Надо мною сомкнулась бархатная тьма, озаряемая лишь вспышками пламени с моего плеча. Как мне удалось высвободиться, сама не понимаю. Знаю лишь, что сумела сделать это раньше, чем они успели совершить последнее и самое страшное.

Но это произошло не так скоро.

Я слышала свои истошные вопли. Финальный крик рассыпался мириадами осколков, прежде чем меня укрыло последнее спасительное прибежище - вожделенное беспамятство.

В него я и впала.

Холод. В последнее время везде, куда бы меня ни угораздило попасть, повсюду царил холод. Подо мной что-то твердое. Тихий гул - я услышала его и снова отключилась, скользнула в беспамятство легко, как мраморный блок по смазанной колее. Однако гул не отстал, он упорно следовал за мной, обернувшись жужжанием разъяренного роя - сначала вокруг меня, а потом и в моей голове. Жуткое, невыносимое завывание, ввинчивающееся, всепроникающее, расшатывающее корни зубов, заливающее полые кости расплавленным свинцом. Я застонала.

Мало-помалу жужжание отступило и стихло, как волны, откатывающие от каменистого берега. Я застонала, перекатилась, и моя щека вдавилась в холодную жесткую поверхность. Из глаз струились слезы, клочья растерзанной, уже бесполезной системы энергетической защиты беспомощно трепетали, бурный поток мыслей и ощущений, врывающихся извне, с ревом протекал сквозь сознание, в то время как я содрогалась в конвульсиях, инстинктивно стараясь сдвинуть и соединить края щитов.

Где я?

У меня не осталось молитв.

Даже если бы молитва нашлась, я не получила бы ответа. Вот он, главный урок жизни, до краев наполненной энергией и насилием: когда шелуха облетела, ты, солнышко, остаешься одна. Выкручивайся как хочешь.

Мало-помалу мне удалось восстановить некое подобие равновесия. Буйный, грязный поток человеческих мыслей с ревом проносился в моем мозгу, вливаясь в бреши разрушенной защитной системы, но я чудовищным напряжением воли оттолкнула его, пытаясь заставить себя думать самостоятельно. Еще одно усилие - и я открыла глаза.

Вокруг вихрились, сливаясь и растекаясь, невнятные темные очертания, слух улавливал отдаленный шум, бесформенный и хаотичный, как плеск морских волн или гомон уличной толпы, смешанный с гулом транспорта. В ушах покалывало, кожа вдруг ощутила приток энергии.

«О боги. Что бы это ни было. Больше никогда не надо так делать.- Эта мысль, трезвая, рациональная и практичная, как я сама, перекрыла бездонную пропасть паники.- Что со мной? Неужто похмелье?»

Меня разобрал смех. Веселье было болезненное, лихорадочное, натужное, но я радовалась и такому. Если я смеюсь, значит, я в полном порядке.

Нет, ничего подобного. Я уже никогда не буду в порядке. Мое сознание содрогнулось, отпрянуло от… чего-то ужасного. Такого, о чем я не могла думать, чтобы не перейти тонкую грань безумия.

Это «что-то» я оттолкнула. Загнала в темный угол и закрыла дверь.

И мои мысли слегка прояснились.

Прищурившись, я сфокусировала зрение, и расплывчатые тени обрели очертания, стали узнаваемыми. Ноздри вновь наполнились смрадом отмирающих человеческих клеток. Что-то теплое и влажное стекало струйкой по щеке, намочив верхнюю губу. Я облизала губы и ощутила сладковатый вкус, словно от подгнивших фруктов.

Кровь. Мое лицо залито кровью, одежда - если на мне вообще осталась одежда - превратилась в лохмотья, но стоило мне пошевелиться, как что-то звякнуло в оставшейся при мне сумке. Ее порванный ремень был завязан узлом и натирал ложбинку между грудей. Я поморгала, чтобы кровь больше не залепляла глаза, и разглядела кирпичную стену. Стояла ночь, и эта стена нависала надо мной под немыслимым углом, потому что я лежала на земле в каком-то переулке, как брошенная тряпичная кукла. Оборванная, почти голая.

«Переулок. Я валяюсь в каком-то углу, где-то на задворках. Судя по запаху, место то еще. Не хватало, чтобы после всего пережитого моя жизнь постыдно закончилась на помойке».

Мысль была трезвая, и я попыталась ухватиться за нее, хотя меня, как в лихорадке, трясло от психического напора множества сознаний, от их хаотической толкотни, ревущего прибоя вопящих голосов. Не только мое тело, но и разум бунтовал, вставал на дыбы, как сбросившая седока лошадь, протестуя против возвращения чего-то огромного и мерзкого, вскипающего, бурлящего, бьющегося в двери, которые я перед ним захлопнула.

«О боги, пожалуйста! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь. Помогите!»

Я застонала, стон эхом отразился от кирпичей, и знак на моем плече внезапно вспыхнул, изливая в мое исстрадавшееся, терзаемое болью тело поток мягкого жара. Боль пронизывала плоть, словно меня сначала разорвали на части, а потом их соединили вместе как попало. Сильнее всего болела промежность: как при менструальном спазме, но во сто крат больнее.

Но об этом я не думала - не могла. Против этого восставала вся моя душа. Вспоминать о том, что со мной сделали, было просто невыносимо.

