12 часов 47 минут «ОБВИНЯЕМЫЙ: Я знаю, они ждут меня. Каждый раз это происходит почти одинаково. ВРАЧ: В смысле? О: Голоса. Они похожи на птенцов, вылупляющихся из яйца. Скорлупа трескается, потом в ней образуется крохотная дырочка, в которую начинают сочиться голоса. В: Чьи голоса? Кто разговаривает? О: Они – между НИМ и мной. «Ангелы» – самая близкая аналогия. В: Значит, вы разговариваете с ангелами. Или я чего-то не понял? Убийца слегка повернул голову, взглянул на собеседника искоса, едва заметно дернул плечом. О: Боюсь, что вы ничего не поняли».

***

Саша Товкай хмыкнул и придвинулся к монитору. Сидящий рядом Костя Балабанов победно улыбнулся.

– Я же говорил тебе, это интересно, – сообщил он. Саша кивнул, разглядывая Баженова. Высокий, лицо тонкое, умное. Внимательные темные глаза. Говорит спокойно, даже с некоторым безразличием, словно и нет ему дела до сидящего напротив нервничающего врача. Баженов казался выше собеседника. Внутренне выше. Маньяк стоял у окна и, скрестив руки на груди, смотрел в небо над крышами домов. Он не поворачивался к врачу. Отвечал не заученно-монотонно, а выдерживал небольшие паузы, словно обдумывая ответ. Хотя это вполне могло оказаться притворством. Возможно, Баженов заранее обдумал линию защиты и теперь только «проигрывал» ее.

– Сколько ему дадут? – спросил Саша. – Если экспертиза установит, что он вменяем?

– «Вышак», – ответил Костя. – Тут даже апелляцию и прошение о помиловании подавать бессмысленно. Лоб зеленкой помажут – и к стенке. Костя Балабанов был приятелем Саши еще с институтских времен. Работал он на Петровке оперативником. Именно его группа вычислила и задержала «Потрошителя» вчера утром. Но до вчерашнего утра было полгода упорной работы. И в течение этих шести месяцев Костя дважды навещал Сашу. После первого убийства – с бутылкой водки и тремя месяцами позже – со стопкой фотографий. Хотел проконсультироваться с психиатром. Саша тогда дал ему несколько рекомендаций. А сегодня утром… Сегодня было особое утро. Нет, не так. Все началось ночью…

***

Ему снился омерзительный, липкий кошмар. Ему снилось, что он умирает. Ему снилось, что его пронзили мечом насквозь. Тело хранило рваное ощущение внезапной вспышки и сильного толчка, опрокинувшего на спину. Это клинок ударился о латы, но уже пройдя сквозь тело, на спине. В животе горел огненный шар боли, и приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы не закричать. Шестым чувством Саша понимал – кричать нельзя. Вокруг раскинулась необъятная бархатистая ночь, прорезаемая дрожащими отсветами близких пожаров, метались длинные тени, и где-то высоко над головой били железными крыльями невидимые птицы. И орали в тысячи сорванных глоток, нестройно, но все равно страшно: «Цваот Га-Шем! Вейирду!!!» Странное слово «вейирду», звучавшее как мистическое заклинание или проклятие, пугало Сашу едва ли не больше, чем скорая смерть. Некто бесформенно-черный, облаченный в непривычные одежды, стоя на коленях, распевно тянул монотонный речитатив. Тянул противно, на непонятном отрывистом языке, со все нарастающей мощью. Саша различал даже не слова – обрывки слов: «Иегу… Элоки… Геефено…» Колыхалось влажное жаркое марево, от которого спина покрывалась потом. Сквозь душную пелену сна Саша вдруг осознал, что у него самый обычный приступ аппендицита. Надо растолкать Татьяну, чтобы вызвала «Скорую». Но сил поднять веки не было, а он задыхался, потому что боль забивала горло и сдавливала легкие. Саша только немо распахивал рот да сжимал скрюченными пальцами живот, комкая собственную плоть. Ему вдруг стало ясно – все. Его больше нет. Он уже умер. Ему больше не удастся проснуться. Татьяна откроет утром глаза, а он рядом – синий, холодный, с искаженным от боли лицом. Просто беда какая-то. В эту самую секунду из темноты вынырнул невесть откуда взявшийся телефонный звонок. Освобождающе-громкий, сумасшедше-реальный среди ирреального кошмара смерти. Саша вскрикнул и открыл глаза. Темнота мгновенно растаяла, но боль и телефонная трель остались. Он лежал на животе, неловко подвернув под себя руку и сжав кулак. Именно там, где кулак вдавливался в живот, и рождалась боль. А аппендикс ему удалили еще семь лет назад. Саша испытал невероятное облегчение, поняв, что это был всего лишь сон. Однако боль не пропала. А телефонная трель продолжала рвать предутреннюю тишину. Резкая и требовательная, призывающая немедленно вскочить и побежать, помчаться, ринуться… Саша сморщился. Рядом тихо и спокойно посапывала Татьяна. Вот же, не без зависти подумал он. На телефон ей плевать, на звонки в дверь, на шум, гам, топот. Не сон у человека, а сказка. Это хорошо. Значит, нервная система в порядке. Как раз в эту секунду Татьяна, не открывая глаз, сказала:

– Сашка, телефон звонит.

– Я слышу, – ответил он и перевернулся на спину. Затем зевнул и поежился, слепо вглядываясь в циферблат электронных часов. Зеленые цифры сливались в одно большое мутное пятно. Он потер глаза и еще раз посмотрел на часы. Без пятнадцати семь! А на улице темно еще. Странно. Наверное, Татьяна открыла форточку и задернула шторы, когда ложилась спать. Саша снова зевнул, сунул ноги в тапочки и, придерживая рукой ноющий живот, пошел в кухню. Телефон звонил и звонил не переставая. Ярко-красный, круглый чешский «клоп» стоял на обеденном столе. Он издевался, смеялся металлическим звоном и прихихикивал стальным затухающим эхом. Сволочной аппарат, что и говорить. Саша плюхнулся на табурет, – неосторожно плюхнулся, отчего ртутный шарик боли в животе колыхнулся снова, – снял трубку и промямлил:

– Слушаю.

– Сашка? Товкай? Это был Костя Балабанов. Кто еще мог звонить в такую рань? Фанат работы. Трудоголик чертов. Сам фанат и считает, что все вокруг тоже фанаты. Не спят, не едят, не пьют, только и думают, как бы совершить что-нибудь эдакое, общественно-полезное.

– Сашка, это ты? – продолжал допытываться Костя.

– Вчера вечером был я, – Саша зевнул в третий раз. Широко. Охнул, с присвистом втянул воздух между зубами. – Черт.

– Что? – озаботился Костик. – Случилось чего-нибудь?

– Живот схватило.

– А, – оперативник никогда не придавал значения подобным пустякам. Схватило и схватило. Сбегай в сортир – всего делов-то. – Старик, ты уже в курсе?

– В курсе чего?

– Ты что, телевизор вечером не смотрел?

– Костя, вечером я телевизор не смотрел. Мы с Татьяной приехали из гостей в начале второго, я принял душ и рухнул в кровать. Потому что устал, как собака, и хотел спать. И до сих пор хочу, – легко соврал Саша. Не хотел он спать. Да и не смог бы уснуть теперь. Особенно после такого приятного сна.

– Понятно. А «Вечерку» вчерашнюю не читал? – Костя упорно не замечал намеков.

– А что случилось-то? Судный день грянул? Или всемирный коммунизм победил? Так мне плевать, Костик. Я спать хочу.

– Старик, – восторженно возвестил Балабанов. – Мы его поймали! Вчера утром!

– Кого?

– Потрошителя! Кстати, твоя консультация сослужила нам очень хорошую службу. Да, да. Помнил Саша. Было такое. Говоря откровенно, не перетрудился он тогда. Дал пару учебно-школярских советов. Но сейчас не стал пускаться в объяснения. Не до того было. Пробурчал лишь:

– Я рад, что удалось тебе помочь. Если честно, Саше в данный момент было все равно, пригодились его советы приятелю или нет. Поймали – и слава Богу. Город вздохнет с большим облегчением. Этого сумасшедшего отправят на обследование в Институт имени Сербского. Понаблюдают пару-тройку месяцев, поставят диагноз – что-нибудь расплывчатое, вроде «вялотекущая шизофрения с кратковременными помрачениями сознания», – и укатают в психиатрическую лечебницу лет на пять.

– Поздравляю, – пробормотал он, осторожно массируя живот. – Серьезно. Встретимся – лично руку пожму. Это все, что ты хотел мне сообщить?

– Старик, да ты не обижайся, – радостно гаркнул Балабанов. – Я же не просто так с кровати тебя поднял. Я же по делу.

– Давай выкладывай, да я пойду. Посплю еще, пока время есть.

– Мы его подстрелили…

– Кого?

– Потрошителя, конечно, – озадачился Костя. – Кого же еще?

– А, – протянул Саша без большого интереса и зевнул в четвертый раз. Демонстративно. – Правильно сделали. Но я не хирург, Костик, я – психиатр. Вызови ему «Скорую», а потом забудь как страшный сон.

– Да я не к тому. Ты слушай. Он сейчас в Склифосовского лежит. В отдельном боксе, под солидной охраной.

– Ну и отлично, Костя. Поставь еще одного человека и иди спать. И я пойду тоже. У меня прием сегодня в два часа, а еще надо успеть за квартиру заплатить.

– Может, ты с ним побеседуешь? – внезапно предложил Балабанов.

– С кем?

– С ним. С Потрошителем.

– Зачем? – не понял Саша. – Не хочу я с ним беседовать. Сдался он мне.

– Да ты погоди, – вспыхнул Костя. – Что ты перебиваешь-то все? Сперва дослушай, потом будешь перебивать. Саша только вздохнул. Хотел сказать, что, дослушав, перебить нельзя, но передумал. Что толку? Если уж Костя брался кого-то «дожимать», то вырываться было абсолютно бесполезно.

– Ну? Саша прощупывал живот, а в голове крутились мутные сомнения. Может, и правда что-то у него внутри? Мышцу надорвал, например. Или грыжа полезла. Хотя с чего ей лезть, грыже-то? Психиатр – не грузчик. Но надо бы сходить к терапевту, провериться.

– Вот смотри. Вот если этот гад не сумасшедший, а? Ну, это я так, теоретически, конечно, но предположим.

– Костик, в психиатрии «теоретически» здоровых не бывает. Как не бывает и «теоретически» больных. Человек либо болен, либо нет. Это устанавливается психиатрической экспертизой.

– Так ведь и я о том же, – убежденно сказал Костя. – А ну как врачи ошибутся? Нет, если его к стенке поставят «по ошибке», так по мне и хрен с ним. Поделом. Заслужил. А если он сумеет «закосить»? Признают это чудовище психом и отправят в «дурку». Сколько его там продержат? Ну, пять лет, в самом лучшем случае. А потом что? На свободу с чистой совестью?

– Костя, психиатрическая лечебница – не тюрьма! Там не «держат», там лечат.

– Извини, извини, – тут же «сдал назад» оперативник. – За своих обиделся, да? Понял, понял. Извини. Лечить его там будут. Пять лет. А потом выпустят. И что? А действительно? Что? Выйдет. Если этот Потрошитель надумает «косить», то ему лекарства – что мертвому припарки. Чтобы подавить немотивированные выплески агрессии у психически больного человека, важно лишь определить необходимый комплекс лечения. А вот подавить психику здорового человека окончательно и бесповоротно можно разве что в концентрационном лагере жесточайшим физическим и моральным прессингом. Но лечебница – не концлагерь. Костя прав. Лет через пять, а при примерном поведении и через три, убийцу выпишут как окончательно излечившегося. Пройдет какое-то время, он адаптируется в обществе, и все начнется сначала. Но… Но…

– Костя, что ты от меня-то хочешь? – Боль в животе начала уменьшаться, съеживаться, уходить. Слава Богу, Саша получил возможность разговаривать не сквозь стиснутые зубы. – Чтобы я поставил ему нужный диагноз? Во-первых, насколько я понимаю, еще нет постановления о назначении психиатрической экспертизы, поэтому мое заключение будет, говоря юридическим языком, незаконно. Его ни один суд не примет во внимание. Во-вторых, подобные заключения выносятся комиссией, утвержденной облздравотделом, а я, как ты понимаешь, подобного утверждения не проходил. В-третьих, в комиссии должно быть не менее трех специалистов.

– Но я могу подать ходатайство на освидетельствование консультационного характера, – напомнил Костя. – А потом мы приобщим твое заключение к делу. Да и комиссия прислушается к мнению коллеги.

– Костя, знаешь что? – Боль в животе вспыхнула с новой силой. Саша со всхлипом втянул воздух. – Помимо всего прочего, это еще и статья!

– Какая статья, старик?

– Сто двадцать восьмая, УК РСФСР. От трех до семи, между прочим.

– Да о чем ты говоришь…

– О статье, Костя. О статье! Эта головная боль мне, извини, сто лет не нужна. И потом, некоторым удается симулировать отдельные симптомы, но я еще не слышал, чтобы кто-то сумел сымитировать целостную клиническую картину, включая динамику течения заболевания! Так что успокойся, если он здоров – хороший специалист это определит. Огонь в животе разгорелся с такой силой, что Саша понял: если сейчас же чего-нибудь не предпринять, будет плохо.

– Ты послушай меня-то, – кинулся в бой оперативник. – Я что, прошу тебя выносить липовое заключение? Не прошу! При чем здесь сто двадцать восьмая? Как раз наоборот, я прошу тебя побеседовать с ним и дать объективное заключение. Если он здоров – пойдет под суд. Ну, а если болен, значит, судьба у нас такая – утираться. Боль стала просто невыносимой, словно Сашины внутренности набили раскаленными углями, а затем нанизали на спицы. Он даже застонал тихо.

– Костя, я не могу больше разговаривать…

– Старик, ты подъезжай сегодня в двенадцать к Склифу, лады? Я тебя встречу у приемного покоя. К главному входу не суйся, там уже толпа стоит…

– Костя, я… – Саша хотел сказать: «Я не хочу никуда ехать, плевать мне на этого сумасшедшего, пусть им занимаются те, кому положено», но вовремя придержал язык. Сообразил: скажи он такое сейчас, приятель начнет уговаривать. – Ладно.

– Ну и отлично. Значит, договорились. В двенадцать у приемного покоя, – гаркнул Костя и бросил трубку. Саша-то знал, что никуда не поедет. Какое там, с таким-то животом? Еще, глядишь, «Скорая» в больницу увезет. Он ударил ладонью по рычагу и уже набрал «0», но боль вдруг начала стихать. Отхлынуло, и огонь исчез из желудка. Зато мощно понадобилось в туалет. Саша, теряя тапочки, ринулся к заветной двери.

– Кто звонил? – спросила Татьяна, когда он снова рухнул в постель.

– Костик.

– Чего хотел? – Интерес ее был вялым, сонным.

– Да там… ерунду одну.

– Понятно. – Она вздохнула и перевернулась на другой бок. А Саша остался лежать, глядя, как по потолку, притиснутые к побелке светом уличного фонаря, бродят корявые тени.

***

– Ну и как? Что скажешь? – поинтересовался Костя, наблюдая за реакцией Саши. Тот пожал плечами, закурил, проговорил, торопливо «пыхая» сигаретой:

– Костя, по двум фразам сложно что-либо определить.

– А вот что он про голоса говорит? Врет?

– Не знаю. Может, не врет. Хорошо бы понаблюдать рецидив. Но пока типичных нарушений не вижу. Двигательно-волевые навыки в норме, – Саша рассматривал статичную картинку «стоп-кадра». – Кататонического возбуждения нет. Моторные рефлексы в норме. Он наркотики не принимал, ты не в курсе?

– Нет. Нарколог осматривал его вчера, пока он без сознания валялся. Никаких признаков наркомании или алкоголизма нет.

– Ты вроде говорил, что его подстрелили?

– Да. При задержании, когда попытался сбежать, три пули «словил», – подтвердил оперативник. – В бедро, в поясницу, в плечо. Вчера весь день отлеживался, а к вечеру уже на ноги встал. Здоровый парень. Другой бы не меньше недели отходил.

– Понятно. С ним можно будет побеседовать?

– Старик, да сколько угодно. Сколько угодно. Ты, главное, скажи: псих он или нет.

– Постараюсь.

– Так что, запись будешь досматривать? Или уже без надобности?

– Включай.

***

«Картинка ожила. Защелкал хронометраж в правом нижнем углу кадра. Врач явно чувствовал себя не очень уютно, нервничал, хотя и старался не подавать вида, от этого держался слегка развязно и говорил на полтона громче, чем следовало бы. В: Ну так объясни… в смысле объясните… О: А стоит ли? В: Вот эти «ангелы», например? Они что, постоянно разговаривают или так, время от времени? Крупным планом фигура Обвиняемого. Лицо в одну четверть. Убийца смотрит в окно и говорит, медленно и негромко, как бы заново переживая уже пережитое. О: Боюсь, мы только напрасно потратим время. В: Ну ты… то есть вы попробуйте. Может, я не совсем уж того… разберусь уж как-нибудь. О: Сомневаюсь. Но, если вы настаиваете… Я был всегда. Моя жизнь измеряется столетиями. Я был в Сенате и смотрел в глаза Кесаря, когда Брут ударил его кинжалом на два ребра ниже левой лопатки. Я стоял в толпе и видел, как римский легионер прибивает к патибулуму‹Патибулум – поперечная перекладина креста.› запястья Христа пятнадцатисантиметровыми железными гвоздями. Я видел страшный оскал стражника, срубившего голову Улугбека. Я коснулся плеч палача, поджигавшего хворост под помостом, на котором стоял Джордано Бруно. Я заказал «Реквием» Моцарту за три дня до того, как тот свалился на пол и забился в агонии, приняв Aqua Tagana. Я бродил по переулкам Уайтчепела, прячась в сыром лондонском тумане, слушая крики газетчиков об очередном убийстве Потрошителя. Я был до, и я буду после. Мне шесть тысяч лет и я бессмертен. Я необходим Ему. В: Необходимы «ему»? Кому это «ему»? «Он» – это кто?»

***

Саша чертыхнулся.

– Вы что, никого получше найти не могли?

– Представляешь, нет. А этот… шмонался тут в коридоре, – смутился Костя. – Нет, ну а что делать, если никого под рукой не оказалось? А другана нашего «дожимать» надо было срочно, пока в себя не пришел.

– М-да, – пробормотал Саша.

***

«Убийца обернулся и вперился во врача немигающим взглядом. О: Абсолюта не существует. Мир несовершенен. В: Нет, а все-таки насчет «Ему»? «Ему» – это Богу, что ли? О: Нет, не Богу. Творцу. В: А разве Бог и Творец – не одно и то же? О: А разве одно и то же «Дворецкий» и «Хозяин»? В: Нет. О: Здесь то же самое. В: А вы Его тоже называете Богом? Или как? О: Никак. Мы обходимся без конкретики. Вешать ярлыки – человеческая привычка. В: Ага. И что же дальше? В чем заключается эта твоя… необходимость? О: Ева приняла яблоко от змея. Это была самая большая ошибка за всю историю существования человека… Первенец Евы, Каин, стал братоубийцей. Не правда ли, весьма знаменательный факт? В: Ну-у… Не знаю, наверное. Убийца несколько секунд молча смотрел на врача. У Саши мороз пошел по коже от этого взгляда. Он видел, как врач приподнял плечи, словно старался спрятать в них голову. Кадр вдруг стал ярче».

***

– Что это? – спросил Саша, внимательно наблюдая за происходящим на экране.

– Охранники. У них там, в коридоре, тоже монитор стоит. На всякий случай.

– Вы что, записываете его круглые сутки? – не без удивления поинтересовался Саша у приятеля.

– Конечно, – подтвердил тот. – Сначала хотели убирать камеру на ночь, но потом решили, что так надежнее. Да и для экспертизы может пригодиться.

– Надежнее? Разве двоих вооруженных охранников у дверей палаты не достаточно? – удивился Саша. – В окно он не выпрыгнет. Двенадцатый этаж все-таки. Чего вам беспокоиться?

– Знаешь, – понизил голос Костя. – Смешно, конечно, звучит, но… Они его боятся. Даже мне стало не по себе, когда я первый раз столкнулся с ним лицом к лицу. Ну, на улице, во время задержания. Чего, ты думаешь, стрелять пришлось? Он ведь вышел за оцепление. В рапорте ты этого не найдешь. Это я тебе одному, можно сказать, как врачу и другу. – Оперативник оглянулся через плечо. – У него в глазах что-то такое… Я таких глаз никогда не видел. Понимаешь, мне бы ему врезать в голову как следует и наручники, а я стою, смотрю, как он мимо проходит, и все. Веришь – нет, даже мизинцем не шевельнул.

– Гипноз? – предположил Саша. – Хотя лично я не знаю способов мгновенного наведения гипнотического транса.

– Да нет, не гипноз. Я ведь все помнил, все соображал, просто стоял, и все.

– Пошевелиться не мог?

