Леонид Юрьевич вздохнул, качнул головой, сказал грустно:

– При чем здесь книга… – Он взял сигарету, покрутил в пальцах, понюхал, затем произнес абсолютно серьезно: – Какой мне смысл забирать ее у вас после того, как я же вам ее отдал?

– Вы?

– Конечно. Человек, который продал вам «Благовествование»… одним словом, это мой помощник.

– Да? – упрямо, но с ехидцей спросил Саша. – Ну теперь я, наверное, должен вам ее вернуть?

– Нет. Наоборот. Вы никому не должны отдавать эту книгу. Никому! В том числе и самым близким друзьям.

– Почему?

– Прочтите – и сразу все поймете.

– Я не о книге, я о друзьях.

– Друзья часто превращаются во врагов. И только вы сами никогда не сможете себя предать.

– Я не люблю, когда говорят загадками.

– А это не загадка, – шевельнул бровью Леонид Юрьевич, стряхивая пепел. – Это совет.

– Может быть, вы все-таки объясните мне, что такого необычного в этой книге?

– Она сама, – ответил Леонид Юрьевич.

– Обычная Библия.

– Необычная, – гость снова стряхнул пепел. – В том-то и дело.

– Разве что в полярности оценок…

– Так ведь в оценках весь смысл, – усмехнулся Леонид Юрьевич. – Читайте. Когда прочтете, вам будет легче понять и предугадать следующие шаги вашего врага.

– Моего врага? – Саша усмехнулся саркастически. – У меня нет врагов.

– Ошибаетесь. У вас есть враги.

– Я пока что-то не заметил ни одного.

– Вот именно, – кивнул Леонид Юрьевич, давя сигарету в пепельнице. – Пока! Скоро заметите. Кстати, что он вам рассказал?

– Кто?

– Мой оппонент. – Гость наклонился вперед, чернота его глаз внезапно обожгла Сашу вселенским холодом. В них больше не было ничего. Ни веселости, ни печали. Только пустота, лишенная какого бы то ни было выражения. – Вы ведь навещали его сегодня? Что он вам рассказал?

– Вы имеете в виду…

– Человека, которого вы называете Потрошителем.

– Он рассказал мне свою историю, – помедлив, ответил Саша. – Точнее, историю из «Благовествования», выдавая ее за свою.

– Угу, я так и думал. – Леонид Юрьевич кивнул без тени иронии. – И наверное, этот человек сказал вам, что он – уничтожитель Зла? Не правда ли?

– Нет. Он сказал, что помогает этому… уничтожителю. Гончему. Или Гилгулу. Так он называл это.

– Ну да, конечно. Гончему. И вы ему поверили?

– Слушайте, я не собираюсь отвечать на ваши вопросы… Эта информация не подлежит…

– Вам придется ответить, – твердо перебил его гость. – От этого слишком многое зависит. Вы ему поверили? Саша хотел было возмутиться, решительно вскочить, может быть, даже выкинуть незваного гостя вон, но вместо этого лишь отрицательно покачал головой.

– Хорошо, – с облегчением откинулся на спинку стула Леонид Юрьевич. – Очень хорошо. Потому что он вам соврал. – Саша тускло улыбнулся. Он тоже почувствовал облегчение. Нашелся человек, ответивший на вопрос, мучивший не только его, Сашу, но и Костю, и остальную следственную бригаду тоже. – Он соврал, – повторил гость и придвинулся ближе. Его черные пустые глаза заслонили свет. Голос Леонида Юрьевича стал громким, перекрывающим все звуки мира. Саша ощутил, что не может пошевелиться. И что отвести взгляд не может тоже. – И не только вам! – вплыл в его мозг голос гостя. – Он многим врал. Этот человек – не Гончий. Гончий – вы. А тот, с кем вы сегодня говорили, – Предвестник Зла!

14 апреля, утро. Свидетельство «Бой был страшен. Звон мечей, глухие удары боевых молотов, топот и ржание лошадей, крики ярости и стоны умирающих. В этой дикой сече никто не разбирал, где свои, где чужие. Здесь и не осталось своих и чужих. Осталась только задача – выжить. Мечи выписывали кроваво-серебристые круги, рубя человеческую плоть и кожаные доспехи. Красная медь лат покрывалась бурой кровью и серой пылью. Передние ряды воинов падали под ударами чужих мечей, под камнями пращников или пронзенные пиками и дротиками. Их место тут же занимали новые. Темные тучи тростниковых стрел с жутким шелестом взмывали в воздух, чтобы через несколько секунд обрушиться вниз смертоносным дождем. Медные жала сверкали в лучах солнца, словно кровавые градины. Хрипели и ржали умирающие лошади, мычали быки, с треском переворачивались колесницы. Звучно кричали верблюды, валясь на землю под ударами копий. Мертвые падали под ноги живым, и те поднялись уже на высоту пяти локтей. Сандалии пехотинцев скользили по телам, и приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы только удержаться на ногах, потому что падение означало неминуемую и страшную смерть. Земля пропиталась кровью на два локтя, а трава приобрела оттенок песка на закате. Оступались и опрокидывались кони, давя пеших воинов. Аннон подал знак. И аммонитянский вестник проскакал до стен Раббата. И сигнальщик Адраазара‹Адраазар – арамей, царь Сувы, сын царя Рехова.›, установленный на охранной башне, поджег костер, подавая сигнал к наступлению двум свежим легионам Това, скрывающимся до времени в предгорье, за финиковыми рощами. Они должны были ударить с флангов, взяв в котел измотанные остатки корпусов Иоава и Авессы‹$FИегудейское войско формировалось аналогично древнеримскому. Оно состояло из пяти военных корпусов, численностью около 60 тысяч воинов в каждом. Каждый корпус делился на легионы (по 6 тысяч человек), легионы на кентурии, или когорты (по 500 – 600 человек), кентурии на манипулы (по 50 – 60 человек). Ополчение делилось на отряды, численностью 24 тысячи человек в каждом. При Царе Давиде общая численность израильской армии, включая ополченцев, достигала 288 тысяч воинов. Элиту составляла когорта избранных наемников (хрети м плеви), включавшая в себя 600 соратников Давида со времен его скитаний.›. Густой темно-серый дым от свежесрезанных пальмовых ветвей поднимался в истекающее кровью заката небо, но товских воинов все не было. Тогда-то Аннон и понял, что проиграл.

– Предательство! – закричал тысяченачальник. Он поднял меч, на клинке которого повисли бурые капли, и тяжелые пехотинцы охранной когорты, дерущиеся бок о бок со своим Царем, сомкнулись вокруг Аннона плотным кольцом, поднимая обитые кожей и медью щиты, отсекая своего Господина от иегудейских легионеров. – К городу!

– Нет! – хриплый крик Аннона раскатился над равниной, перекрывая звон мечей. Он знал, в чем их спасение. Не в отступлении. Во всяком случае, не сейчас. И аммонитяне, те, кто еще оставался в живых, потные, окровавленные и грязные, рванулись вперед, прорывая строй авесской пехоты. И заполыхал второй сигнальный костер. И ударили со стен Раббата стрелки, накрыв конницу Иоава облаком стрел. Уцелевшие легионеры Адраазара получили возможность отойти и соединиться с пехотой аммонитян. И пробилась к ним сильно поредевшая моавитянская конница. Под прикрытием стрелков арамеям даже удалось перегруппироваться, приняв подобие боевого построения. Теперь иегудеи оказались в невыгодном положении. Из восьми отборных легионов у них уцелели от силы четыре. При этом воины Иоава были вынуждены биться с теснившими их легионерами Рехова и когортами Разона, а жалкие остатки корпуса Авессы‹Иоав – главный военачальник израильской армии при царе Давиде. Авесса – брат Иоава и его первый помощник. По Библии (2-я книга Царств. Глава 10. Стих 9-10.), перед боем с аммонитянами и арамеями Иоав разделил свое войско, поручив командование одной из частей Авессе. Разон – один из старших военачальников Адраазара.› стояли против пехоты и конницы Адраазара, соединившихся с аммонитянами и моавитянами. В это мгновение Аннон поверил: еще немного отваги и храбрости – и израильтяне дрогнут. У него появилась надежда, что в этот раз Ангел ошибся в страшном пророчестве. Они разобьют иегудеев. А после Адраазар призовет два свежих корпуса Совака, и они вместе придут под стены Иевус-Селима. И все наконец закончится. Через секунду до него донесся боевой клич. Парируя удар за ударом, стараясь защитить себя и коня, Аннон обернулся, чтобы увидеть на западе дым сигнального костра израильтян. И это было странно, потому что его разведчики, тайно сопровождавшие иегудейские корпусы на всем пути от Иордана до Раббата, донесли, что Иоав не оставил в резерве даже когорты легких пехотинцев. Откуда же он ждал подкрепления? Но уже покатилась с предгорья Галаада человеческая река. Темные фигуры останавливались у подножья, принимая боевой порядок. И отступили уцелевшие иегудейские легионеры. И остановился бой. Адраазар опустил дымящийся меч, отбросил за спину пропитавшийся кровью плащ, и тот влажно шлепнул о медную чешую лат. Он поднял черное от крови и пыли лицо, вгляделся и сказал сипло, задыхаясь, скаля белые зубы в гримасе бессильной ярости и отчаяния:

– Легионеры Това. – И, обернувшись, страшно выкрикнул сорванной глоткой: – К атаке! А свежие пехотинцы Това уже бежали по равнине, ударяя мечами и копьями о щиты и крича: «Цваот Га-Шем! Веийрду!» И впереди широкой полосой, отблескивая алой закатной медью, шла конница. Шатающиеся от усталости пикейщики и копьеносцы Адраазара и Аннона выстроились в линию, подняв оружие, но было их слишком мало и были они уже слишком слабы, чтобы погасить атаку двух полных легионов. Даже поддержка стрелков и моавитянской пехоты, отважно вставшей в линию наравне с копьеносцами, не могла исправить положения. Через несколько секунд все они были сметены конницей Това. За считанные минуты арамеи, аммонитяне и моавитяне потеряли воинов больше, чем за всю битву.

– К городу! Пробивайтесь к городу!!! – кричал Аннон, ожесточенно рубя мечом направо и налево. В этот момент он понял, что проиграл окончательно. Дэефет купил не предательство легионов Това. Царь Иегудейский купил жизнь своего врага».

