Проснувшись утром, я понимаю, что Томаса уже нет. Ничего другого я и не ожидала, но обнаружить себя громко сопящей и укутанной в свое фиолетовое одеяло было странно. Где-то посреди ночи Томас накрыл меня и тихо ушел. Не знаю, почему, но даже сама мысль об этом причиняет куда больше боли, нежели все, что мы с ним делали.

На столике стоит моя кружка с остывшим кофе. Как бы я ни планировала держать подбородок высоко поднятым и двигаться дальше, мне больно.

Боль такая сильная, словно меня сбила машина.

Едва открывается дверь комнаты Эммы, я быстро вытираю слезы. Обернувшись, приветствую ее с натянутой улыбкой.

— Готова идти?

— Нет, занятия отменены. Я только что получила сообщение.

Первая моя реакция — это облегчение. Потому что идти на занятия я не хочу. И понятия не имею, получится ли у меня вести себя как ни в чем не бывало в присутствии Томаса после всего этого. Но спустя мгновение мой мозг просыпается.

— Что? Почему?

Выражение лица Эммы напуганное и смущенное одновременно.

— Я… получила смс от Саманты, которой прислал письмо Брайан. По его словам, он это сам видел, а может, кто-то ему рассказал. В общем, неважно. Но профессор Абрамс… Его жена сейчас в больнице. Она… Она пыталась покончить с собой.

В ушах начинает потрескивать.

Это такой звук, напоминающий статическое электричество и который не собирается наполнять только голову. Он распространяется по всему телу. Я вижу Эмму. Вижу, как она шевелит губами, что-то продолжая рассказывать. Как хмурит лоб и поджимает губы. Но ничего не понимаю.

Ничего.

Томас…

Уверена, я ему нужна. Поэтому мне нужно к нему. Надо срочно найти Томаса. Это… Ничего подобного просто не могло произойти. Я ведь видела ее собственными глазами буквально вчера, и все было хорошо. Да господи боже, он ведь любит ее! Так сильно, что… Или это я виновата? Я, да? Мой приход все испортил? Возможно, Хэдли поняла, что я тоже очень сильно люблю Томаса. Быть может, она все поняла про нас. И в случившемся виновата я.

Мой мир словно сошел с орбиты и неистово задрожал.

— Лейла! Какого черта ты несешь? — спрашивает Эмма. Как она оказалась так близко? Посмотрев вниз, я замечаю, что мои голые ноги забрызганы разлитым кофе и на полу валяются осколки моей кружки.

— Мне нужно с ним увидеться, — говорю я Эмме.

— Ничего не понимаю. Когда ты успела встретиться с его женой? И почему это ты виновата?

Я понимаю, что говорила вслух, но времени что-то объяснять сейчас нет. Нужно найти Томаса.

— А ты знаешь, где… — замолчав, я делаю глубокий вдох, пытаясь при этом привести слова и мысли хоть в какой-то порядок.

— С Хэдли сейчас все в порядке. Она в больнице. По крайней мере, согласно слухам, которые гуляют по всему кампусу.

— Так. Ладно, — я обхожу ее и направляюсь к двери. — Мне нужно в больницу. Прямо сейчас.

Но Эмма меня останавливает.

— Лейла, это еще не все.

От ее тона у меня мороз по коже. Внезапный холод пробирает до самых костей.

— Что? В чем дело?

Сильно взволнованная, Эмма заламывает руки.

— Я… Я слышала, что их сын — которого мы видели в «Кофе со сливками» несколько недель назад… — сделав паузу, она качает головой.

Почему она качает головой?

— Лейла, он тоже в больнице.

— Что это значит?

— Я не знаю. Он вроде бы в реанимации.

— Ники? — в ответ на сочувственное выражение лица Эммы я мотаю головой. — Но почему? В смысле что случилось? Как он попал в реанимацию? Неужели… Неужели все так серьезно?

Эмма кладет руку мне на плечо и круговыми движениями поглаживает.

— Черт, Лейла, ты дрожишь. Присядь лучше на минуту.

— Нет, — не дав усадить себя на стул, возражаю я. — Нет. Скажи, где сейчас Ники.

