— Вы… преподаватель, — озвучиваю свои мысли я. Не знаю, что еще сказать.

В ответ получаю сдержанную снисходительную улыбку.

— И как же ты догадалась?

Вообще-то, по множеству деталей. Уже открываю рот, чтобы ответить, но мое сердце шепчет: «Он шутит, глупая. Куда подевался твой детектор сарказма?»

А ведь правда. Я закрываю рот, но тут же открываю его снова:

— Я-я не догадывалась, пока шла следом за вами.

— Ты преследовала меня, — в меня впивается проницательный взгляд. Интересно, как я сейчас выгляжу в его глазах — надеюсь, не как та блондинка.

— Нет, — тут же выпаливаю я. Ты украла нижнее белье Калеба? Нет, мама. — Конечно же нет. В общем, я не это имела в виду. Просто… не думала, что мы придем в класс.

— Но именно туда и пришли, как видишь, — явно готовый закончить разговор, профессор ставит свой кофе на стол. — Так что или садись, или уходи.

— Хорошо, — киваю я. Я готова уйти и забыть обо всем произошедшем, но вместо того, чтобы двинуться в сторону выхода, мои ноги сами собой ведут меня вперед, мимо рядов красных пластиковых стульев. По неприятному покалыванию на коже затылка понимаю, что за мной наблюдают.

Сев на заднем ряду, я смотрю на него — на своего преподавателя — и вижу, как он расстегивает куртку. Снимает ее, и под ней в пару к черным джинсам на нем оказывается накрахмаленная серая рубашка. Плавным и ловким движением, будто льющаяся мелодия, он вешает ее на спинку стула. Я была права — он как песня.

От этой мысли мне становится жарко. Так жарко, как еще никогда не бывало зимой. Кожа ощущается обожженной, и становится трудно дышать. Это так странно. Вниз по позвоночнику скатывается капля пота.

Дрожащими руками я снимаю с себя свою белую шапку и встряхиваю волосами. Следом идет пушистый шарф, перчатки, фиолетовая шуба и черный кардиган, после чего я остаюсь в белой футболке с длинным рукавом и клетчатой красной юбке. Свалив все это в кучу на соседний стул, я делаю глубокий вдох.

Когда поднимаю голову, то встречаюсь взглядом с голубыми сгустками энергии. Профессор смотрит на меня, приподняв одну бровь и держа руки в карманах. Судя по всему, он — как и все присутствующие — пялился на меня все это время.

— Не дружу с холодной погодой, — бормочу я и резко пожимаю плечами.

Качнув головой, профессор переводит взгляд на остальных. Студенты сидят на краешках стульев, будто ждут, когда он заговорит. Я тоже подаюсь вперед. Что это за занятие, кстати?

— Итак… — начинает он, покачиваясь на пятках. — Я То…

— Мы знаем, кто вы, — перебивает его сидящая на первом ряду девушка, и все отвечают восторженным гулом.

Ага, но я-то нет. Как его зовут?

— Тогда ладно, — кажется, от их энтузиазма он немного опешил.

— Я обожаю ваш последний сборник, — радостно щебечет девушка. — То есть все мы. Мы даже организовали вечер, посвященный «Анестезии», после семестровых экзаменов. И прочитали абсолютно все. Я читала вступительное. Это лучшее стихотворение сборника.

Что-что? Он поэт?

Сидящий рядом с ней парень перебивает:

— Не согласен. Лично я лучшим считаю «Время ночи». В нем есть загадка. Начинается в одной манере, а потом — бам! — и полностью срывает крышу.

— Ну да. Но смотри, в чем дело. Я думаю, это обман читателя. А как читатель я терпеть не могу обманываться. Это такая дешевая тактика. Поэтому «Анестезия» и лучше. Там все просто, без прикрас и потому так убедительно.

— Вот именно — просто. А у «Времени ночи» есть… некая изюминка. Оно драматичней. И иногда драма просто необходима — знаешь, большой размах и все такое.

Они спорят еще какое-то время. Использую такие термины, как слог, ударный слог, поток, форма и ритм — ничего из этого я никогда не слышала. Тем временем профессор наблюдает за ними с нескрываемым удивлением. Это даже смешно. Устав наконец препираться, девушка обращается к нему:

— А вы что думаете, профессор?

Он качает головой, будто только что очнулся ото сна.

— О чем?

— Драма или простота. Как думаете, что лучше? — уточняет парень.