08 часов 17 минут Это было как взрыв. Словно что-то толкнуло его изнутри. Он сел, еще окончательно не проснувшись. Перед глазами плыл жемчужный свет, свитый в тугой жгут безвременья. Саша в нем задыхался. Он еще чувствовал тяжесть меча в скользкой от крови руке, ощущал обод шлема на голове, плотный охват латных ремней на плечах и наколенников на голенях и жуткий огонь в ступнях, с которых вымокший кровью, подобный наждаку песок содрал кожу. И жила еще тупая ноющая боль в усталых мышцах. Одним словом, чувствовал себя Саша совершенно разбитым. Он посмотрел в потолок. Постепенно пришли воспоминания ночи. «Сон, – подумалось ему. – Все сон. Но какой правдоподобный-то. Леонид Юрьевич словно все еще сидел здесь, в кухне. Или…» Саша оторвал голову от подушки. Нет, тихо. Значит, все-таки сон. Бывает. Иногда начитаешься на ночь всякого, и снится потом… Он кряхтя скинул ноги с кровати, выдохнул через оттопыренную нижнюю губу. Это не принесло облегчения. Саша выключил торшер, повернул голову и мутно вгляделся в циферблат электронных часов. Начало девятого. Слава Богу, ему не нужно сегодня на работу. И сразу вспомнил о том, что договорился с Костей поехать в «Ленинку». Надо проверить, не был ли записан в ней Потрошитель и не имел ли он доступа к библиотечному экземпляру «Благовествования». Правда, Андрей сказал, что книга в спецхране, но сейчас такое время, что ни в чем нельзя быть уверенным. Может быть, микрофильм сделали ему на заказ. Или копию на лазерный диск. Или еще что-нибудь. Саша огляделся. Книги не было. Чтоб тебя… Где? Он ощутил приближающуюся панику. Где?!! Ну где же? Он ведь заснул с ней в руках! Сразу и резкость в глазах навелась, и легкость в теле появилась необыкновенная. Саша отшвырнул подушку, сдернул пустой пододеяльник. Вот. Вот она, родимая, здесь. Схватил книгу, с силой сжал в пальцах, словно кто-то хотел отобрать ее. Даже умываться Саша пошел, положив «мраморный» фолиант на журнальный столик и прижав ладонью, будто для памяти. Умылся, почистил зубы, направился в кухню и там, уже без всякого внутреннего волнения, открыл холодильник. Миска с котлетами стояла на верхней полке. Саша застыл, как стоял, полусогнувшись. Значит, это был не сон. Приходил все-таки Леонид Юрьевич, Ангел. Саша зажмурился, затем открыл глаза. Миска не исчезала. А может быть, он все еще спит? Спит и видит во сне, что проснулся? Саша ущипнул себя за предплечье и скривился от боли. Нет, не сон. Та-ак. Попробуем сообразить, зачем приходил Леонид Юрьевич? Поджарить котлет, поболтать за жизнь? Ерунда. То, что ночной визитер – не вор, тоже ясно. «Благовествование», во всяком случае, он оставил. Но не воспринимать же всерьез весь этот треп об Ангеле и Предвестнике Зла. Ангел, ночами подрабатывающий на Земле жаркой котлет? Смешно. Тогда что? Надо будет у Кости спросить. Может быть, подскажет какой-нибудь вид преступления, когда приходят среди ночи, готовят, а потом уходят, так ничего и не взяв. Саша ткнул в котлету пальцем. Нормальная котлета. Холодная. Он решительно отрезал два толстых ломтя хлеба, обстоятельно намазал их маслом и не без ехидства шлепнул сверху пару широких котлетин. Смешно, но именно поедание котлет стало для него актом окончательного признания, что Леонид Юрьевич действительно сидел в этой кухне вчера ночью. Налив в большую чашку горячего кофе, Саша откусил от бутерброда. Смачно откусил, широко, с душой. Ничего, вкусно. Принялся жевать, разглядывая в окно голые тополя, березы, машины, продрогшего кота у подъезда и соседей, бодрой армейской рысью бегущих к автобусной остановке. Вышел во двор сине-рыжий, дородный, вечно поддавший дворник. Фигура колоритная и по-своему даже обаятельная. Постоял, слегка покачиваясь, приноравливаясь к пьяной гибкости метлы, и взялся за работу. С ожесточением взялся, словно каждый клок сырого рыхлого снега был его личным «кровником». Он мел и время от времени срывал приветливо плоскую, как тарелка, серую кепчонку, здороваясь с жильцами «своего» дома. Наблюдая за битвой дворника с зимой, Саша размышлял о первоочередных делах на сегодня. Во-первых, раз уж все равно встречаются у заветного домика на Петровке, надо зайти к Косте, просмотреть материалы, собранные на Потрошителя, и заодно уж попросить выяснить насчет Леонида Юрьевича Далуия. Фамилия редкая. Косте не составит труда получить соответствующую справку. Втравил, пусть теперь отрабатывает. Затем в «Ленинку». Хорошо бы еще пообщаться со специалистом-книговедом. Узнать, есть ли в мифологии что-то о Гончем. «И вот еще, – думал Саша, отправляя в рот последки второго бутерброда и вытирая жирные пальцы бумажным полотенцем. – Надо навестить врача. Того самого, который первым беседовал с Потрошителем. Узнать, чего же он так испугался. Может, убийца показал ему «взгляд василиска»? Кстати, интересная штука, надо будет попробовать как-нибудь. Но перед зеркалом и непременно в одиночестве. А то еще решат, что у него на почве долгого общения с клиентурой случился в головушке маленький сдвиг». Быстрый взгляд на часы. Пятнадцать минут девятого. Пора. Лучше подъехать пораньше. Формально появится причина зайти, посмотреть материалы на Потрошителя. А то ведь Костя еще заставит сперва ехать в библиотеку, а потом возвращаться на Петровку. С него станется. Саша прошел в комнату, оделся, взял со столика книгу и бережно положил в пакет. Сверху кинул запечатанную пачку сигарет, а открытую сунул в карман вместе с зажигалкой. В прихожей натянул пальто, туфли и охнул от боли. Ну да, стер же песком кожу, стер, до кровавых рубцов. Снова стащил туфли, носки и внимательно, покряхтывая от усердия и выворачивая ступни, осмотрел ноги. Никаких рубцов. Даже потертостей нет. Странно. Снова обулся. Но больно ведь. Нет, серьезно, больно. Ладно. Не сидеть же теперь целый день дома. А если завтра ему приснится, как Дэефет отрубает Аннону голову, помереть прикажете? Смешно же! Да, смешно. Но больно. Он не без труда выполз из квартиры, запер дверь на все замки. Старательно подергал ручку. Заперто. Точно, заперто. Пошел вниз по лестнице, морщась на каждом шагу от неприятной, хотя и негромкой боли в ступнях. На улице постоял с минуту, поеживаясь под порывами прохладного ветра. Дворник, отхвативший у погоды уже половину двора, торопливо сорвал кепку и поклонился почтительно. Знает, что скоро придет. Тот, кто каждый день выпивает от пятисот эмгэ до литра, рано или поздно приходит к Саше. Или к кому-нибудь из его коллег. Или отправляется в куда менее приятное, хотя и более спокойное местечко. Саша тоже наклонил уважительно голову, улыбнулся. Пошел через двор, прихрамывая. В автобусе ему уступил место юноша раннего пионерского возраста. Правда, сперва наступил на ногу и увидел перекошенное страданием лицо. Все-таки иногда сесть бывает очень приятно. Сидящий человек – символ исключительности. Из общества. Все стоят, он сидит, кулацкая морда. Значит, есть в нем что-то эдакое. Что-то такое, чего нет в других, стоящих. Например, инвалидность. Или наглость безграничная. В любом случае, стоящие сидящего ненавидят искренне, всей душой. Через турникет проходил, как наркокурьер через таможенный контроль, медленно и осторожно. Под подозрительным взглядом эскалаторной хранительницы доплюхал до чудо-лестницы и спустился на платформу. Путь от дома до Костиной работы плавно превращался из просто пути в дорогу страданий. И ничего бы еще переполненная подземка – все-таки жил на конечной, удалось «застолбить» место в самом уголке, где пассажиров поменьше, – но вот отрезок от метро до Петровки, – это уж будьте любезны. Сперва туфли напоминали вериги, потом волчьи капканы, в конце – знаменитые «испанские сапожки». У проходной Петровки Саша уже готов был разрыдаться от боли и рухнуть пластом прямо на асфальт, вопия: «Ни шагу больше!» И, если уж честно, что-то стало ему страшновато. Правда, страшно. А не сошел ли он с ума? Ноги-то, натертые в приснившемся бою, болят. Постучав по стеклу проходной, привалился к стене взмокшей спиной, перевел дыхание. Суровый лейтенант выглянул из будки, увидел бледного Сашу, поинтересовался:

– Вам плохо, товарищ?

– Мне прекрасно, – стискивая зубы, сообщил Саша. – Лейтенант, вызови Балабанова из оперативного. Скажи, тут его психиатр дожидается. Несмотря на двусмысленность фразы, лейтенант серьезно кивнул и скрылся в будке. Через минуту высунулся:

– Товарищ, как ваша фамилия?

– Товкай, – простонал Саша. – Александр Евгеньевич Товкай.

– Правильно, – согласился лейтенант. – Балабанов сейчас спустится, – и снова скрылся в будке. «Он похож на кукушку из ходиков, – подумал Саша. – Высунется – спрячется – снова высунется». И словно в воду глядел – не прошло десяти секунд, как растерявший суровость лейтенант появился в третий раз, чтобы спросить участливо:

– Может, вам «Скорую» вызвать?

– Спасибо. – Саша тряхнул головой. – Полегчало уже. Обойдусь. – И сполз по стеночке прямо на асфальт, потому что ноги болели невыносимо, даже колени подгибались.

– Давайте я все-таки вызову «Скорую», – сказал лейтенант, строго изогнув бровь. Саша хотел было так же решительно отказаться, да не вышло решительно. Вообще никак не вышло. Сидел он на асфальте безвольно, словно деревянная марионетка, забытая склеротичным кукольником. Перед глазами плыло от боли, и дергался судорожно в горле кусок яблока, когда-то торопливо проглоченный Адамом, а из желудка поднималась горячая волна. «Это вам не натертые ноги, – думал тупо Саша, глядя в черную бездну сырого асфальта. – Это похоже на отравление или на болячку какую-нибудь». Он вытянул ноги, откинулся на стенку будки, свесив к плечу голову, а затем и вовсе прилег. Лежа было удобнее. Спокойнее, легче и вообще лучше.

– Ну-ка, ну-ка, – услышал сквозь комариный звон в ушах озабоченный голос Кости. – Сашук, ты что это, брат, развалился-то посреди улицы? Голос надвинулся, завис над самой головой. Сашу тронули за плечо, аккуратно перевернули на спину, и он зажмурился, когда лучи закатного солнца жадно лизнули его веки. А потом увидел над собой розовые осколки гор, отразившиеся в остывающем фиолетовом небе, и последний отсвет дня на окровавленных медных латах сомкнувшихся вкруг него пехотинцев охранной когорты. Вдруг нахлынули звуки боя и призывный стон тревожных труб. И знал Саша, что сейчас в военнохранилище горожане разбирают оставшееся невостребованным оружие и бегут к караульным башням, карабкаются на стены, чтобы защитить свой город, и своего уже почти мертвого Царя, и тех, кто защищал их. Его несли на плаще. Трясло немилосердно, и боль растекалась по всему телу. Боль настолько жгучая и страшная, что он даже не мог понять, куда же и чем его ранили. Голова моталась из стороны в сторону, глаза были открыты, хотя их и заливала кровь, и он видел перевернутый мир. Вонзившиеся кронами в голубую землю финиковые пальмы, поросшее окровавленной травой небо, заваленное трупами, быстро редеющие ряды аммонитянской пехоты, оттесняемой легионерами Това и остатками корпуса Иоава, и разворачивающуюся цепь арамейской кавалерии, прикрывавшей их отход. А затем, сквозь звон мечей, лошадиное ржание и крики воинов, он услышал спокойный мужской голос:

– Ну, учитывая, что ваш товарищ не мог в это время года ходить в сандалиях… Вы говорите, он в последнее время не ездил за границу? В какую-нибудь восточную страну? В Грецию, на Кипр, нет?

– Нет, доктор, не ездил, – ответили голосом Кости.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно, доктор. Да вы сами посмотрите, он же бледный, как смерть. Какая Греция, какой Кипр, к едрене фене? Прошу прощения.

– Да ничего, – безразлично отреагировал первый и добавил со вздохом: – Ну, раз он не был на Кипре или в Греции, тогда…

– Что «тогда»? – быстро пульнул в него вопросиком Костя.

– Тогда я бы сказал, что это похоже на стигматизм, – пробормотал доктор.

– На что похоже? – переспросил Костя.

– Стигматы. Пятна и язвы, появляющиеся на теле человека без каких-либо внешних раздражителей. «Без внешних раздражителей, – вяло повторил про себя Саша. – Все правильно. Никаких внешних раздражителей не было, если не считать того страшного боя при Раббат-Аммоне. Впрочем, для НИХ это, конечно, не раздражитель. Интересно было бы посмотреть на этого доктора, если бы его поставили в цепь аммонитянской пехотной когорты против иегудейской конницы. Что бы тогда запел этот умник насчет отсутствия раздражителей?»