– Да нет же, мог. В том-то и дело. Не стал просто. Сам не знаю почему. Стою себе, как полный… этот… Нашло что-то.

– Хм. Занятно. Саша вновь повернулся к монитору.

***

«Убийца быстро шагнул к врачу, приказал коротко и властно:

– Дайте руку. Тот попытался подняться, но не справился с собственными коленями и снова рухнул в кресло. Лицо его побледнело.

– Руку!!! – гаркнул убийца, делая еще шаг. Врач покорно протянул ему руку ладонью вниз. Убийца быстро схватил ее, сжал в тонких пальцах. Он оставался серьезным и сосредоточенным. Внезапно убийца наклонился вперед и заглянул врачу в глаза. В кадр вплыл охранник – вскинувший автомат здоровый бугай, а в желтом квадрате на полу четко обозначился еще один силуэт.

– Назад! – заорал бугай, щелкая затвором. – Назад, б…! Мордой к стене! Руки на затылок! Убийца медленно повернул голову и серьезно посмотрел на руоповцев, затем отпустил руку врача, медленно выпрямился и отошел к стене. Повернулся спиной к камере. Врач дышал часто-часто. Лицо его было залито потом. Сверкающие в свете яркой лампы капли катились по лбу, носу, щекам, подбородку. Пока один охранник держал Потрошителя на мушке, второй опустился на корточки рядом с креслом.

– С вами все в порядке, доктор? – спросил, пытаясь заглянуть врачу в лицо. Тот смотрел в спину убийцы. – Он сделал вам больно?

– А? – Доктор слепо повернул голову и взглянул на охранника, затем вновь уставился в спину убийцы. – Нет, все нормально. Со мной все в порядке.

– Больше не приходите, – вдруг четко и раздельно произнес убийца, не поворачивая головы. – Вы мне неинтересны.

– Молчать!!! – заорал охранник и, внезапно подскочив к Потрошителю, ударил прикладом автомата между лопаток. Тот вскрикнул и упал на колени.

– Встать, сука!!! – кричал охранник. – Мордой в стену! Быстро, тварь!!! Убийца ухватился за спинку кровати, с трудом поднялся. Саша увидел, как на пижаме, правее шеи, вдруг проступило темное пятно.

– Рана начала кровоточить, – пояснил Костя.

– Еще раз откроешь рот или шелохнешься, я тебя, падло, завалю, на хрен!!! – продолжал брызгать слюной охранник.

– Что вы делаете? – вдруг взвизгнул врач. – Как вы смеете бить безоружного человека? Оставьте его в покое!!!

– Пойдемте, доктор, – попросил первый бугай.

– Они действительно его боятся, – пробормотал Саша, отметив также резкую перемену в поведении врача. Врач и охранник вышли из кадра.

– Ты, сука, стой так еще пять минут, – пролаял второй бугай, обращаясь к убийце. – Не дай божок, повернешься. Я тебе, падло, устрою тогда. Я тебе тогда… Увидишь у меня… Он пошел, спиной вперед, не сводя ствола автомата со спины Потрошителя. Хлопнула дверь».

13 часов 02 минуты

– Такие пироги, старик. Костя нажал клавишу «стоп», по экрану побежала серая рябь.

– И он стоял пять минут? – спросил Саша оперативника.

– Ну да, – кивнул тот. – Натурально стоял.

– Интересный случай. Очень интересный.

– И это все, что ты можешь сказать? – Костя выглядел откровенно разочарованным.

– А чего ты ждал? Что я сразу же выдам диагноз?

– Нет, ну не сразу, конечно, – протянул оперативник. – То есть это было бы неплохо, но…

– Так вот, если тебя интересует мое мнение на данный момент, могу тебе сказать следующее. – Саша закурил вторую сигарету. – Лично мне кажется – подчеркиваю, пока только кажется, – что он очень талантливый симулянт. Невероятно талантливый. Почти гениальный. Изобличить его будет крайне сложно.

– Но симулянт, – просиял оперативник.

– Думаю, да. Готов поспорить, дальше твой обвиняемый станет придерживаться следующей линии: он – Потрошитель. Тот самый, английский. И это «ангелы» приказывают ему убивать женщин. В разговоре уже мелькнула эта мысль, и теперь он станет осторожно подталкивать нас к ней таким образом, чтобы мы сами сделали нужные выводы. А ему их останется подтвердить. Причем заметь, этот умник подвел под свои убийства целую философскую базу.

– Заметил, – кивнул Костя. – Яблоко, Ева, Ошибка Бога, ля-ля, фа-фа. У него это ловко получилось.

– Именно, – Саша отвернулся от экрана. – Вы разговаривали с тем доктором? – Он кивнул в сторону монитора. – Когда его вывели из палаты. Разговаривали?

– Конечно.

– И что же?

– Ничего. Говорит, растерялся, вот и все. Потрошитель кинулся на него слишком неожиданно, он и струхнул. Нормальное явление.

– А где этот доктор сейчас? – Саша раздавил окурок в пепельнице, поднялся.

– Не знаю, дома, наверное, – ответил Костя, вытаскивая из магнитофона видеокассету. – А что?

– Надо бы с ним поговорить. Видеокамера не может зафиксировать абсолютно все. Возможно, он заметил что-нибудь, чего не заметили мы.

– Заметил – сказал бы, – возразил Костя.

– Он был в шоке, – напомнил Саша. Оперативник неопределенно двинул бровями.

– Выйдет на дежурство – поговоришь. Ну что, не желаешь пообщаться с нашим задержанным? Саша взглянул на часы.

– Черт! Опоздал! – Он досадливо поморщился. – А у меня на сегодня человек двадцать пять записано.

– Ну да, ты у нас врач хороший, занятой, – засмеялся Костя, указывая на дверь. – Пошли. Не дергайся. Я позвоню, скажу, чтобы твоих пациентов по «щелям» разогнали.

– Сделай уж доброе дело, – попросил Саша. – Скажи, что меня вызвали для дачи свидетельских показаний.

– Да не дрейфь, Сашук, – хмыкнул Костя. – Придумаю что-нибудь. Я друзей в беде не бросаю. Они вышли из ординаторской, где была установлена аппаратура, и зашагали по длинному коридору.

Охранников Саша заметил издали. В жизни они выглядели еще мощнее и внушительнее, чем на записи. У обоих в руках автоматы. Один сидел на обшарпанном стуле, чуть в стороне от двери. Рядом стоял небольшой телевизор, от которого к дверям бокса тянулся гладкий черный провод. Второй охранник прохаживался по коридору. Заметив приближающуюся пару, он подтянулся к охраняемой двери, однако остановился на почтительном расстоянии от нее.

– М-да, – разочарованно протянул Саша. – Он вас действительно напугал. Костя никак не прокомментировал заявление приятеля. Только хмыкнул:

– Я на тебя посмотрю. То есть, я хотел сказать…

– Я понял, – кивнул Саша. – Не волнуйся, раз уж приехал, посмотрю на вашего задержанного воочию. Тем более случай и правда очень любопытный.

– Да уж, – вздохнул оперативник. – Очень. – Костя притормозил рядом с охранниками, спросил отрывисто: – Ну? Как он? Сидящий тряхнул могучими плечами.

– Тихо. Поел нормально. Теперь в окно смотрит. Часа три уже. В общем, без происшествий, – пророкотал тяжелым, сочным баском и поправил автомат, который в громадных лапищах выглядел детской игрушкой.

– Главврач приходил, осматривал, – второй руоповец осклабился недобро. – Сказал: «Заживает, как на собаке». – Поглядел в сторону двери и добавил: – Сволочь. – Вздохнул, продолжил с деланным равнодушием: – Внизу толпа. Целый, блин, митинг. Двое даже сюда пролезли. Народные мстители, блин. Один с ножом, один с топором. Пришлось скрутить и наряд вызывать. Костя одобрительно кивнул.

– Успокоили?

– Зачем? Вывели просто. Но, ежли честно, я бы этого… – мощное движение челюстью в сторону бокса, – сам топориком по темечку с удовольствием… Или вывел бы на крыльцо и в толпу кинул. Пускай рвут, не жалко. Костя остановился, вздохнул тяжко, сказал негромко:

– Мне, сержант, много чего хотелось бы сделать. Но я сижу себе и помалкиваю в тряпочку, потому что мы называемся «органы охраны правопорядка». Охраны, понял? Думать я тебе, конечно, запретить не могу, а вот язык ты, сержант, лучше попридержи. Не дай Бог, насчет этих твоих разговорчиков кто-нибудь стукнет в Главное управление. В отдел внутренних расследований. Сам знаешь, что может случиться.

– Кто стукнет-то? – Сержант озадаченно обвел взглядом пустынный ввиду обеденного часа коридор.

– Кому надо, тот и стукнет, – объяснил Костя.

– Понял, тарищ капитан, – руоповец набычился.

– Ничего ты не понял. Палаты кругом, в них больные. И двери тонкие. А ты разоряешься на весь коридор. Теперь-то понял?

– Так точно.

– Молодец. – Костя оглянулся. – Теперь слушайте, мужики. Сейчас наш доктор побеседует с задержанным, а вы следите, чтобы их никто не беспокоил. Если у кого-то возникнут вопросы, посылайте ко мне. Я в ординаторской. И от монитора глаз не отводить. Заметите что-нибудь неладное – сразу в палату. Чтобы с головы доктора ни один волос не упал. А ты, Саша, если почувствуешь, что дело запахло керосином, сразу подай знак.

– Какой знак?

– Ну… – Костя на секунду задумался. – Хотя бы руку подними. Правую.

– Хорошо, – согласился Саша. – Подниму. Если почувствую.

– Вот и хорошо. Договорились. Давай, удачи тебе. Створка распахивалась все шире, и Саше открывался интерьер небольшого бокса. Рядом с дверью видеокамера, водруженная на массивный черный штатив. Справа, у стены, старенькое кресло, на спинке которого видны надписи, сделанные шариковой ручкой. У противоположной стены – аккуратно застеленная больничная кровать и серая обшарпанная тумбочка, на которой в стеклянном стакане бумажный цветок. И фигура человека у окна. Высокая, тонкая, не слишком худая, но изящная. Казалось, она висит в воздухе. Даже безразмерная больничная пижама не могла скрыть отличного сложения Потрошителя. Убийца наблюдал за происходящим на улице, привычно скрестив руки на груди и задумчиво наклонив голову. Он даже не обернулся на звук открываемой двери.

13 апреля, четверг. День. Гончий Саша шагнул в бокс, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он сам не знал, почему это делает. Скорее всего Костя и два этих бугая заразили его своей неуверенностью. Но в отличие от них у него имелся довольно богатый опыт общения с… скажем так, не совсем стабильными в психическом плане людьми, и он полагался именно на врачебный инстинкт и интуицию. Однако, к немалому своему удивлению, не чувствовал какого-либо дискомфорта. Створка закрылась, дважды щелкнул замок. Саша шагнул к креслу. В это мгновение Потрошитель заговорил.

– Я уже начал беспокоиться, что вы не придете, – сказал он. Голос убийцы оказался совсем не таким, как на записи. Встроенный микрофон видеокамеры здорово менял тембр. Потрошитель говорил мягко и не просто спокойно, а умиротворяюще.

– Вы знали, что я приду? – спросил Саша и сразу же почувствовал себя увереннее. Гром не грянул, молния не сверкнула. Потрошитель не кинулся на него с опасной бритвой. «Господи, – подумал он, – это же самый обычный случай. ОБЫЧНЫЙ. Убийца – всего-навсего убийца, не более того. Не с точки зрения противозаконных действий, а с точки зрения психики. Точнее, психопатологии. Я уже видел сумасшедших, имел с ними дело, разговаривал. И не один раз».

– Кто-то должен был прийти, – философски заметил Потрошитель.

– Я не журналист, – понял его по-своему Саша. – И не следователь.

– Я знаю. Взгляните в окно, – предложил убийца. – Это интересно.

– Что именно? – спросил Саша, останавливаясь у кресла.

– Посмотрите. – Потрошитель не оборачивался. Саша подошел к окну и посмотрел сквозь грязноватое стекло на улицу. Внизу бурлила толпа. Человек двести. Темное море людских голов волновалось, то наступая на крыльцо, то откатываясь назад. Саша даже заметил мелькание плаката, укрепленного на высоком древке. Правда, из-за большого расстояния он не смог прочесть, что на нем написано.

– Смерть Потрошителю, – пробормотал убийца. – Эти люди требуют моей смерти, даже не зная, кто я. Забавно, не правда ли?

– Их можно понять. Они жаждут правосудия.

– Правосудия? – медленно повторил Потрошитель. – Эти люди знают о правосудии не больше, чем болтун о силе слова. Саша пожал плечами:

– Женщин-то вы убили.

– Может быть, – неопределенно качнул головой Потрошитель.

– Теперь они требуют мести. Их нельзя осуждать за это.

– Так все-таки мести, а не правосудия. Мести!

– Есть разница?

– Такая же, как между церковью и инквизицией. Ничего общего. Вторая лишь прикрывается именем первой. Потрошитель повернулся и внимательно посмотрел на Сашу. Надо заметить, взгляд у него был не слишком приятный. Острый, пронзительный, однако ничего жуткого в нем Саша не заметил. Тем не менее он почувствовал некоторую неловкость.

– Присаживайтесь, – пригласил Потрошитель. – Боюсь, это не самое удобное кресло, но другого я предложить не могу. Саша опустился в кресло, сказал:

– Думаю, нам обоим будет удобнее, если и вы присядете тоже.

– Я не люблю сидеть на полу, – убийца усмехнулся.

– А чем вас не устраивает кровать?

– Я в ней сплю, – ответил Потрошитель таким тоном, словно сама мысль о сидении на кровати казалась ему кощунственной. – Благодарю вас, но не стоит беспокоиться. Итак? С самого начала от их разговора стало здорово потягивать официозом. Чтобы хоть немного сгладить это ощущение, Саша достал из кармана блокнотик, ручку, спокойно перебросил страничку. Спросил вроде бы слегка рассеянно:

– Почему вы прогнали врача? Вчера вечером? Потрошитель презрительно фыркнул:

– Врача?

– Допускаю, что он не слишком понравился вам как человек, но как врач…

– Вы называете врачом человека, с которым даже не знакомы.

– Это необязательно. Я не был знаком и с… ну, хотя бы с Наполеоном Бонапартом, тем не менее мне известно, что он – гениальный полководец.

– А вы уверены в том, что не были знакомы с Бонапартом? Скажем, в прошлой жизни? – спросил Потрошитель и улыбнулся. – Я бы, на вашем месте, не был столь категоричен. Это первое. Второе: вы готовы отдать руку за то, что человек, беседовавший со мной вчера, – действительно врач? Саша не без интереса взглянул на собеседника. Заявление о знакомстве с Наполеоном прозвучало как дешевая симуляция. Того и гляди дальше последует что-нибудь вроде: «Разве вы не помните? Вас познакомили в Версале, в 1793 году». Хотя, подумал он, в определенной логике этому человеку не откажешь.

– Я задал вопрос: готовы ли вы отдать руку на отсечение за то, что мой вчерашний посетитель – врач? Саша усмехнулся. Он не замечал отчетливого кататонического возбуждения у собеседника, но тот говорил напористо и жестко, что свидетельствовало об определенной эмоциональной неустойчивости.

– Положим, нет. Но если он не врач, то кто же?

– Кто угодно, только не врач. Сто лет назад его и близко не подпустили бы к полноценной врачебной практике. В лучшем случае он осматривал бы богатых бездельников и подавал бессмысленные советы.

– Чтобы делать подобные заявления, надо хорошо знать человека.

– Вовсе нет, – фыркнул Потрошитель.

– Вы лечились у этого врача?

– Нет. И вам не советую.

– Но, если вы никогда раньше с ним не встречались, откуда вам известно, что он плохой врач? – нанес удар Саша и с любопытством уставился на Потрошителя. Какова будет реакция? Он ведь попался сам в собственную ловушку. По идее, тот должен был озадаченно замолчать, но вместо этого убийца засмеялся и хлопнул в ладоши:

– Чудо! Чудо, чудо, чудо!

– Вы хотите сказать, что это было знание свыше? – констатировал Саша, ожидая закономерного ответа. Если бы Потрошитель сказал «да», можно было бы вставать и уходить. На девяносто девять и девять десятых Саша был бы уверен в симуляции. Однако вместо прямого ответа собеседник поинтересовался:

– А вам бы этого хотелось?

– По крайней мере, такое начало разговора получилось бы интригующим. Потрошитель улыбнулся.

– Персонал меняется утром. Вчера я слышал, как одна из сестер сказала своей напарнице о том, что после замечательного ночного веселья ей очень не хотелось идти на работу. – Он поднял руку с оттопыренным пальцем и чуть пригнул голову, словно прислушиваясь к чему-то. – Наша беседа состоялась около восемнадцати часов, а от этого врача уже пахло спиртным. Между тем, поздний вечер – самое напряженное время, особенно в такой больнице, как эта. Выйдите в коридор и спросите любого из служащих. К тому же, человек, с которым я разговаривал, – неврастеник, у него обкусаны ногти на руках. Вы по-прежнему станете утверждать, что он – достойный врач? – Саша усмехнулся и покачал головой. – Как видите, никакого чуда и никаких мистических сил. Я вас разочаровал?

– Скорее удивили необычной наблюдательностью.

– Спасибо. При такой жизни поневоле приходится быть наблюдательным, – улыбнулся Потрошитель.

– Чем же вы занимаетесь? – Саша откинулся на спинку кресла. Он тщательно следил за движениями и мимикой убийцы.

– Знаю, невежливо отвечать вопросом на вопрос, но не могу удержаться. Вы-то как думаете?

– Убиваете женщин.

– Неужели это все, на что способно ваше воображение?

– Ах да, Божье предназначение. Кажется, на этом вы закончили вчерашний разговор?

– Нет, – покачал головой Потрошитель. Он сразу посерьезнел и стал похож на молодого нравоучительного лектора. – Вчерашний разговор мы закончили на ошибке Евы. Точнее, на Каине, ставшем братоубийцей. Дальше мы не пошли. Ваш врач оказался неспособным сделать даже элементарные выводы.

– И каковы же, по-вашему, эти выводы?

– О, они просты. Очень просты. Добро и Зло со времен сотворения мира существуют бок о бок, неразрывно. И не только существуют, но еще и борются между собой. Как и в любой другой войне, в этой есть свои жертвы. Самая первая – Адам. Вторая – Авель. Дальше по нарастающей.

– Полагаю, вы до всего додумались сами? – спросил Саша.

– Мне не надо ни до чего, как вы выразились, «додумываться». Я знаю. И знаю, поверьте, доподлинно.

– Из-за этого «отрицательного начала» вы и решили убивать женщин?

– Дались вам эти женщины. Откройте глаза, поднимите голову и посмотрите в небо. Оно бесконечно!

– И все-таки давайте для начала обсудим дела земные, если не возражаете.

– Отчего же, – разом поскучнел Потрошитель. – Коли уж вы настаиваете… Я ничего не решал.

– Разве?

– Я не вправе ничего решать. Тем более за Него.

– Хорошо. Я поставлю вопрос иначе. Это Бог подсказал вам, что вы должны убивать? Потрошитель отвернулся к окну, всем своим видом давая собеседнику почувствовать, насколько ограниченны его вопросы и насколько скучно самому Потрошителю.

– Во-первых, Бога не существует. Во всяком случае, в том смысле, который вкладываете в это слово вы. Впрочем… Если вам удобен данный термин… извольте. Во-вторых, Он не подсказывает, а призывает. В-третьих, не затем, чтобы убивать, а затем, чтобы сдерживать Зло.

– По-вашему, женщины – Зло, – утвердительно кивнул Саша.

– Только что вы сказали глупость, – наставительно ответил Потрошитель.

– Но вы же не убиваете мужчин?

– Мужчины умирали не реже женщин, – пожал плечами Потрошитель. – А то и чаще, уверяю вас. Саша навострил уши. Это было похоже на косвенное признание в убийстве.

– Когда? Где? – быстро спросил он.

– Не сейчас и не здесь. Давно. Очень давно. Фактор «мужчина – женщина» не принимается во внимание, поверьте. Все зависит от того, на чьей стороне данный конкретный человек и каковы могут быть последствия его поступков в аспекте формирования будущего вашего мира.

– «Вашего», – повторил Саша. – А вашего?

– Не моего. Лично для меня будущее не играет роли.

– Почему?

– Я не имею отношения к вашему будущему. Для «призванного» же физическая смерть – тоскливый, болезненный, ужасный, но всего лишь переход.

– Откуда куда?

– Из жизни в жизнь. Саша записал в блокнот: «Убежден в реинкарнации». Поинтересовался спокойно, тоном врача, ставящего диагноз:

– Вы сказали: «Все зависит от того, на чьей стороне человек».

– Именно, – подтвердил Потрошитель.

– О чем конкретно идет речь?

– О Добре и Зле, разумеется. О чем же еще?