Профессор складывает руки на груди и прищуривается, будто обдумывает вопрос. Вспомнив вчерашний инцидент, я готова предположить, что он притворяется.

— Это сложный вопрос. Возможно, мне понадобится что-нибудь покрепче кофе, чтобы найти ответ. Но, к сожалению, идея выпивать во время занятий не будет встречена с одобрением. Почему бы нам тогда не начать с чего-нибудь попроще? Например, с имен, — кивком головы он показывает на девушку. — Не хочешь начать?

— Ну ладно, — девушка явно не ожидала такого поворота. — Я… Эмма. Эмма Уокер.

И вот так фокус внимания сместился с него на представляющихся студентов.

Профессор поправляет манжеты рубашки, теребя пуговицы крупными длинными пальцами. Я чувствую, как меня тянет к ним. Он поэт. Он много пишет — вот этими руками. Получается, их можно назвать маленькими богами. Они создают что-то новое: складывают слова в стихи. Для кого-то вроде меня это экстраординарная способность.

О поэзии я знаю ровным счетом ничего, но благодаря этому мужчине мне хочется открыть его книгу и прочитать. Ха! Никто и никогда не вдохновлял меня сделать что-нибудь настолько невинное, как чтение, при этом заставляя изнывать от желания напиться и кайфануть.

Кто этот мужчина?

Он как покрытый сладкой глазурью яд.

Я так глубоко погрузилась в собственные размышления, что не сразу заметила золотой блеск на его руке. На долю секунды он меня озадачил. А потом до меня дошло, что это обручальное кольцо.

Голубоглазый профессор женат.

На несколько секунд биение моего сердца замедляется, от чего я чувствую головокружение, а потом оно возобновляет свой бег. Громкий и стремительный. Мое сердце тревожится. Мне почти хочется поднести руку к груди и потереть то место, где оно суетно колотится. Так странно. Какое мне дело до того, что профессор женат?

Прикусив губу, я поднимаю голову и замечаю, что он смотрит на меня. Один из тех моментов, когда ты с кем-то случайно встречаешься взглядами. Это происходит не нарочно. И он смотрит не на то, как я разглядываю его руки. При этом мою кожу покалывает от электрического заряда, который оставил его взгляд, скользнувший по моему телу. Я ерзаю на стуле, скрещивая и разводя в стороны ноги.

Вскоре приходит мой черед говорить.

— Я Лейла. Лейла Робинсон.

Его внимательный взгляд задерживается на мне дольше, чем на остальных.

— Почему вы решили посещать Введение в поэзию, мисс Робинсон?

Просто потрясающе. Первый же его вопрос — про что я понятия не имею. Может, сказать, что мой психолог-консультант предложила мне попробовать что-нибудь новое? Но я не хочу, чтобы он считал меня сумасшедшей.

Мы не сумасшедшие, — вторит мое бесполезное сердце.

Сев ровнее, я покашливаю.

— Ну, потому что мне это интересно. Мне нравится поэзия.

— И что именно вам нравится?

Вдох формируется в грудной клетке, но до рта не поднимается. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, пока обдумываю его вопрос. Терпеть не могу оказываться под чьим-то пристальным вниманием. Я чувствую, как меня все оценивают, как готовы обсудить. Это настолько похоже на происходящее дома, что мне хочется исчезнуть.

Но как и всегда, я вздергиваю подбородок и не отвожу взгляд. Его вопрос крутится у меня в голове, и внезапно нахожусь с ответом.

— Слова! — восклицаю я.

— Правда? — с сарказмом интересуется он, приподняв одну бровь. Мудак.

— Я люблю слова песен без музыки, — говорю я, когда меня осеняет. — В ритме музыки можно запросто потеряться, а на слова можно опереться. Они как бы держат мозг активным. На них обращаешь внимание, слушаешь и переслушиваешь, вникаешь в смысл, читаешь между строк, — я киваю, соглашаясь с собственным анализом. — Да. Вот за это я и люблю поэзию. За слова. Они служат мне опорой.

Стоит абсолютная тишина. Кажется, никто даже не дышит. Или же не дышу я одна. До сих пор я еще никогда так не думала о словах в песнях, но, кажется, все так и есть. Слова. Тексты песен. Поэзия. Разве они не схожи?

На лице профессора сейчас то же выражение, какое было, когда он смотрел на сигарету и на книгу. Его самоконтроль сейчас работает в полную силу, а я боюсь. И… взволнована. Очень странная реакция.