– Чаще всего, – продолжал тем временем доктор, – стигматы являются признаком истерии.

– У кого истерия? – недоверчиво хмыкнул Костя. – У Сашки истерия? Да вы что, доктор? Он же спокойный, как слон. Психиатр.

– Молодой человек, – устало ответил тот. – Во-первых, именно у психиатра, ввиду специфики трудовой деятельности, вполне может развиться психологическая предрасположенность к истерии. Во-вторых, раз уж вы лучше меня знаете, что с вашим другом, то, может быть, вы и возьмете на себя труд его лечить?

– Извините, доктор, – пробормотал примирительно Костя. – Я просто подумал, что это важно. Он всегда выглядел таким спокойным.

– Стигматы не появляются на теле без всякой причины, – отрезал доктор. – И дело не во внешнем спокойствии. Отнюдь.

– А… Это надолго? – спросил Костя.

– Что?

– Ну, полосы эти у него на ногах.

– Боюсь, не смогу дать вам точного ответа. Видите ли, стигматы исчезают, как и появляются, совершенно внезапно, сами по себе. И мы не можем лечить их, не установив причин, – ответил доктор. – В первую очередь я имею в виду причины психологические. «Да, – вяло подумал Саша сквозь туманное спокойствие анальгетиков, – попробуй я рассказать ему причину, и меня сразу же отвезут в Алексеевскую, бывшую Кащенко». Дальше он ничего не помнил. Провалился в темноту беспамятства.

***

«Ночная прохлада пролилась от Иегудейских гор на Иевус-Селим, и Дэефет вышел на обнесенную высокими перилами кровлю дворца. Он не ждал вестников Иоава, хотя те сейчас мчались на самых быстрых колесничных лошадях от Раббата к Иевус-Селиму. Ему обо всем уже рассказал ветер. Ночь нашептала о том, что теперь Аннон не в состоянии помешать приходу истинного Господа на Землю. А светлая луна, серебряным нимбом повисшая над срезом Елеонской горы, соткала для него картины близкого прошлого. Дэефет стоял совершенно неподвижно, повернувшись лицом к востоку, и улыбался. Его ноздри чуть подрагивали, впитывая далекие запахи пряных трав, раскаленной дороги, дозревающей смоквы, цветников и крови. Крови, пролившейся совсем недавно там, далеко, за Иорданом, над равниной, что залегла в разломе Галаадских гор. Он уже знал, что воины Иоава, подкрепленные легионами предателей из Това, быстро присягнувшие ему на верность за горсть жалких динариев, разбили аммонитян. Об арамеях и моавитянах Дэефет не беспокоился. Конечно, было бы лучше, если бы когорте Избранных удалось захватить Царя Аммонитянского, но пробиться сквозь легион пехоты и конницы, да еще через тысячу отборных воинов царской охранной когорты, очень и очень не просто. Зато им удалось надежно запереть Аннона в Раббате, исполнив при этом строжайший приказ Дэефета: «Царей Арамеи и Моава убить, но Царь Аммонитянский должен остаться живым». Теперь, когда Аннон был повержен, два арамейских корпуса Совака не представляли угрозы. Ни арамеи, ни моавитяне, ни прочие не подозревали, что именно Царь Аммонитянский сдерживал всевластие Дэефета и его Господина. Ранее, но не теперь. Царь Аммонитянский Аннон, Гилгул, Гончий, повержен, войска его разбиты и заперты в Раббате.

– Теперь ты видишь, сколько стоит твоя жизнь? – прошептал он, адресуя свои слова тому, чье окровавленное тело лежало сейчас на плетеной, застеленной циновками скамье посреди внутреннего двора царского дворца в Раббате. – Я заплатил царю Това десять талантов серебра, и он был счастлив. Не так много, если учесть, что я получаю за эту цену. Дэефет медленно пошел по краю кровли, придерживаясь рукою за перила. Улыбка все еще не сходила с его уст. Он осматривал лежащий за стенами крепости город. Свой город. Город Веры своего Господина.

– Потерпи, – шептал он. – Осталось совсем недолго. Теперь Гилгул не помеха нам. Пусть сидит в своем дворце, пока я не приду и не сровняю Раббат-Аммон с лицом земли. Дэефет вытянул руку и коснулся пальцами листьев кипариса, растущего у дворцовых стен. Он ненавидел кипарисы, но именно ненависть помогала ему в течение долгих лет оставаться сильным. Теперь Гончий не мог предпринять сколь-нибудь серьезных шагов, а значит, пришло время позаботиться о будущем. Он практически до конца исполнил свое предназначение. Еще совсем немного, и ему удастся занять место у трона Га-Шема, Отца его. Дело за малым. Нужно привести в мир того, в ком воплотится Га-Шем. Сделать это просто, достаточно лишь зачать ребенка. Единственное условие рождения – зачатие вне брака. Но для Царя это не могло быть проблемой. Стражники приведут ему любую женщину, на какую он укажет пальцем, и никто не посмеет поднять голос против царской воли, потому что он – истинный посланник Господа на земле, и все, что делается им, делается именем Господа. Его подданным хорошо известно, как поступает Дэефет с теми, кто осмеливается противиться воле Господней. Пожалуй, пришла пора прогуляться по улицам Иевус-Селима и подыскать Невесту Господа. «Любопытно, – подумал он, забрасывая на плечо расшитый золотой нитью плащ, – женщина, которая завтра, а то и сегодня ночью станет Невестой Господа, смела хотя бы надеяться стать матерью самого Господина?» «Конечно, нет, – ответил сам себе Дэефет. – Ни одна из смертных не могла представить подобного даже в самых сокровенных мечтаниях. Выйти замуж за знатного – вот заветное желание большинства из них». Дэефет обернулся к лестнице и замер, потому что увидел Его. Он появился у кромки кровли, между перилами и стволом кипариса. Последние рубиновые лучи солнца проходили сквозь Него, не отбрасывая тени.

– Это ты? – Внезапно побледневший Дэефет решительно сжал губы. Бесплотный гость молчал. Лицо его оставалось безучастным, словно каменная египетская маска. В нем читалось безграничное спокойствие забвения.

– Скажи Господину, что я все приготовил к Его приходу, – несмотря на душивший его страх, Дэефет улыбнулся. – Гилгул заперт в капкан. Через девять месяцев Господин сможет появиться на свет. И тогда же я сотру Раббат с лица земли. Клянусь.

– Ты хвастлив и беспечен, как большинство земных, – прозвучал в его голове грозный раскатистый голос, а на белой маске спокойствия блеснули кроваво-красными углями нечеловеческие глаза. – И глуп, как все люди. Ты еще не сделал того, что хочет Га-Шем. Гилгул заперт, но не стал менее опасным. Ты недооцениваешь его. Он умен и может помешать приходу Господина. Тебе придется быть настороже, если ты действительно хочешь, чтобы Господин пришел в мир.

– Клянусь, я хочу этого всей душой, – ответил Дэефет и оскалился в страшной улыбке.

– Тогда тебе следовало сначала покончить с Гилгулом, – произнес гость, и пламя в его глазах стало жарче.

– Да, но я хотел всего лишь ускорить рождение. Раббат же взять непросто. Цитадель очень хорошо укреплена. На то, чтобы осадить ее, может уйти и год, и два, и даже больше…

– Ты – глупец, – раскатистый голос, подобный скрежету каменных жерновов, впился в мозг Дэефета острыми крючьями. – Господин ждал вечность. Что для него два жалких года! Огненный взгляд гостя опалил лицо Царя Израильского. Тот почувствовал, как пламя сжирает кожу, превращая ее в пепел, хрустящий на обугливающихся костях черепа, выжигает глаза, высушивает язык, и застонал, стиснув зубы. Он попробовал вдохнуть, и пламя мгновенно ворвалось в легкие, причинив невыносимую боль.

– Вот что ты должен был сделать с Гилгулом и всеми, кто встал за ним!

– Гилгулу никуда не деться из Раббата, – выдохнул Дэефет поспешно, чувствуя, что сходит с ума от боли. – Я… Оставь это, прошу тебя!!! Жар отступил, и Дэефет получил возможность открыть глаза и вдохнуть. Он поспешно поднял руку и провел кончиками пальцев по щеке. Никаких следов ожога.

– Сегодня же я пошлю два… нет, три отборных пехотных корпуса к стенам Раббата. Никто не сможет пройти через осадные ряды. Даже если Гончий… Гилгул попытается бежать, его схватят. И на этот раз я лично позабочусь о том, чтобы кровь пролилась на жертвенный алтарь. Клянусь, теперь ему не ускользнуть от меня! Огонь в глазах гостя медленно остывал, становясь все более тусклым. Призрачная фигура таяла в кровавых лучах солнца.

– Ты не должен совершать ошибок, – услышал Дэефет едва различимый шепот. – Покончи с Гилгулом. Господин ждет! Гость растворился в вечернем воздухе. Дэефет же остался на кровле. Он чувствовал дрожь в коленях и страшный холод, разлившийся в сердце. В этом его Господин. Страх – главное чувство, внушаемое им своим слугам. И оно нужно людям. Из страха и только из страха рождается истинная любовь и истинная праведность. Любовь из благости забывается так же быстро, как и возникает. Только страх укрепляет Веру и делает ее вечной. Страх не дает людям забыть о Господе, возвеличивает пастыря и привязывает к нему паству. Он направляет, указывая верный путь. Но страх должен прорасти, подобно виноградной лозе, опутать сознание и стать привычным. Только истинные служители Господа понимают это! Дэефет звонко хлопнул в ладоши. На призыв его откликнулись мгновенно. Не прошло и минуты, а на кровле уже стояли трое. Первый был в льняном хитоне, меире голубой шерсти, ефоде с наперстником на груди и складчатом виссоновом кидаре‹Хитон – общепринятая верхняя одежда. ‹M›Меир – риза первосвященников. Изготавливалась из шерсти и окрашивалась в голубой цвет. ‹M›Кидарь (кидар) – вид головных уборов священников. Представлял собой подобие тюрбана. У первосвященников дополнялся золотым венцом.› первосвященника, с надписью на передней части: «Святыня Господня». Второй – в легких кожаных латах и алом плаще военачальника. Третий… третий носил простой хитон без каких-либо украшений, перетянутый полотняным поясом, и увясло‹Увясло – обычная головная повязка. У женщин служила для убранства волос.›, покрывающее голову. Все трое остановились на значительном расстоянии, склонившись в знак почтения.

– Сегодня же три корпуса отправятся к Раббату, – негромко сказал Дэефет, не сомневаясь, что будет услышан и понят. – Они должны встать против стен города, взяв его в кольцо. И вести осаду. Это касается тебя, Рагуил. – Человек в латах военачальника поднял голову. – Ты поведешь корпуса, а прибыв к Раббату, передашь командование войском Иоаву, моему племяннику. И запомни, ни один аммонитянин не должен уйти из Раббата. За любого ушедшего, будь то женщина, ребенок, муж или седоголовый старец, я казню каждого десятого воина каждого пятого легиона, включая сотников и тысяченачальников. Теперь ты, Авиафар. – Настала очередь первосвященника поднять взгляд на Царя. – Проведи праздничное богослужение в честь победы над войском аммонитянским и Царем Анноном. Потом же вели левитам подготовить Скинью‹Скинья Союза – шатер, аналог храма, в святая святых которой хранился золотой Ковчен со скрижалями Закона, врученными Богом Моисею на горе Сион.›, священные сосуды и музыкальные инструменты, а для себя – золотую одежду.

– Выбрать агнцов для жертвенника, мой Царь? – спросил Авиафар.