Тем временем разрывы моих энергетических щитов затянулись. Их соединяла зарубцевавшаяся ткань, легкая на разрыв, но они уже кое-как оберегали меня от психического загрязнения, позволяя уберечь рассудок. Но метка на плече полыхала пульсирующими вспышками, как маяк, и каждый выброс ослепительно-черного пламени выплескивался фонтаном, будоража городской энергетический фон. Первая вспышка ударила меня так, что я снова распласталась по земле, оглушенная и ошеломленная. Последующие пульсации проникали глубже, но сотрясали уже не так сильно.

«Дыши. Просто дыши».

Я цеплялась за эту мысль, беззвучно крича, когда мир подо мной завертелся. Цеплялась, когда приподнялась на четвереньки, вжавшись ладонями в скользкий грязный бетон, и меня стало рвать. Такое со мной случалось крайне редко, только при сильных отравлениях. По ощущениям я была к этому очень близка.

Мой желудок был пуст, так что пришлось почти вывернуться наизнанку. Извергнув из себя все, что возможно, я почувствовала себя лучше.

Знак продолжал пульсировать в ритме медленного сердцебиения. Это было естественно: пульс Джафримеля медленнее моего, один удар приходится на три моих, и кровь течет толчками, как мощный поток, пробивающий путь по широкому, но заиленному руслу. Ощущение не из приятных: будто мой собственный пульс устанавливало не сердце, а метка на плече, или будто я положила голову на грудь Джафримеля и прислушивалась к тому, как его древнее, неторопливое, могучее сердце бьется о мою щеку и кончики пальцев.

«Джафримель».

Его я, по крайней мере, помнила. Даже когда не могла вспомнить себя.

Затем я обнаружила, что переулок ограничивает другая каменная стена, выругалась мысленно и вслух, выпустила когти, впилась ими в стену и, дрожа от напряжения, поднялась на ноги. Вспомнила о том, что не могу позволить себе воззвать к нему. Он - враг.

Они все мои враги. Все до единого. Все, что дышит, ходит или касается меня. Даже воздух.

Даже мое собственное сознание.

«Безопасное место. Нужно найти безопасное место».

В другой ситуации идиотизм этой мысли мог бы меня насмешить. Ведь у меня не было ни малейшего представления о том, где я нахожусь, а тем более о том, где на земле найдется безопасное место для меня. Мало того - я едва помнила, кто я такая.

«Валентайн».

Имя вернулось ко мне. Мое имя. Мои пальцы поползли вверх и коснулись знакомой жаркой линии у ключицы - ожерелья с оправленной в серебро приаповой косточкой енота и помеченными кроваво-красными гелиотропами, чья сила была почти исчерпана. Я вспомнила, кто носил это ожерелье.

«Я Валентайн. Дэнни Валентайн. Это я, Данте Валентайн».

Облегчение окатило меня с ног до головы горячей волной, брызнуло из глаз горячими потоками. Теперь я знала, кто я, вспомнила свое имя.

Это уже немало. Потом придет черед всему остальному.

Я поднялась на непослушные, трясущиеся ноги и тут же споткнулась. Да, в таком состоянии боец из меня никудышный. Остается надеяться, что я нахожусь в приличном районе города.

«Кстати, а какой это город? И что произошло?»

Я пошатнулась, вырвала когти из кирпичной стены и привалилась к холодной шероховатой поверхности, в кои-то веки благословляя человеческое зловоние. Значит, я в безопасности.

«В безопасности от чего?»

У меня не было ответа и на этот вопрос. Безобразный, отвратительный ужас продолжал биться, как больное сердце, за захлопнутой дверью. И сейчас я не хотела знать, что там такое.

- Найди безопасное место, Дэнни, детка.

Я вздрогнула, но голос, прошептавший эти слова в мое правое ухо, был определенно знакомым. Мужской голос, низкий, тихий, нежный, но настойчивый. Точно так же он будил меня в прежние времена.

В те времена, когда я была человеком, Джейс Монро был жив, а преисподнюю я знала лишь по классической литературе да обязательному курсу «История маги».

При мысли об аде меня вновь охватили паника и страх, так что на миг подкосились ноги.

- Вставай, очнись и двигайся. На этой улице есть храм, и поблизости нет никого, кто мог бы тебя увидеть. Не стой, тебе нужно идти,- просительно, но настоятельно шептал голос Джейса.

Останавливаться, расспрашивать его о чем бы то ни было я не стала. Кто это говорил на самом деле, погибший возлюбленный или мой собственный внутренний дар предвидения, не имело значения.

Было важно только одно: прав ли он. Я почти голая, вся в крови, кроме сумки, у меня ничего нет. Мне позарез требовалось найти укрытие.

Нетвердой походкой я побрела к концу переулка, вглядываясь в тускло освещенную городскую улицу. Наверху, как светлячки, поблескивали днища проплывавших самолетов. Сила этого места вобрала в себя запахи синтетического гашиша, сырой плесени, застарелой пролитой крови - и перешибающую все и вся острую желчь чилла.

«По запаху смахивает на Джерси».

Я покачала головой, отчего из носа вытекла свежая струйка горячей крови, и заковыляла в ночь.