Указания Фрейда на нечистую совесть, вытекающую из скрытого желания смерти своему ближнему или ссылка Вундта на то, что душа после смерти становится демоном, которого и положено бояться, совершенно не учитывают масштабов запрета. Смысл запрета, выедающего коллективную память социума может прояснить лишь прямо поставленный вопрос: что есть то худшее, ещё более страшное, наступление которого запрещает табу? От чего, от какого полюса производится отталкивание, составляющее, быть может, главный смысл неолитической революции? Наиболее точный ответ подсказывает концепция Бориса Поршнева о борьбе между палеоантропами и неоантропами, в ходе которой утверждались фундамент и первые этажи разумности. В интересующем нас аспекте дело сводится к следующему. Предковая форма человека, непосредственно предшествовавшая homo sapiens занимала уникальную экологическую нишу, на которую имелось ничтожное число претендентов, из млекопитающих — только гиена и шакал. Палеоантропы были некрофагами — пожирателями падали и расчленителями трупов. Нет смысла приводить всех свидетельств в пользу некрофагии первобытного человека (палеоантропа) — они простираются от бесчисленного количества костей, находимых антропологами на стоянках до специфического устройства зубно-челюстной системы (из всех млекопитающих только у шакала, гиены и человека зубы больше не восстанавливаются после смены молочных зубов) . Специализация на разбивании костей объясняет и появление первых орудий — отколотых камней и каменных рубил и древнейший способ получения огня (систематическое появление искр является эпифеноменом такой "работы").

Перенос высоко специализированной методики утилизации падали на расчленение трупов не представляет никакой технической сложности, трудность состоит в реконструкции возможной мотивации. Здесь на помощь нам приходит общий принцип табу: подавление скрытого, сверхсильного желания. Прорывы глубоко репрессированных желаний всегда можно обнаружить в сфере психопатологии — достаточно раскрыть любой учебник судебной медицины и мы найдем немало леденящих душу историй о расчленителях трупов — с зарисовками, фотографиями и документальными описаниями. Из этой обнаруживаемой время от времени расщелины на нас смотрит анти-человек, инвольтирующий максимум ужаса и отвращения, наш ближайший предок — антропофаг, по отношению к которому сила отталкивания достигает предельной величины, ибо само направление антропогенеза и теперь уже социогенеза определяется расхождением полюсов из точки неразличимости. Вектор движения задаётся траекторией удаления от собственного начала: "Человеческий мир, формируемый отрицанием животности или природы, превосходит себя теперь новым отрицанием, однако уже не возвращающим его в первоначальное место."

Смысл табу мертвых на этой архаической стадии — производство решающего различия между мы и они. "Мы" не такие как "они", рас-членители трупов, пожиратели падали, мы даже не прикасаемся к мёртвым, ибо нет ничего ужаснее...

То, что страх перед покойником сопряжён с возможностью не совладать с собственным глубоко репрессированным побуждением, подтверждается многими косвенными данными. Представляет интерес замечание Леви-Брюля. Ссылаясь на исследования Б. Гутмана, он классифицирует покойников по степени внушаемого ими ужаса, руководствуясь, разумеется, собственными целями. На первом месте идут только что умершие покойники, самые страшные и опасные, в отношениях с ними соблюдаются строжайшие предосторожности. Далее "2) поколения покойников, умерших гораздо раньше и испарившихся из памяти живых носят название вариму ванги индука. Эти покойники стараются сохранить свои отношения с живыми, однако их, слабых и одряхлевших, оттесняют далеко от жертвоприношений другие духи. Они, поэтому, появляются лишь тайком, не показываясь людям, однако, нападают на людей с тыла, насылают на них болезнь, вымогая жертвоприношение; 3) наконец, существует ещё один вид духов, называющихся вален-ге, что значит "искромсанные, разорванные на мелкие кусочки." Они уже не имеют абсолютно никаких отношений с людьми и с нашим миром.

"Они совершенно исчезли, говорят люди... Их жизнь кончена." Ибо раз они больше не в состоянии получать жертвы, жизнь их, в силу этого самого, обрывается."

Третья категория оказывается наименее опасной — она представлена истлевшими трупами, в которых уже нечего "кромсать", а следовательно и страшное искушение не столь актуально. Исключительная важность табу мертвецов, охраняющего границы социума, сказывается и в особой глубине внедрения этого запрета. Если запрет инцеста срабатывает через психические резонаторы и неприемлемое влечение гасится психологическими механизмами и специальными репрессивными инстанциями социума, то табу мёртвых пересекает и физиологическую границу. Запах трупа физиологически невыносим для человека — и только для человека — никаким другим животным не свойственна специфическая реакция избегания по отношению к трупам своих сородичей. Можно сказать, что это базисное табу продублировано на всех уровнях человеческого — от физиологии до вершин социальности, включая инстанцию самосознания.

Поддавшийся искушению вычеркивает себя из человеческого рода, он не человек и, в общем, не удивительно, почему вступавшим в контакт с джагга запрещалось проявлять признаки членораздельной речи.