– Не надо. Агнец уже выбран Господом, – улыбнулся Дэефет. – Пусть левиты будут готовы тронуться в путь. Это может случиться в любой момент.

– Хорошо, мой Царь, – первосвященник снова почтительно склонил голову.

– Идите! – Дэефет остановился рядом с третьим мужчиной. – Ты не уходи, Нафан. Я хочу посоветоваться с тобой.

– Да, мой Царь, – дрогнувшим голосом ответил старик. Когда Авиафар и Рагуил удалились, Дэефет спросил спокойно:

– Давно ли ты перестал снимать увясло, Нафан?

– С тех пор, как глаза мои стали бояться солнечного света, мой Царь, – ответил тот после короткой паузы.

– Ты слепнешь, Нафан?

– Так, мой Царь, – кивнул тот.

– Значит ли это, что ты стал хуже видеть то, что не дано видеть другим?

– Я вижу все, что позволяет мне увидеть Господь, мой Царь, – ответил пророк.

– Тогда почему ты не приходишь больше во дворец, Нафан? Или тебе, пророку, стало скучно с твоим Царем?

– Я уже немолод, мой Царь, – спокойно ответил Нафан. – Ноги плохо слушают меня, а ступени твоего дворца слишком круты. И, кажется, ты сейчас не нуждаешься в моих советах. Твои деяния достойны всемерной радости и восхваления. Когда же человеку благоволит Господь, он сам становится пророком и перестает слушать чужие пророчества.

– Любые дела, Нафан, достойные радости, легко могут обернуться слезами. Ты об этом знаешь лучше других. И к пророчествам твоим я готов прислушаться в любое время. Дэефет дошел до угла, теперь он находился у Нафана за спиной. Старик чувствовал, как по коже его бежит неприятный холодок. Он физически ощущал исходящую от Дэефета мощную силу. Знать бы еще, что это за сила и кто наделил ею Царя Израильского.

– Открой мне, пророк, падет ли царствие аммонитянское? И что станет с Царем Аммонитянским, Анноном, сыном Наасовым? Нафану показалось, что раскаленный взгляд ожег его сутулую спину. Он распрямил плечи, хотя это и стоило ему большого труда и мужества.

– Царствие аммонитянское падет, мой Царь. Стены Раббата превратятся в пыль. Царь Аннон будет убит, а ты украсишь голову свою его венцом. Дэефет засмеялся. Смех его звучал все громче. В нем слышались торжествующие ноты.

– Я всегда знал, что ты говоришь мне правду, старик! – воскликнул он. – Верно, тебя послал сам Га-Шем, чтобы помогать мне и направлять меня! – Дэефет подошел к Нафану и, ухватив пророка за тонкие плечи, заглянул тому в лицо: – Подтверди правоту слов моих, Нафан, чтобы я уверовал в истинность своего выбора. Голубовато-туманные глаза старика смотрели точно в черные провалы зрачков Дэефета и видели внутри них разгорающееся мертвое пламя.

– Ну же! – требовательно воскликнул Царь. – Верно ли, ты ведешь меня путем, который указывает Господь? Сухие, пепельного цвета губы старика шевельнулись, произнося:

– Разве я не доказал это своими пророчествами, мой Царь?

– Я верю тебе, Нафан! – Дэефет снова расхохотался, запрокинув голову. – Нет такого твоего пророчества, которое бы не исполнилось! Так ты сказал, царство аммонитянское падет?

– Да, мой Царь.

– И я надену венец убитого Аннона?

– Так, мой Царь.

– Как скоро это произойдет, Нафан?

– Через два года, мой Царь. Дэефет внезапно нахмурился. На лицо его словно набежала тень. Хотя, может быть, это и была тень. Тень сгущающейся ночи.

– Ответь, Нафан, удастся ли кому-нибудь покинуть Раббат прежде, чем стены его превратятся в пыль?

– Твои воины не увидят лица аммонитянина за стенами Раббата, мой Царь, – спокойно ответил Нафан. Дэефет улыбнулся. На лице его отразилось торжество.

– А скажи мне еще вот что, Нафан. Родится ли у меня шестой сын?

– Если ты захочешь родить сына теперь же, мой Царь, – кивнул пророк, – то первого заберет из чрева Господин наш, Га-Шем, за ослушание Закона его. Но потом будет второй. И он станет велик. И о нем заговорят по всему миру, во всех землях Господних. Люди будут восхвалять его и мудрость его, дарованную ему Господом. И станет он вечен. Имя ему будет Иедидиа. Возлюбленный Господом. Когда он родится, Раббат-Аммон падет.

– Иедидиа, – повторил шепотом Дэефет. Он задумчиво посмотрел на пророка. – Ты и верно послан Господом. Я прикажу перестроить лестницу так, чтобы ступеньки не казались тебе слишком высокими, Нафан.

– Благодарю тебя, мой Царь, – чуть наклонил голову старик, и непонятно было, то ли пророк выражает почтение, то ли прячет глаза. Дэефет с прежней улыбкой отошел к перилам и остановился, глядя на город. Внезапно он подался вперед. От городских стен, со стороны Овчих ворот, донесся звук сигнальной трубы. Это означало появление путника. Страже понадобилось некоторое время, чтобы выяснить, с какой целью прибыл путник в Иевус-Селим, и открыть уже запертые на ночь ворота. Еще через несколько минут у крепостных стен послышался топот лошадиных копыт. С кровли были хорошо видны мелькающие между гранатовыми деревьями и кипарисами фигурки факельщиков и стражей, спешащих к воротам крепости. Тяжелая створка приоткрылась с мрачным гулом, пропуская всадника. Дробный топот копыт звучал уже под самым дворцом. Всадник осадил лошадь, а уже через мгновение стоял на ногах. Бросив повод слуге, он побежал вверх по ступеням к открытому двору.

– Вестник военачальника Иоава к Царю! – выкрикнул внизу хриплый голос. Затопотали шаги на лестнице, ведущей с пиаццо на кровлю, замелькали во дворе факелы. Тускло-желтые отсветы их ложились на стены, и Нафан видел черные уродливые тени, мечущиеся по белому камню. Он ждал, затаив дыхание. Его пророчества были пророчествами Аннона. И раввуни действительно никогда не ошибался. Однако Нафану очень хотелось услышать, что на этот раз Аннон ошибся. Стук сандалий по дереву становился все ближе, но Дэефет даже не обернулся. Он смотрел куда-то вниз, мимо кипарисов и пальм, мимо цветников и гранатовых садов. А Нафан ждал, чувствуя, что сердце его готово выскочить из груди.

– Мой Царь, – вестник вошел на кровлю, усталый, с ног до головы покрытый кровью и дорожной пылью. Плащ его превратился в бесцветную тряпку. Медные латы потускнели. Шлем он держал в левой руке, ладонь правой положил на рукоять меча. За ним следовал эскорт иегудейской знати. Тут были и трое старейшин, членов Иегудейского Совета, и один из двоих царских казначеев, и писарь. За ними шли трое судей, и пятеро царской стражи, и Верховный священник Авиафар, не успевший покинуть дворец. Все они держались за спиной вестника, и на лицах у всех, кроме стражи, горел интерес. Дэефет обернулся, и вестник преклонил колено.

– Встань! Ты не аммонитянин, чтобы стоять на коленях, – резко скомандовал Дэефет. Он выглядел недовольным. – Говори.

– Победа, мой Царь, – тяжело поднимаясь, ответил воин. – Мы разбили аммонитян. Царь Аммонитянский Аннон бежал.

– Где он?

– В Раббате, мой Царь. Мой господин, Иоав, велел передать тебе, что ему требуется подкрепление. – И добавил уже более мрачно: – Из двух корпусов твоих воинов, мой Царь, теперь едва ли наберется три полных легиона.

– Что с остальными?

– Как ты и приказал, мой Царь. Цари Рехова и Моава мертвы. Но Царю Сувы, Адраазару, удалось избежать смерти.

– Он тоже в Раббате?

– Да, мой Царь. Те же, кто не вошел в город, остались лежать на равнине.

– Аммонитяне дрались храбро? – задумчиво спросил Дэефет.

– Да, мой Царь, но никто не может сравниться в храбрости с твоими воинами. Хвала Господу! Он был на нашей стороне в этой битве.

– Уверен ли ты, что город надежно заперт и никто не сможет выскользнуть из него?

– Ни один человек, мой Царь, – устало улыбнулся воин. – Если только у него нет крыльев.

– Прекрасно. – Дэефет кивнул и громко приказал: – Накормить и напоить его! Вестник победы ни в чем не должен знать отказа! Завтра ты поскачешь к Иоаву, своему Господину, и скажешь, что я выслал ему в помощь три корпуса воинов.

– Да, мой Царь, – поклонился тот.

– За хорошую новость получи у казначея тысячу сиклей. – Казначей опустил голову в покорном поклоне. – Теперь ступай, отдыхай и веселись.

– Благодарю тебя, мой Царь. – Воин снова преклонил колено, но тут же поднялся и направился к лестнице. Остальные вышли следом за ним, тихо переговариваясь между собой. Новость была хорошей, но Дэефет еще до появления вестника отдал приказ о праздничном Богослужении. Значит, он заранее знал о победе. И Нафан остался на кровле вместе с Царем. Значит ли это, что пророк предсказал победу израильтян в битве при Раббате? И каковы были остальные предсказания? Первосвященник Авиафар выглядел недовольным. Он не любил Нафана, и вовсе не потому, что видел в нем что-то плохое, но потому, что Дэефет придавал слишком большое значение его пророчествам. Если бы Царь молился с таким же усердием… Судьи поддерживали Авиафара. Нафан вообще мало кому нравился из иевус-селимской знати. Но он нравился Дэефету, и это решало все. Тем временем Дэефет, стоя у самого края кровли, вдруг подался вперед и спросил у одного из стражей:

– Кто это?

– Мой Царь? – Тот подошел ближе.

– Вон в том доме, – Дэефет протянул руку и указал в вечерний полумрак. – Окно второго этажа…

– Э-э-э-э… – Стражник прищурился. – Это дом одного из тридцати, мой Царь, Урии.

– А-а, – Дэефет кивнул. – Я помню его. Он – хеттеянин.

– Да, – с готовностью подтвердил стражник. – Урия действительно из хеттеев. Но он смелый и сильный воин. В битве с филистим…

– Я не спрашиваю, какой он воин, – жестко оборвал Дэефет. – Мне это известно. Я спрашиваю, кто та женщина, что видна в окнах покоев? Охранник снова вгляделся в сумерки.

– Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии.

– Вирсавия, – пробормотал задумчиво Дэефет. – Не та ли, о которой говорят – «первая красавица Иевус-Селима»?

– Да, мой Царь, – подтвердил стражник. – И так ее называют тоже.

– Как же еще? Говоря, Дэефет продолжал смотреть на окна дома Урии и потому не видел, как побледнело лицо Нафана, все еще стоящего у лестницы.

– Еще, мой Царь, ее называют Верной Вирсавией. Дэефет кивнул удовлетворенно.

– Завтра же она должна быть в моих покоях, – сказал он. На кровле возникла напряженная пауза. В этот момент каждый стражник невольно представлял себя на месте Урии Хеттеянина. И только Нафан не думал об этом. Он шептал мысленно: «Ты не ошибся, раввуни. Вот и сбылось твое второе предсказание. Значит, верны и остальные».

– Ты слышал, что я сказал? – жестко спросил Дэефет.

– Я хорошо слышал тебя, мой Царь. Завтра к вечеру Вирсавия будет в твоих покоях, – без тени эмоций ответил стражник. А Нафан, прикрыв глаза, продолжал шептать одними губами: «Благодарю тебя, Господи, за то, что подал знак. Я помню сказанное посланцем твоим и исполню волю твою с решимостью и кротостью. Но… лучше бы этого знака не было. Жесток твой выбор, Господи, и страшен путь рабов твоих».