– Вы, конечно, на стороне Добра? Потрошитель отвернулся от окна, посмотрел на него прямо и твердо, примерно так же, как вчера смотрел на врача. Однако Саша не ощущал беспокойства. Напротив, он чувствовал себя едва ли не комфортно. Потрошитель помедлил, затем сказал негромко:

– Вы сейчас говорите так же, как мой давешний собеседник. Не стремитесь казаться глупее, чем вы есть. И не надо считать других глупее себя.

– Но… – Саша хотел было возразить, однако под твердым встречным взглядом осекся.

– И не надо врать, – предупредил мягко и спокойно Потрошитель. – Ложь, сиречь лукавство, – фундамент зла, прародитель самых страшных грехов человеческих. Именно с нее все всегда и начинается. Саша чувствовал себя ребенком, которого застали за торопливым поеданием варенья.

– Хорошо. Положим, я соглашусь с вашим утверждением. Вы убиваете не по своей воле, а за некое абстрактное Добро, по велению Бога. Все правильно?

– Боюсь, мне не удастся объяснить вам, что есть Бог на самом деле, – пробормотал Потрошитель. – Вернее, что есть то, что вы подразумеваете под этим словом.

– Почему же?

– Потому что это лежит за рамками ваших представлений о структуре мироздания. Вы настолько же далеки от правильного понимания Бога, насколько древние были далеки от понимания устройства мира. Говоря о Добре и о Боге, вы говорите об одном и том же.

– Я приму это во внимание. Но в остальном верно?

– Нет. Я никого не убиваю. Убивает «призванный», – давайте для простоты назовем его Гилгулом или Гончим, – я лишь создаю сопутствующие обстоятельства.

– А этот… хм, Гончий, он на стороне Добра?

– Конечно.

– В таком случае как же увязать ваши поступки со словами Бога о всепрощении? Ведь одна из библейских заповедей: не убий. Потрошитель улыбнулся, но одними губами. Глаза же его оставались абсолютно серьезными. В них плескалась пустота. Холодная и всеобъемлющая.

– Люди не перестают поражать своей наивностью, – произнес он. – Прежде чем ответить, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы позволите?

– Пожалуйста.

– Откуда вам известно о заповедях?

– Из Библии.

– Естественно. Читаете ли вы книги?

– Конечно. В основном, правда, касающиеся работы. Научные труды, альманахи, журналы.

– Очень хорошо. А художественную литературу?

– Иногда.

– И много ли книг вы прочли?

– Это сложный вопрос. – Саша улыбнулся. – Я не помню точной цифры.

– Но, должно быть, не меньше нескольких сотен?

– Возможно. И что же?

– А теперь скажите, – Потрошитель наклонился вперед, но руки продолжал держать скрещенными на груди. – Вы поверили всему, что написано в каждой из этих книг?

– Конечно, нет.

– А ваши научные труды? Все ли в них правильно? Саша уже понял, к чему клонит собеседник, но соврать не мог, ибо ложь была бы слишком очевидной.

– Нет. Достаточно и спорных вопросов. Потрошитель выпрямился и развел руками. Брови его недоуменно взлетели вверх.

– Чем же отличается Библия от любой другой книги, прочитанной вами, скажите мне? Саша усмехнулся. Убийца загнал его в ловушку. Банальную демагогическую ловушку. Он подумал несколько секунд, а затем ответил:

– Полагаю, тем, что прошла через века. А еще тем, что в отличие от большинства других книг содержит четко сформулированные нравственные нормы человеческой жизни. В идеале, конечно.

– Я спрашиваю не о том. Физически есть ли какое-нибудь отличие? Бумага, краска, обложка? Может быть, на каждом экземпляре стоит личный автограф Господа?

– Нет.

– Тогда почему же вы молитесь на эту книгу? Почему верите всему, что в ней написано? Саша хмыкнул. Спор принимал философское направление, к которому он явно не был готов. Потрошитель не торжествовал. Он просто ждал ответа, а не дождавшись, продолжил:

– Как и прочие книги, прочитанные вами, Библия писалась людьми, а затем пересказывалась и переписывалась бессчетное количество раз. И тоже людьми. Люди решали, какие книги достойны стать каноническими, а какие нет. Люди сглаживали куски текста, переиначивая их в угоду своим сиюминутным представлениям о структуре мироздания. Я уж не говорю о погрешностях перевода, допущенных по незнанию или непониманию. Вы даже представить себе не можете, насколько нынешний текст Библии далек от первоначального. Небо и земля.

– Вы говорите так, словно читали первый вариант Библии.

– Первый рукописный вариант я, конечно, прочел. Но дело даже не в искажениях, так или иначе возникших с течением времени. Откуда вам известно, что Библия правдива ИЗНАЧАЛЬНО? Почему вы в этом уверены?

– Ну как же, – Саша слегка растерялся от подобного натиска. Не то чтобы он истово верил в Бога и был готов безоглядно защищать Библию. Но, ставя под сомнение точность Священного писания, Потрошитель рушил дальнейшую Сашину мотивацию в основе, тем самым выводя собственные суждения за границу спора. – Многие события, описываемые в Библии, находят подтверждение при археологических раскопках. Великий потоп, например. В газетах печатали, что Ноев ковчег действительно лежит на склоне горы Арарат. И по размерам он соответствует тому, который Библейский Ной построил по указанию Бога. Разве это не лучшее подтверждение правдивости Священного писания?

– Подтверждение события не есть подтверждение правильности его трактовки! – воскликнул Потрошитель. – И, раз уж речь зашла о Ное, простейший вопрос: из-за чего случился Великий потоп?

– Если мне не изменяет память… – пробормотал Саша, совершенно не готовый к детальному разбору библейских сюжетов, – люди были наказаны за то, что забыли о Боге. Предались разврату.

– Это две абсолютно разные вещи, – фыркнул Потрошитель. – Можно «забыть о Боге», но продолжать жить по заповедям. Не потому, что веришь, а потому, что привык так жить. Вот вы, например, атеист. В Бога не верите, но не воруете, не создаете себе кумиров, чтите отца и мать, ну и так далее. «Предаться же разврату» – подразумевает не остаться равнодушным к Богу, а действовать наперекор установленным Им законам. ПРОТИВО-действие, понимаете? – Убийца свел вместе ладони и нажал одной на другую. – Дословно в Библии написано: «Велико развращение человеков на земле!» Но, раз существует само противодействие, значит, существует и некто, оказывающий его. Софистика. Правильно?

– С точки зрения логики вполне, – согласился Саша.

– Далее, в Библии написано: «Прошло много сотен лет»! К моменту Великого потопа библейский Яхве отмерял людям по сто двадцать лет жизни. Книга Бытия, глава шестая, стих третий. Можете проверить. Значит, и людей на Земле было очень и очень немало. А теперь подумайте, насколько же могущественна должна быть эта противодействующая сила, если по всей Земле не сыскалось ни одного праведника, кроме Ноя! Как же такое случилось? Яхве – всемогущий Бог – и вдруг допустил такой разврат по всей Земле! Не странно ли?

– Вызывает вопросы, конечно.

– И какой же вывод вы делаете из всего вышесказанного?

– Простой: прежде чем идти сюда, мне следовало бы хорошенько проштудировать Священное писание, – улыбнулся Саша и вдруг… в самой глубине живота он снова ощутил отголосок ночной боли. Жгучей и острой. Она все еще жила, хотя и затаилась до времени. А еще показалось ему, что он различает крик собравшейся внизу толпы: «Цваот Га-Шем!»

– Священное писание вам не помогло бы, – отмахнулся Потрошитель. – Ответа вы в нем не найдете, хотя он прост: Зло оказалось сильнее Добра! Оно пожрало все. Из этого вытекает, что Зло изначально по меньшей мере равносильно Добру. Не отринуто Добром, а равносильно ему.

– Говоря «Зло», вы имеете в виду Сатану? – уточнил Саша.

– Оставьте, – скривился убийца. – Придумали себе пугало – Сатану. В Библии Сатана – бывший ангел Господень, а значит, по определению, ниже Господа. Он может быть только слабее, но никак не равным и, уж конечно, не сильнее. Я же имею в виду не банального рогача с козлиными копытами, а нечто совсем другое. Настолько отличающееся от смехотворной фигурки Сатаны, что вы даже представить себе не можете. – Потрошитель подался вперед. – Попробуйте вообразить себе Зло, не имеющее привычного людям воплощения, в том числе канонического. Зло, еще не достигшее абсолюта, но уже великое настолько, что деление его на осмысленное и бессмысленное само по себе теряет смысл. Зло, подчиняющее людей, пожирающее души, властвующее над вселенной!

– Звучит внушительно. Боль прошла так же внезапно, как и появилась. Саша улыбнулся с облегчением. Он-то боялся, как бы приступ не начался вновь, но, слава Богу, обошлось. Что же касается слов Потрошителя… Он, Саша, повидал немало сумасшедших на своем веку, и его не слишком пугали «страшные сказки». Хотя, если уж быть до конца откровенным, убежденность Потрошителя в собственном рассказе вызывала мурашки.

– Разумеется, внушительно. Разумеется. Еще бы. – Убийца выпрямился и тоже улыбнулся. – Так вот. Бог, – только заметьте, не Творец, а Бог, – решает устроить Великий потоп, надеясь таким образом искоренить Зло на Земле. Но, убивая, нельзя уничтожить Зло, можно лишь преумножить его.

– Однако вы убиваете, – быстро вставил Саша. – И при этом утверждаете, что действуете на стороне Добра.

– В некоторых случаях убийство имеет смысл. Саша улыбнулся. Собеседник не опроверг сам факт убийств. Он лишь сделал упор на мотивировку. Ну что же, уже неплохо.

– И какой же смысл в убийстве ради Добра?

– Всему свое время. – Потрошитель улыбнулся бесцветно. – Итак. Великий потоп состоялся. Ной спасается, а вместе с ним спасается и его сын Хам. Заметьте, даже по Библии, уничтожая Зло, Бог не сказал Ною: «Брось своего нечестивого сына» или, допустим: «Убей его», что впоследствии делал не раз и не два, а сказал: «Возьми его с собой». Иначе говоря, Хам был праведником! После Потопа, опять же по Библии, Яхве еще и благословил его! Что же происходит дальше? Историю изгнания Хама вы можете прочесть в Ветхом Завете. Она вполне точно отражает суть дела‹$FПо Библии, Ной, выпив вина, лег спать в шатре обнаженным. Хам, увидев его, начал насмехаться над отцом. Тогда другие сыновья Ноя – Сим и Нафет – вошли в шатер отца спинами вперед и накрыли Ноя. Проснувшись, Ной узнал о насмешках, проклял Хама и изгнал его.›. В одну секунду Хам вдруг превращается в нечестивого! А следом Ной проклинает сына! Проклинает! Согласитесь, не очень вяжется с образом абсолютного праведника! И уж тем более плохо соотносится с библейской концепцией всепрощения. Хам был изгнан, а часть его потомков населила три города Равнины: Содом, Гоморру и Севаим‹$FВ Ветхом Завете Содом, Гоморра, Севаим и Адма – города, стоявшие на месте Мертвого моря и уничтоженные Господом за великий разврат.›.

– Это что, лекция по мифологии? – поинтересовался Саша.

– Это лекция по истории мира, – ответил Потрошитель. – И по истории войны, которая, начавшись однажды, никогда больше не прекращалась. Итак, Бог решил поступить иначе. Он не стал устраивать новый Потоп. Он решил уничтожить Зло в трех вышеназванных городах: Содоме, Гоморре и Севаиме. Совсем уничтожить и создать общество абсолютного Добра. – Потрошитель вдруг прервался, внимательно посмотрел на Сашу, поинтересовался быстро: – Я еще не наскучил вам?

– Продолжайте, – кивнул Саша. Он никогда не считал себя приверженцем религии, но рассказ убийцы был интересен. К тому же Саша надеялся обнаружить в нем логические нестыковки, которые позволят сделать следующий ход – «вытащить» из Потрошителя эмоции. – Весьма любопытно.

– Хорошо, – убийца кивнул. – Вопреки противоречию Эпикура ‹$FПротиворечие Эпикура гласит: «В Библии сказано, что Господь всемогущ. Почему же тогда в мире существует Зло? Либо Господь может уничтожить его и хочет. Либо хочет, но не может. Либо может, но не хочет. Если может и хочет, то почему же не уничтожит? Если может, но не хочет, то Господь – сам Зло. Если не может, но хочет, то он не всемогущ, а значит, он не Бог».› Он в силах уничтожить Зло. Но, если Зло в людях, то оно уничтожается только вместе с людьми, а Бог любит своих детей. Действительно, любит. Так вот. Он уничтожил потомков Хама, пораженных «черной чумой» Зла. В Содоме, Гоморре и Севаиме воцарилось благоденствие. Сначала все шло неплохо, но довольно скоро выяснилось, что, помимо здоровых и счастливых людей – хасидеев, в городах появляются и люди больные.

– В каком смысле больные? – не понял Саша.

– Во всех смыслах. Духовно больные и больные телесно.

– Но при чем здесь физические болезни?

– Знаете, раньше медицина была не столь развита, как сейчас. И, скажем, прокаженных, равно как эпилептиков и многих других, принимали за людей, у которых душевные болячки разлагают тело. Якобы таковы знаки Бога. Во всяком случае, именно это заявляли священники. Хасидеи испугались, что «нечистые» – проявление Зла. Они подумали, что больных посылает Сатана, дабы разрушить царящее в праведных городах благоденствие. Тогда горожане решили изолировать «нечистых». Это и был первый початок Зла. – Потрошитель вздернул брови. – Ведь сегрегация, чем бы ее ни оправдывали, – зло. Не правда ли?

– Наверное, это зависит от конкретных обстоятельств, – произнес Саша. Убийца засмеялся:

– Хасидеи рассуждали так же. Кто-то из больных согласился идти в содомлянское подобие резервации – городок Адму – добровольно, но были и те, кто идти не хотел. Таких отправляли насильно, а некоторых даже вместе с семьями, если те не соглашались оставить своих домашних. В числе таких «переселенцев» оказался и некий Лот.

– Вы имеете в виду библейского Лота? – поинтересовался не без любопытства Саша.

– Да. Именно его. Племянника Авраама. Он действительно был племянником, но в отличие от вымышленного Лота Лот реальный не имел ни богатства, ни шатров, ни пастухов. Да и сам Авраам не был таким уж богатым. И возле стен Содома шатры Лота не стояли. Это вымысел. Так вот, когда младшая дочь Лота заболела, вся его семья покинула Содом и ушла в Адму вместе с ней. Содомляне не осуждали его. Они ведь были хасидеями. Праведниками. Тем более что теперь ничто не мешало им жить и наслаждаться жизнью. Кстати, чтобы адмийцы не разбрелись, город окружили десятиметровой стеной, ворота которой можно было открыть и закрыть только снаружи. Постепенно город рос, и вскоре выяснилось, что больные голодают. Если раньше немногие здоровые адмийцы еще могли хоть как-то обеспечить пропитанием всех горожан, то теперь больных стало слишком много. Город рос, домов становилось все больше, а места для посевов все меньше. Адму пришлось кормить. Естественно, эта забота тяжким грузом легла на плечи милосердных, абсолютно добрых хасидеев. Первый ропот поднялся через девять лет, когда выяснилось, что около трети запасов Содома, Гоморры и Севаима съедается больными. Но праведные не должны гневаться, и хасидеи продолжали добросовестно, год за годом, отправлять продовольствие адмийцам. Так продолжалось еще семь лет. А потом произошло то, что рано или поздно должно было произойти…

***

«- О-ат… – Кто-то тронул его за плечо. – О-ат по-ыпаться. О-ат. По-хо. О-ат. По-хо. Лот открыл глаза и резко повернулся. Рядом с лежанкой на корточках сидел Исаак, тихий помешанный, живущий по соседству с глинобитной хижинкой его дочери. В тусклом свете масляного светильника сумасшедший казался оплывшей бесформенной грудой. В основном из-за лохмотьев, которые носил не снимая, сообщая всем, что тряпье, надетое на него, – его собственная кожа. Он и мылся в тряпье, старательно протирая почти истлевшую, вонючую одежду песком или куском жесткой губки. На руках и ногах толстяка образовались гниющие язвы, с которых клочьями свисали струпья отмершей плоти. Последние полгода безжалостное тление затронуло и лицо Исаака. Сгнившие губы, белые, сочащиеся гноем, беззубые десны и проваливающийся нос делали сумасшедшего не просто отталкивающим, а вызывающе безобразным. К тому же от толстяка нестерпимо воняло. Странно ли, что большинство адмийцев откровенно сторонились бывшего содомлянина. Лот принадлежал к меньшинству, которое жалело несчастного. Время от времени он приносил Исааку что-нибудь из фруктов, сваренную рыбу или размоченный в воде хлеб. Другого Исаак есть уже не мог. Как не мог и нормально разговаривать. В несчастном толстяке Лот видел будущее своей младшей дочери. Помешанной, как и большинство жителей Адмы. Исаак отвечал Лоту преданной, почти собачьей любовью. Он ждал каждого появления Лота на улицах Адмы, а завидев, наблюдал издалека с немым обожанием, улыбаясь сгнившими губами. Теперь гниющая груда плоти сидела рядом с лежанкой, напоминая огромную жабу.

– Что случилось, Исаак? – прошептал Лот, приподнимаясь на локте и вглядываясь в противоположный угол лачуги, где мирно спали жена и дочери. Он почувствовал тревогу. Никогда еще Исаак не позволял себе войти в чужой дом. Даже когда звали, он лишь смущенно улыбался и испуганно пятился, словно боялся, что за согласие его изобьют или, того хуже, казнят.

– О-ат и-ти И-акк. По-хо. «Лот идти с Исааком. Плохо». Лот более-менее научился понимать бессвязный язык сумасшедшего.

– Что плохо, Исаак? – спросил он, сбрасывая накидку и поднимаясь. Толстяк указал на задернутый пологом дверной проем и механически закачал головой, застонал, словно ему причинили страшную боль.

– По-о-хо, – протянул он. Вой получился утробным, поднимающимся из живота, страшным. Лот ощутил, как у него мороз прошел по коже. Он понял: случилось нечто ужасное, возможно, непоправимое. Однако сейчас ему приходилось думать о младшей дочери. Если бы она проснулась и увидела здесь сумасшедшего толстяка, то испугалась бы, подняла крик…

– Пойдем, Исаак, – прошептал Лот. – Пойдем. Исаак покажет Лоту, что его напугало. Исаак быстро затряс головой. Его лицо исказила жуткая гримаса, выражающая радость от того, что он, Исаак, оказался полезен Лоту, почти Богу. Ковыляя на коротких, невероятно толстых ногах и жутко покачиваясь из стороны в сторону, он поспешил к двери. Рослый Лот легко поспевал за ним. Они вышли на залитую лунным светом улицу. Порыв холодного ветра, пришедший с гор, коснулся его тела под тонкой милотью‹Милоть – вид верхней одежды на Древнем Востоке. Представляет собой матерчатый прямоугольник около трех метров длиной и двух шириной. Оборачивается вокруг тела, свободный конец же перебрасывается через плечо и пропускается под рукой, а на груди застегивается двумя пряжками. У бедных людей служила также ночным покрывалом.›, заставив поежиться.

– Ы-о, Ы-о, – запричитал Исаак, поторапливая спутника. Лот зашагал следом, прислушиваясь к звукам ночного города. Где-то неподалеку кто-то громко храпел. От ворот доносились глухие удары – возницы сгружали мешки с продовольствием. В окнах некоторых лачуг еще трепетали огни лампад, но в целом город освещался только низкой крупной луной. Лишь по городской стене медленно плыли редкие желто-красные пятна – факелы хасидейской стражи. «Не хватало еще, чтобы нас заметили разгуливающими по городу среди ночи, – подумал Лот. – Конечно, никто не скажет ничего дурного про него, содомлянина, но как знать, чем закончится прогулка для Исаака». Они быстро пересекли несколько улочек и свернули на широкую дорогу, ведущую к воротам, главной площади и хозяйственным постройкам. Площадь перед воротами была ярко освещена. Трое возниц складывали на землю мешки с зерном, составляли корзины с плодами. Фыркали буйволы. Исаак остановился и указал на ворота, замычал что-то невнятно.

– Что? – шепотом спросил Лот, отступив в тень и втянув за собой толстяка. – Исаак что-то видел? Исаак замотал головой и сделал жест, словно упал на бок.

– Кто-то упал? – уточнил Лот. Исаак снова кивнул и, горделиво приосанившись, растопырил ноги и отставил правую руку, как будто держал копье.

– Охранник? Возница? Сумасшедший снова вытянул руку в сторону ворот.

– Хранитель ворот? Исаак радостно закивал и, зазывающе махнув рукой, засеменил по боковой улочке куда-то в темноту. Лот широко пошел следом. Толстяк оглядывался, и в полумраке глаза его сверкали, словно куски серебра. За лачугами залаяла собака, но Лот не обратил на нее внимания. Он старался не потерять из вида Исаака. Несмотря на полноту и физическое уродство, тот двигался очень проворно, а лохмотья делали его практически неразличимым в темноте. Через несколько минут улочка закончилась. Дальше была широкая полоса совершенно открытого пространства, сточная канава и городская стена. Исаак остановился и приглашающе махнул рукой.