— Лейла, милая, я правда не знаю. Я просто пересказала тебе слухи. Понятия не имею, что произошло.

Я вырываюсь из ее объятий, взбудораженная и заторможенная в одно и то же время, и иду к входной двери.

— Мне нужно найти Томаса. Надо сказать ему, что с Ники все будет хорошо. Он сейчас, наверное, в полном ужасе.

— Лейла, послушай меня. Просто остановись и выслушай, — Эмма хочет схватить меня за руку, но я уворачиваюсь.

— Нет! — кричу я. — Нет. Я хочу отыскать Томаса, понимаешь? Ему нужно… — поняв, что у меня сел голос, я делаю глубокий вдох и продолжаю: — Мне просто нужно попасть в больницу. Прямо сейчас.

Эмма кивает.

— Хорошо. Я тебя отвезу. Сейчас выясню, в какую больницу их отвезли, и мы тут же поедем.

Согласно киваю, а потом ноги меня подводят, и я падаю на пол.

*** 

«Лей-ла… Ла-ла-а-а-а…»

Да, иногда я Лала. Ну и ладно. Я делаю глоток кофе, а Ники, не вынимая пальчиков изо рта, завороженно меня разглядывает. У него такие большие глаза — два голубых озера. Просто очаровательный мальчик.

«Хочешь попробовать мой кофе, малыш? — спрашиваю я, и он хихикает. — Давай так. Я тебе дам глоточек, если ты произнесешь слово «кофе». Скажи. Ко-фе».

Томас бросает на меня возмущенный взгляд.

«Что? Я учу его новым словам, — говорю я и снова поворачиваюсь к Ники. — Давай, Ники, не подводи меня. Скажи «кофе». Ко-фе».

Ники хохочет, а Томас поджимает губы, чтобы тоже не рассмеяться.

«Я смотрю, ты веселишься. Ну ничего, погоди, скоро настанет тот день, когда Ники сможет произнести слово «кофе» и полюбит меня больше, чем тебя».

— Мы приехали, Лейла, — голос Эммы возвращает меня в настоящее. Мы сейчас на парковке университетской больницы, и я с удивлением обнаруживаю, что по щекам у меня текут слезы.

Сама не понимаю, почему я плачу. Эмме сказали, что с Хэдли все будет хорошо, а насчет Ники… Я уверена, что Ники тоже поправится. Уверена. Несмотря на то, что он в реанимации, и есть вероятность, что малыш не переживет эту ночь. Нет, ну, много они понимают! И потом, сами же сказали: «вероятность». Вероятность может означать что угодно.

Так что я зря лью слезы.

Выпрыгнув из машины, я направляюсь к дверям больницы. «Как только увижу Томаса, все сразу же станет хорошо», — мысленно повторяю я снова и снова. Эмма подходит к стойке информации, но разговаривать с нами отказываются. Мы не родственники.

Краем глаза замечаю какое-то движение и, повернувшись, вижу Сьюзен.

— Сьюзен!

Увидев меня, идущую прямо к ней, она вздрагивает.

— Лейла.

— Почему вы плачете? — ее лицо такое же заплаканное, как и мое, от чего я ощущаю панику. — Нет-нет, не плачьте. Причин для слез нет. Все будет в порядке. Эмме сказали… — я поворачиваюсь, чтобы махнуть в сторону стойки и стоящей там подруги. — С Хэдли все будет хорошо.

Сьюзен ладонью зажимает рот, чтобы заглушить рыдания.

— Ники…

— С ним тоже все будет в порядке, — мой пронзительный голос ее пугает. Наверное, она думает, что я сумасшедшая. — С ним ничего не случится. Все будет просто прекрасно.

— Ты ведь знаешь, как он любит, чтобы все игрушки лежали в манеже. Каждый вечер мне приходится собирать их и складывать в один угол, — всхлипывая, говорит Сьюзен. — Сегодня утром, когда играл со своим слоненком, Ники был похож на ангелочка, — кажется, что еще немного, и Сьюзен упадет в обморок, поэтому я приобнимаю ее за плечи.