11 часов 53 минуты Когда Саша открыл глаза, в палате никого не было. Собственно, палату можно было назвать палатой с большой натяжкой. Сашу поместили в бокс – поражающую скромностью размеров комнатку, выходящую окнами на теневую сторону и потому довольно темную. Обстановка была под стать. Не домашняя, прямо скажем, обстановочка. Кроме кровати – тумбочка в изголовье да стул в ногах. Бокс был прямо-таки создан для того, чтобы будить в пролетариях тоску по буржуазной роскоши. Ананасы, рябчики… У Саши вдруг проснулось чувство «дежа вю». Словно бы видел он этот бокс, да не просто видел, а совсем недавно. Только вот когда и при каких обстоятельствах, этого он почему-то вспомнить не мог. Саша прислушался к собственным ощущениям. Ничего. Боль ушла, а вместе с ней исчезло и чувство разбитости. Он отбросил одеяло и обнаружил, что одет в синюю пижаму, короткую и безразмерно широкую. Единственным плюсом этой «фрачной пары» было то, что штанины заканчивались на уровне щиколоток, а рукава, соответственно, где-то на локтях. Одним словом, стигматы Саша мог бы созерцать во всей красе, не отрывая голову от плоской, как блин, комковатой подушки. Но штука-то заключалась в том, что никаких стигматов у себя на ступнях он не увидел. Саша сел и осмотрел ноги еще раз. Внимательно осмотрел, не торопясь. Ничего. Ни полос, ни потертостей. Ноги как ноги, нормальные, без явно выраженных изъянов, не считая плоскостопия.

– Ага, – сказал Саша непонятно к чему и, наклонившись, заглянул под кровать, надеясь отыскать там свои туфли. Туфель под кроватью не оказалось, зато оказались там странные тапочки типа вьетнамок, из незнакомого Саше материала. По коричневым полосам, крест-накрест крепящимся к подошве, белой краской было выведено коряво: «Бокс 3/10». От надписи веяло узаконенным мордобоем и почти космической таинственностью. И если с боксом было более-менее ясно, то «3/10» вызывала едва ли не мистический трепет. Саше сразу представлялся угрюмый Верховный священник Авиафар, выкрикивающий от Скиньи собравшимся во дворе израильтянам: «Три дробь десять! Трепещите, несчастные! Три дробь десять!» И те поспешно грохаются на колени. Было что-то эдакое в надписи. Однако Саша вытащил тапочки, сунул в них ноги и поежился. Тапочки оказались на редкость холодными. Как оконное стекло зимой. Пошевелил пальцами, проверяя, действительно ли прошла боль в ступнях. Действительно. Прошла. Он осторожно встал. Нормально. Сделал шаг. И теперь ничего. Не без некоторого удивления Саша выяснил, что в тапочках этих – шедевре отечественной обувной промышленности – можно даже нормально передвигаться. Некоторое время. Он прошел к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул в коридор. Слонялись редкие больные, в холле жизнерадостно бухтел телевизор, докладывая об очередной победе «над», снижении и выплатах, сокращении и подъеме, словом, старательно рассказывая сказки, а у медицинского поста молодой бородатый парень, облаченный в привиденческий «саван» хрустяще-белого цвета, болтал с симпатичной девочкой-медсестрой. Саше отчего-то показалось, что если его сейчас заметят, то непременно вернут в бокс и запрут на ключ. Ему очень не хотелось в бокс и даже, наоборот, хотелось домой, в собственную удобную постель. Раз уж так упорно не удается заняться делом. Визуально определив наличие туалета – наиболее часто распахивающаяся дверь, из-за которой нагло лезли клубы сигаретного дыма, – Саша двинулся именно в том направлении, прикрывая лицо ладонью в деланном смущении. Ступал он мелко и часто, словно танцовщица фольклорного ансамбля «Березка». Прошмыгнув мимо медсестры, Саша, однако, направился не к туалету, а свернул налево, к лифтам. Нажал кнопку вызова. И стоял себе в ожидании, забавно помахивая руками, пританцовывая на месте. Странно, но никто не обращал на него внимания. Стоит человек, лифта ждет. Подошли две медсестры, остановились рядом, продолжая начатый разговор:

– Ну? А он-то что?

– Он, знач, входит так в ординаторскую, с понтом нормально все, а мы там уже сидим, разложились, бутылки на столе, закуска. Жорочка пришел.

– Ну? А он?

– Представляешь, берет со стола бутылку водки, открывает, глан дело, спокойненько так, наливает полный стакан, вот так, до верха, – ну, мы пришизели, конечно, все, – он спокойненько так выпивает, подходит к окну, открывает, становится на подоконник – р-р-раз! – и нет его.

– Ну-у-у? А вы что?

– Ну что, у всех челюсти-то, ясное дело, того, поотвисали. Тут подошла кабина. С игривым звоночком открылись створки, и Саша шагнул в лифт. Медсестры следом. Он нажал на первый, они на третий.

– Ну, и что дальше-то? – продолжала допытываться любопытная подруга.

– Ну, пока мы доперли, чего к чему, побежали вниз, а он уже готовый. Лежит на площадке, прямо у входа. Там даже собирать нечего было. Такая ужасная смерть. И ведь, глан, никто даже сообразить ничего не успел. Так бы, может, за халат схватили или за брюки там, а так… Нет, я-то сразу сообразила: что-то не то с ним. С чего бы он пришел не в свою смену? И глаза у него такие, знаешь, полоумные.

– Надо было «Скорую» вызвать, – сказала первая, и обе почему-то рассмеялись.

– И ведь, говорят, без всяких причин. И в семье все нормально, и здесь. Такой веселый ходил до вчерашнего дня, а тут – р-раз! – и… На третьем этаже девушки вышли, а Саша поехал дальше. Он не особенно вдумывался в рассказ медсестры. Строго говоря, он вообще ни о чем не думал, кроме одного: как бы ему выбраться из этого богоугодного заведения и доползти до дома. Он ведь даже не знал, в какую именно больницу его привезли. И только на первом этаже, выйдя в холл, вдруг сообразил: это же Склиф. Конечно. Немудрено, что бокс показался ему знакомым. Точно в таком же лежал Потрошитель. Только в противоположном крыле. Он пошел к двери, время от времени ловя на себе подозрительные взгляды охраны. Но плевать ему было на охрану. Здесь никто не знал, с чем Сашу привезли, а значит, никто не побоялся бы выпустить на улицу «сумасшедшего». Плечистый молодчик с округло-остриженным затылком заступил ему дорогу:

– Вы куда?

– Так… – Саша указал на дверь. – С приятелем договорился, чтобы тот подъехал, из шмоток кое-что подвез, ну и из продуктов. Встретить надо. Договорились у входа…

– Больным покидать здание не разрешается…

– Да я понимаю, командир, – ненавидел он это тупое обращение «командир», – но я всего-то на минутку выскочу. Ты глазом моргнуть не успеешь, честное слово. Вот так надо, – добавил Саша убежденно и чиркнул себя ногтем большого пальца по горлу.

– Таксу-то знаешь? – прищурился охранник.

– А то, – гордо ответил Саша, хотя, ясное дело, ни о какой таксе понятия не имел.

– С трех фуфырей один сюда, – напомнил на всякий случай бугай.

– Об чем разговор, командир.

– Ну давай, беги, – охранник качнул головой. – Только пулей, а то сегодня все начальство здесь. Увидят – меня же того. – Он продемонстрировал многозначительный жест, символизирующий не очень естественную форму полового акта. – Так что мчись, но чтобы одна нога здесь, другая тут.

– Не волнуйся, командир, я мигом. Краем глаза Саша увидел, как в фойе появились двое санитаров, несущих большой лист свернутого в трубочку ватмана. Ничего странного в этом, конечно, не было, – мало ли в фойе врачей и санитаров спускается, но только при виде этой парочки все сразу замолкали и расступались. Санитары прошли к стене, что прямо напротив входных дверей, развернули ватман и принялись крепить его скотчем на уровне поднятых рук. У Саши челюсть отвисла от неожиданности. С большой, не очень качественной фотографии на него смотрел тот самый доктор, которого он видел на записи. Тот, что беседовал с Потрошителем. Саша почувствовал, как противный холодок пробежал у него по спине. Ему даже стало нехорошо. В смысле тяжести в желудке.

– Ну так что, отец, идешь – нет? – поинтересовался охранник. И тут вдруг вспомнилось про книгу. Куда же это он, бросив «фолиант»? Нет, так нельзя. Можно оставить здесь все. Шмотки, деньги, все, кроме книги. Книга – поплавок, не позволяющий ему утонуть в бурном море сумасшествия. Она – как путеводная звезда, как нить Ариадны – помогала не заблудиться в происходящем. Книга. Он должен ее забрать.

– Идешь? – повторил охранник.

– Нет, – качнул головой Саша. – Попозже.

– Смотри, как знаешь, – дернул могучими плечами бугай и безразлично отвернулся. Саша же побежал обратно, к лифтам, но там уже толпился народ. Очевидно, никому не хотелось торчать в фойе под пристальным взглядом покойника. Пришлось сворачивать к лестнице и бежать наверх на своих двоих, то и дело теряя на ходу неудобные тапочки. Задыхаясь, он вскарабкался до нужного этажа и тут постоял несколько минут, упершись ладонями в колени и перегнувшись пополам. Перевел дыхание. Придя в себя, вломился на этаж, открыв дверь мощным ударом ладони, и сразу же направился к медицинскому посту. Призрака в хрустящем халате уже не было, но медсестра сидела за конторкой, что-то записывая в журнал. Саша подошел и звонко хлопнул ладонью по конторке.

– Где моя одежда? – резко спросил он.

– Что? – Медсестра посмотрела на него с удивлением.

– Я спросил, где моя одежда? – еще резче гаркнул Саша. – Что вы на меня так смотрите? Чем смотреть, лучше бы одежду мою принесли!

– Вы из какой палаты, больной? – неприязненно спросила медсестра.

– Из той, – Саша протянул руку, указывая на нужную дверь. – И во-вторых, никакой я вам не больной! Я здоров!

– Значит, из третьего бокса, – констатировала девушка.

– Слушайте, вы кончайте мне голову морочить. Верните одежду и книгу! Я хочу уйти!

– А-а-а, вы тот самый тип, которого привезли сегодня днем, – шелестя страницами журнала, пробормотала медсестра.

– Да! – возопил Саша. – Я тот самый тип! Тот самый! Это все? Теперь отдайте мою одежду!

– Одну минуточку, – холодно ответила сестра. – Подождите здесь. Я сейчас приведу врача.

– Какого врача? – не без злобы прошипел Саша. – При чем тут врач? Вы что, боитесь надорваться под весом моего костюма? Я совершенно здоров и хочу уйти домой.

– Я приведу врача, – отстраненно ответила сестра и упорхнула куда-то по коридору. Саша же остался стоять у поста. В голове у него царил полный кавардак. Он перестал что-либо понимать. С одной стороны, будучи психиатром, Саша отдавал себе отчет в том, что происходящее с ним здорово напоминает самый обычный психоз. С другой стороны, разговор с Потрошителем, визит Леонида Юрьевича, книга, стигматы и, наконец, самоубийство врача не могли быть простой цепью совпадений. Да и можно ли отнести к совпадениям проникновение в его квартиру постороннего человека, прекрасно осведомленного о том, что происходило с Сашей в течение дня? С третьей стороны, в сверхъестественные силы Саша не верил. Совсем не верил, независимо от их природы. С четвертой, приходилось все-таки признать, что события последних суток управляются именно такой силой. Силой, имеющей ярко выраженный мистический характер. Однако с пятой… На «пятой стороне» нестройный ход Сашиных мыслей был прерван появлением врача.