– Стоп! – окликнул его Лот, поднимая голову и глядя на приближающийся огонь факела, маячащий на самой верхушке стены. – Исааку и Лоту дальше нельзя. Исаак отрицательно потряс головой, на безобразном лице его отразилось жуткое выражение, в котором Лот не без труда угадал страдание.

– Нет, – горячо зашептал он толстяку. – Мы не пойдем туда. Для чего Исааку стена? Подниматься на стену нельзя. Плохо. Исаак понимает? Плохо. Исаак указал на стену и отрицательно замотал головой. Затем он протянул руку в полосу тени под самой стеной.

– А-ам, – гортанно выдохнул он. – А-ам по-хо.

– Там? Утвердительный кивок. Толстяк вдруг рванулся в полосу яркого лунного света и торопливо засеменил к стене.

– Стой, – яростно выдохнул Лот, но Исаак не слушал. Он бежал, пока идущий по верхушке стены стражник не заметил его. Лот побежал следом, стиснув зубы и моля Бога только об одном: чтобы стражник не вздумал повернуться. Сердце бухало в груди, но не от бега, а от волнения. Уже стоящий под стеной Исаак довольно оскалился и постучал себе в грудь. – Молодец, – раздраженно прошептал Лот. – Исаак быстрый. – Толстяк закивал утвердительно, чрезвычайно польщенный похвалой. – Но если Исаак еще раз не послушается, я отдам его стражникам! Исаак скорчил жуткую гримасу, означавшую осознание своей вины. Но уже мгновение спустя лицо его приняло прежнее спокойное выражение. Толстяк ткнул пальцем в темноту. Лот сделал несколько шагов в указанном направлении и… застыл. Он увидел то, о чем говорил сумасшедший. Это был труп, лежащий в сточной канаве. Причем труп не горожанина. Человек был одет в голубую милоть, а это означало, что он – с той стороны стены. Хасидей. Из счастливого мира. Лот осторожно подошел к убитому, опустился на корточки и перевернул тело. Убитый оказался совсем юным.

– Я знаю его, – прошептал Лот, обращаясь то ли к Исааку, то ли к самому себе. – Это – Хранитель городских ворот. Толстяк заугукал грудью и утвердительно затряс головой.

– Тс-с-с, – прошипел Лот. – Исаак должен молчать, если не хочет, чтобы нас увидели здесь. – Сумасшедший мгновенно смолк. Лот же осторожно, стараясь не запачкаться кровью, осмотрел юношу. Он не заметил ран от ножа, меча или камня, и это несколько удивило его. Однако, присмотревшись, Лот сообразил, почему тот умер. Грудная клетка юноши была изувечена. Кто-то со страшной силой сжал хранителя, обхватив поперек тела. Очевидно, сломанные ребра раздавили внутренние органы юноши. Лот покосился на Исаака. При общей грузности, толстяк обладал внушительной силой. – Это сделал Исаак? – тихо спросил Лот, глядя сумасшедшему прямо в глаза. Толстяк попятился. Лицо его перекосило страдание. Он испуганно замотал головой, замычал немо:

– Не-ат, не-ат…

– Тогда кто? Исаак знает, кто это сделал? Исаак видел? Сумасшедший затряс головой и указал за дома, в том направлении, откуда доносились удары мешков о землю.

– Хранители?

– Не-ат…

– Возницы?

– Тэ-а-а…

– Зачем бы им это делать? – озадачился Лот. Он не мог поверить в слова сумасшедшего. В счастливом мире давно забыли о преступлениях. Зачем бы хасидеям убивать Хранителя? Исаак с жаром замахал руками, пытаясь немо объяснить своему благодетелю, как все произошло. Лот мгновенно рванулся вперед и зажал ладонью сгнивший рот, но было поздно.

– Кто здесь? – донесся со стены раскатистый крик стража. Лот прижался к стене, увлекая за собой Исаака. Он почувствовал, как по пальцам его течет кровь. Видимо, лопнул один из струпьев, во множестве украшавших подбородок и щеки толстяка.

– Кто здесь? – повторил страж. «Сейчас он спустится со стены и застигнет нас на месте преступления, – подумал с отчаянием Лот. – Вот уж чему никто не удивится, так это тому, что убийство совершили сумасшедший и человек, добровольно покинувший счастливый город Содом. По сути, тот же сумасшедший. Он решит, что мы пытались сбежать, убив Хранителя ворот, но нам помешал караван с провизией».

– Ко мне! – крикнул стражник, и голос его звонко раскатился над крышами ночного города. Лот наклонился к самому уху сумасшедшего и зашептал, задыхаясь от источаемого Исааком зловония:

– Сейчас Лот и Исаак побегут. Исаак побежит так быстро, как только сможет. Исаак побежит домой и ляжет спать до утра. Исаак хорошо понял меня? – Толстяк тряхнул головой. Его громадное грузное тело колыхнулось в такт движению. – Исаак будет спать? – «Да». – Исаак не станет выходить из дома до утра? – «Нет». – Исаак бежит! Лот разжал хватку, и толстяк с необычайным проворством рванулся вперед. Он бежал настолько быстро, насколько позволяли короткие толстые ноги. Лот же мчался следом, слыша за спиной крики стражей. Милоть его развевалась и хлопала на ветру. Они мгновенно преодолели открытое пространство и нырнули в спасительную темноту узких улочек Адмы. Голоса стражей сперва переместились ближе, но довольно быстро рассеялись – копьеносцы терялись в незнакомой, бестолковой паутине проулков и темных тупичков города. Исаак дышал с влажным бульканьем – в тронутых гниением легких скапливалась мокрота. Впереди, совсем рядом, послышались крики и топот сандалий. От глинобитных стен отразился свет факелов. Лот нырнул в щель между домами и втащил за собой Исаака. Тот тяжело дышал, черный, покрытый коростой язык вывалился изо рта. Глаза толстяка лезли из орбит.

– Исаак молчит, – прошептал Лот. Они услышали звук быстрых шагов. Через несколько секунд мимо их убежища пробежали двое стражников. Каждый держал в одной руке факел, в другой – копье. Шаги быстро удалялись, пока не стихли совсем.

– Нас видели, – пробормотал Лот. – Нас видели у тела. Это очень плохо. Исаак должен молчать о том, что ходил по городу ночью. Если Исаак скажет, будет плохо. И Лоту будет плохо тоже. Исаак понял меня? – Толстяк судорожно кивнул. – Хорошо. Теперь Исаак пойдет домой. Они выбрались из щели. Через пару минут Лот неслышно проскользнул в дверь собственного дома и… сразу же увидел жену. Она сидела у стены и испуганными глазами смотрела то на покачивающийся полог, то на мужа.

– Ты меня напугал, – прошептала она.

– Спи, – коротко и резко приказал Лот.

– Что это за крики?

– Не знаю, – ответил он, ложась и накрываясь накидкой. – Тебя это не должно беспокоить. Спи. Он откинулся на спину, забросил руки за голову и вздохнул. В эту самую секунду откинулся полог и в низкий проем протиснулся мускулистый мужчина, облаченный в голубую милоть. Лот лежал, не открывая глаз. Ему нужно было успокоиться, обуздать бешено бьющееся сердце.

– Женщина, – низким приятным голосом произнес вошедший, – мы ищем двоих мужчин. Преступников. Твой муж выходил этой ночью на улицу? Лот быстро раскрыл глаза. Стражник даже бровью не повел. Он смотрел на все еще сидящую у стены женщину. Та медленно покачала головой.

– Нет, – ответила она ровно. – Мой муж всю ночь спал. Страж кивнул удовлетворенно и уже собрался выйти, когда женщина спросила:

– Что совершили эти злодеи? Мужчина остановился, посмотрел на Лота, затем на женщину, потом снова на Лота и ответил:

– Убили хасидея. Хранителя ворот. Будьте осторожны, убийцы до сих пор прячутся где-то в городе. Лучше погасите огонь, иначе они могут зайти. Лот кивнул, сказал жене:

– Погаси огонь и ложись спать. Стражник откинул полог и вышел на улицу.

Утро началось с гвалта. По улочкам Адмы, поднимая пыль, сновали люди. Серое марево висело над низкими крышами лачуг. И только у храма пыли не было. Как не было и людей. Все спешили к городским воротам – расспросить других и обменяться суждениями. У ворот же толпа останавливалась, наткнувшись на цепь хасидейской стражи. Все как один в голубых милотях, с копьями в руках и с длинными ножами в поясных ножнах. Это было тем более необычно, что никто не мог вспомнить ничего подобного. Слышались возбужденные голоса – весть об убийстве Хранителя быстро облетела город. Дети гомонили, смеялись и под строгие окрики матерей бегали по площади. Слабоумные радовались, решив, что наступил праздник. Сохранившие же остатки разума спорили: кто мог совершить столь тяжкий грех? Указать на адмийца ни у кого не поднималась рука, но содомляне, гоморрийляне и севаимляне – хасидеи, а значит – безгрешны. Люди терялись в догадках».

15 часов 37 минут

– Вы знаете, что чувствует мать, когда видит тело своего умершего ребенка? – Казалось, голос убийцы прозвучал в Сашиной голове.

– Нет, – ответил тот, с трудом разлепляя пересохшие губы.

– Поверьте мне, человек еще не придумал слов, способных передать глубину переживаемой ею скорби. Никто в мире не сможет понять ужаса этого чувства, пока не испытает его сам. Если бы посторонний человек был способен принять хотя бы сотую часть материнского горя, он сошел бы с ума…

***

«Повозка медленно катилась вдоль улицы, от базарной площади к храму. Накрытое окровавленной голубой милотью тело подрагивало в такт шагам волов. Тонкая, белая, как мрамор, рука мертвого свесилась с повозки и теперь касалась пальцами земли, оставляя в бархатистой пыли тонкую полосу. Женщина – низенькая, седоголовая, с отрешенным лицом – шла следом. Она не плакала. Взгляд ее был устремлен на стены храма, возвышающиеся над крышами домов. Позади женщины шагала толпа. Люди выглядывали из окон и торопливо выходили на улицу. Они не знали, что такое убийство, но знали, что такое смерть. Молчание, нарушаемое лишь тяжкой поступью волов да скрипом телеги, было страшным. Словно те, кто присоединялся к толпе, скорбели вместе с несчастной старухой, растворяясь в ее безмолвном горе. С каждой минутой процессия становилась все многолюднее и страшнее. Никто не решался приблизиться к матери убитого юноши ближе, чем на три шага, словно боясь сгореть в чужой тоске. Поэтому казалось, что между горожанами и старухой протянулась невидимая стена. Прохожие, попадавшиеся навстречу, отступали в переулки, пропуская толпу, а потом и сами присоединялись, шепотом выспрашивая соседей, что же случилось. Молчаливый гнев, смешанный со злостью и праведным негодованием, вызревал в самом сердце толпы, давая благодатные всходы. Повозка вкатилась на площадь и остановилась против южной стены, сквозь служительские ворота которой виднелся Храм. Возница торопливо отошел назад и смешался с горожанами, опустив взгляд. Толпа застыла в ожидании. Задние не могли разглядеть, что происходит впереди, но понимали: несчастная мать пришла просить Господа о справедливости. Жаркий шепот покатился над головами. «Кто это сделал?» – «Кто осмелился?» – «Кто не испугался кары Божьей?» – понизив голос, спрашивали одни. «А вы не знаете? – мрачно отвечали другие. – Адмийцы! Кто же еще способен на такое?» – «Племя, проклятое Га-Шемом!»‹Га-Шем (иврит) – Это Имя. Аналог слову «Бог». В Торе Имя Бога пишется полностью и состоит из четырех букв: «йод», «гей», «вав», «гей». Оно носит название «тетраграмматон». В молитвенниках оно заменяется двумя буквами «йод».›. – «Не зря же Господь лишил их рассудка!» Внезапно в толпе возник ропот. Он зародился у храма и волной поплыл по заполненным людьми улицам.

– Что? Что там? Что? Женщина, до сих пор стоявшая молча, вдруг шагнула вперед и сдернула окровавленную милоть с мертвого тела. Не сводя подслеповатого взгляда со священных стен, она тихо, дрожащим голосом произнесла:

– Это был мой сын… Толпа застыла. Несколько секунд над площадью висела абсолютная, непроницаемая тишина. Настолько плотная, что от нее начинало звенеть в ушах. Гнев толпы, все еще не нашедший выхода, моментально разросся до неимоверных размеров и вырвался на свободу чьим-то хриплым отчаянным выкриком:

– Правосудия! И несколько тысяч глоток подхватили этот крик-призыв:

– Правосудия!! Правосудия-а!!! Толпа мгновенно превратилась в черный страшный монолит, и этот монолит, безудержный в своей жажде мщения, покатился к воротам.

***

Лот завтракал, когда вошел Иосиф. Человек рассудительный и здравомыслящий, именно он являлся связующим звеном между Адмой и властителями Содома, Гоморры и Севаима. Иногда Иосиф навещал Лота и разговаривал с ним. Почти всегда он приходил с улыбкой, но сегодня на лице его застыло мрачное выражение. Младшая дочь подала гостю вина в глиняной чаше, тот кивнул в знак благодарности, присел, сделал глоток и только потом завел разговор.

– Ты уже слышал? – спросил он, глядя то в чашу, то на улицу, где гудела толпа.

– О чем?

– Сегодня ночью кто-то убил хасидея, Хранителя ворот. – Лот откусил хлеб, запил его вином. – Стража всю ночь обыскивала город, но поймать убийц так и не удалось.

– Убийц? – спокойно переспросил Лот. – Их было несколько?

– Их было двое, – прежним мрачным тоном пояснил Иосиф. – Страж заметил движение у стены и спустился посмотреть, что там такое. Услышав его шаги, убийцы сбежали. Лот сделал еще глоток, якобы раздумывая, затем спросил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее:

– Он сумел рассмотреть их?

– Страж свидетельствовал, что это были горожане. Один толстый, низкий, хромой и в лохмотьях. – Впервые за весь разговор Иосиф взглянул Лоту в глаза. – Второй рослый, но внешности его страж не запомнил. Лот не сразу нашелся, что ответить. Описание Исаака было кратким, но точным. И всему городу было известно, кого боготворил толстяк. Лот отломил хлеб, сунул кусок в рот и принялся жевать.

– Ты говоришь об Исааке? – спросил он.

– По описанию это и был Исаак, – тихо, но жестко ответил Иосиф.

– Исаак – не убийца.

– Пути Господни неисповедимы. Вчера еще Исаак не был убийцей, но сегодня кто сможет поручиться за него? Лучше, если мы сами выдадим его хасидеям, показав смирение свое, и кротость, и покорность свою. Иначе не миновать беды.

– Исаак – не убийца, – повторил Лот, отставляя чашу и устремляя на Иосифа встречный взгляд. – Раз ты знаешь это, значит, знает и Господь. Он всемогущ и не допустит обличения невиновных. Среди адмийцев нет убийц Хранителя.

– Ты говоришь так, словно твердо знаешь, кто убил, – прищурился Иосиф, также отставляя чашу. Лот повернулся к дочери:

– Разыщи мать и сестру. Скажи: мы уезжаем. Ступай. Девушка послушно кивнула и вышла из дома.

– У ворот стража, – предупредил Иосиф. – Они никого не выпустят из города до тех пор, пока убийца не будет пойман и наказан. Я пытался говорить с ними, но они не желают слушать меня. Хотя… Ты – хасидей, а значит – безгрешен. Тебя, твою жену и твою старшую дочь они, наверное, выпустят, но младшей придется остаться. Она – адмийка.

– Среди горожан нет убийц, – упрямо повторил Лот.

– Разве содомляне сравнялись с Господом, что им стали известны все земные дела?

– Нет. Но я знаю человека, видевшего убийц Хранителя.

– Скажи мне, кто он. – Иосиф посмотрел на Лота. – Пусть свидетельствует, и, может быть, нам удастся избежать большой беды.

– Он не может свидетельствовать.

– Почему?

– Тебе известно почему. Иосиф подумал, выпрямился, уперев руки в колени.

– Исаак? – Лот утвердительно кивнул. – Это ты был вместе с ним у стены?

– Да.

– Он сказал, кто убил Хранителя?

– Да.

– Кто же?

– Возницы, – ответил Лот.

– Он солгал. – Иосиф покачал головой. – Ты сам содомлянин и знаешь: содомляне, гоморрийляне и севаимляне – праведники.

– Как и твои люди, – серьезно парировал Лот.

– Они не убивают.

– Как и твои люди!

– Они живут без греха. Тебе это известно.

– Как и твои люди!!! – Лот подался вперед. – Это мне известно тоже! Пойди в Храм и проси Господа свидетельствовать за Исаака.

– Просить Господа, говоришь ты? – Иосиф усмехнулся. На устах его играло презрение. – Именно такой совет я и ожидал услышать от хасидея. Я многие дни прошу Господа излечить нас. Но Он не слышит меня. Я многие дни втрое прошу Его вывести мой народ из Адмы и забрать в царствие свое. И не получаю ответа! Почему же ты думаешь, что Он откликнется на мои мольбы сейчас? Га-Шем забыл про нас и оставил нас. И неоткуда нам ждать теперь помощи!

– Ты ошибаешься, Иосиф! – сказал Лот тихо. – Ты очень сильно ошибаешься. Но раз я – хасидей, то истинно скажу тебе: Исаак не убивал Хранителя. Это сделали возницы! А теперь иди в Храм и проси Господа свидетельствовать за твой народ. Иосиф отклонился назад, словно хотел получше рассмотреть собеседника.

– А ты? Ты сам станешь свидетельствовать за Исаака, когда они придут за правосудием? – прищурился он.

– Стану.

– Хорошо, – Иосиф поднялся, шагнул к двери, остановился, осматривая улицу и спешащих к воротам жителей, сказал негромко: – Почему Господь так безжалостен к нам? Ведь мы ничем не провинились перед ним. – Затем обернулся к сидящему Лоту и добавил: – Смотри, пришлец‹Пришлец – в Священном писании это слово имеет несколько значений. Здесь – человек, находящийся на чужбине.›. Я поверил тебе. Он шагнул за порог, но свернул не налево, к воротам, а направо, к храму. Подождав немного, Лот тоже поднялся и вышел на улицу. Текущий с неба жар охватил его. Спина сразу стала мокрой от пота, на милоти выступили темные пятна. Лот посмотрел в зеркально-голубое, без единого облачка небо. «Что бы ни говорил Иосиф, а Господь все-таки благоволит адмийцам, – подумалось ему. – В такую жару хасидеи не поедут в Адму. Они подождут, пока солнце опустится ниже. Значит, у нас есть время. Если бы Господь хотел покарать адмийцев, Он не дал бы им времени». От дома дочери Лот свернул к лачуге Исаака. Уже за несколько метров от двери он почувствовал тяжелый дух, идущий из-за истлевшего полога. Превозмогая неприязнь, Лот откинул занавес и шагнул в дом. Исаака не было. Громоздилась на лежанке куча гнилых тряпок. Стояла грязная чаша, наполненная прокисшим вином, по мутной поверхности которого щедро плавали мелкие мушки. Лот поморщился, вышел на улицу, испытав громадное облегчение. Он отчетливо представлял себе, куда мог направиться сумасшедший. Наверняка туда же, куда этим утром спешили все, – к городским воротам. Еще издали Лот заметил Исаака. Несчастный стоял в стороне от толпы и разговаривал сам с собой, отчаянно жестикулируя непропорционально длинными руками. Конечно, его никто не слушал. На него вообще не обращали внимания. Лот ускорил шаг. Остановившись за спинами толпы, он подождал, пока Исаак повернется в его сторону, и призывно махнул рукой. Толстяк радостно улыбнулся сгнившими губами, если эту гримасу можно было считать улыбкой, и, покачиваясь из стороны в сторону, поспешил к своему благодетелю. Когда сумасшедший приблизился, Лот схватил его за запястье.

– Что Лот говорил Исааку? – негромко спросил он. – Чтобы Исаак не выходил из дома! Почему Исаак не послушал Лота? – Толстяк мычал что-то виновато, мотая лобастой головой и указывая в сторону ворот. – Сейчас Лот отведет Исаака домой, и Исаак расскажет Лоту, что он видел сегодня ночью. Хорошо? Исаак послушно закивал. По дороге Лот нервно оглядывался. Он выдал себя. После того, как страж засвидетельствует, что видел двоих убийц, и опишет их, многие вспомнят, что сегодня Лот уводил Исаака от городских ворот. Чтобы связать два этих обстоятельства, не надо иметь много ума. Их обвинят в убийстве. «Хотя, – подумал Лот, – Иосиф был прав в одном: содомляне, гоморрийляне и севаимляне – праведники, хасидеи. А хасидей не может причинить зла другому человеку. Может быть, все закончится тем, что Лота и Исаака просто изгонят из Адмы, запретив приближаться и к городам хасидеев. Но он-то из-за этого не слишком расстроится. В конце концов они могут отправиться и в Сигор. Лишь бы вместе со всей семьей отпустили и его младшую дочь». Несколько раз им навстречу попадались люди. Некоторые отворачивались, не в силах смотреть на безобразного сумасшедшего, другие удивленно провожали взглядом идущих от ворот, дети указывали на Исаака пальцами. Лот испытал облегчение, когда они вошли в лачугу Исаака. Сумасшедший сразу схватил чашку и принялся жадно пить. По сгнившим щекам его текло вино, и было оно похоже на кровь.

