились.

Я с облегчением вздыхаю.

— Спасибо.

Томас согласно хмыкает.

— Спокойной ночи.

Он снова хмыкает. Я закрываю глаза, по ощущениям будто заполненные песком, и наконец чувствую спокойствие. Надеюсь, он тоже.

Идет время. А сквозь мое сознание проносятся вопросы. Где сейчас Хэдли? Я правильно поняла, и она куда-то уехала? А где Ники? Он тоже моя родственная душа.

— Знаешь, нам надо завести одинаковые браслеты или что-то в этом роде. У родственных душ должно быть хотя бы что-то одинаковое.

— Ладно, но фиолетовый цвет я не люблю.

Тихо хихикнув, я зарываюсь носом в фиолетовое одеяло.

— Не волнуйся, со временем полюбишь. Для Ники тоже надо сделать браслет.

— Ага, — тихо говорит Томас, будто тоже засыпает.

Когда глубже проваливаюсь в сон, я чувствую это в своем успокоенном сердце: нам с Томасом было суждено оказаться рядом. И произошедшее между нами должно было произойти.

Потому что я — девушка, которая не станет любовью чьей-то жизни. С моим эгоизмом иное просто невозможно. Я рождена для жизни в тени и секрете. И я могу стать секретом Томаса — по крайней мере, на какое-то время. Пока не поглощу всю его боль и не отпущу его.

***

Сейчас поздняя ночь и примерно то же самое время, в какое я разговаривала с Томасом по телефону пару дней назад. Мне стоило оставаться в кровати и попытаться заснуть, вместо того чтобы прибежать к нему. Но по-другому я не смогла. Я хочу ему кое-что показать. Кое-что, сделанное под влиянием минутного порыва.

Хм, а что я делаю не под влиянием минутного порыва?

«Лабиринт» окутан сонной тишиной, когда я вхожу в него по своей ID-карте. Ни разу не видела это здание совершенно без людей. Стены будто знают миллион интимных секретов, или мне просто так кажется.

Я поднимаюсь по лестнице, иду по коридору и останавливаюсь у его кабинета, тяжело дыша от холода. Из носа течет самым неприглядным образом. Расправившись со своей реакцией на чертову зиму, я поворачиваю дверную ручку. С тихим щелчком та поддается.

Он здесь.

Чутье подсказывало мне, что Томас будет тут, сидеть за столом у окна, в освещенном только настольной лампой кабинете. Услышав, как я вошла, он поворачивается в мою сторону с сигаретой во рту. Томас выглядит изможденным. Вся его энергия словно куда-то утекла.

Не спеша затянувшись, он выдыхает струю дыма. В этом мрачном кабинете, где по углам повисли тени, Томас не выглядит обитателем этого мира. Слишком красив и слишком призрачен, чтобы быть человеком.

Сглотнув, я вздрагиваю всем телом, когда за спиной с тихим стуком закрывается дверь. От бега по обледенелым улицам мои волосы, должно быть, торчат в разные стороны. Щеки раскраснелись — как и голая беззащитная кожа бедер, не прикрытая ни шубой, ни высокими сапогами.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Облизав губы, я запираю дверь на замок.

Свое тело я всегда считала проклятием. У него есть непрекращающиеся потребности и преступные пристрастия, но после знакомства с Томасом я поняла, что оно может быть инструментом. Оно может стать его инструментом.

Поэтому без какой-либо стеснительности я расстегиваю пуговицы шубы, глядя в немигающие глаза напротив. И наблюдая за его реакцией. Интересно, ему нравится моя смелость? Или она ему неприятна? Еле заметный румянец и дернувшийся мускул на челюсти поддерживают мое бесстрашие. Заверяют, что мои действия приветствуются. Схватившись обеими руками за лацканы шубы, я повожу плечами, и она падает на пол. Прикосновение распущенных волос к обнаженной спине заставляет меня вздрогнуть.

Хм. Да… Я голая. Если не считать черные сапоги, конечно, и фиолетовые носки в горошек под ними.

Кожа покрывается мурашками, когда я стою перед Томасом, словно выставленная напоказ. У меня нет женственных изгибов. Грудь маленькая, а талия тонкая. Готовясь к сегодняшнему вечеру, я побрила все тело, от чего светлая кожа стала гладкой даже между ног.

Скользнув по моему лицу, взгляд Томаса опускается ниже, а потом еще ниже и еще. После чего останавливается. Я знаю, куда он смотрит. Я сделала это специально для него.

Его стиснутая челюсть приводит меня в замешательство. Он злится или возбужден? Трудно сказать. Надеюсь на последнее. И надеюсь, этим вечером от меня прежней ничего не останется, и он украдет мою наивность, как и говорил, после чего обретет хоть немного покоя.