– А-а, так это вы тут у нас буяните, – спокойно и даже вполне доброжелательно сказал врач.

– Я не буяню, – хмуро заявил Саша. – Я только прошу вернуть мне мою одежду и книгу.

– Успокойтесь, успокойтесь, – улыбнулся врач. – Не надо нервничать. Вы же нам всех больных перебудоражите. Будет лучше, если вы приляжете.

– Кому лучше-то? – Саша почувствовал, как в груди зарождается сокрушительная волна гнева.

– Вам лучше и нам лучше, – прежним утешительным тоном сообщил врач. – Давайте-ка пройдем в палату.

– Знаете что, идите к бесу, – буркнул Саша. – Отдайте мне мою одежду, и я поеду домой.

– Голубчик, да я бы с удовольствием, – всплеснул руками врач. – Но не могу. А вдруг вы снова упадете где-нибудь на улице, а? Что тогда? Нас ведь и станете обвинять. Скажете, мол, выкинули из больницы не долечив. А? Скажете ведь? Скажете, голубчик, скажете.

– Ладно. – Саша вдруг совершенно успокоился. Стал, по выражению Кости, спокойным, как слон. – И от чего же вы собрались меня лечить?

– Видите ли…

– Нет, вы не увиливайте, не увиливайте, – потребовал Саша. – Вы лучше прямо скажите, от чего намерены меня лечить и каким образом. Как врач я хотел бы это знать.

– Ладно, – решительно кивнул собеседник. – Примем во внимание, что вы врач, тем более психиатр… Вам должно быть известно, что такое стигматизм?

– Разумеется, – кивнул Саша. – Но при чем здесь стигматы?

– Ну как же, дорогой мой, – снова улыбнулся врач. Скупо улыбнулся, крайне скупо, словно одарил, но копейкой, да и той нехотя. – Ведь у нас с вами именно такой случай.

– Какой это «такой»? – прищурился Саша совсем по-ленински. – Что вы имеете в виду, потрудитесь объяснить?

– Я имею в виду стигматы, – уже не скрывая раздражения, ответил доктор. – Стигматы.

– А почему «у нас с вами»? У вас стигматы? Так бы сразу и говорили. А то устраиваете спектакль… Я понял. Вам надо пройти соответствующее обследование. Хорошо, коллега. Значит, заезжайте в наш райдиспансер во вторник, после четырех. Минуя регистратуру, сразу ко мне в кабинет. Я выпишу вам направление. Кстати, у меня есть знакомый – отличнейший специалист и как раз в области психозов и пограничных состояний, сопровождающихся истерией. Полгодика попьете таблеточки, и все как рукой снимет.

– У меня? – изумился врач.

– А у кого же? – в свою очередь «изумился» Саша.

– Это у вас стигматы, а не у меня! – воскликнул врач.

– У меня? У меня нет никаких стигматов. – Саша скинул изуверские тапки и поднял ногу, демонстрируя чистую, без малейших потертостей ступню.

– А… – Врач посмотрел на Сашины ноги, хмыкнул, затем сказал: – У меня тоже нет.

– Чего же вы мне тогда голову морочите? – «возмутился» Саша.

– Я морочу? – переспросил врач.

– Ну не я же. Слушайте, давайте покончим с этим дурацким спектаклем. Несите одежду. И книгу не забудьте. Она мне дорога как память. Врач тоскливо оглянулся на медсестру, а та со странной улыбкой смотрела то на него, то на Сашу, видимо, абсолютно не понимая смысла разговора. И тогда врач хмуро попросил:

– Покажите-ка еще раз ноги… – Саша с готовностью продемонстрировал ступни. – М-да… – потерянно произнес врач и, вздохнув, обратился сестре: – Принесите товарищу одежду и скажите сестре-хозяйке, чтобы поменяла постельное белье в третьем боксе.

– Хорошо, – глупенько кивнула та и снова упорхнула.

– Нет, но если… – начал было врач, однако неожиданно осекся и, пробормотав: – М-да, тяжело, – пошел по коридору к ординаторской. Через десять минут Саша поднимался в лифте на двенадцатый этаж, бережно прижимая к себе пакет с сигаретами и драгоценной книгой. В левом крыле двенадцатого этажа царило затишье. Двое вооруженных охранников, как и вчера, несли вахту у дверей бокса. Только больные стали немного поспокойнее. Меньше суетились. Привыкли. Саша поздоровался с дежурной медсестрой и беспечно пошел к боксу номер четыре, пытаясь вспомнить, носит ли Потрошитель на ногах эти ублюдочные казенные тапки, изувеченные каббалистической надписью: «Бокс 4/12». При виде Саши охранники сделали «стойку». А он небрежно поинтересовался:

– Балабанов еще не поднимался? – И на сосредоточенное покачивание головой заметил: – Нет? Значит, сейчас поднимется. В лифте, должно быть, застрял. – Охранники переглянулись. – Да я же был тут вчера, – напомнил Саша. – Костя Балабанов поручил мне поработать с задержанным. – Он указал на дверь бокса и неопределенно покрутил рукой с растопыренными пальцами, уточнив хитро: – На предмет, так сказать… Казалось, что сейчас, из одного только озорства, Саша сложит внушительный кукиш и сунет охранникам под нос. Плечистый сержант на всякий случай переместил автомат на грудь и, недобро косясь на замысловато крутящиеся перед его лицом Сашины пальцы, пробурчал:

– Да мы помним, помним, – и подозрительно принюхался: не пьян ли. Но поскольку алкоголем от визитера не пахло, двинул могучим подбородком в сторону бокса и добавил не без сомнения: – Заходите.

– Спасибо. Саша оскалился в доброжелательной улыбке, завидев которую больничные мухи предпочли убраться подальше, поскольку недолюбливали вурдалаков. В боксе же как будто ничего и не изменилось со вчерашнего вечера. Потрошитель стоял у окна. Аккуратно была заправлена больничная постель. Горел сигнальный индикатор на передней панели видеокамеры. И за окном висела все та же серая, сырая смурь. Войдя в комнату, Саша испытал непередаваемое облегчение. Словно наконец вернулся из долгого странствия домой. Плюхнулся в кресло, шумно выдохнул, громко возвестил:

– А вот и я.

– Да уж вижу, – насмешливо отозвался Потрошитель. – Что же это вы, Александр Евгеньевич, в таком состоянии по улицам ходите? Некрасиво. Еще подумают черт знает что.

– Вот, – Саша назидательно поднял палец.

– Что «вот»? – Потрошитель обернулся.

– Вот именно.

– Что «вот именно»?

– Это оно и есть!

– Да о чем вы?

– О черте!

– О чем, о чем? – прищурился Потрошитель.

– О черте, о черте, – с неожиданной даже для себя развязностью пояснил Саша. – О нечистой силе. О Дьяволе!

– И что же он? – с легкой улыбкой поинтересовался убийца.

– Дьявол? Это я у вас хотел спросить. Что же он? То есть вы? Что вам от меня нужно? Душу?

– Душу? – Потрошитель засмеялся. – Да что вы такое говорите, Александр Евгеньевич? Зачем мне ваша душа?

– Откуда я знаю? Это уж вам виднее. Дьявол всегда охотится за душами праведных.

– Это вы-то праведный? – Потрошитель расхохотался в голос. – Александр Евгеньевич, дорогой, да если бы мне понадобилась ваша душа, забрать ее не составило бы ровным счетом ни малейшего труда. Посмотрите на себя. Вы у нас кто? Святой? Или, может быть, Папа Римский? Или пророк какой-нибудь безгрешный? На что мне ваша душа? За вами же грехов – воз и телега. На троих хватит, не то что на одного.

– Тогда зачем же вы лгали мне вчера?

– Помилуйте, – убийца прищурился. – Когда это я вам солгал?

– Да вы только и делаете, что лжете.

– И в чем же, позвольте полюбопытствовать?

– Вчера ночью ко мне пришел какой-то человек, назвавшийся Леонидом Юрьевичем. – Потрошитель посерьезнел. – Он нажарил котлет, а заодно сообщил, что Гончий – я. И еще он сказал, что вы – Предвестник Зла. Вот так-то! Саша победно уставился на убийцу, чувствуя, как сердце его сладко ухает куда-то в пятки, а грудь прямо-таки распирает. От гордости за собственную храбрость, должно быть. Наконец Потрошитель вздохнул:

– Странно было бы, если бы этот человек признался, что Предвестник – он сам! Другого я от него и не ожидал.

– Насчет Предвестника – ладно… – начал было Саша, но Потрошитель перебил его:

– Да нет, не «ладно», Александр Евгеньевич. Какое уж тут «ладно», – сказал он и вздохнул еще раз.

– Но вы и насчет этого… как его… Гилгула, Гончего, тоже ничего не сказали.

– Однако я не утверждал и обратного, – заметил Потрошитель. – Если вы внимательно припомните наш разговор или пересмотрите запись, то легко обнаружите, что ничего подобного я не говорил. Я, конечно, не сказал вам прямо, кто Гончий, тут вы правы, но лишь потому, что пожалел вашу психику. И не хотел, чтобы вы воспринимали меня как сумасшедшего.

– А я вас и не воспринимаю как сумасшедшего, – громко сказал Саша, еще развязнее расплываясь в кресле. – И, к вашему сведению, даже ни секундочки не думал, что вы сумасшедший.

– Ну и отлично. – Потрошитель скрестил руки на груди.

– Наоборот, мне кажется, что вы – самый обычный симулянт!

– Вон что. – Убийца продолжал улыбаться. – Разумно. Это из-за книги?

– Конечно, – расплылся торжествующе Саша. – Тем более что вы о ней знаете!

– Разумеется, знаю, – согласился Потрошитель. – Я же вам ее передал.

– А тот, второй, утверждает, что это он отдал мне книгу!

– Лично?

– Что?

– Я спрашиваю: он сделал это лично? Бах! – В его голове вспыхнула молния. – Какая глупость! Если книга действительно принадлежала Леониду Юрьевичу, то почему он не отдал ее сам? Зачем доверять фолиант стоимостью в несколько десятков тысяч долларов алкоголику? А вдруг тот сбежит? Подобный способ передачи имеет смысл только в одном случае: когда хозяин книги не может сделать этого собственноручно. Физически не может. Например, если он заперт в охраняемом боксе больницы… Саша смутился собственной несообразительности.

– Эта книга… – сказал он, чтобы хоть что-то сказать и не выглядеть дураком. – Леонид Юрьевич говорил, что она обо мне?..

– Разумеется. Эта книга – не Библия и не Евангелие. «Благовествование» – всего лишь название, данное затем, чтобы человек, который будет читать, понял: писавший был на стороне добра!

– Но тексты «Благовествования» и Библии, – заметил Саша, – совпадают почти дословно. За исключением полярности трактовки!

– Ну, это уж вам лучше знать, – пожал плечами Потрошитель. – Вы же автор этой книги, не я.

– Я? – Саша почувствовал, как у него отвисает челюсть.

– Конечно. Вы пишете «Благовествование» для себя. Чтобы в следующей жизни можно было вспомнить о том, что происходило с вами раньше. Потому и многие его куски в прозе. – Потрошитель усмехнулся. – Вы боялись, что у вас – НЕПОМНЯЩЕГО – не хватит терпения прочесть ее до конца, если она будет написана библейским стихом. И официальной регистрации книги добились по той же причине. Чтобы не возникла у вас ненароком мысль, будто книга – обычная фальсификация, «новодел». – Саша подавленно молчал. – Вы сами заказывали ее в типографиях. По четыре экземпляра, – из предосторожности, – и на всех европейских языках, поскольку не были уверены, где переродитесь в следующий раз.

– Бред, – Саша зажмурился и тряхнул головой. – И кем же я был, по-вашему, в прошлой жизни?