– Пусть Исаак рассказывает, – напомнил Лот. – У нас мало времени. Сумасшедший застыл, как стоял, с опрокинутой чашей в руках, затем поспешно разжал пальцы, и глиняная чаша грохнулась о земляной пол, разлетевшись на черепки. Исаак опустил руки, сжав кулаки, словно держа поводья, и качнулся из стороны в сторону. Затем вытянул руку, указывая куда-то за стены, вдаль.

– Возницы приехали к воротам, – прокомментировал Лот. Исаак утвердительно кивнул. – Что было дальше? Сумасшедший изобразил, как молодой Хранитель с трудом открыл створки.

– Дальше, – потребовал Лот. – Что было дальше? Сумасшедший ударил ладонью о ладонь, резким движением вытер одну о другую и повернул правую руку ладонью вверх. Затем мгновенно вскинул обе руки над головой, схватился за грудь и упал на земляной пол лачуги, прямо на острые черепки. Лот изумленно наблюдал за этим маленьким спектаклем. Исаак тут же вскочил, согнулся, словно поднимая что-то, засеменил в угол лачуги, пригибаясь и поглядывая куда-то вверх, а затем сделал жест, словно бросал что-то в сторону.

– Они отнесли тело к стене и бросили в сточную канаву, – задумчиво пробормотал Лот. Исаак радостно закивал. – Это я понял. Я только не понял, что произошло перед этим. Сумасшедший снова хлопнул ладонями, резко вытер одну о другую и перевернул правую ладонь вверх.

– Что это значит? – спросил Лот. – Пусть Исаак объяснит лучше.

– Это значит, – прозвучал за его спиной чей-то голос, – что повозка ударилась колесом о ворота. Лот резко обернулся. Прямо перед ним стоял Нахор – молодой мужчина, живущий через улицу. Лот практичеcки не общался с ним. Не нравился ему Нахор. Бывшего севаимлянина привезли в Адму полгода назад. Говорили, что у него странная болезнь – время от времени Нахор падал на землю и бился головой, а изо рта у него шла пена. Но Лот не общался с Нахором не из-за болезни. В конце концов, Исаак был болен куда сильнее. Просто ему не нравились глаза севаимлянина. Черные, бездонные, пронизывающие. Лот не видел в них жизни. И вот теперь Нахор, всегда державшийся отдельно от остальных жителей города, пришел в лачугу Исаака.

– Клин, держащий колесо, сломался, – продолжал тем временем бывший севаимлянин, наблюдая за быстрыми жестами толстяка. – Хранитель кинулся на помощь, хотел поддержать повозку, но его зажало между бортом и створкой ворот. Сверху же посыпались мешки с зерном. Несчастный юноша не мог даже пошевелиться. Стараясь высвободить Хранителя, возница дернул повозку в противоположную сторону, колесо слетело окончательно, и юношу раздавило бортом. – Нахор вошел в дом, поинтересовался у сумасшедшего: – Я правильно рассказываю, Исаак? – Толстяк закивал поспешно. – Возницы испугались наказания за смерть Хранителя. Они втащили тело в город и сбросили в сточную канаву, подальше от ворот, потом аккуратно сложили мешки, составили корзины и уехали.

– Откуда тебе это известно, Нахор? – спросил Лот.

– Исаак рассказал, – спокойно ответил тот. – Только что. Лот посмотрел на сумасшедшего. Лично он не понял странных жестов толстяка, а вот Нахор понял, да еще и до подробностей. Причем теперь он оказался посвящен в их с Исааком тайну.

– И что ты собираешься теперь делать? Нахор вздохнул, посмотрел на улицу, помедлив с ответом, затем сказал:

– Утром стражники отправили тело Хранителя в Содом. Я полагаю, содомляне соберутся и придут в Адму за правосудием. Но прежде пошлют гонцов в Гоморру и Севаим. Адмийцев слишком много. – Нахор посмотрел на Лота. – Думаю, у нас есть еще часа два до прихода праведных. За это время можно было бы успеть многое. – Он выдержал паузу и закончил негромко: – У меня дурные предчувствия. Лот напрягся. Честно говоря, его тоже глодало странное томление, но он приписывал это жаре. Однако стоило Нахору высказать свою тревогу, как Лот понял природу собственного неспокойствия.

– Ты напрасно волнуешься, Нахор, – произнес он раздраженно. – Содомляне, гоморрийляне и севаимляне – хасидеи. Они не причинят адмийцам зла. Господь не допустит этого. Нахор усмехнулся.

– Довольно ли ты знаешь о Господе, что судишь о делах его и о помыслах его?

– Я знаю, что Господь всеведущ и сумеет вразумить детей своих.

– Неисповедимы пути Господа. – Нахор вышел, бросив через плечо: – Может быть, ты и прав, Лот, но если бы у меня была длинная веревка, я бы подумал сейчас о ней, а не о Господе. Лот остался стоять с приоткрытам ртом, глядя в спину бывшему севаимлянину. Он хранил веревку. Длинную, крепкую веревку, намереваясь однажды ночью, под покровом темноты, спуститься со стены вместе со своей семьей и уйти в Сигор, Хеврон или Иевус-Селим. Но как Нахор узнал о ней? Или он сказал о веревке, вовсе не имея в виду Лота и его тайну? И опять же, второй раз за день, Лот слышит о «неисповедимом пути Господа». Случайно ли? Или это Господь посылает ему знак? Может, и впрямь воспользоваться тем, что охрана собралась у ворот и стена пуста, привязать веревку на гребне, прямо за Храмом, и… Нет, нельзя. Он же дал слово Иосифу свидетельствовать за Исаака. И если он, Лот, сбежит, разве не посмотрят на это праведные, как на лучшее доказательство его вины? Исаак продолжал невнятно бурчать что-то, помогая себе взмахами рук. Между тем, солнце начало медленно скатываться к холмам…»

17 часов 41 минута Потрошитель повернулся к окну. Кроваво-красные лучи солнца коснулись его лица, и Саше вдруг показалось, что это отсвет далеких факелов кривит губы убийцы. Черные, бездонные глаза смотрели в невидимую точку над горизонтом, над крышами, над миром. Саше вдруг захотелось увидеть то, что видит Потрошитель. Почувствовать то же, что чувствует он. Лгал этот человек или говорил правду, был он сумасшедшим или самым обычным преступником, в одном Саша не сомневался: прямо перед ним, в одном шаге, раскрывалась чарующе-страшная, призрачная грань, за которой таинственным образом сошлись настоящее и прошлое. Такова была сила воображения. Этот человек верил в собственный рассказ настолько, что и Саша невольно начинал в него верить. Фантастическое ощущение познания тайны засасывало, словно смоляное болото. Оно пугало и манило одновременно. Это чувство обещало настоящее чудо – возможность собственными руками прикоснуться к неведомому.

– Содомляне, гоморрийляне и севаимляне встретились неподалеку от Адмы, в долине Керек. И было их трижды по тысяче, – продолжал медленно Потрошитель, – и еще втрое, и еще дважды по столько…

***

«- Они идут, – повисло над городом. – Хасидеи идут!!!

– Вы слышали? Они идут! – крикнул какой-то мальчишка прямо в дверной проем и побежал дальше. Те, кто еще не успел собраться у ворот, торопились туда, на площадь. Всех мучило любопытство: как праведные станут искать убийцу Хранителя? Это было внове. Лот повернулся к жене и дочерям, к сидящему на лежаке Исааку, серьезно оглядел их, приказал категорично:

– Оставайтесь дома. Не ходите к воротам. – И персонально сумасшедшему: – Исаак будет ждать Лота здесь. Исаак понял? Толстяк закивал, преданно глядя на Лота снизу вверх. В дверном проеме, заслонив и без того тусклый вечерний свет, выросла чья-то фигура. Лот резко обернулся. Иосиф, серьезно глядя на него, спросил:

– Ты готов, пришлец? Время настало.

– Пойдем, – кивнул Лот, следуя за Иосифом. Они вышли на улицу и зашагали к воротам. Сидящий у своего дома Нахор крикнул, глядя им вслед:

– Будь осторожен, Лот! Не доверяй агнцам Га-Шема! Лот на мгновение обернулся, но Нахор уже увлекся каким-то своим делом.

– Я молил Господа о помощи, – пробормотал Иосиф на ходу. – И просил дать знак, что он слышит меня. – Лот сосредоточенно молчал, прислушиваясь к собственным ощущениям. – Господь не ответил мне, – закончил Иосиф мрачно. Лот не слушал. Он думал о том, что напрасно не надел голубую милоть хасидея. Содомляне наверняка узнают его и поверят ему, а вот насчет гоморрийлян и севаимлян у него такой уверенности не было. Невозможно сказать заранее, как повернется дело. Он надеялся на помощь Господа, молился про себя, но все время сбивался на мысли о сумасшедшем толстяке. Обвинение в адрес праведника – серьезное обвинение. Поддержат ли его адмийцы? Поверят ли? Они вышли на главную улицу и сразу увидели впереди людское море. Народу было столько, что у Лота зарябило в глазах. Ему вдруг стало страшно, но не от большого скопления народа, а от того, что он понял: его свидетельствование вполне может обернуться против него самого. Разве кто-нибудь воспримет всерьез рассказ СУМАСШЕДШЕГО? «С другой стороны, – подумал Лот упрямо, – если он не скажет ПРАВДУ, то кто ее скажет? Исаака, омерзительного, безобразного, вонючего, но безобидного и честного толстяка выдадут праведным…» Они подошли к плотной толпе.

– Расступитесь, – негромко говорил Иосиф, и молчащие люди послушно расступались, образуя неширокий коридор, пропускали их и тут же смыкались вновь. «Это знак, – подумал Лот. – Это знак Господень. Если страх и сомнения овладеют мной…» Если бы даже страх и сомнения овладели им, ему уже не удалось бы повернуть назад. Толпа смотрела на пробирающуюся в первые ряды пару. Все знали, что Лот – содомлянин. И поэтому все ждали, что он, именно он, сумеет как-то разрешить ситуацию. Внезапно толпа кончилась. Лота словно вытолкнули из воды на берег. Одно мгновение – и вот уже перед ним широкая полоса пустого пространства, за которой застыла стража. Иосиф остановился у него за спиной, и Лоту на миг показалось, что он один, совершенно один на пустынной пыльной площади. Ему захотелось оглянуться, чтобы увидеть глаза толпы, но он подавил в себе этот порыв. Никто не должен заметить его неуверенность.

– Они идут! – крикнул со стены дозорный. Старший караульной смены, высокий угрюмый мужчина с непомерно широкими плечами, голубая милоть которого была расшита алой шерстяной нитью, резко взмахнул рукой.

– Ворота! – снова крикнул дозорный, перегибаясь через гребень стены. Большие деревянные створки дрогнули, покачнулись и медленно пошли в стороны. По мере того как они открывались все шире, Лота охватывал трепет. Праведных оказалось больше, чем он предполагал. Как только ворота распахнули, толпа начала втягиваться в город. Постепенно она заполнила площадь и выплеснулась на соседние улицы. Кто-то забрался на стену, и все-таки большей части пришлось остаться за воротами. Маленькая площадь не могла вместить всех. Адмийцы ждали. Ждали горожане, ждал Иосиф, ждал Лот. Праведные смотрели на адмийцев молча, словно видя их в первый раз и не зная, чего же ожидать от этих странных уродцев.

– Идет Закон! – зашумели в толпе праведных. – Дорогу Закону! Люди расступились, пропуская на площадь двоих. Первый – старик, серое лицо которого покрывали пигментные пятна, а милоть подчеркивала сутулость. В трясущейся руке он держал посох – символ судии. Вторым был высокий жилистый бородач с худым лицом, на котором выделялись пронзительные, цвета спелой вишни глаза. Одет он был не только в голубую милоть, но еще и в пурпурную накидку‹$FГолубой цвет считался у иудеев священным. Одежды пурпурного и багряного цвета служили отличием богатых и почетных лиц.›. Ни в одном из трех праведных городов судей не было по той простой причине, что не существовало преступлений. Очевидно, старика выбрали на один раз. И по тому, что среди горожан оказался судия, Лот понял: праведные станут требовать для убийцы смертной казни. Чтобы изгнать из Адмы, судия не требовался. Праведные боялись гнева Господнего, но жажда мщения была чересчур сильна. А присутствие судии позволяло придать ему вид правосудия. Священник остановился в шаге от толпы, старик же вышел на середину площади. В глазах его пылал совсем не стариковский огонь. Судия вонзил коричневый пигментный палец в толпу адмийцев.

– Адмийцы! – с необычной для тщедушного тела силой каркнул он. – Сегодня ночью двое из вас совершили тяжкий грех! Сегодня ночью, впервые за пятнадцать лет, Зло вторглось в нашу жизнь! Сегодня ночью был убит один из хасидеев. Не мы ли опекали вас? Не мы ли помогали вам? Не мы ли заботились о вас? – Голос его становился громче. В нем прорезались исступление и фанатичная вера. Толпа за спиной судии заволновалась. – Адмийцы, призываю вас именем Господа, выдайте убийц Хранителя, и пусть свершится правосудие! Поступок сей послужит доказательством вашего смирения и укрепит добрые отношения между нашими городами! Секунду над площадью висело напряженное молчание, а затем прозвучал чей-то негромкий голос:

– Кто ты такой, чтобы говорить от имени Господа? – Лот оглянулся. За его спиной стоял Нахор. А рядом с Нахором, – Лот помрачнел, – безобразно скалился сгнившим ртом Исаак. – Веришь ли, что Господь дал тебе право решать за него судьбы детей его? – продолжал Нахор. Он говорил, не повышая голоса, но его слова слышали все, кто собрался на площади. – Не боишься ли принять на себя грех, отняв жизнь у невиновного?

– Ничто в этом мире не делается без ведома Господа, – парировал каркающим голосом старик. – И если меня избрали судиею, значит, таково было желание Его!

– Таково было желание избравших тебя и твое собственное, – возразил спокойно Нахор.

– Слышите? – крикнул старик, поднимая жезл. – Адмиец сомневается в Господе!

– Я сомневаюсь в праведности суда, а не в Господе. Толпа заволновалась, и Лот отметил, что далеко не все адмийцы одобряли спор, затеянный Нахором. Многие предпочли бы уладить дело полюбовно, хотя бы это и стоило жизни невиновному.

– Вы отказываетесь выдать убийцу по доброй воле? – крикнул кто-то из толпы праведных.

– Нет, – Лот шагнул вперед. – Не отказываемся. Убийцу, но не невиновного. Хранителя ворот убил не адмиец.

– Может быть, ты скажешь, что это сделал кто-то из хасидеев? – выкрикнул тот же голос.

– Не по злому умыслу, но так. Это сделали содомляне.

– Он издевается над нами! – вскричал старик.

– У меня есть свидетель, – Лот обернулся и указал на толстяка. – Исаак видел, как все произошло.

– Тебе известно, что безумный не может свидетельствовать! – закричал старик. – Ты выбрал его нарочно, чтобы сокрыть убийц от справедливого наказания! Ты – лжесвидетель, а значит, грешен и подлежишь наказанию вместе с ними!

– Я говорю правду! – Лот ощутил приступ гнева. Никто еще не обвинял его во лжи.

– Ложь! – выкрикнули из толпы хасидеев.

– Господь свидетель, это правда! – воскликнул Лот.

– Не стоит клясться именем Господа, – предупредил его Нахор негромко. – Господь не помощник тебе.

– Вот истинный свидетель! – На площадь вышел стражник. – Он видел убийц!!! Старик обернулся к нему:

– Эвал, правда ли, что ты видел убивших Хранителя? Судя по всему, это был тот самый человек, который стоял ночью на городской стене. Шум в толпе мгновенно прекратился. Всем хотелось услышать, что говорит свидетель.

– Это так, – ответил стражник и кивнул в подтверждение своим словам. Ответ был встречен криками одобрения со стороны праведных.

– Готов ли ты опознать убийц? Тот снова кивнул, не сводя взгляда с Исаака.

– Готов ли ты поклясться перед Господом, что говоришь правду? – продолжал задавать вопросы старик.

– Я хасидей и не могу солгать, – гордо ответил стражник.

– Узнаешь ли ты кого-нибудь здесь?

– Да.

– Кого? Стражник вытянул руку, указывая на Исаака. Сумасшедший продолжал бессмысленно улыбаться.

– Кто этот человек? – допытывался судия, тоже не сводя взгляда с толстяка.

– Убийца Хранителя. Я видел его вчера ночью на месте преступления. Толпа взревела: «Правосудия!» Казалось, от этого крика небо расколется и осыплется на землю. Старик поднял руку, и шум мгновенно стих.

– Видел ли ты еще кого-нибудь? – почти ласково поинтересовался судия, когда на площади вновь установилась тишина.

– Да, я видел человека, который был там вместе с ним.

– Ты можешь опознать его? Стражник перевел взгляд на Лота, затем покачал головой:

– Я не уверен.

– Мы не станем принимать последнее свидетельство во внимание, – громко объявил старик, поворачиваясь к адмийцам. – Если мы не можем с уверенностью указать на убийцу, значит, так угодно Господу! Подождем, пока Он сам решит наказать этого человека! Можно обмануть людей, но не Его. Господь справедлив и не допустит, чтобы страшное злодеяние осталось безнаказанным!

– Старый прохвост готов подпереть Господом стену своего дома, – пробормотал Нахор.

– Я! Я был вчера с Исааком возле стены! – громко и отчетливо возвестил Лот. – Но мы не убивали Хранителя!

– Благодарю Тебя, Га-Шем! – сказал старик, глядя в вечернее небо, и тут же закричал, уставясь на Лота: – Убийца сам сознался в содеянном! Так было угодно Господу, и так случилось!

– Это сделали возницы! – стоял на своем Лот.

– Ты – лжец, адмиец!

– Я – содомлянин!

– Содомляне не лгут! – возопил старик, указывая пальцем на Лота. – Вот второй убийца, праведные! Вы знаете, как повелел Господь наказывать проливших кровь человеческую! Из толпы вылетел камень. Пущенный сильной рукой булыжник, ловя серыми гладкими боками отсвет уходящего солнца, прочертил в воздухе дугу и ударил Лота в грудь. Тот отступил на шаг, согнувшись пополам. И тогда вперед рванулся Исаак. Безобразное страшилище заслонило собой Лота, разбросав руки в стороны и чуть присев на коротеньких ножках. Будь у сумасшедшего язык, он мог бы сказать что-нибудь в защиту своего благодетеля, но Исаак лишь жутко распахнул рот и зашипел. Глаза его, белые от ярости и отчаяния, полезли из орбит. Вид толстяка был ужасен. Толпа попятилась. Если бы Исаак остался на месте, скорее всего, тем бы дело и кончилось. Хасидеи убрались бы прочь, решив, что такова воля Господа и что Господь сам покарает убийц, когда сочтет нужным. Но сумасшедший шагнул вперед, наступая на толпу, словно собираясь сгрести ее в охапку своими могучими, непропорционально длинными руками. Следующий камень бросили уже не от ярости или гнева, а от страха. Праведные испугались уродливого толстяка. То, что давно стало привычным в Адме, оказалось невыносимым для пришлых. Увесистый булыжник с чавканьем ударил Исаака в гниющую дыру, зияющую на месте переносицы, и сумасшедший, схватившись за лицо и завыв от боли, рухнул на колени. По толстым, покрытым язвами пальцам потекла черная кровь. За первым камнем последовал второй. Потом третий. Это был настоящий дождь из булыжников. Сотни и сотни камней с глухим стуком ударяли в человеческое тело и катились по земле, поднимая облачка пыли. Сумасшедший пытался закрывать голову руками, но уже через несколько секунд все кости его оказались раздроблены. Безвольной тушей он валялся в пыли и жалко сучил перебитыми ногами, стараясь уползти в толпу, спрятаться от убийственного людского гнева. Кровь, лужицами растекавшаяся по земле, смешивалась с лучами закатного солнца. Лот рванулся вперед, намереваясь вытащить сумасшедшего из-под града камней, но тут же сам свалился в пыль, сбитый с ног булыжником, угодившим в голову. Волосы Лота обагрились кровью. Адмийцы испуганно попятились. Брошенный кем-то камень долетел до толпы и ударил в живот молодую женщину, стоящую в первом ряду.

