Какого черта все пошло наперекосяк?

Я думала…

М-да, и о чем же я думала? Что он со мной переспит? Что Томас решится на грех прелюбодеяния, поскольку его боль станет совершенно невыносимой?

Но ведь не все такие же, как я. Не все эгоистичные, импульсивные и такие же идиоты.

Всхлипнув, я издаю стон и закрываю лицо руками, хотя лежу сейчас одна в своей ванне.

Час назад, не говоря ни слова, Томас высадил меня у дома. Вся поездка заняла минут пять, а из окна его машины кампус выглядел еще более неприступным, темным и безлюдным. Не дождавшись, когда машина полностью остановится, я выскочила из нее и побежала в свою башню. А сейчас пытаюсь утопить свое смущение, чувство вины и злость в пустой холодной ванне.

Между нами вообще ничего нет.

Но если он не хотел меня, тогда зачем сделал так, что я кончила? Зачем опустился передо мной на колени и целовал между ног, до тех пор пока я не содрогнулась в его объятиях, после чего выставил за дверь?

Моя тату горит огнем. Что за безумие — сделать нечто подобное ради мужчины, который тебе даже не бойфренд? Пожалуй, Томас самый сбивающий с толку мужчина на свете — не то чтобы у меня есть опыт. Меня оберегала любовь к Калебу.

Скользнув вниз, я ложусь на бок в позу эмбриона, прижав колени к груди. В метаниях между желанием расплакаться и позволить себе ярость проходит ночь. Утром просыпаюсь от грохота и выбегаю из ванной и из своей комнаты посмотреть, в чем дело.

— Я не на их стороне! Да что с тобой такое? — кричит Дилан, качая головой.

— Даже обсуждать это не хочу. Просто уходи, пожалуйста, — с напряженным выражением лица отвечает ему Эмма и открывает входную дверь.

Дилан проводит рукой по лицу и вздыхает.

— Ладно. Как хочешь. Но ты ведешь себя неразумно, — говорит он и быстрыми шагами выходит из квартиры.

Кажется, уже можно заговорить.

— Привет, что… Что происходит?

Какое-то время Эмма молча смотрит в одну точку. А потом закрывает дверь и медленно поворачивается ко мне.

— Мы тебя разбудили? Извини, — она плетется к дивану и обессиленно плюхается на него.

Я сажусь рядом.

— Да нет, все в порядке. Расскажи мне, в чем дело.

— Ничего. Ерунда.

— Не ерунда, если рано утром ты из-за этого прогнала Дилана.

Когда Эмма ко мне поворачивается, она кипит от злости.

— Он идиот, вот в чем дело.

— Допустим. И в чем именно он идиот? — я понимаю, что примерно так и выглядит нормальная жизнь: когда ты ссоришься со своим парнем, выгоняешь его, а потом обзываешь его по-всякому, изливая душу подруге.

Так живут нормальные люди. Мне тоже хочется иметь такие нормальные проблемы. Они намного лучше, чем мои.

— Насчет весенних каникул, — отвечает Эмма. — Мама зовет меня домой. Я не хочу, но Дилан уговаривает, чтобы мы поехали вместе. Хочет, чтобы я наладила отношения с мамой и все такое.

— А почему это плохо?

Вздохнув, Эмма внимательно на меня смотрит. Я еще никогда не видела ее такой серьезной и спокойной. Это немного пугает.

— Моя мама… Она не очень хороший человек. Она мне не нравится, и это никогда не изменится.

Мое сердце тревожно сжимается. Так вот, значит, почему она никогда не говорит о своих родителях? Я тут же вспоминаю тот телефонный разговор с матерью, когда Эмма только-только переехала ко мне и после которого ее успокаивал Дилан. С тех пор я ни разу не слышала, чтобы она общалась с кем-то из родных.

— Она… что-то сделала с тобой? — с осторожностью спрашиваю я.

— Не со мной. С папой, — глубоко вздохнув, Эмма отворачивается от меня и смотрит в стену. — Она изменяла ему, а он об этом и понятия не имел, — мне становится нечем дышать, и я едва не падаю, а тем временем она продолжает: — Узнал он совершенно случайно и был просто убит горем. Не понимаю, как можно было поступить таким образом с человеком, с которым ты собралась провести остаток жизни.

У меня пересохло в горле, поэтому говорить очень трудно, но все же мне удается пробормотать:

— М-мне очень жаль.

Покачав головой, Эмма продолжает, будто не слыша меня.