– Доктором. Англичанином.

– Имя?

– Рослин Д'Онстон.

– Так звали моего прадеда, – пробормотал Саша. – По отцовской линии.

– Совершенно верно. Так звали вашего прадеда семейные и клиенты. А вот все прочие лондонцы благодаря «Таймс» знали его совсем под другим именем.

– Каким же?

– Джек-Потрошитель.

– Джек-Потрошитель – мой дед?

– Джек-Потрошитель, равно как и доктор Рослин Д'Онстон, один и тот же человек – вы сами. Просто пока вам еще не удалось этого вспомнить. Как, впрочем, и многого другого. Что же касается Предвестника… Не советую вам недооценивать его, – пробормотал убийца. – Если вы помните мой рассказ, а именно – беседу Лота с Нахором, то поймете: дальнейшие встречи с этим человеком не сулят вам ничего хорошего.

– Вы хотите сказать, что он может меня убить?

– Да, – Потрошитель кивнул, серьезно глядя на Сашу. – И не только может, но и попытается.

– Час от часу, – Саша наморщил лоб. – Но я ведь даже не помню…

– Не имеет значения. Вы – Гончий, и этого достаточно.

– Подожди, – сказал Саша, переходя на «ты». Причем далось ему это легко и свободно. – Если Леонид Юрьевич – Предвестник Зла, значит, ты – добрый Ангел!

– Я – твой Ангел, – поправил серьезно Потрошитель.

– Мой? – Саша засмеялся и хлопнул в ладоши. – Но все-таки ты – Ангел?

– Да.

– Не очень-то ты похож на Ангела. Потрошитель понимающе улыбнулся.

– Крылья, да? Белые одежды. Нимб над головой. Ты это имеешь в виду? – Саша неопределенно кивнул. – Всеобщая ошибка. Вы путаете духовное и телесное. Зачем ангелу крылья? Он же ангел, а не ворона. И, кстати, представь себе, что бы началось, если бы по улицам бродила толпа крылатых ребят с нимбами над головами?

– Толпа? Так ты, стало быть, не один?.. Потрошитель снова усмехнулся:

– Ты идешь по своим делам, спокойно, не торопясь. И вдруг… Наступаешь на банановую кожуру и падаешь. В это время из-за поворота выезжает грузовик и спокойно катит прочь. Если бы ты не упал – оказался бы под колесами, но… – Он хлопнул в ладоши. – Ты лежишь на тротуаре, а грузовик скрывается за углом. Итог: ушиб вместо гибели. Кто, по-твоему, бросил эту самую кожуру? Кто заставил тебя наступить на нее? Саша поджал губы:

– Ангел?

– Ангел. Но ангел не слишком благочестивого человека. Более… праведного остановят, чтобы проверить документы, или спросить сигарету, или поинтересоваться, который час. А настоящий праведник и вовсе пойдет другой дорогой. Каждому воздастся по его поступкам. – Потрошитель выдержал паузу, позволяя собеседнику осмыслить услышанное: – Нас много. Больше, чем ты думаешь. Мы рядом. Ходим по улицам, живем, общаемся с вами, растем и падаем вместе с душой, которую оберегаем. Мы везде… Он указал на окно, за которым раскинулся сырой, серый от дождя город.

– Я понял… – Саша на секунду задумался, а затем произнес решительно: – Но тогда получается, что ты не мог убивать женщин! Раз ты – Ангел, то не мог убивать женщин! А? Это не твоя работа, это работа Гончего! – И расплылся, безумно довольный ловким логическим вывертом. Однако тут же подумал, что на самом-то деле очень плохо представляет себе, что могут ЭТИ Ангелы, а чего они не могут. В Адме, во всяком случае, Ангел Нахор весело кромсал хасидеев направо и налево.

– Теоретически мог, – уклончиво ответил Потрошитель. – Но в целом ты прав.

– В смысле?

– В смысле, это действительно работа Гончего.

– И… что? – Саша почувствовал недоброе.

– Ничего, – Потрошитель пожал плечами и улыбнулся.

– Но убил-то их ты, – возразил Саша, сбиваясь с нахально-развязного тона.

– С чего ты взял?

– Как… Ты же сам вчера сказал.

– Ничего подобного я не говорил. Посмотри внимательно запись.

– А… Тогда кто же их убил?

– Ты.

– Я?

– Конечно, – Потрошитель убежденно кивнул.

– Подожди, но… Что-то я не припомню, чтобы убивал кого-нибудь, кроме комаров, тараканов и мух.

– Ты и о прошлых жизнях не помнишь, – возразил рассудительно Потрошитель. Это утверждение не противоречило ни словам убийцы, ни словам Леонида Юрьевича, ни элементарному здравому смыслу. О прошлых жизнях Саша действительно не помнил.

– Нет, это ерунда какая-то, – нахмурился он. Ему стало дурно. В горле застрял дряблый комок, а по спине побежал неприятный холодок. К тому же он вспомнил, что их разговор записывается на пленку и… Впрочем, Потрошителю все равно никто не поверит. – Нет. Я, может быть, не все понимаю в ваших раскладах, но женщин-то этих я не убивал. Это уж мне известно абсолютно точно.

– Ты поступил так, как должен был поступить, – спокойно возразил Потрошитель и улыбнулся.

– Нет. Я их не убивал.

– Конечно, убил.

– А-а-а-а, – вдруг злобно протянул Саша. – Я понял. Так вот зачем вам все это понадобилось! Вот, значит, какую игру вы затеяли! Вон оно, значит, что. Не выйдет, – он вскочил и потряс длинным пальцем перед самым лицом убийцы. – Ясно? Заруби себе это на носу, Ан-гел, твою мать! Не выйдет! Ничего у вас не получится! У меня железное алиби. В дни убийств я был в других местах и с другими людьми. Так что… – Он ернически развел руками. – Ваш хитроумный замысел провалился!!!

– По-моему, ты сегодня не в себе, – сказал Потрошитель, не переставая тонко, всепонимающе улыбаться.

– А вот ты убил! – выкрикнул Саша. – Врача!

– Нет, – тот покачал головой. – Он сам предпочел бегство из жизни.

– Но ты брал его за руку. Это все видели! Что ты с ним сделал? Загипнотизировал, а? Воздействовал на него этим своим «взглядом василиска»?

– Нет. Я просто показал ему все плохое, что он совершил в жизни. И то, что ждет его впереди.

– А ты показал ему, как он вылетает из больничного окна и разбивается об асфальт у главного входа больницы, а? Саша наклонился вперед и оскалился совсем по-звериному, приподняв верхнюю губу.

– Его смерть еще не была предопределена, – ответил тот серьезно. – Я показал ему будущее – и только! А уж он сам решил, что для него лучше.

– Мне ты тоже предоставляешь решать, что лучше? – На губах Саши возникла сардоническая усмешка. – Или как?

– У тебя свой путь, у него – свой. Как говорится, кесарю – кесарево.

– Так… – Саша снова тяжело бухнулся в кресло, подумал, глядя на Потрошителя исподлобья. – Значит, по-твоему, я убил этих женщин, так? Всех… шестерых? Или семерых? Сколько их там было?

– Всего пять. И не «по-моему», – покачал головой тот. – Просто убил.

– Но почему пятерых? Что, у всех пятерых должны были родиться тираны и деспоты? Потрошитель кивнул:

– Потенциально.

– Смотри-ка, даже глазом не моргнул, – буркнул Саша со злобным удивлением. – А ты здорово подготовился к разговору, верно?

– Пойми, – мирно сказал Потрошитель. – Мне не нужно готовиться. Подобные беседы мы с тобой ведем уже лет шестьсот. Или даже семьсот, не помню точно. Ты просто-напросто оказался слишком прилежным учеником. В свое время я учил тебя забывать боль. Душевную боль. Но ты не остановился на этом, а пошел дальше. Ты стал забывать все. Абсолютно. И теперь каждый раз мне приходится объяснять тебе все заново. Каждый раз! – Он вздохнул и горестно покачал головой. – Семьсот лет! С ума можно сойти. Хорошо еще, ты навыки сохраняешь. А то бы я вовсе не знал, что с тобой делать, долгожитель… Кстати, если тебя так уж угнетает мысль о смерти женщин, считай это необходимой самообороной. В масштабах человечества. Саша нахмурился. Он пытался осмыслить слова Потрошителя. Ангел и Предвестник Зла. Две противоположные чаши весов. Как их соотнести в этом мире? И как соотнести с этим миром его самого?

– Стоп, – сказал он вдруг и поднял руку открытой ладонью к убийце. – По твоим словам, Гончий охотится за Предвестником, а Предвестник – за Гончим, правильно?

– Правильно. И что же?

– А ты – Добрый Ангел! Так?

– Я – твой Ангел, – снова поправил Потрошитель.

– Но раз ты – Ангел, тогда какого беса сидишь здесь, в этой конуре? Почему не выйдешь отсюда? Почему не растаешь, не растворишься, не исчезнешь? И если не ты убивал женщин, то почему тебя вообще упекли сюда, а? Как можно посадить Ангела под замок, а?

– Ах, вон ты о чем, – вздохнул тот. – Ну, во-первых, я здесь из-за тебя.

– Из-за меня?

– Конечно. Ты можешь убить Предвестника. Я – нет. Значит, ты должен иметь свободу действий, что в первую очередь подразумевает свободу передвижения. Поэтому, когда твой арест стал неминуем, я сделал так, что меня арестовали вместо тебя. Если бы ты оказался в этом боксе, то Предвестнику не составило бы труда прийти и покончить с тобой. Второе: при аресте тебя могли убить. Просто пристрелить из ненависти, и все пришлось бы начинать заново. Но сейчас воплощение Предвестника очень удачно. Он не Царь, не президент, не депутат и не сенатор какой-нибудь. У него нет мощной официальной охраны, а значит, существует вполне реальный шанс покончить с ним. Третье: не имеет абсолютно никакого значения, где я нахожусь. За сто километров, за тысячу, хоть на другой планете. Важно, чтобы я мог помогать тебе, защищать тебя. – Саша плотнее сжал пальцами ободранные подлокотники кресла. – Но исходя из предыдущего опыта, я предпочитаю на начальном этапе общаться с тобой лично. Так проще заставить тебя вспомнить и поверить. Ведь, согласись, если бы я просто пришел к тебе домой и сказал: «Ты – Гилгул, Гончий пес Господа», что бы ты сделал, а? Плюнул бы мне в лицо, вызвал милицию и упрятал бы меня в сумасшедший дом.

– Постой, – Саша снова поднял руку. – Если ему так нужно меня убить, чего же он не убил-то? Вчера? Запросто ведь мог пырнуть ножичком. А он вместо этого котлет нажарил…

– Не мог. – Потрошитель улыбнулся. – Я все-таки тоже имею кое-какую силу. Это первое. Второе: не забывай, чтобы покончить с тобой раз и навсегда, Предвестник должен пролить твою кровь на Святую землю. На этот раз физически ты сильнее его. Колдовство ему использовать не удастся. Я об этом позабочусь. Обратиться к священнику, привести его в твой дом, освятить квартиру, а затем убить тебя в ней Предвестник не может тоже. Потому что он – Зло. Значит, у него остается один выход: заманить тебя на Святую землю. В церковь, на квартиру, уже освященную служителем Господа, еще куда-то и там спокойно с тобой разделаться.

– Ладно, предположим, ты прав! Но! – Саша поднял руку с оттопыренным пальцем. – Я не сказал «ты прав». Я сказал: «Предположим, ты прав».

– Ну и что дальше?

– Ты можешь доказать свою правоту?

– Доказать? – переспросил Потрошитель озадаченно. Словно подобная просьба ему даже не приходила в голову. – О чем ты говоришь?