Затем он отводит от меня взгляд.

— Предлагаю обсудить содержание этого курса.

Я громко и с облегчением выдыхаю. Если не брать в расчет курение, у этого мужчины впечатляющее самообладание. У него стоит поучиться. Надо записаться к нему на занятия. Кара будет только рада.

Подойдя к столу, профессор достает из ящика стопку листов бумаги. Там расписан учебный план. Оставив себе один, он отдает Эмме остальные. Аудитория тут же наполняется шорохом бумаги и тихими звуками пишущих ручек.

Один лист бумаги приходит ко мне, и я наконец вижу это. Его имя. В правом верхнем углу, рядом с номером его кабинета, рабочими часами и телефонным номером.

Томас Абрамс.

Томас.

Профессор Абрамс.

Наклонившись к сумке, достаю ручку и подчеркиваю имя. Сначала один раз. Потом еще. И еще. Три раза фиолетовыми чернилами с блестками. Потом обвожу его имя в кружок. Я прошу свою руку остановиться, но та не подчиняется. В ответ на мои требования она еще яростнее нажимает ручкой на бумагу.

Как только учебные планы оказались у каждого, профессор Абрамс зачитывает самое важное. Его занятия — частично мастерская, частично теория. Это означает, что каждый из нас напишет свое стихотворение, которое потом проанализируем; одновременно с этим мы будем читать стихи известных поэтов. Признаться честно, половины имен я даже не знаю: Данн, Плат, Байрон, По, Уилмот.

Судя по голосу профессора Абрамса, его не особенно интересует содержание курса. В некоторых местах, где говорится о домашнем задании и системе оценок, он хмурится.

Несколько раз Эмма пытается вовлечь его в разговор, но он ловко уходит от темы. Даже с последнего ряда мне ощутимо ее разочарование. Либо Томасу Абрамсу плевать, либо он понятия не имеет, как вести преподавательскую деятельность. Думаю, тут есть немного и того, и другого.

Вскоре занятие окончилось, и мы получаем свое первое задание: написать эссе на одну-две страницы о том, почему выбрали именно этот факультатив и какие авторы нас вдохновляют. Этого задания более чем достаточно, чтобы я пулей захотела умчаться в другую часть кампуса, а сюда больше не возвращаться.

Уже собираясь уходить, я останавливаюсь в дверях и оглядываюсь. Профессор теребит манжету, и в солнечных лучах поблескивает его золотое обручальное кольцо. Потом надевает куртку и встряхивает руками. Его действия по-прежнему изящны. По-прежнему плавные, как мелодия. И по-прежнему впечатляющи до дрожи.

Не желая, чтобы он поймал меня на подглядывании, я выхожу и едва не сталкиваюсь с кем-то в коридоре. Этот парень сидел на первом ряду; его имени я не помню. У него всклокоченные волосы и очки в черной оправе. С перекошенным капюшоном он выглядит довольно милым ботаником.

— Привет, — он приветствует меня так, словно знаком со мной.

— Привет… — пытаясь понять, знаю ли я его, наклоняю голову набок.

— Ты Лейла. Лейла Робинсон.

— Верно.

Я что-то устроила ему?

— А я Дилан Андерсон. Мы вместе ходим на историю.

— Да ну?

— Ага. Помнишь, как профессор Аллен вечно ковыряется в носу, пока пишет на доске?

— Да-да! Боже, как я могла забыть об этом? — я содрогаюсь всем телом. — Фу. Хуже не бывает.

Дилан смеется. Его смех глуповатый и неловкий. Мне нравится. Он поворачивается к девушке, которая сидела рядом с ним.

— Это Эмма Уокер.

— Привет, — я делаю взмах рукой.

— Приятно познакомиться.

Не понятно, почему, она говорит с большой осторожностью.

— Ты тоже ходишь на историю с нами? — спрашиваю я.

— Нет. Я пришла сюда, потому что Дилан рассказал мне про профессора.

— Ага, как же, — он шутя пихает ее локтем в бок, и в ответ она нехотя улыбается. — Она ужасная трусишка, когда приходится рисковать. Мы договорились ходить на занятия вместе, но потом она меня бросила одного.

— Боже, сколько драматизма, — Эмма притворяется раздраженной, но я замечаю, что это напускное. Ей нравится ощущать внимание Дилана.