– Они все прокляты Господом! Прокляты Господом!!! – вопил старец, размахивая жезлом. – Господь наказывает их!!! Мы – кара Господня!!! В рядах хасидеев зашумели возбужденно, камни полетели в толпу адмийцев. Вскрикивали, падая, люди. Все уже забыли об умирающем сумасшедшем и лежащем без сознания Лоте. Толпой овладела жажда крови. Нахор, до этой секунды мрачно наблюдавший за происходящим, вдруг сунул руку за пазуху и быстро зашагал вперед. Несколько раз он пригибался, уворачиваясь от летящих камней, но не останавливался. На лице его была написана решимость. Преодолев тридцать локтей, разделявших адмийцев и праведных, Нахор выхватил из-под милоти короткий нож и, почти не размахиваясь, косо вонзил лезвие в горло судии. Крик старика мгновенно сменился жалким хрипом. Выпученными от страха и боли глазами судия смотрел в черные, пустые глаза убийцы. Нахор молниеносно вытащил нож из раны и ударил снова. Движения его, быстрые, точные и безжалостные, были сродни броскам нападающей змеи. Судия выпустил жезл и схватился за перерезанное горло.

– Славь Господа в царствии Его, – пробормотал адмиец и, ухватив старика за голубую милоть, потащил за собой.

– Ты ошибся! – прозвучал вдруг за его спиной гортанный крик. Нахор резко обернулся. Чернобородый священник смотрел ему прямо в глаза и улыбался. – Ты ошибся, – повторил он, но уже тихо, так, что никто, кроме Нахора, и не расслышал. – Но теперь я знаю тебя!

– Они убили судью!!! – послышался крик, полный ужаса и ярости. – Смерть адмийцам!!! Нахор исчез под градом камней. Несколько раз его сумели достать, хотя и не слишком сильно. Он ловко прикрывался обмякшим стариковским телом, отступая с площади, при этом стараясь не терять из виду чернобородого священника. Рядом с лежащим Лотом Нахор остановился.

– Лот! – закричал он. – Вставай, Лот!!! Лот открыл глаза, приподнялся на локте, осторожно коснулся раны на голове и сморщился от боли. С большим трудом ему удалось подняться на четвереньки, но дальше этого дело не пошло.

– Вставай, Лот! – продолжал кричать Нахор, внимательно наблюдая за священником. Адмийцы бросились бежать. Толпа устремилась по главной улице, дробясь и рассыпаясь, стараясь укрыться в домах, а в городские ворота вливались сотни и сотни людей, праведников, в один миг превратившихся в безжалостных убийц. Кто-то пытался просто перебежать через площадь, но натыкался на вооруженного ножом Нахора. Другие двинулись вдоль стены, захватывая город в кольцо. На мгновение бородача заслонила живая, шевелящаяся стена, а когда толпа расступилась, священник исчез. Нахор оскалился зло. Фиолетовые сумерки опускались на город, и то здесь, то там вспыхивали факелы и громадные костры – горели дома адмийцев. В вечернее небо летели снопы искр. Теперь на Нахора никто не обращал внимания. У праведных появилась более важная, глобальная задача: покарать проклятых Господом адмийцев. Шум стоял такой, словно в городе резвился десяток взбесившихся великанов. Трещали горящие дома, отовсюду доносились крики боли и ярости. Плакали дети и скулили умирающие под ударами камней собаки. По городу плыл едкий смрад тлеющих тряпок и сладковатый – горящего мяса. Над улицами повис густой запах теплой человеческой крови. На городской стене, как на гигантском экране, метались огромные тени. Улицы освещались все сильнее заревом пожаров.

– Лот, – Нахор озирался, боясь каждую секунду получить удар в спину. И не только камнем. Он выпустил мертвого старика, и тот упал на труп Исаака. Ухватив Лота за милоть, Нахор рывком поставил его на ноги. Лицо бывшего содомлянина покрывала корка из крови и пыли. – Пошли! – Нахор вытолкнул Лота на главную улицу. – Если мы будем осторожны, на нас не обратят внимания. Дойдем до твоего дома, ты возьмешь веревку, возьмешь свою жену и дочерей, и мы уйдем из Адмы! Переберемся через стену.

– Да, да, – механически повторял тот, не переставая ощупывать голову.

– И побыстрее! – рявкнул вдруг Нахор. – Мы можем опоздать! – Лот мутно взглянул на него. – Лот, – повторил Нахор. – Если ты не поторопишься, то, когда мы дойдем до твоего дома, у тебя уже может не быть ничего. Ни жены, ни дочерей, ни веревки, ни самого дома. Ты понял?

– Да. Пошатываясь, Лот побрел по главной улице. Нахор шагал рядом, настороженно поглядывая вокруг. С боковой улочки выбежал юноша, одетый в голубую милоть хасидея. Лицо, руки и ноги его были забрызганы кровью. На милоти висели темные капли. В руке он держал нож, на поясе болталась сумка с камнями. Глаза мальчишки горели восторженным огнем безнаказанности, на лице сиял азарт. Праведный почти налетел на Лота, но успел отшатнуться. Однако сандалии, залитые кровью, оказались слишком скользкими. Мальчишка потерял опору и упал в пыль. Нахор мгновенно вскинул нож, приготовившись к драке.

– Не убивайте меня, – заполошно крикнул мальчишка, пытаясь отползти в сторону и одновременно прикрываясь рукой, словно она могла спасти его от острого лезвия. Про свое оружие он даже не вспомнил. – Не убивайте! Я не сделал ничего плохого!

– Тогда тебе нечего беспокоиться за свою бессмертную душу, – усмехнулся жестко Нахор. Тон его не предвещал ничего хорошего. Мальчишка побелел. Из-под окровавленной милоти потекла лужица.

– Пойдем, – потянул его за рукав Лот. – Ты сам сказал: у нас мало времени.

– Чтобы убить, много времени и не нужно, – ответил Нахор, но опустил нож, проговорил, глядя юноше в глаза: – Иди к воротам и помолись хорошенько, ибо близится час гнева Господня и гнев Его будет ужасен. Нахор выпрямился, и они побежали дальше. У поворота Лот оглянулся и увидел в отсветах пожара одинокую неподвижную фигуру, черную на фоне оранжевого пламени. Мальчишка смотрел им вслед. На улице бесчинствовали праведные. Лачуга Исаака полыхала, словно коробок. Тут и там лежали изломанные, окровавленные тела. Лот остановился, с ужасом озираясь. Из некоторых домов доносились крики женщин. Мазанка Нахора стояла нетронутой. Очевидно, ее пощадили потому, что внутри никого не оказалось.

– Мы опоздали, – прошептал Лот. Нахор же, не говоря ни слова, зашагал вперед. Из проулка к нему метнулась по-звериному согнутая фигура в развевающейся голубой милоти. Нахор даже не остановился. Он просто резко взмахнул рукой. Мелькнул клинок, испуганно поймав острием отблеск огня, и человек завалился на землю, зажимая рассеченное горло.

– Запомни навсегда, – Нахор обернулся к Лоту и раскинул руки крестом, указывая на происходящее вокруг. – Так умирает праведность! Лицо его освещалось всполохами пожаров, а в бездонных глазах горела ярость. Он резко свернул к дому Лота, приблизился к двери и шагнул внутрь, даже не замешкавшись. Через секунду кто-то закричал дико и страшно. Лот, стряхнув оцепенение, побежал к своей лачуге. Он был уже у самой двери, когда на улицу, сорвав телом полог, вывалился обнаженный мужчина. Руками он зажимал разрезанный живот. Лот оттолкнул его. Тот сделал еще два шага и повалился на бок. Распахивая рот, раненый лежал и тихо поскуливал, суча ногами. «Совсем как давеча Исаак, – отстраненно подумал Лот». Странно, но ему, содомлянину, хасидею, не было жаль умирающего. Он шагнул в дом. Его жена и старшая дочь сидели в самом дальнем углу. Младшая, стоя в стороне, испуганно куталась в милоть. У двери полулежал мужчина. Лицо его было бледным от боли, а по щекам катились капли пота. Голубая милоть его быстро намокала кровью. Скрюченными пальцами он держался за живот. Нахор же стоял рядом с лежаком, склонившись над третьим хасидеем. Ноги того подергивались в агонии. Правая рука мелко била по лежаку. Мужчина громко и жутко хрипел. Наконец Нахор выпрямился, вытирая лезвие ножа об одежду. Повернувшись, он заметил Лота, улыбнулся скупо.

– Мы можем идти, – сообщил адмиец буднично и даже слегка скучно, словно попадал в подобные истории уже не раз. – Бери веревку. Нам следует поторапливаться.

– Да, да. Лот кивнул. До сих пор он воспринимал происходящее как дурной сон, но сейчас осознал с полной ясностью: это НЕ сон. Праведные только что уничтожили Адму. Хасидеи, никогда никого не убившие, никогда ничего не укравшие, никогда никому не солгавшие, в одночасье превратились в чудовищ. Лот не понимал этого. Ужас случившегося не укладывался у него в голове. Он растерялся, перестал понимать, что же делать дальше. Как жить. Кому верить. Автоматически, почти не осознавая, что делает, Лот потянулся за веревкой.

– Скорее, – поторапливал его Нахор. – Скорее, пока сюда не сбежалась половина Содома. – Веревка была спрятана под лежаком. Лот нащупал ее, сметая рукой пыль и паутину, достал, поднялся с колен. – Пойдемте. Нам еще предстоит добраться до стены. Прежде чем выйти из дома, он выглянул и осмотрелся, убеждаясь, что на улице никого нет. Лот же приобнял и прижал к себе младшую дочь, старясь успокоить ее. Он понял, что происходило в доме, и был благодарен адмийцу за спасение девушки, но легкость, с которой Нахор убивал, пугала его. Чем спаситель отличался от праведных? Точнее, от тех, кем стали праведные? Получалось, ничем. Они вышли на улицу и почти побежали в сторону Храма. Нахор шагал впереди, за ним шли жена и старшая дочь. Замыкал процессию Лот, прижимающий к себе младшую дочь. Несколько раз они натыкались на группы хасидеев и прятались в проулках. А однажды Лоту показалось, что кто-то наблюдает за ними из темноты еще нетронутой, безлюдной улицы. Он несколько секунд напряженно вглядывался в сумрак, но так никого и не увидел. Однако стоило им продолжить путь, как из крохотного закутка между стенами домов показалась сжавшаяся темная фигура. Человек огляделся и потрусил следом за беглецами, укрываясь за стенами домов, стараясь оставаться незамеченным.

– Быстрее, – то и дело поторапливал спутников Нахор. Храм наплыл внезапно, проступил светлым пятном из ночной мглы. Улица, ведущая к нему, все еще была пуста, хотя в самом ее начале лежал труп. Убийцы пока не добрались сюда, но раненый дошел, ища спасения. Лот и Нахор узнали мертвого. Это был Иосиф. Затылок его оказался раздроблен камнем, одна рука перебита, вторая вытянута в сторону Храма. Милоть на спине словно изжевана и пропитана кровью. Очевидно, он рассчитывал укрыться в Храме, но дойти у него не хватило сил.

– Господь услышал твои молитвы, Иосиф, – пробормотал сквозь зубы Нахор. – Теперь ты с Ним. Дома стояли темные, притихшие, словно напуганные дети. Наверное, внутри прятались люди, но у беглецов не было времени выяснять это. Выбиваясь из сил, они бежали к Храму. Им предстояло забраться на стену, пока путь еще не был отрезан. А где-то совсем рядом раздавались крики ярости и боли. Там убивали и насиловали. Там жгли дома и торжествовали. Там проливалась кровь и, разрастаясь на этой крови, крепло зло. Лестница, ведущая на городскую стену, располагалась сразу за Храмом. Карабкаясь по крутым ступеням, Лот оглянулся. Волна пламени плыла через Адму. Дальний край кипящего озера обрывался у городских ворот. Ревущий огонь уже захлестнул дома в западной и восточной частях города и, поглотив центр Адмы, быстро катился к южным окраинам. Он приближался. Ему уже не требовалась помощь людей. Пламя – жадный, безжалостный зверь – начало жить своей жизнью. Легкий ветер, налетавший с холмов, помогал ему.

– Не оглядывайся, – крикнул Нахор. – Адмы больше нет. И Лот послушно отвернулся. Нахор был прав. За их спиной полыхал город-мертвец. Покатые ступени наконец закончились, и беглецы оказались на гребне стены. Нахор опустился на колено, достал нож и, широко размахнувшись, вонзил его в дорожку между глиняными кирпичами. Остро отточенное лезвие вошло в необожженную глину по самую рукоять. Затем адмиец ловко привязал один конец веревки к ножу, а второй сбросил за стену, в темноту.

– Ты спускаешься первым, – предупредил он Лота. – Когда окажешься внизу – подергай за конец веревки. Потом спустятся женщины. Последним – я.

– Лучше ты первым, – пробормотал Лот.

– Нам обоим придется непросто, поверь мне, – усмехнулся Нахор. – Хасидеи могут объявиться не только здесь, но и внизу, под стеной. Лезь. Не трать времени на пустые разговоры. Лот кивнул, уцепился за веревку и исчез в темноте. Шершавая веревка дергалась, болталась из стороны в сторону, терлась о край стены, сдирая с нее тонкие слои белой глины. Наконец натяжение ослабло, а затем Нахор почувствовал легкое ритмичное подергивание.

– Он внизу, – удовлетворенно сказал адмиец. – Теперь ты, – и указал на младшую дочь Лота. – Не мешкай, но и не спускайся слишком быстро. Если не удержишься – некому будет помочь тебе. Ясно? – Девушка кивнула. Через полсекунды она тоже исчезла в темноте. – Теперь… – Нахор повернулся к жене Лота, но замер, словно прислушиваясь к чему-то, затем кивнул и посмотрел на старшую дочь. – Если мы потеряемся или случится еще что-нибудь, скажешь отцу, чтобы уводил вас в горы. Праведные побоятся идти туда ночью. Ты поняла меня? – Девушка кивнула. – Скажи ему вот что: «Боль нельзя забрать с собой. Только память». Повтори.

– Боль нельзя забрать с собой. Только память.

– Хорошо, – Нахор кивнул. – И еще скажи, что мы встретимся, когда выпадет черный снег.

– Черный снег?

– Да. Теперь иди.

– А сестра?

– Она уже спустилась. Лезь. – Девушка вцепилась пальцами в веревку с такой силой, что побелели ногти. – Успокойся. С тобой все будет в порядке. Можешь мне поверить. Лезь. Девушка улыбнулась благодарно и соскользнула вниз.

– Почему ты не сказал о горах мне? – спросила вдруг жена Лота, глядя на адмийца. Тот поднял голову. Лицо его обагрял близкий огонь. – Почему ты говоришь так, словно меня нет здесь?

– Я сказал для вас обеих, – отрубил Нахор.

– Кто ты? – спросила женщина, продолжая неотрывно смотреть на адмийца.

– Я – адмиец. Бывший севаимлянин.

– Я родилась в Севаиме, – негромко произнесла женщина. – Это небольшой город. Я знала там многих, а про тех, кого не знала, слышала. Но мне никогда не доводилось видеть тебя или слышать о тебе. Кто ты? Нахор улыбнулся мягко.

– Слишком долго объяснять. Да и не имеет теперь значения, – сказал он. – Абсолютно никакого. Лезь, – вдруг добавил адмиец. – Твоя старшая дочь уже внизу.

– Я не полезу до тех пор, пока не узнаю, кто ты, – твердо заявила женщина. – Мне нужно убедиться, что мы идем верной дорогой.

– Посмотри, – Нахор указал на ползущий через город огонь. – По-твоему, верная дорога там?

– Господь забирает детей своих в царствие свое, – упрямо заявила женщина.

– Ты ничего не знаешь о Господе! – рявкнул Нахор. – Тебе ни разу не пришло в голову, что ты, твой муж и твои дочери оказались на этой стене не случайно? Лезь!

– Кто ты? – Женщина оставалась тверда. Нахор вздохнул и покачал головой. Взгляд его скользнул по гребню и вдруг… Адмиец замер. Он увидел бегущих по стене людей. Их было человек пять или шесть. Фигуры праведных отчетливо различались сквозь призрачные языки огня.

– Я… Я – Ангел Господа, – быстро ответил Нахор. – Лезь! Иначе будет поздно. – Женщина опустилась на колени, не без благоговения глядя на адмийца. – Лезь! – зарычал он, всовывая ей в руки веревку. – Лезь!!! Она послушно соскользнула со стены, а Нахор выпрямился, наблюдая за приближающимися праведниками. Он стоял, прямой и сильный, словно не боялся абсолютно ничего.

– Они там! Там! – прорезался сквозь треск пламени тонкий возбужденный голос. – Спускаются со стены по веревке! Я видел! Нахор усмехнулся и покачал головой:

– Маленький неблагодарный ублюдок. Надо было тебя убить. Он узнал голос. Кричал тот самый мальчишка, которого они встретили у площади и которого Нахор оставил в живых.

– Вон они! Фигуры приблизились настолько, что адмиец мог отчетливо различать лица. В толпе он увидел того, кого и ожидал увидеть. Высокого чернобородого мужчину в плаще священника. На губах хасидея играла усмешка. Нахор перегнулся через гребень стены и посмотрел вниз. Женщина преодолела уже половину пути. Убийцы приблизились и остановились в нерешительности.

– Взять его, – жестко приказал чернобородый. Хасидеи медлили. Если бы они могли броситься на противника вместе, то сделали бы это не задумываясь, однако стена была слишком узкой. Нахор привычно сунул руку под милоть, но… ножа не было. Адмиец совсем упустил из виду, что теперь он безоружен.

– Взять его! – рявкнул священник.

– Смерть Хранителя на твоей совести? Ты просчитался! – крикнул в ответ Нахор. – Гилгул жив! Мальчишка, стоявший первым, посмотрел через стену на спускающуюся по веревке женщину, вытащил из сумки камень и швырнул вниз. Через секунду следующий преследователь запустил камнем в Нахора. Тот пригнулся. У него была пусть и небольшая, но свобода маневра, а вот у женщины возможности уклониться не было. Камень попал ей точно в затылок. Она вскрикнула и разжала пальцы, сжимавшие веревку. До земли оставалось еще метра четыре. Лот попытался подхватить ее, но сумел лишь немного смягчить падение.

– Он сказал, чтобы ты вел нас в горы, – быстро сказала старшая дочь, коснувшись плеча отца.

– Теперь мы не сможем подняться в горы, – ответил он, поднимая жену на руки. Из рассеченного виска женщины тонкой струйкой сочилась кровь, она была без сознания, но все-таки дышала. – Мы пойдем в холмы.

– Он сказал идти в горы, – упрямо повторила девушка. – А еще Нахор просил передать тебе, что боль нельзя забрать с собой. Только память. Лот посмотрел вверх. Веревка дрогнула, но Нахор так и не появился.

– Он не спустится, – категорично сказала девушка.

– Почему ты так думаешь?

– Если бы он мог спуститься, то не стал бы ничего говорить мне, – ответила она. – Мне показалось, что Нахор заранее знает, чем все закончится. Пойдем…

– Ан-гел, – вдруг прошептала жена Лота, не открывая глаз. – Ангел Господа… Я вижу его…

– Это знак, – сказала девушка. – Мы должны идти в горы. Лот еще раз посмотрел вверх. Ему показалось, что над гребнем стены мелькнула голова и тут же исчезла.

– Нахор! – позвал он. – На-ахор!!! – Веревка вдруг быстро поползла вверх. – Все, – сказал Лот. – Пойдемте. Пошатываясь, прижимая к себе безвольное тело жены, он тяжело побежал к черным громадам гор, очертания которых проступали сквозь лиловую темноту ночи. Нахор видел, как дернулась веревка, и слышал вскрик. Уворачиваясь от камней, словно выплясывая странный дикий танец, он заглянул в провал. Веревка была пуста. Нахор понимал, что ему не спуститься, но теперь он получил возможность защищаться. Метнувшись к ножу, адмиец опустился на колено, ухватился за рукоять, потянул и… в этот момент гладкий булыжник с хрустом врезался ему в висок. Перед глазами у Нахора вспыхнул ярко-желтый огонь, он мгновенно потерял ориентацию и опрокинулся на бок, выпустив рукоять ножа.

– Кто это сделал? – послышался голос священника. – Кто бросил камень?

– Но ты же сказал… – растерянно пробормотал мальчишка.

– Я не сказал убивать его!!! – заорал, багровея от гнева, чернобородый. – Я сказал «взять»! – Он повернулся к одному из спутников, сказал, скрипнув зубами. – Проверь. Тот метнулся к телу Нахора, опустился на колено, принялся ощупывать грудь.

– Остальные сбежали? – спросил у мальчишки жилистый бородач, одергивая пурпурную накидку. Тот испуганно кивнул. – Сколько их?

– Мужчина и три женщины, – ответил юноша. – Одну из женщин я ранил.

– Это хорошо, – пробормотал бородач, глядя мальчишке в глаза. – Значит, им не уйти далеко. Мы их догоним.

– Он мертв, – поднимаясь с колена, сообщил тот, что осматривал Нахора. – Сердце не бьется.

– Ты убил его, – сказал священник мальчишке. – Теперь ступай за ним! Бородач цепко схватил юношу за милоть и вдруг с дикой силой швырнул со стены вниз, на крыши домов. Треск пламени прорезал отчаянный, полный ужаса крик. Размахивающий руками и ногами черный силуэт несколько секунд был виден на фоне огня, затем последовал глухой удар. Трое оставшихся спутников бородатого бесстрастно наблюдали за казнью.