— Она разрушила нашу семью. Отец потерял работу, потому что не смог справиться с этой бедой. Потом они еще несколько месяцев ругались по поводу опеки надо мной. Поскольку я тогда была несовершеннолетней, права голоса не имела, и мама выиграла дело, потому что папа оказался «недостаточно стабильным», чтобы заботиться обо мне. А потом она вышла замуж за мужчину, с которым изменяла. И когда мне исполнилось восемнадцать, я приняла решение, что больше никогда не переступлю порог ее дома, — когда она поворачивается ко мне, ее глаза блестят от слез. — И после отъезда больше не возвращалась. Ненавижу ее и то, что она сделала с нами.

— А как сейчас дела у твоего папы?

Эмма пожимает плечами.

— Нормально. Встречается с кем-то. Конечно же, я за него рада, но ситуация мне все равно кажется немного странной. Впрочем, я на него не обижаюсь. Он заслуживает счастья.

— Да, — согласно киваю я, чувствуя слишком много стыда, чтобы сказать что-нибудь еще. Как отреагировала бы Эмма, узнай, чем я вчера занималась? Существует ли какой-нибудь способ оправдать вчерашнюю почти измену? Существует ли возможность рассказать своей новой подруге — своей единственной подруге — о том, какую ошибку я чуть было не совершила вчера?

Вчерашняя ночь станет одной из множества моих тайн. Я не смогу поведать ее Эмме. Как и кому-нибудь другому. Я не могу… Не могу снова стать одинокой. Одиночество меня теперь очень пугает.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Эмма и кладет руку мне на плечо. — Извини. Не хотела тебя грузить. Для такого разговора сейчас слишком раннее утро.

— Я нормально. Просто… Просто мне очень жаль.

— Твоей вины тут нет, — отвечает она, а потом критически меня оглядывает. — А почему у тебя лицо, как у енота? Во сколько ты вчера вернулась домой? Где ты вообще была?

Я чувствую одновременно панику и стыд и не могу пошевелиться. Я предложила себя своему женатому профессору, потому что решила, будто ему так же одиноко, как и мне, и секс на стороне его утешит.

Господи, я даже в уме не могу произнести эту фразу, не почувствовав при этом желания пнуть себя под зад.

— Я-я… просто… ушла. Захотела прогуляться.

— При полном макияже?

Ах, да. Макияж. Я не только побрила все тело, но еще и накрасилась. И сейчас косметика потекла.

— Э-э… Да. Иногда я так делаю, — я встаю, не в состоянии больше выдерживать ее проницательный взгляд. — Хочешь кофе? Давай сходим выпьем кофе!

Поняв, что я что-то скрываю, Эмма все же решает на меня не давить и молча уходит к себе переодеться. Слава богу. Если мне повезет, то вчерашнее надолго останется лишь моим секретом.

*** 

Снова наступила ночь. Эмма спит в соседней комнате. Она по-прежнему злится на Дилана, хотя я пыталась ее урезонить. Дилан всего лишь проявил заботу о ней и хотел дать ее матери еще один шанс. Когда я ему позвонила, он сказал, что просто предложил эту идею, но все внезапно вышло из-под контроля. Так бывает, когда ситуация накаляется, и аргументы становятся все более серьезными. И теперь он даже разговаривать с Эммой не хочет.

Я пытаюсь заснуть, но безуспешно. Мне не спится.

Таращась в потолок, какое-то время я стараюсь не двигаться, но потом внезапно звонит мой телефон, и я резко поднимаюсь в сидячее положение, чтобы нормально дышать, потому что мне звонит Томас. Со своего рабочего номера.

Я слишком шокирована, чтобы ответить, и через какое-то звонок прекращается. Потеря, которую я ощущаю из-за замолчавшего телефона, кажется глубинной и жизненно важной. И потом… он мне еще никогда не звонил. Вскочив с кровати, я снимаю пижаму, надеваю юбку с футболкой, потом поверх всего свое зимнее снаряжение и выхожу за дверь.

Как и прошлой ночью, я бегу по улицам и не останавливаюсь, пока не добегаю до «Лабиринта». Поднимаюсь по лестнице и хватаюсь за ручку двери кабинета Томаса с настойчивой уверенностью, которой вчера не обладала. Ручка, как и в прошлый раз, поддается, и я вхожу в кабинет.

На этот раз Томас сидит в своем кожаном кресле и смотрит на телефон, расположенный на столе. Когда я закрываю дверь, он резко поднимает голову и смотрит на меня. От бега я и так дышу тяжело, но дыхание становится еще более затрудненным, когда наши взгляды встречаются. В его глазах пылает огонь и ярость.