Какое-то время они продолжают спорить, и мне становится ясно. После долгих лет практики я стала мастером по определению людей с разбитыми сердцами и безответно влюбленных. Эмма влюблена в Дилана, но он об этом не знает. А ее настороженный взгляд в мою сторону говорит о том, что она ревнует ко мне. Ко мне, к отвергнутой. Мне хочется сказать, что бояться ей нечего. Что я не представляю никакой опасности — разве что для самой себя, но точно не для других.

Я внимательно смотрю на них. Дилан: взъерошенные темные волосы, карие глаза и мальчишеское очарование с легкой застенчивостью. Эмма: каштановые волосы и карие глаза, которые светятся умом и зрелостью.

Они идеально подходят друг другу. Мне кажется, влюбленный и объект его любви всегда идеально подходят друг другу. И я не верю в чушь типа «Ты еще встретишь кого-то более подходящего». Более подходящий мне не нужен. Я хочу того, в кого влюблена.

Тут подает голос мое Эгоистичное сердце. Оно грохочет в груди от гнева и разочарования. Почему Калеб нас не любит?

Наше с ребятами внимание привлекает звук шагов, н мы поворачиваемся в сторону аудитории. Не удостоив нас взглядом, в коридор выходит Томас, высокий и неприступный. Когда проходит мимо нас троих, я чувствую, как у меня по коже бегут мурашки. Быстро дойдя до лестницы, он поднимается по ней, перешагивая через одну ступеньку.

Дилан резко вздыхает.

— Этот парень… отличается от всех других.

— Мне кажется, или он скучный? Я надеялась, Томас Абрамс совсем другой, — хмурится Эмма и складывает руки на груди. — Думала, окажется более дружелюбным или хотя бы ответит на мои вопросы. Я была бы очень рада научиться у него чему-нибудь.

Дилан в шутку гладит ее по голове, но Эмма шлепает его по руке.

— Я же говорил тебе. У тебя слишком завышенные ожидания, Эмми. Он обычный парень, который пишет стихи.

— Обычный парень? — возмущенно восклицает Эмма. — Ты даже представить себе не можешь, насколько он талантлив. Он один из лучших поэтов современности. Знаешь, сколько у него наград? Он творит магию.

Дилан поворачивается ко мне.

— Ничего подобного. Просто она на него запала, вот и все.

— Нет!

Глаза Дилана сверкают при виде взбешенной Эммы, и я усмехаюсь. Парни зачастую такие недогадливые. Она ему нравится, просто об этом он тоже еще не знает.

Они снова начинают спорить, и мне кажется, что эти двое всегда так себя ведут. Это их священный ритуал, а я третья лишняя. Уже решив извиниться и уйти, я слышу топот на втором этаже и поднимаю голову.

— Это что такое? — поморщившись, спрашиваю я.

— Участники театрального кружка. На втором этаже есть конференц-зал, и они используют его для репетиций, когда все аудитории заняты, — отвечает Дилан.

— Ого, — я впечатлена. — Здесь есть театральный кружок?

Эмма смеется.

— Ага. Это же «Лабиринт». Тут полно странных людей и тех, кто притворяется, будто разбирается в искусстве.

*** 

После экскурсии по северной части кампуса я спешу вернуться в реальность. На своих занятиях я сижу в каком-то оцепенении: в одну секунду умом здесь, а в следующую уже нет. Мягко говоря, это странно.

Под конец дня я по-прежнему ощущаю себя попавшей в ловушку, вспоминая его обжигающий взгляд. Я словно смотрю на мир сквозь голубоватый туман.

Он творит магию.

Не знаю, почему, но эти слова действуют на меня очень сильно. После окончания занятий я снова прихожу в книжный. На этот раз не буду покупать книги или создавать путаницу. Хочу познакомиться с профессором Абрамсом посредством его же слов.

Его книга называется «Анестезия: сборник стихотворений». В Википедии написано, что это его первый полноценный сборник, который был выпущен почти год назад, с тех пор назван лучшей поэтической книгой года и получил кучу наград. Любопытный факт, что Томас Абрамс — самый молодой лауреат премии Маклауда, получил ее в свои двадцать девять лет. Он большой талант.

Я беру в руки тонкую книгу. У нее белоснежные страницы со словами, напечатанными черным жирным шрифтом. Листаю ее, в то время как в наушниках играет Лана и Blue Jeans. Пальцами провожу по витиеватым буквам на обложке.

Томас Абрамс.

Томас, темный курильщик и голубоглазый профессор.