– Как быть с телом? – Один из хасидеев кивнул в сторону мертвого Нахора.

– Отправим его к Господу, – подумав секунду, ответил бородач. – А потом догоним других, сбежавших. – И, повернувшись к мужчинам, молча стоявшим у него за спиной, приказал: – Отнесите тело в Храм и бросьте на жертвенник. Вместо агнца. Те засмеялись, но бородач остро взглянул на них и смех сразу смолк. Тело Нахора схватили за ноги и потащили вниз по лестнице. Мертвый бился окровавленным затылком о ступени, оставляя на белой глине жирный багровый след. Труп втащили в Храм, проволокли через мужской двор и швырнули на жертвенник. Хасидеи остановились, поглядывая на священника и ожидая дальнейших приказаний. Тот неторопливо подошел к умывальнице, омыл руки, повернувшись к спутникам, сказал резко:

– Смойте с рук кровь нечистого, братья. Трое мужчин послушно омыли руки, и бородач кивнул:

– Хорошо. А теперь к воротам. Нам еще предстоит догнать беглецов…

***

Он выбился из сил. Пока дорога петляла между холмами, Лот заставлял себя бежать. Но когда началось предгорье, стало гораздо труднее. Ветер бил его в лицо, в темноте невозможно было разглядеть даже камни под ногами, и он несколько раз спотыкался, с трудом удерживая равновесие. К тому же Лот постоянно оглядывался. Было бы лучше этого не делать, но он не мог заставить себя не оглядываться. С каждой минутой огонь становился все сильнее. Когда же Лот оглянулся в последний раз, пламя охватило Храм. И если глиняные мазанки горели тяжело, словно нехотя, – тряпки, лежаки, кровля, больше в них ничего и не было, – то Храм, целиком выстроенный из дорогого кипариса, вспыхнул разом. Лот никогда еще не видел ничего подобного. Языки огня вылизывали небесную твердь, как голодный пес – свежую кость. Лот споткнулся, рухнул на колени и был вынужден выпустить тело жены. Он задыхался. Жар разрывал его легкие и заставлял жадно хватать ртом ночной воздух. Дочери остановились в стороне, у высокой густой смоковницы. Старшая оглянулась на полыхавший город. Внезапно она подалась вперед, а затем прошептала:

– Отец, посмотри. Лот, все еще стоя на коленях и упираясь ладонью в каменистую землю, обернулся. Перед глазами его плыла тупая янтарная муть, но он сумел разглядеть на фоне оранжевых всполохов четыре яркие точки, быстро перемещавшиеся от города к горам. Пока они были на расстоянии около трех поприщ‹Поприще, или миля – расстояние около тысячи шагов.›, но дистанция быстро сокращалась.

– Погоня, – пробормотал Лот, тяжело дыша. – У них есть ослы. Они быстро настигнут нас.

– Надо идти, – сказала старшая дочь. – Они настигнут нас, если мы останемся здесь. Но, возможно, погоня побоится идти выше. Лот с трудом оторвал руку от земли, попытался вновь поднять жену, но рухнул без сил и… заплакал. Старшая дочь присела рядом с телом матери, осторожно коснулась пальцами лица, губ, сказала негромко:

– Она умерла. Ты ничем не сможешь помочь ей. Нам придется оставить тело.

– Я не могу бросить ее, – сказал Лот сквозь слезы. – Идите одни. Если так угодно Господу, мы останемся вместе.

– Помни, что сказал Нахор. Боль нельзя забрать с собой. Только память. Пойдем. Мы сможем вернуться и похоронить ее. Но сейчас нам надо идти. Лот облизнул пересохшие губы, уперся в землю ладонями и с трудом поднялся на ноги. Подхватив тело жены, оттащил его в сторону от тропинки, положил на камни, скрестив руки на груди. Повернувшись к дочери, сказал:

– Дай мне свое покрывало. Девушка молча стянула с головы покрывало и отдала отцу. Тот осторожно накрыл тело и только после этого посмотрел в ту сторону, где мерцали огни факелов. Они покрыли уже половину расстояния от города до гор.

– Успокоится душа твоя в царствии Отца нашего, – прошептал Лот и поцеловал мертвую жену в лоб. Затем он выпрямился и, повернувшись к дочерям, добавил угрюмо: – Пойдемте».

19 часов 07 минут Потрошитель вздохнул:

– Считается, что с этой минуты Лота никто и никогда больше не видел.

– Им удалось уйти? – спросил Саша.

***

«Бородач даже не взглянул на брошенное тело. Его не интересовал труп. Он стоял, всматриваясь в темноту и кутаясь в пурпурную накидку. К нему подбежал один из спутников.

– Ветер. Холодно, – посетовал он и тут же озабоченно спросил: – Что делать с телом? Мы не можем тащить его с собой, на камнях скользко, а ослы устали и…

– Мы не пойдем дальше, – сказал бородач. – Ночью в горах их не выследить. Я надеялся, что мы догоним этих людей прежде, чем они достигнут холмов. Ничего, – пробормотал он угрюмо. – Сегодня же я отправлюсь в Сигор и извещу стражу о сбежавших убийцах. Завтра к полудню о них узнают и в Хевроне. Им не удастся пересечь пустыню и добраться до Иевуса‹Иевус и Салем – древние названия Иерусалима.› или Вифании, не пополнив запасов пищи и пресной воды. Значит, они будут схвачены. – Бородач обернулся и, сложив ладони рупором, крикнул: – Слышите меня?!! Вы будете схвачены!!! – Эхо покатилось среди камней и достигло ушей Лота.

– Что делать с женщиной? – спросил спутник бородача. Тот оглянулся. Ветер взметнул его накидку, отчего показалось, будто священник висит в воздухе.

– Повесьте ее, – сказал он и засмеялся. – Привяжите к смокве. Лицом к Адме. Пусть смотрит, как догорает Очистилище‹Очистилище – в Священном писании покрывало над Ковчегом завета, в котором хранились скрижали Закона. Здесь – храм. По иудейским законам считалось, что повешенный на дереве проклят Господом.›! Его спутник побледнел.

– Но… – начал было он, но осекся под страшным взглядом.

– Что? – резко спросил бородач.

– У нас мало веревок. Не хватит, чтобы обвязать ее как следует. Тело не удержится…

– Вырежьте для веревок желоба!!! – рявкнул бородач.

– Хорошо. – Тот поклонился и нырнул в сумерки. Пока двое карабкались на смоковницу и кромсали ножами ствол и ветви, третий хасидей обвязывал запястья, поясницу и ноги мертвой женщины веревками. Наконец все было готово. Тело подняли и привязали к стволу и сучьям. Из желобов обильно вытекала смола, скатываясь по веревкам. На холодном ветру она быстро густела и застывала, становясь похожей на снег или на вымоченную, а после засушенную соль.

– К утру ее невозможно будет оторвать от дерева, – услужливо сообщил бородачу один из убийц.

– Ничего, – на угрюмом лице появилось подобие усмешки. – Звери теперь не съедят ее, птицы не выклюют ей глаза. Пусть висит и напоминает другим о том, насколько страшен гнев Га-Шема, Господа нашего. Поворачиваем, – бородач повелительно взмахнул рукой.

– Нам бы только не сбиться с пути, – пробормотал один из праведных.

– Не собьемся, – уверенно отозвался священник, указывая в сторону пылающего Храма. – Господь осветил нам путь.

– Хвала Господу, – отозвались его спутники».

***

– Они ориентировались по горящему храму – единственному строению, полыхавшему до самого утра. Пламя его было видно от всех трех городов – Содома, Гоморры и Севаима. Хасидеи вернулись домой лишь под утро, договорившись устроить на следующий день праздник. Его решили назвать Священным Праздником Правосудия Господнего. – Потрошитель помолчал несколько секунд, затем заговорил вновь: – Когда же первые лучи рассветного солнца коснулись крыш Содома, Гоморры и Севаима, а усталые жители разбрелись по домам, Он испепелил все три города, не пощадив никого. Так закончилась Его первая и единственная попытка создать мир, добрый и свободный от зла.

***

«Пепел опускался на землю невесомыми черно-серыми хлопьями. Отсюда, с гор, он казался самым обычным туманом, вот только трава и камни, насколько хватало глаз, приобрели странный серебристый оттенок прожитых лет. Равнинный ветер донес запах гари, серы и плавящейся древесной смолы. Лот тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть черного столба дыма, поднимавшегося от горизонта, с той стороны, где еще вчера стоял город. Не меньше минуты он разглядывал свои ладони, покрытые темными ссадинами, словно желая убедиться, что все произошедшее прошлой ночью – явь. Адмы больше нет. Размеренный ход жизни прервался, мир перевернулся разом и навсегда. Не стало адмийцев и хасидеев. И голубая милоть, даже если бы она сохранилась, не значила больше ничего. Лот крепко зажмурился, затем снова открыл глаза. Ссадины на ладонях не исчезали. И боль в теле осталась. Он не стал оборачиваться, только вздохнул еще раз и ушел в пещеру. Дочери сидели у дальней стены, смотрели на него, а он даже не знал, что сказать им. Ободрить? Как? Да и уместно ли это теперь? Стоят ли чего-нибудь слова? Лот присел на каменный пол, закрыл глаза и откинул голову. С трудом разлепив пересохшие, потрескавшиеся губы, пробормотал:

– Мы должны отдохнуть. Нам предстоит долгий путь.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила старшая дочь, глядя на него. Говорила она спокойно и ровно, словно знала что-то такое, чего еще не знал Лот, видела будущее и заранее могла предсказать их судьбу.

– Мы пойдем в Сигор, – медленно ответил он. – Или в Хеврон. Больше нам идти некуда.

– Лот? – послышался от двери знакомый голос. Лот резко открыл глаза и обернулся. Нахор стоял в широком проеме и смотрел на него.

– Это ты? – Изумлению Лота не было предела. – Ты спасся? Как? Как тебе удалось? Тот медленно покачал головой.

– Я не спасся, Лот. Я умер. Меня убили. – Он кивнул себе за плечо. – Там, на стене. – Лот быстро оглянулся на дочерей: видят ли они духа? Обе девушки спали, ровно дыша во сне. – Не волнуйся, с ними все в порядке. – Нахор улыбнулся. – Они проснутся, когда я уйду.

– Что тебе нужно? – Лот испугался. Священники рассказывали, что иногда Господь посылает своим детям знамения и даже является к ним в образе Ангела, но Нахор… – Кто ты?

– Твоя жена знала, кто я, – ответил он спокойно.

– Ангел Господень?

– Можешь называть так.

– Что тебе нужно? Нахор пошел к нему. Лот вжался в каменную стену. Он вдруг заметил, что ноги Ангела не касаются земли. Тот подплыл, остановился в двух шагах.

– Тебе придется остаться здесь вместо меня, – сказал Нахор.

– Здесь? – Лот неуверенно оглянулся на темноту пещеры. – Где «здесь»?

– На Земле. Ты станешь Гилгулом‹Гилгул – в древнееврейской мистике – каббале – переселение души праведника, но не для исправления ошибок, совершенных в прошлой жизни, а во благо всего человечества.›. Гончим.

– Гончим?

– Да. Тебе придется препятствовать приходу того, кто станет земным воплощением Зла. – Лот растерялся. Нахор говорил непонятные, странные вещи. Что значит «земным воплощением Зла»? – Здесь, на Земле, Зло должно быть понятным, чтобы другие внимали ему и обращались к нему, – ответил на невысказанную мысль Нахор.

– Ты говоришь так, словно Зло – Господь, – невнятно пробормотал Лот.

– Правильно, – согласился дух. – Там, – он кивнул вверх, – Зло не воспринимается так, как его воспринимаете вы. Там оно не противовес, а всего лишь альтернатива Добру. Не лучше и не хуже, просто другое. Господь наоборот. Если Добро окажется несостоятельным, Зло займет его место.

– И что же потом?

– Оно будет расти до тех пор, пока не поглотит последнюю душу и Добро не исчезнет окончательно. Потом случится Апокалипсис.

– Что такое Апокалипсис?

– День, когда люди разучатся любить и сочувствовать, когда в них умрут чувства, эмоции, разум. Когда в их сердцах поселится страх… Долго объяснять. Скажу лишь, что после Апокалипсиса мир, каким его знаете вы, прекратит свое существование. Лот отчаянно покачал головой.

– Нет. Что-то тут не так. Ты лжешь. Зло… То Зло, о котором ты говоришь, должно понимать: если мир погибнет, оно погибнет вместе с ним.

– Речь идет о гибели духовной, – ответил Нахор. – Уничтожив Добро, Зло достигнет абсолюта. Оно самодостаточно. Там, наверху, физическая сущность человека не имеет значения. Только душа. Зло довольствуется тем, что забирает душу и становится сильнее. Бездушная оболочка не представляет для него интереса. Лот упрямо поджал губы.

– Нет. Ты не Ангел. Тебя послал Сатана. Ты говоришь, как лукавый.

– Поверь, я говорю правду, – грустно улыбнулся Нахор.

– Мне нужны доказательства!

– Какие?

– Черный снег, – воскликнул Лот. – Ты упоминал о черном снеге!

– Выйди на улицу, – предложил дух. Лот вскочил. На щеках его горел лихорадочный румянец, в глазах сиял сумасшедший огонь. Он побежал к выходу из пещеры, прямо сквозь Нахора, остановился, озирая диким взглядом предгорье. Пепел лишился серого оттенка. Теперь он стал антрацитово-черным. Хлопья сыпались с неба сплошной стеной, заслоняя солнечный свет. Лот запрокинул голову и закричал с отчаянием животного, угодившего в силок. Ветер растрепал его волосы, ставшие вдруг совершенно белыми, всколыхнул грязную, окровавленную, испачканную копотью милоть, взметнул ее, как крылья.

– Но это не снег! – заорал Лот, оборачиваясь. – Это пепел! Это всего лишь пепел!

– Это не «всего лишь» пепел, – возразил Ангел, приближаясь. – Это – сгоревшая праведность, все, что осталось от душ хасидеев. Лот опустил руки. Он сник. Нахор сломал его. Ему не хотелось жить. Лот жаждал смерти. Посмотрев на Нахора, он вдруг упал на колени. По черному от пепла лицу потекли слезы, оставляя за собой светлые дорожки.

– Забери нас с собой, – тихо попросил Лот. – Пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться. Мне тяжело. Мне слишком тяжело.

– Я не могу, – Нахор положил невесомую ладонь на его седой затылок. – Это не в моей власти.

– Но почему Он выбрал меня? Почему именно я?

– Ты сможешь сам спросить его.

– Когда?

– Когда придет время, – ответил Нахор и добавил негромко: – Поверь, я знаю, что ты чувствуешь.

– Тогда избавь меня от этого.

– Не могу. Лот опустил голову и несколько секунд стоял на коленях молча, совершенно неподвижно.

– Что я должен делать? – наконец, глухо спросил он.

– Ты будешь выслеживать Предвестника Зла.

– Предвестника Зла?

– Да. Ты видел Его сегодня на площади. Он был одет священником. Лот медленно поднял взгляд на Нахора.

– Этот человек и есть земное воплощение Зла? Дух отрицательно покачал головой.

– Он… Как бы объяснить тебе понятнее… предтеча, слуга, пророк Зла. Тот, в ком воплотится Зло, придет позже. Он родится как человек и будет править миром, подчиняя себе целые народы. Его ты остановить не сможешь.

– Никто не сможет остановить его. Когда он придет, многие и многие души обернутся к Злу и поклонятся ему, как Господу. Ты не сможешь остановить его, но ты в состоянии сдерживать его. Однако любая ошибка может стоить тебе жизни.

– Я и так умру скоро, – сухо заметил Лот.

– Только тело.

– Как это?

– Смерть больше не властна над тобой. Гилгул обречен на жизнь. Тебе придется идти сквозь время до тех пор, пока кровь Предвестника Зла не упадет на Священную землю, землю Храма. Или пока Предвестник не оросит эту землю твоею кровью. Или пока Зло не придет в мир. – Нахор помедлил, затем заговорил снова: – Ты будешь не один. Отныне я стану сопровождать тебя. Ты не сможешь меня видеть, но я постоянно буду рядом с тобой. Дух проплыл к выходу из пещеры и повис на фоне черноты пепла, полупрозрачный, как колебание воздуха в жаркий день.

– Как я узнаю его?

– Узнаешь, поверь мне. А если не узнаешь, я помогу тебе отыскать его среди других.

– Ты говоришь, он тоже может найти меня?

– Да. Он чувствует тебя. Его ведет ненависть. У него много слуг. Тех, кто служит его Господину. Некоторые из них заблуждаются. Другие делают это вполне сознательно.

– А если меня убьет не он сам, а кто-то из его слуг? – спросил Лот.

– Слуги могут помогать ему. Как и твои – тебе. Но убить тебя он должен сам, иначе ты возродишься в одном из своих потомков. И ты должен убить его своими руками. Но это не все.

– Что же еще? – прежним глухим голосом спросил Лот.

– Предвестник будет сеять семя свое во грехе, и женщины станут рожать от него Черных Ангелов. И каждый из Ангелов станет велик и будет истово призывать своего Господина, питать его и насыщать кровью и душами, делая сильнее. Одним закроют глаза, чтобы не отличали они Добра от Зла и поклонялись Злу, как Добру, и славили его, других заставят преклонить главу. Прочих же – убьют. И таких будут целые народы. Тебе же придется оберегать мир от деяний Черных Ангелов.

– Как?

– Ты станешь убивать их, пока они еще не превратились в чудовищ сами и не заставили других поклоняться чудовищу. Их или их матерей, прежде чем они родят. Матери Черных Ангелов, приняв в свое лоно семя Предвестника, уже отдадут души Злу, но ребенок во чреве – безгрешен. Душа его чиста, и, значит, он обретет благоденствие. Попадет в Рай, как говорите вы. Кроме того, окончательно уничтожить Предвестника ты можешь, только уничтожив его семя. Иначе он возродится вновь в своем ребенке. Это вторая причина, по которой тебе придется убивать матерей Черных Ангелов. Лот ощерился, словно пес, которого жестокий хозяин ударил ногой в бок.

– Но разве, убивая, я не буду плодить то самое Зло, о котором ты столько говорил?

– Будешь, – согласился Нахор. – Однако, убив одного, ты предотвратишь убийство легионов и не допустишь, чтобы легионы других преклонили колени перед Злом. В страдании своем ты спасешь многих невинных. Но и это еще не все. Каждое убийство тебе придется искупить.

– Чем?

– Своей собственной жизнью. Каждый раз, придя в мир, ты будешь умирать насильственной смертью. Скажу тебе прямо, гибель твоя, чаще всего, окажется ужасной. Но только так ты сможешь искупить содеянное тобой.

– О, Господи, – выдохнул Лот. Он растерялся. Известие не просто повергло его в смятение, но по-настоящему испугало. – Меня каждый раз будут… убивать?

– Да, – подтвердил Нахор. – Это страшно, но таков крест Гончего.

– Крест? – не понял Лот.

– Ты поймешь это выражение позже. В следующих жизнях.

– Тебе известно, когда и как я умру?

– Будет известно.

– И ты… скажешь мне?

– Нет, – покачал головой Нахор. – Никто не имеет права знать, что случится с ним в будущем. Даже Гончий.

– Господи, за что ты посылаешь мне такие испытания? – прошептал Лот.

– Теперь ты знаешь все, – сказал Нахор. – И можешь подумать. У тебя есть выбор. Если путь этот покажется тебе слишком страшным, досточно будет воззвать к Господу и произнести всего одно слово – «нет».

– И что тогда? – спросил Лот медленно.

– В исключительных случаях Творец может изменить ход времени. Вернуть все назад. Случится то, что должно было случиться. Тебя забьют камнями на городской площади Адмы, когда ты вступишься за несчастного Исаака. Твою жену и дочерей изнасилуют и убьют хасидеи. Город сожгут до тлена. А Нахор… Нахор спасет кого-то другого. – Ангел помедлил, затем продолжил: – Но если ты все-таки надумаешь сказать «да» – не выходи из пещеры. Предвестник уже ищет тебя. В Сигоре и Хевроне поджидают стражи Зла. Они схватят вас и ты умрешь. Другие придут сюда и станут ждать на равнине, так что идти в сгоревшие города ты не можешь тоже.

– Но… – Лот растерянно оглянулся. – Здесь мы умрем от голода и жажды. У нас нет пищи и воды. Рано или поздно нам придется покинуть пещеру.

– Не волнуйся, – улыбнулся Нахор. – Смерть от голода и жажды вам не грозит. Господь позаботится об этом. Второе: если ты решишь стать Гончим – тебе придется зачать детей от собственных дочерей.

– Нет, – Лот отпрянул, закрылся рукой. – Это невозможно. Это грех.

– Я знаю, – согласился Нахор. – Но тебе придется переступить через себя. Так нужно. Ты можешь воплотиться заново только в самом себе. В своем семени. В ком-то из прямых потомков.