Томас щелчком выбрасывает сигарету в окно и закрывает его, приглушив завывание ветра. Потом поворачивается ко мне лицом и, посмотрев на мой живот, крадучись идет вперед. У меня все внутри сжимается от его на первый взгляд ленивых, но точно выверенных шагов.

Остановившись в метре от меня, Томас протягивает руку. Я резко втягиваю в себя воздух, когда прохладными пальцами он прикасается к моему подрагивающему животу и покрасневшей коже вокруг недавно сделанной тату. Вокруг моего пупка красуется пламя, и я сменила кольцо в нем на штангу с сапфиром.

Томас большим пальцем проводит по рисунку, а я шепотом говорю:

— Под цвет твоих глаз.

Пламя голубое, как и его глаза. Я жду, когда мне станет безумно стыдно. Ведь я показываю парню, с которым даже не спала, что отметила его на своем теле. Большей навязчивости просто не существует на свете.

Но нет, стыда я не чувствую. Словно мне нет необходимости прятать свое тело, когда я рядом с Томасом, и эти ощущения так не похожи на те, которые я всегда испытывала с Калебом, скрывая чувства и постоянно подглядывая за ним исподтишка.

— Я… Ты напоминаешь мне какое-то огнедышащее существо, — пытаюсь объяснить я.

Напряженный взгляд Томаса берет мой в плен. В его глазах бушует инферно и какие-то первобытные эмоции, когда он опускается передо мной на колени.

— Томас? — чтобы не упасть, я хватаю его за плечи.

Он дышит тяжело и шумно, и, словно в ответ, прижимается ртом ко мне. Обхватив меня за талию и притягивая к себе, он языком играет с украшением в пупке.

Откинув голову и издав низкий стон, я провожу руками по упругим мышцам плеч и погружаю пальцы в густые шелковистые волосы. Схватив за пряди, тяну за них, когда горячие посасывающие поцелуи начинают ощущаться почти болезненно.

Это нормально, когда между ног становится мокро всего лишь от поцелуев живота? Наверное, это безумие, но мне плевать. С каждым движением его языка и с каждым хищным поцелуем возбуждение все нарастает. Кожа вокруг тату по-прежнему гиперчувствительная, и от его нежных и легких укусов мне кажется, будто мое хрупкое тело раскололось пополам. При этой мысли влаги становится так много, что я чувствую стекающую каплю.

Будто зная, что сейчас творится с моим телом, Томас издает низкое рычание. Почти на седьмом небе от его жадного стона, я спиной врезаюсь в дверь и, подняв одну ногу, кладу ее ему на плечо.

Целуя и покусывая низ моего живота, Томас оставляет на коже красноватые следы. Я опускаю голову и смотрю, как он потирается щетиной о внутреннюю поверхность моего бедра, лежащего у него на плече. Это действие одновременно возбуждающее и нежное, от чего у меня на глазах появляются слезы. Положив свободную руку мне на другое бедро, он раздвигает мне ноги. Внутренние мышцы стыдливо сжимаются, когда я оказываюсь выставленной напоказ и когда он делает глубокий вдох.

Томас поднимает голову. Его потемневшие глаза подернуты похотью.

— Хочу пососать тебя между ног.

Это первые слова, которые он произнес, с тех пор как я вошла сегодня в этот кабинет. Его голос звучит грубо и скрипуче, как будто слова были вырваны из глубин его души. Чтобы кончить, мне хватит и их, но когда мои глаза начинают закрываться, я стараюсь держать их открытыми. Я хочу его видеть. Хочу наблюдать начало своей гибели.

— Хорошо, — шепотом отвечаю, пусть в этом и нет никакой необходимости.

Не сводя с меня лихорадочного взгляда, Томас прижимается носом к моему лобку, от чего по моему телу проносится электрический заряд. Обдавая меня горячим дыханием, медленно движется вниз. От первого контакта его рта с моей недавно выбритой кожей я вздрагиваю. Это ощущение подобно ожогу, который чувствуется и снаружи, и внутри.

Томас ведет языком от клитора к моему входу, где все ноет — давно уже болит и ноет от одних только мыслей о нем. В ответ на мой стон он сильней прижимается лицом и потирается носом и ртом, покрываясь моей влагой. Томас делает глубокий вдох. Вдыхая мой запах. Дыша мной. Я бы упала на пол, не держи он меня так крепко.

Прерывисто дыша, Томас обхватывает губами мой клитор и начинает посасывать. Его имя со стоном срывается с моих губ, голова со стуком встречается с дверью, а тело выгибается в пояснице навстречу его рту. Его внимание сосредоточено на одной крохотной точке, но ощущения почти чрезмерные. Еще никто и никогда не прикасался ко мне там губами, и — господи — я начинаю дрожать.

— Ты на вкус похожа на вишню. Или на сливу. Или на спелую сладкую черешню, — еле слышно говорит Томас, а потом снова обхватывает меня горячими губами.