— Хэдли проснулась рано, и я… попросила ее присмотреть за Ники, чтобы самой сходить в магазин за смесью. Я не хотела. Не хотела оставлять его одного, но сама не знаю, почему не купила ее заранее. Я думала, что скоро вернусь, но в магазине нужной смеси не было, поэтому мне пришлось ехать в другой.

Сьюзен плачет навзрыд. Мне хочется накричать на нее, но в этот момент подходит Эмма, кладет руку мне на плечо и еле заметно качает головой, давая понять, чтобы я сдержалась.

— К-когда я вернулась, Ники… почти умер. Я набрала 911, а потом бросилась искать Хэдли. Она оказалась в ванне — без сознания, — рыдания Сьюзен подтачивают мою до этого несгибаемую веру, что все будет хорошо, и мне это не нравится. Совсем-совсем не нравится.

Я отхожу от нее на шаг.

— А где Томас?

Чтобы собраться с мыслями и ответить, Сьюзен требуется время, которое кажется нескончаемым. Наконец она отвечает, что Томас на третьем этаже, в приемном покое реанимации. Я бросаюсь вверх по лестнице, не глядя по сторонам.

Как только вижу Томаса, мои ноги останавливаются сами собой. Его широкие плечи, — это единственное, что я могу сейчас видеть. Он стоит спиной ко мне, посередине пустой комнаты, и смотрит в сторону стеклянных дверей, ведущих в коридор с палатами.

Это напоминает мне о той ночи, когда я подсматривала за ним в окно. Даже сквозь ткань серой рубашки мне видны напряженные мышцы спины. В тот день утешить его я не могла. Не могла ни прикоснуться, ни уверить, что все будет хорошо.

Но сейчас у меня есть такая возможность.

Бесшумно ступая, я иду к нему, почти не дыша.

— Томас?

Он не двигается. Не уверена, что он вообще меня слышал. Тогда я подхожу ближе и становлюсь к нему лицом.

Или не к нему, а к кому-то, внешне напоминающего Томаса. Этот человек такой же высокий, но выглядит изможденным. Словно от Томаса осталась лишь оболочка и опустошенный взгляд.

— Томас, — зову я снова, на этот раз чуть громче. Оторвавшись от созерцания чего-то мучительного и видимого только ему одному, Томас поворачивается в мою сторону. — Все будет хорошо, — произношу я в миллионный раз. Чем больше повторяю эти слова, тем больше они словно царапают рот и оставляют после себя привкус пыли — как после песчаной бури. Но я не перестану их говорить. Ведь Томас нуждается во мне. — Я с тобой. Все будет в порядке. Хэдли поправится.

Сглотнув, я подхожу еще ближе. Запрокинув голову, всматриваюсь в его неподвижное и угрюмое лицо.

— Томас, н-не волнуйся. Они все врут насчет Ники, я точно знаю. Верь мне. Я…

Сама того не ожидая, я громко всхлипываю. Совсем как Сьюзен — женщина, которая была уверена, что Ники умер. Но я не она. Поэтому мне не стоит плакать. Ведь я не сомневаюсь, что с малышом все будет в порядке. Других вариантов просто нет. Он обязательно поправится.

Мой болезненный всхлип словно пробуждает Томаса, но он по-прежнему меня не видит. Он слишком занят собственными мыслями и слишком подавлен горем. Никогда раньше я не представляла, что грусть бывает настолько сильной и жестокой, но на Томаса она действует именно так. Он опустошен. Внутренне я готовлюсь, что сейчас на меня обрушатся его эмоции, но ничего не происходит.

Томас уходит.

Подойдя к двери, ведущей на лестницу, он открывает ее, но, подбежав, я успеваю его остановить, прежде чем Томас достигает ступеней.

— Томас, подожди. Просто посмотри на меня. Пожалуйста. Все будет хорошо. Послушай меня. И посмотри. Посмотри на меня, — снова и снова прошу я. Наконец он встречается со мной взглядом.

В его глазах бушует ярость. Схватив меня за руку, он с силой встряхивает меня.