В этой части магазина почти никого нет. Кто-то толпится в отделе научной фантастики — он чуть левее отсюда и спрятан за большой приставной лестницей и боковыми кирпичными колоннами.

Зная, что меня никто не заметит, я подношу книгу к носу и вдыхаю запах новых плотных страниц. Сделав вдох поглубже, внезапно ощущаю теплый аромат дыма. От музыкального ритма в ушах и от разлившегося по позвоночнику жара едва не теряю равновесие. Зарождающийся стон удивляет меня саму, и я резко открываю глаза.

Вот он, стоит, словно порожденный моим собственным воображением.

Взгляд, преследовавший меня сегодня повсюду, медленно опускается к книге в руках, которая закрывает нижнюю часть моего лица. В животе, где-то в районе пупка, рождается ощущение, будто кто-то потянул за мое серебряное колечко. Покашляв, я опускаю книгу и снимаю наушники.

— Я люблю запах книг.

Не похоже, что он мне верит. Под его задумчивым взглядом я острее ощущаю все слои одежды, что сейчас на мне. Слишком много одежды. И слишком жарко.

Дрожащей рукой отложив книгу в сторону, я пожимаю плечами.

— Можете это озвучить.

— Что озвучить? — словно анализируя меня, профессор наклоняет голову в сторону.

Кара обычно делает то же самое. Пытается меня раскусить, что я не выношу. Но сейчас свои чувства я описала бы совсем другими словами. Это что-то другое. Это чувство более смелое. Захватывающее. Неизвестное.

— О чем думаете. Я по лицу вижу — вы думаете, что я сумасшедшая. Что я идиотка, нюхающая книги.

Я жду, что профессор Абрамс согласится со мной, скажет «Угадала, прикинь!» Но, полагаю, выразится не буквально такими словами.

— Это… впечатляет, — кивает он, и на его губах появляется полуулыбка. — Ты читаешь меня, как книгу — хотя я бы предпочел, чтобы ты меня не нюхала.

Я с удивлением смеюсь.

— А вы забавный.

— Есть такое, да. Один из моих талантов.

— Ага. А какие у вас еще таланты? Нет-нет, дайте угадаю — преподавать, да?

— Да. Я был рожден, чтобы учить других, — невозмутимо отвечает профессор. Если не брать во внимание морщинки у глаз, его лицо словно высечено из гладкого камня.

— А. Несбыточные мечты. Понятно. Вы безумно талантлив.

Он с силой сжимает красиво очерченную челюсть.

— Вы сейчас подвергаете сомнению мои преподавательские таланты, мисс Робинсон?

Низкий голос профессора произносит мое имя так, словно оно течет густым шоколадным соусом. Ощущение, будто под действием его голоса сквозь меня проносится мощный будоражащий гул. Как так получается, что мне жарко и бросает в дрожь в одно и то же мгновение? Как он вообще может влиять на все это?

— Нет, профессор Абрамс. Я бы не посмела. Вы меня, в общем-то, пугаете.

Это правда. Абсолютная и непреложная. Он пугает, потому что оказывает на меня странное влияние, непонятное и небывалое.

— Все правильно. Я пугаю. Не забывай об этом, — одобряюще замечает он и, уже повернувшись уйти, в последний момент поворачивается ко мне. — А ты знаешь, что нельзя нарушать порядок расстановки книг?

Я не сразу поняла его слова. Он имеет в виду сделанное мной вчера?

— Я не…

Профессор бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Это было глупо, не говоря уже о том, что неэффективно. Поменяла местами G и F? Да всем плевать. Если действительно хочешь кого-нибудь напугать, перепутай книги авторов с фамилиями на A с теми, у кого они начинаются на S. Чем шире разброс, тем больше будет паники.

Я сглатываю.

— Хорошо.

— И никому не говори, что это я тебе посоветовал.

— Хорошо, — снова говорю я.

Он наклоняет голову и улыбается.

— Я не знала, что вы меня видели. Вчера.

До этого момента мне и в голову не приходило, что я хотела быть им замеченной. И вслед за сегодняшним прозрением в классе ко мне внезапно приходит еще одно: я не хочу быть для него невидимой. Только не для него.

Но почему? Сама не понимаю. Что это за безумие?

— Я же говорил. У меня много талантов. И один из них — распознавать сумасшедших.

Я ахаю, а он усмехается. Он назвал меня сумасшедшей. Терпеть это не могу, но когда профессор Абрамс уходит, я чувствую не гнев.

Это что-то еще. Что-то волшебное.