Резко втянув в себя воздух, Томас встает. Мое сердце начинает биться еще сильнее, не понимая, какую роль ему придется сыграть на этот раз. Как ему себя вести под интенсивным вниманием Томаса: дрожать от волнения или съежиться от страха? Или и то, и другое?

— Я сказал тебе больше сюда не приходить, — хотя его тон не настолько агрессивен, как вчера, резких ноток он все равно не лишен. Его голос по-прежнему может заставить меня заикаться и чувствовать стыд.

— Ты сам позвонил мне, — рассерженно отвечаю я, чувствуя себя возбужденной.

Обойдя стол, Томас подходит ко мне.

— И что?

— Зачем тогда ты звонил, если не хочешь меня здесь видеть? — от еще одного его шага вперед я прижимаюсь спиной к двери. — Так зачем ты звонил? — прежде чем успеваю остановить саму себя, я добавляю: — И… И если между нами ничего нет, почему ты…

Томас останавливается прямо передо мной. Он стоит так близко, что я чувствую себя зажатой в ловушку между его телом и дверью. Происходящее — словно дежавю. Словно история повторяется. Я все еще помню его слова. Как он говорил мне вчера, что между нами вообще ничего нет. И как сильно меня это задело.

— Почему я — что?

Я упрямо поднимаю подбородок, хотя ощущаю сильное желание съежиться.

— Почему ты довел меня до оргазма? Если так ненавидишь меня, зачем это сделал?

Поставив руки по обе стороны моего лица, Томас наклоняется ко мне невероятно низко.

— Ты считаешь, что я тебя ненавижу? — его резкий смешок царапает мою кожу. — Это не так, Лейла, — хрипло говорит он. Но если судить по его интонации, то это именно что ненависть.

— Значит, я тебе нравлюсь? — неожиданно тонким голосом спрашиваю я.

Кажется, мой наивный вопрос разозлил Томаса еще больше. Его лицо покраснело, а на шее вздулись вены. Это пугает.

— Боже, как же ты меня бесишь, — он качает головой. — Думаешь, это такие шуточки, да? Думаешь, мы старшеклассники? Ждешь, что я тебя поцелую, а потом мы отправимся в кино? Ты этого ждешь, Лейла?

— Н-нет.

— Тогда что, по-твоему, тут происходит?

— Я… не знаю.

— Не знаешь? Да ты для меня чертову татушку себе сделала! Явилась ко мне голая. Не можешь перестать предлагать мне себя, — от его издевательского тона у меня на глазах наворачиваются слезы. — И хочешь убедить меня, будто не понимаешь, что происходит?

Слезы все-таки проливаются. Ненавижу. Как же сильно я его ненавижу. Томас постоянно так делает: сначала притягивает меня к себе, а в следующую секунду швыряет на землю. Но на этот раз моя очередь — я кладу руки ему на грудь и изо всех сил его отталкиваю. Но Томаса с места не сдвинуть.

Когда он кладет руку на мою мокрую щеку, на его челюсти дергается мускул.

— Ты хотя бы представляешь, что я с тобой сделаю? Тебе этого не захочется, Лейла. И не захочется, чтобы я к тебе прикасался.

Я сжимаю руки в кулаки и комкаю рубашку у него на груди. В его взгляде читается сожаление, которое смягчает агрессию.

— Почему ты так решил? — сквозь слезы спрашиваю я.

— Потому что потом ты пожалеешь. Обо всем, что случится, если не уйдешь. Тебе нужно перестать приходить ко мне.

— Но ты сам мне позвонил.

— Ты не понимаешь, да? Я не хороший мальчик, предупреждаю.

— Я не верю, что ты плохой, — говорю я и сильней стискиваю кулаки. — Ты просто одинок. Как и я. И у тебя разбито сердце, — отпустив его рубашку и провожу ладонью по его горячей щеке. — Тебе можно прикоснуться ко мне, Томас. Я не стану сожалеть. Обещаю.

Он содрогается от моих прикосновений, будто сейчас развалится на части. В этот момент Томас выглядит уязвимым как никогда. Но потом берет себя в руки и застывает всем телом. Я боюсь, что он снова оттолкнет меня и отправит домой, но внезапно притягивает меня в свои объятия.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — говорит он в миллиметре от моих губ. — Когда пожалеешь об этом — а я уверен, так и будет, — просто вспомни, что сама напросилась.

В следующее мгновение Томас целует меня, и все мои мысли улетучиваются.