— Мой сын умирает, Лейла, — Томас произносит мое имя, будто оно отравленное. — А врачи меня к нему даже не пускают. Даже не дают мне его увидеть. Мой сын чуть не подавился насмерть паршивой пуговицей, а мне нельзя к нему войти.

«Он сейчас на таком этапе развития, когда все выглядит едой». Всхлипнув снова, я сдерживаю слезы с такой силой, что едва не душу саму себя.

— А знаешь, почему никто не смог ему помешать? — сильнее обхватив руку, Томас толкает меня к стене, и, ударившись спиной и головой, я кусаю губы, чтобы не вскрикнуть от боли. — Потому что моя жена была занята: пыталась покончить с собой, — оскалившись, говорит он. — Она проглотила целый пузырек снотворного, — к тому моменту, как Томас договаривает последнее слово, его рык становится похожим на вой раненого зверя. Он ударяет рукой по стене рядом со мной.

Но затем внутренняя борьба его оставляет, словно этого единственного удара хватило. Голос теряет угрожающие нотки и становится пронизанным невыносимой мукой.

— Я думал, что у нас все в порядке. Думал, что раз она позволила прикоснуться к себе, то значит простила. Хэдли попросила себя обнять и… И я решил, что она тоже меня любит. Может быть, самую малость — господь знает, я не заслуживаю чего-то большего сейчас, — но хотя бы так. А теперь… все разрушено. Моя семья развалилась, едва я заполучил ее обратно.

Надтреснутый голос Томаса разбивает мое сердце, размалывает его в крошево. Внутри у меня все будто в крови.

Я вспоминаю странное свечение, которое видела вокруг Хэдли вчера. Она выглядела уставшей, но… умиротворенной. Она была счастлива, а я все испортила.

— Это все я, — сглотнув, говорю я. — Здесь только моя вина. Я приходила к тебе домой, чтобы увидеться с Ники и сказать ему, что ни на что не претендую и отхожу в сторону. Что нарушила все правила и влюбилась в тебя. Меня застала Хэдли, и я…

— Ты влюбилась в меня, — его слова звучат не вопросом, а утверждением. Мне могло показаться, что Томас абсолютно спокоен, если бы не стиснутые зубы и играющие желваки.

— Томас, я…

— Мои родные умирают, потому что ты в меня влюбилась, — будничным тоном говорит он, и я теряю дар речи от инферно, взорвавшемся во взгляде его покрасневших глаз.

Внутри Томаса все горит огнем. Обхватив сильными пальцами мою руку, он словно оставляет ожоги на моей коже. Не то чтобы я этого не заслуживаю. Я была к этому готова — как и к любому наказанию, которому он захочет меня подвергнуть. Взгляд Томаса говорит мне, что я ему противна.

Но тем не менее ничего не происходит.

Отпустив мою руку, Томас разворачивается и тем самым еще больше смущает меня. Его нежелание продолжать этот разговор сбивает с толку, а сдержанность, которую он демонстрирует, лишь распаляет мое желание получить по заслугам. Я не хочу, чтобы он контролировал себя. Хочу, чтобы он пришел в ярость. Не могу думать ни о чем другом, кроме того, что Томас страдает из-за меня и ему нужно сделать мне больно, чтобы хоть как-то справиться со своими эмоциями. Размышляя об этом, я чувствую спокойствие и отчаяние одновременно.

Я делаю шаг к Томасу, чтобы схватить за рукав и… чтобы что? Остановить его? Сказать, чтобы он ударил меня? Прямо по лицу? Повалил меня на пол и пнул за то, что я стала причиной смерти его родных? Сама не знаю… Но Томас уворачивается, и я поскальзываюсь на скользком полу. И внезапно оказываюсь в воздухе.

Я лечу.

И падаю — в буквальном смысле.

Мое тело несколько раз подпрыгивает по ступеням, и когда я приземляюсь, все, о чем могу думать, — это что мне страшно жаль. И что все произошедшее имеет свою логику, ведь сейчас я умру, поскольку любовь моя токсична и делает больно другим.

А потом меня накрывает глухая тьма, и я проваливаюсь в сон.