– Но, если ты действительно Ангел Господень, тебе ничего не стоит вывести нас отсюда незамеченными, – воскликнул Лот в отчаянии. – Ты можешь провести нас через пустыню, в Газу, Вифанию или Вифлеем! Чтобы мои дочери… Чтобы я смог зачать ребенка от другой женщины!

– Я мог бы вывести тебя невредимым даже из огня, – сказал Нахор. – Я мог бы водить вас по пустыне сорок лет, без всякого вреда для тебя или твоих дочерей. Но я не смогу обеспечить тебе абсолютную безопасность среди людей. Твой враг очень силен. Он отыщет тебя. У него повсюду глаза и уши. Поверь мне, уже сейчас Зло сильнее, чем ты думаешь. Мы не можем рисковать. Водить же тебя по пустыне до скончания жизни… Стоит ли? Не все ли тебе равно, жить в пещере или бродить по пескам под палящим солнцем? К тому же ты должен подумать о своих сыновьях… – Дух обернулся ко входу, кивнул. – Мне пора.

– Но у меня дочери…

– Если ты решишься, у тебя родится два сына, которые станут родоначальниками двух народов.

– Постой, – Лот протянул к нему руку. – Подожди! Я хотел спросить тебя еще…

– Ты сможешь сделать это позже, – ответил тот. – Если согласишься стать Гончим. Если же нет, тогда и вопросы ни к чему. Нахор плавно выплыл из пещеры и растаял в пепельном мраке. Лот мгновенно вскочил с колен и ринулся за ним следом. Он выбежал на улицу, оступившись и едва не свалившись с каменистой кручи. Взмахнул руками, восстанавливая равновесие, оглянулся. Тропинка была абсолютно пуста…»

***

Саша смотрел на Потрошителя, а тот продолжал наблюдать за медленно плывущими по вечернему небу облаками, голубовато-фиолетовыми, с розовыми закатными подбрюшьями. Несколько секунд в палате было тихо, наконец Саша качнул головой:

– М-да. Если вы намеревались удивить меня, скажу честно, вам это удалось. Ничего подобного я раньше не слышал. Очень своеобразная трактовка библейских событий.

– Это не трактовка, а констатация, – серьезно ответил Потрошитель, поворачиваясь к нему. – Так все и происходило на самом деле. Увы, история, – а Библия все-таки историческая книга, – всегда, или почти всегда, рассматривает реально происходившие события в пользу какого-то вполне конкретного лица. Или группы лиц. Понимание имевших место исторических событий, свойственное вашим современникам, по большей части ошибочно и никак не соотносится с действительностью. Впрочем, это тема для отдельной беседы.

– Может быть. – Саша неопределенно выдохнул. – М-да. Правы вы или нет, но… библейская история в вашей интерпретации получается крайне необычной.

– И она еще не закончена, – заметил Потрошитель и снова улыбнулся. – Что же касается необычности… Жизнь вообще крайне необычная штука.

– Тем не менее… – Саша посмотрел на часы и тут же невольно выдохнул: – Мы разговаривали шесть часов? Потрошитель поднял руки:

– Я предупреждал вас. Это очень длинный рассказ.

– М-да… – изумленно протянул Саша. – Теперь у меня появилась возможность оценить ваше предупреждение в полной мере. Саша поднялся, механически протянул Потрошителю руку и… замер в растерянности. Ему, конечно, не следовало этого делать, более того, рукопожатие убийцы выглядело бы довольно двусмысленно. А еще Саша вспомнил о давешнем враче, – точнее, о том, как Потрошитель вцепился в его руку, – и неприятный холодок пополз по его спине. Он испугался того, что сделал. Убийца несколько секунд смотрел на протянутую Сашей руку, затем снова отвернулся к окну.

– Вам пора, – сказал он, осматривая площадь.

– Да, – Саша не без облегчения опустил руку, добавил, пытаясь сгладить неловкость: – Последний вопрос.

– Пожалуйста, – согласился Потрошитель, не оборачиваясь.

– Один из оперативников сказал мне, что при задержании вы очень странно на него посмотрели и он даже не пошевелился, когда вы прошли мимо оцепления. Это правда?

– Правда, – подтвердил Потрошитель.

– Что это было? Гипноз?

– Своего рода, – без всякой рисовки ответил убийца. – Это называется «взгляд василиска». Им пользовался Томас де Торкемада. Вы должны его помнить. Он был Великим Инквизитором в Испании. В пятнадцатом веке.

– Да, я припоминаю… Мы изучали в институте историю средних веков, – промямлил Саша. – Там было что-то об инквизиции. Потрошитель не без укоризны покачал головой.

– Так вот, Томас был мастером различных приемов психологического воздействия. Секрет «взгляда василиска» заключается в том, чтобы смотреть не в одну точку и даже не параллельно, а крест-накрест. Правым глазом в левый глаз собеседника, левым, соответственно, в правый. Причем смотреть следует не в лицо человеку, а как бы на заднюю стенку черепа. Сквозь голову. Сразу это не получается, нужны долгие тренировки. Приходится учиться расфокусировать взгляд. Весьма неприятная процедура. От напряжения болит голова. На то, чтобы овладеть «взглядом василиска», Торкемаде понадобилось два года, но срабатывает безотказно, поверьте. Потрошитель резко обернулся. Его глаза смотрели на Сашу и в то же время сквозь него. Казалось, взгляд убийцы забирается в мозг, роется в нем бесцеремонно и грубо, словно в чужом ящике для белья.

– Зачем вы пришли? – вдруг громко и резко спросил Потрошитель, наступая на Сашу. – Что вам нужно? Саша хотел вскинуть руку и закрыться от жуткого взгляда, но вдруг понял, что не может пошевелить даже пальцем. Рот его сам собой открылся, и он начал говорить:

– Я… должен определить… ваше психическое состояние… Каждое следующее слово давалось ему легче предыдущего, а сказав всю правду, он испытал настоящее блаженство.

– Как вы могли убедиться, я абсолютно здоров! Запомните! Абсолютно! В коридоре послышался топот. Словно сквозь вату, до Саши донесся голос Кости Балабанова: «Открывай дверь!!! Открывай!!! Уснули, что ли?» С грохотом опрокинулся стул. Потрошитель вдруг резко взмахнул рукой, будто обрывая невидимую нить, протянувшуюся между ним и Сашей. Затем он улыбнулся, заговорил, не обращая ни малейшего внимания на шум в коридоре:

– Томас де Торкемада прибегал к физическому воздействию лишь в случае самой крайней необходимости. Он был очень, очень набожным человеком, благодаря чему даже стал духовником королевы Изабеллы. Однако набожность не помешала ему войти в историю как одному из самых страшных людей своего времени. В Италии имя Торкемады многие годы было синонимом слова «ужас». Впрочем, этот страх имел под собой почву. За пятнадцать лет по признаниям, полученным Великим Инквизитором, было казнено без малого одиннадцать тысяч человек, из которых десять с половиной тысяч не подвергались пыткам вовсе! Тем не менее признания, полученные Торкемадой, не вызывали сомнений и не рассматривались католическим трибуналом. Допрашиваемых сразу отправляли на костер. Торкемада был фанатиком. Вот уж кто Верил! При слове «еретик» Великого Инквизитора начинало трясти… Щелкнул замок. Саша судорожно сглотнул. Он чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку. В голове творилось что-то невообразимое. Каша из мыслей и образов. В бокс ворвались охранники и Костя. Саша услышал знакомое: «К стене! Руки на голову!» – и поднял руку.

– Ничего. Со мной все в порядке. Все нормально. «Я повторяюсь, – подумал он. – То же самое говорил вчерашний врач».

– Точно? – Костя схватил его за плечи, встревоженно заглянул в глаза. – Нормально? Выглядишь ты не очень.

– Нормально, нормально, – подтвердил Саша. – Просто голова слегка закружилась.

– Пойдем, – Костя подхватил его за локоть и вывел в коридор. – Ну? Что скажешь?

– Не знаю, – покачал головой Саша.

– Ты просидел с ним целых шесть часов и не понял, сумасшедший он или нет?

– Не «целых», Костя, а «всего» шесть, – не без раздражения парировал Саша. – «Всего», понимаешь? Иногда необходимо полгода напряженнейшей работы только для того, чтобы сказать, болен человек или нет. Здесь же чертовски сложный случай, поверь мне.

– Ладно, чего ты. Не кипятись, – примирительно пробормотал Костя. – Кстати, я позвонил тебе на работу. Сказал, что ты заболел. А хочешь, могу повестку выписать, – предложил Костя. – Официально. Мол, такой-то такой-то привлекается для проведения экспертизы, с числом там, с подписью, с печатью.

– Не надо, – отрубил Саша, застегивая пальто. – Сам разберусь. Ты лучше дай мне почитать материалы на вашего задержанного.

– Легко, – ответил Костя. – Кстати, ты заметил, как он ловко уходил от вопросов, касающихся убийств? – И, когда Саша кивнул утвердительно, добавил: – Завтра с утра заезжай к нам, я тебе пропуск выпишу. Подъедешь?

– Позвоню. – Саша зашагал к лифтовой площадке. На ходу обернулся и сказал громко: – Но рассказывает он интересно. У двери, ведущей на лестницу, Саша вдруг остановился, поманил Костю пальцем. Тот непонимающе мотнул головой:

– Чего?

– Скажи мне, Костя, – спросил Саша. – Нож, которым он убивал женщин… это ведь должен быть очень острый нож?

– Ну да, – кивнул оперативник. – Как бритва. А ты это к чему?..

– Ты вроде говорил, что нож нашли у него в кармане? Или я путаю?

– Нет, не путаешь, – прищурился Костя. – Все правильно. В кармане пальто. Оттуда его и вытащили.

– А что за нож-то?

– Хороший нож. Фирмы «Гербер». Модель «6969». Саша задумался на секунду, затем сказал негромко:

– Информация для сообразительных. У ножа модели «6969» фирмы «Гербер» лезвие не убирается в рукоять. Это охотничий нож. Он продается в комплекте с кожаным чехлом-ножнами для ношения на поясном ремне.

– А ты откуда знаешь? – спросил тихо Костя. Голос его стал плоским и острым, как лист нержавеющей стали. Саша и сам не знал откуда. Читал, наверное, где-то. А может, видел точно такой нож в ларьке или магазине.

– Знаю, Костя. Просто знаю, и все. Арестуй меня за это. – Костя неуверенно усмехнулся. – Так вот. Человек, совершивший эти убийства, не мог носить нож в кармане. При ходьбе лезвие прорезало бы ткань, и нож вывалился бы. Он носил его на поясе, в ножнах. Это тебе для общего сведения. Привет. До завтра. Саша, не дожидаясь ответного «до завтра», толкнул дверь и вышел на лестницу. Получилось очень эффектно.

19 часов 23 минуты Ни с того ни с сего с неба хлынул дождь, густо перемешанный со снегом. Белые жирные хлопья несло вдоль Садового кольца, забивая стекла машин и окна домов. Прохожие морщились, опускали головы, спасаясь от резких ледяных оплеух погоды. Небо стекало на землю по крышам, стенам домов и заборам, по шляпам, зонтам, плащам и курткам, по волосам, лицам и судорожно напряженным спинам. Люди превратились в призраков. Их тусклые тени быстро плыли к подземным переходам, к дверям метро, к спасительному свету магазинов, подъездов и квартир. Выходя из дверей клиники, Саша поднял воротник пальто. У главного входа все еще волновалась жиденькая толпа. Сейчас, в сумерках и под дождем, она заметно поредела. Плакаты убрали, смолкли крики, призывы к самосуду. Люди переминались с ноги на ногу. Кто-то откровенно, не таясь, отогревался водкой, заодно подкармливая и собственную злобу. Не пропадать же… Саша неестественно медленно спустился с крыльца и пошел мимо толпы к забору с калиткой, вглядываясь в лица, стараясь запомнить глаза. У кого-то – переполненные болью, у кого-то – пьяно-мутные, у кого-то – пустые. «Что они здесь делают? – спрашивал Саша сам себя. – Кто-то принес свою боль. Но таких мало. А остальные? Ради чего они здесь? Почему эти люди пришли не на суд, а именно сюда, требуя расправы сейчас же, немедленно? Потрошитель прав? Им нужно мщение, а не правосудие…» Лавируя в толпе, бегущей к метро «Сухаревская», Саша пытался решить про себя, какое же впечатление произвел на него убийца. Логичен, умен, наделен потрясающим даром красноречия и невероятно богатой фантазией. Это вопросов не вызывает. Ни разу не сбился, не запутался в собственном рассказе, не сделал неверных выводов. Все предельно последовательно и чертовски логично. Пожалуй, чересчур эмоционально, но у хорошего рассказчика подобные истории и должны вызывать эмоции. Саша покачал головой. Что можно вынести из сегодняшней беседы? Ни-че-го. Ровным счетом. Он как был на старте, так на нем и остался. Потрошитель с равной долей вероятности может оказаться как сумасшедшим, так и талантливым лжецом. Всего два варианта. Установить верный пока не представляется возможным. «Кстати, – подумал Саша, – надо бы просмотреть Библию. Глупо разговаривать о вечном, не имея за душой ни одного аргумента». У метро он купил пачку сигарет и почти бегом направился к подземелью. Странно, но Саша вдруг стал обращать внимание на спины. Море спин, колышущаяся серая стена, неузнаваемо-безликая. Спины разные – женские и мужские, обтянутые плащевкой и кожей, широкие и узкие, прямые и сутулые. Ни одного лица, только спины. И вдруг из толпы, навстречу, проклюнулся Некто. Он был никакого роста, в промокшем насквозь мышином плаще, обтрепанных брюках и несвежей рубашке. Голову, формой напоминающую редьку, венчала клетчатая, плоская, словно блин, кепка. Скошенный подбородок зарос густой рыжей щетиной.

– Мужик, – туманно обратился к Саше Некто. – Книгами не интересуешься?

– Нет, спасибо, – качнул головой Саша. В этом и заключалась ошибка. Надо было просто пройти мимо. Теперь же Некто не собирался сдаваться.

– Мужик, – заканючил он. – Слышь, мужик, да ты погоди. Я дешево отдам.

– Не надо, спасибо, – Саша отмахнулся, скатываясь по ступеням в метро. Но Некто висел на рукаве с цепкостью бультерьера и тянул свое жалостливо-протяжное: «Мужик, ну, мужик, ну, погоди, да ты посмотри хоть». На ходу он рванул что-то из-под плаща и сунул Саше под нос. Это была древняя книга. Толстая, в жестком, с «мраморными» разводами, переплете. Страницы книги пожелтели от времени. От них тянуло вечностью и тайной. А еще горячим песком пустыни, струящимся между пальцами, сухим восточным ветром и бесцветным солнцем, иссушающим века в пергамент.

– Ты посмотри, – выдохнул Некто заговорщицки и открыл обложку. Книга была не просто в хорошем, а в идеальном состоянии. Словно только вчера из типографии. Если бы не характерная желтизна и хрупкость страниц, то Саша именно так и подумал бы. На первой же странице мелькнуло название, написанное еще с «ятями»: «Благов‹F44860M›‹198›‹F255D›ствованiе».‹F44860M›

– Себе не оставишь – подаришь кому-нибудь, – продолжал бормотать Некто. И с каждой секундой его голос становился все более трезвым. Сглаживалась пьяная слитность «жужжащих» и «шипящих». – Подарок замечательный, – уже совсем четко сказал Некто. – А я дешево отдам, мужик. За два фуфыря, а? Саша посмотрел на собеседника и увидел совершенно трезвые черные глаза. Почему-то эти глаза напугали его. Он замотал головой:

– Нет, спасибо.

– Постой, мужик, погоди, – пьяность в голосе небритого прорезалась с новой силой, но теперь звучала она неубедительно, словно Некто притворялся, зная, что о его притворстве известно всем и каждому. – Ну, за фуфырь, а?

– Не надо, – ответил Саша, устремляясь к стеклянной двери метро.

– Постой, ну на пиво хоть дай. Помираю, мужик. «Помираю» – это было понятно. Принял вчера человек на душу лишнего, с кем не бывает. Саша опустил руку в карман пальто, погремел монетами, попытался на ощупь определить количество денег в кармане. Не определил. Достал все. При виде купюр глаза Некта загорелись плотоядным огнем. Вполне, кстати, натуральным.

– А… Эта… – тянул он, облизывая пересохшие губы. – На парочку, а? А то там… эта… друзья ждут. Саша выдернул из стопки десятирублевую купюру и протянул Некту. Тот озорно и совсем уж непристойно трезво подмигнул ему и сунул книгу.

– Не надо, – Саша попытался вернуть фолиант.

– Не, мужик, забирай, – губы Некта скривились в усмешке. – Твоя теперь, – и тут же нырнул в толпу. Книга оттягивала руку. Саша покрутил ее, пожал плечами. Ладно, сгодится. Может, и не такая ценная, как кажется, но лишь бы не краденая. С другой стороны, каких только ценностей не подворачивалось случайным людям благодаря тяге некоторых граждан к Бахусу. «И черт с ней, – подумал Саша обреченно. – Нужно будет поговорить с Андреем на работе. Он увлекается старыми книгами. Собирает раритеты. Может, его заинтересует». Держа книгу в руке, Саша прошел через турникет и ступил на эскалатор. Внизу же он легко угодил в медвежий капкан толпы. Безразличные спины сомкнулись вокруг, отгораживая от внешнего мира, выдавливая по капле жизнь, сплющивая, точно гидравлический пресс. Сашу же внезапно потянуло к лицам, к глазам. Он, почти задыхаясь от чужой безликости, шарахнулся влево, наступая на ноги, собирая злобные тычки и сыплющийся вдогон мат, прорвался к встречному потоку, вдохнул полной грудью и… остановился, потому что увидел ее. Она шла навстречу. Высокая, невероятно красивая. Настолько красивая, что Саше показалось: стоило Создателю постараться еще чуть-чуть, и ее красота сама собой перетекла бы в уродство, кукольность, в нечто неживое, сродни манекену в витрине шикарного магазина. Но Он сумел тонко соблюсти правильность черт, сохранив в них жизнь и в то же время наделив свое создание возвышенностью неба. Мужчины заглядывались на нее, оборачивались, сбиваясь с ровной иноходи породистых жеребцов-производителей, спотыкались, но тут же вновь пускались привычным галопом, разочарованно вздыхая, – не про их честь. Саша же встал столбом, открыв от изумления рот. Его толкнули плечом, – «ну че, уснул, что ли, отец», – закрутили, – «проходите, гражданин, не задерживайте», – потащили едва ли не волоком, унося от нее все дальше. И вырваться бы, пойти, побежать, догнать, но держат плотно, цепко, как и положено капкану. А он, вытягивая по-петушиному шею, напрягался в струну, оглядывался, стараясь еще хотя бы раз увидеть ее лицо. У выхода на платформы Саша обернулся в последний раз, уже ни на что особенно не надеясь, и тут же стремглав кинулся к вагону, пока не закрылись двери, успел втиснуться внутрь под снисходительное магнитофонное «Осторожно…», выдохнул, уплотняясь, срастаясь со спиной необъятной толстухи, увешанной многочисленными сумками. Слился с массой и расслабился до консистенции желе. Покачнулся вместе с толпой, когда вагон тронулся и поплыл в черноту тоннеля. И до Кольца, а там механический бег стайного животного в потоке себе подобных к эскалатору и вверх, старательно держась правой стороны, не ставя сумки, не увеличивая шаг и, – упаси Бог, – не поднимая головы. Волоокая снайперша, засевшая в стеклянном бункере, стреляет без предупреждения. Состав, идущий от центра, оказался заполнен лишь на две трети. Саша ухватился за поручень и повис, словно вешалка, поддерживающая пальто и помятый за день костюм. В ядовитом свете люминесцентных ламп гомункулы читали чужие мысли, назойливо втиснутые под пестрые обложки, или безжизненно разглядывали собственные, болтающиеся в пространстве. На лицах – отрешенность и скука. Саша вздохнул, повернулся боком к сиденьям. Он не любил общественный транспорт. Взглянул на соседа – высокого аристократичного красавца в черном с книгой в руках. Тот абсолютно не вписывался в убогую стереотипность «пассажиропотока». Саша невольно скосил глаза на обложку. «Мифы древнего мира» Карла Беккера. Не самое удобоваримое чтение для метро. Под его любопытным взглядом сосед вежливо улыбнулся, словно говоря: «Ничего, ничего, вы мне не мешаете», и снова уткнулся в «Мифы». Интересно, подумал Саша. Знакомое лицо… Где-то я его видел. На работе?.. Нет, не помню… Но тогда где? Саша, достав из-под мышки книгу, раскрыл ее на первой попавшейся странице. Текст, как и заглавие, оказался с «ятями». Не то чтобы мешало читать, но слегка раздражало. В принципе Сашу не интересовала Библия. Но, в свете предстоящих бесед с Потрошителем, прочтение явно не будет лишним. И, наверное, неплохо, что попался ему этот странный небритый пропойца в кепке. Через полминуты он забыл об аристократичном красавце, потому что вдруг уловил смысл только что прочитанных строк…