В ответ на его слова я улыбаюсь, но улыбка тут же испаряется — возбуждение слишком велико. Кончиками ногтей я провожу по коже его головы, и, низко застонав, Томас притягивает меня к себе еще ближе — если это вообще возможно. Выгнувшись дугой, я упираюсь пяткой ему в спину. Мои жаждущие движения подстегивают его, и ласки напряженного языка ускоряются.

— Боже, Т-томас… — мои слова прерываются стоном, зародившимся где-то в животе. — Я не могу… это… Это слишком. Больно.

С тихим чмоком Томас отпускает клитор.

— Это хорошо. Потому что из-за тебя мне тоже больно.

Потом он наклоняется и втягивает в рот мою истекающую влагой плоть. Она вся помещается в его жадный рот, когда он посасывает ее, покусывает и потягивает. Все, что я могу сделать сейчас, — это сдаться и позволить ему пировать собой.

Боже, мне больно, но так хорошо.

— Бля… — напряженный шепот Томаса привлекает мое внимание, и, опустив взгляд на его склоненную голову, я выпускаю из рук пряди его волос. — Такая узкая. Еще уже, чем я себе фантазировал. А фантазировал я немало.

Когда Томас смотрит на меня, у меня перехватывает дыхание. Он возбужден, покраснел и вспотел, но все равно выглядит богоподобным существом. Как такое возможно, ведь это он сейчас стоит на коленях? Томас — красивый и сексуальный бог, у которого на губах и подбородке моя влага. Она поблескивает в тусклом свете лампы, будто жидкий огонь.

— Гордиться мне нечем. Я не хочу об этом думать, но ты искушаешь меня, Лейла, и слишком сильно. Ты заставляешь меня чувствовать себя безумцем.

После чего он снова припадает губами ко мне. Другим словом я даже описать это не могу. Томас втягивает в рот клитор, потом опускается ниже, к моему истекающему влагой входу. Погружает внутрь язык, и, господи, это ощущение на грани боли, но в самом лучшем смысле. Жжение от его вторжения напоминает мне, что просходящее реально, что мне не приснилось и что я ни за что на свете бы не променяла бы это на обычный секс.

Ворвавшись языком в меня, Томас кружит им и исследует меня изнутри. То повторяет эти движения, то проводит языком по всей длине от ануса до клитора. От этих ласк, от посасывания и его грубых стонов где-то в животе формируется большой огненный шар. Голубое пламя, окружающее мой пупок, полыхает все ярче.

— Я… я сейчас кончу, — не переставая подаваться бедрами навстречу его движениям и потягивать его волосы, хрипло произношу я. Томас удваивает свои усилия — если такое вообще реально — и доводит меня до критичной точки.

Я словно падаю с туго натянутого каната, по которому шла, и кончаю. Дрожа всем телом, лечу и не перестаю шептать имя Томаса.

Мое сердце бьется так сильно, что вот-вот разлетится на миллион осколков, а яростная пульсация горячей кровью разносится по всему телу. Я будто становлюсь одним большим беспорядочно колотящимся сердцем, а мое сердце становится мной, вялой и расслабленной после кульминации.

Кажется, я на несколько секунд отключилась, потому что следующий момент, который осознаю, — это стоящий передо мной Томас, продевающий мои руки в рукава упавшей шубы. Одурманенный оргазмом мозг находится в замешательстве, в то время как этот мужчина начинает застегивать мне пуговицы. Я вспоминаю свой предыдущий приход в этот кабинет, когда Томас, наоборот, расстегивал их. Сейчас его действия совсем не похожи на те, какие я от него ожидала, тем более после того как он сказал, что фантазировал обо мне.

Когда Томас почти застегнул пуговицу у меня под подбородком, я кладу ладонь ему на руку.

— Что… что ты делаешь?

Он встречается со мной взглядом. Его глаза еще пылают, а на щеках еще играет румянец. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, от чего я перестаю дышать. Этот жест настолько мужской и безыскусный в своей простоте, что против собственной воли я впадаю в беспомощную зависимость от него.

— Собираюсь проводить тебя домой, — голос Томаса звучит так хрипло, словно он долгое время молчал.

— Что? Но почему?

— Потому что тебе нужно уйти, — сбросив мою руку, он заканчивает с пуговицами. Жест агрессивный и злой; мне становится больно дышать.

— Но… я…

Поправив мне, как ребенку, воротник, Томас смотрит мне в глаза.

— Для секса тебе стоит поискать кого-нибудь еще. А сюда не возвращайся. Мы не друзья. Между нами вообще ничего нет. Ты поняла меня?

Я молчу. Способность формулировать и произносить слова куда-то исчезла. Томас злится — как и его дергающийся мускул на челюсти.

— Ты меня поняла, Лейла? — скрипнув зубами, снова спрашивает он.

— Д-да.

Холодный и неприступный, с глубоким вздохом Томас отходит от меня.

— Пойдем.