– Если ты действительно Ангел – сотвори чудо. Или пусть Бог сотворит, мне без разницы. Для вас ведь это не составит труда, правда?

– Чудо? – прищурился Потрошитель. На лице его появилось странное выражение.

– Что? – язвительно поинтересовался Саша. – Возникли проблемы?

– Почему же, – бесцветным голосом ответил тот. – Какое же чудо тебе нужно?

– Да любое, Господи. Любое.

– Если я на твоих глазах пройду через стену, туда и обратно, это тебя устроит?

– Вполне, – кивнул Саша. Потрошитель подался вперед, в глазах у него загорелся недобрый блеск.

– Это делает Копперфильд! – тихо и веско сказал он. – Господь же не иллюзионист, не кудесник и не шут! Господь – Творец! И Вера не требует доказательств. Поэтому она и называется не теоремой, а Верой. Никогда еще никакие доказательства не смогли заставить человека поверить в Господа! Никогда! Никого! К Вере каждый приходит сам и только сам! Это личный духовный выбор!!!

– Послушай… – начал Саша, однако Потрошитель перебил его.

– В свое время, – сказал он жестко, – в одной очень бедной латиноамериканской стране один очень богатый человек влюбился в девушку из бедной семьи. Он дарил ей бриллианты стоимостью в сотни тысяч долларов и каждый вечер возил ее на своем самолете на Багамские острова, чтобы она могла перед сном вымыть ноги не в ржавом тазу, а в Тихом океане. Чтобы потрясти воображение возлюбленной, он купил ей роскошный тропический остров с дворцом на две сотни комнат и, делая предложение, застелил ее улицу самыми лучшими розами, выписанными изо всех уголков света! Она отвергла его! А знаешь почему?

– Почему? – послушно спросил Саша.

– Да потому, что эта девушка была из нищей семьи! В своих мечтах она никогда не поднималась выше собственной маленькой квартирки и подержанного автомобиля! – сказал Потрошитель. Глаза его блеснули, словно те самые бриллианты. – Если бы миллионер предложил ей крохотную квартирку и зачуханный рыдван, она бы пошла за ним, даже не задумавшись, но для бриллиантов, островов и дворцов в ее воображении не нашлось места! Она не могла оценить его подарков, поскольку в той жизни, которой жила она, подобной роскоши просто не существовало!

– Ты это к чему? – растерялся Саша.

– У тебя заболел живот так, что ты согласился прийти сюда, в душе совершенно не желая этого. Ты, еще вчера не верящий в Господа, сегодня заявился ко мне сам, без приглашения, сидишь и совершенно серьезно беседуешь об Ангелах! У тебя стигматы проступают на ногах, как у какого-нибудь святого, хотя о святости ты знаешь не больше, чем пятилетний ребенок об астронавигации!

– Постой, погоди, – Саша растерялся окончательно. – Ты хочешь сказать, что…

– Но тебе трудно поднять голову и посмотреть в небо! Куда легче увидеть то, что под ногами. – С каждым словом голос Потрошителя становился все громче, а в глазах разгорался страшный холодный огонь. – Тебе не нужно чудо! Ты хочешь фокусов! Однако я – твой Ангел и обязан о тебе заботиться. Хорошо же. Я покажу тебе фокус! Самый грандиозный фокус в твоей жизни! Не ради Веры, – верить из-за этого ты не станешь, – но ради того, чтобы разбить твой тупой скептицизм и дичайшую в своей глупости ограниченность!!! – рявкнул он жутко. – И фокус этот будет таков: я оставлю тебя без своей защиты! Ненадолго и не совсем, но, уверяю, тебе хватит и этого, за глаза хватит. А теперь уходи!

– Слушай, если ты обиделся, так это зря, – примирительно пробормотал Саша. Ему вдруг стало неуютно. Из него словно вытащили позвоночник. От давешней бесшабашности и сумасшедше-веселого куража не осталось и следа. – Я вовсе не хотел тебя разозлить…

– Уходи, – повторил Потрошитель, отворачиваясь к окну. – У тебя больше нет Ангела. Саша вылез из кресла, взял книгу и направился к двери. Постучал. Открыл ему здоровяк-сержант. На угловатой физиономии недобро поблескивали пуговичные глаза.

– Нормально все? – без особой приязни спросил охранник.

– Да, в общем. Вроде. Спасибо, – ответил Саша потерянно. Он прошаркал по коридору и начал спускаться по лестнице. Предчувствие фатальной непрухи горбом повисло на спине. Каждую секунду с ним могло случиться что-то очень и очень неприятное. Опасность быстро сгущалась вокруг него. На мгновение Саше показалось, что он чувствует ее запах. Пряный – каких-то неведомых трав, тяжелый и душный – раскаленной дорожной пыли, кислый – знакомых, но не узнаваемых восточных плодов и сладковатый – цветов. Даже воздух перестал быть прозрачным, помутнел, образовав нечто вроде туманного, грязного и колючего кокона. Саша видел его, ощущал кожей. Он прошел через фойе, провожаемый печальным взглядом покойного врача, и, только оказавшись на улице, вздохнул с некоторым облегчением. Здесь свободнее дышалось. Саша зашагал к Садовому кольцу, стараясь высоко и гордо держать голову. «Правильно, – размышлял Саша на ходу. – Так и надо. Лгал ему Ан… этот, Потрошитель. Какой он Ангел, к чертям собачьим? Никакой он не Ангел. Саша ведь действительно атеист. По жизни. Только вот… откуда он узнал насчет больного Сашиного живота? И насчет стигматов тоже? Чудо? Чепуха! Всему можно найти простое и убедительное объяснение! Например… Что? Откуда ему известно про живот и стигматы? Тут, сколько ни думай, а ничего не придумаешь. Не мог Потрошитель знать этого. Не мог, и все». В следующее мгновение в мозгу его словно сверкнула молния. Яркая, разом высветившая мистическую подоплеку разговора и рассеявшая ее. Гипноз! А ну как этот парень – гипнотизер? Ну конечно, так и есть! Гипнотизер! «Взгляд василиска» Потрошитель ему показывал? Показывал! Что это, если не гипноз? Гипноз, конечно, самый настоящий, хотя и необычный! Отсюда и все его знание! Логично? Вполне. Загипнотизировал незаметно, выспросил обо всем, а после стал делать вид, будто известны ему самые сокровенные тайны мироздания. Нормальное, здравое объяснение. Ха! Саша даже несколько приободрился. Так что, батенька, ерунду-с вы нам говорили! На мякине провести собирались! Не вышло! Современного врача-психиатра голыми руками не возьмешь! Мгновение спустя совсем рядом раздался отвратительный визг и тут же последовал мощный удар. Саша почувствовал, как его с дикой силой подкидывает в воздух. Небо проплыло прямо перед лицом, где-то сбоку промелькнули стены сталинских тяжеловесных громадин, а внизу – темная, блестящая крыша «Волги». Он и грохнулся прямо на эту крышу, сверху, всем телом, и только потом, перекатившись через спину, упал на асфальт, ударившись головой, да так, что аж искры брызнули из глаз. И еще успел увидеть, как отлетает в сторону заветный пакет, смачно шлепаясь в лужу.

– Ты что, баран, ослеп, что ли? – услышал Саша полный ярости, сиплый от волнения голос. – Красный же горит! Он приподнялся на локте и увидел, что лежит прямо посреди Садового кольца, что действительно горит красный. И что машины аккуратно объезжают и его, и «Волгу», а пассажиры прилипают к окнам. Ну да. Давно, наверное, не видели человека, которого оставил Ангел. Как же это его занесло на проезжую часть-то на красный? Замечтался. Задумался.

– Вечно, блин, как откроют хавло, так и прут! – продолжал разоряться водитель и добавил в сердцах: – Чайник, мать твою еть! С соловьино-разбойничьим присвистом поспешал к месту аварии молодцеватый Ильюша Муромец в форме сотрудника ГАИ. Козырял уже издали, словно генералу честь отдавал. А Саша, лежа на асфальте под серым траурным небом, подумал: «Может, все-таки не врал Потрошитель? А ну как он и впрямь – Ангел?»

13 часов 08 минут «В темноте пророк не боялся. Ночь была тем временем суток, в котором Нафан чувствовал себя относительно спокойно. Он вышел за ворота крепости Дэефета и неторопливо зашагал вниз по улице, поглядывая по сторонам. По всей Палестине, а здесь, в Иевус-Селиме, особенно, каждый встречный мог оказаться царским шпионом. Дэефет приветствовал доносчиков. Нафан понимал: основа всеобщего повиновения и, как следствие, царского могущества – хорошо отлаженная машина устрашения. Даже те, кто еще не привык к такой жизни и не считал ее нормой, боялись лишний раз открыть рот и предпочитали помалкивать даже в разговоре с хорошими знакомыми. Сегодняшние хорошие знакомые завтра вполне могут оказаться хорошими доносчиками. Одно другому не мешает. Что решает все? Деньги или продажная совесть? Не получив ответа на этот простой, в сущности, вопрос, Нафан постарался избавиться от знакомых и друзей. От всех. Абсолютно. Теперь он остался один. Но даже одиночество не дало ему полного успокоения. Страх властвовал в этом городе. И не только в нем. Все вокруг: стены домов, свет факелов, цветы, деревья, благовония, небо и солнце, горы, и – самое главное – Скинья, Его Скинья, было пропитано приторным ароматом страха. В низине, от крепости к Овчьим воротам, он свернул налево. Здесь, в тени кипарисов, стоял нужный ему дом. Дом богатый и щедрый, славящийся на весь Иевус-Селим. Дом Верной Вирсавии, жены офицера Урии. Тот самый дом, о котором говорил раввуни. Нафан еще раз оглянулся. Если бы кто-нибудь увидел его у ворот этого дома и донес Дэефету, он, Нафан, лишился бы поутру головы. Старик осторожно, с оглядкой, приблизился к воротам и постучал. Его била дрожь. Он боялся, как, впрочем, большинство в этом городе. Шурша одеждами, у дверей появилась служанка. Она вопросительно посмотрела на старика. Тот пробормотал негромко, едва различимо:

– Скажи хозяйке, что пришел Нафан, пророк Царя Дэефета. Мне нужно поговорить с твоей госпожой о ее муже и… о будущем. Ступай. Упоминание имени Дэефета, услышанное прохожим, привлекло бы к нему внимание, и тогда о визите Нафана к Вирсавии Царь узнал бы через десять минут. Но улица была пуста. Служанка молча повернулась и скрылась в доме. Нафан же остался ждать у дверей, набросив покрывало на голову, скрыв лицо от посторонних взглядов. В Иевус-Селиме даже стены имели глаза и уши. И все эти глаза и уши были глазами и ушами Царя Израильского Дэефета. Служанка вернулась, молча открыла дверь и взмахом руки позвала Нафана за собой. Они прошли через внутренний двор, поднялись по лестнице в покои. Вирсавия уже ждала гостя. Женщина не выглядела встревоженной или напуганной. Напротив, она казалась спокойной. Нафан отметил, что Вирсавия действительно невероятно красива. «Странно, – подумал он, – что Дэефет не обратил внимания на эту женщину раньше. Впрочем, на все воля Господа». Наряд Вирсавии – богатое платье, золотые и серебряные серьги, кольца и ожерелья, наручные и ножные повязки из золота и слоновой кости, украшенные позвонками, флакончики с духами и медные зеркальца на руках говорили о том, что Вирсавии чуждо волнение. Она не беспокоилась за свое будущее. Ее муж – известный человек, один из тридцати, верный слуга и оруженосец племянника Дэефетова. Урия не раз спасал Иоаву жизнь. Чего же бояться ей, Вирсавии? Спокойствие хозяйки дома раздражающе подействовало на старика. Он-то слышал о Вирсавии как о женщине умной.

– Доброй ночи, – кивнула хозяйка. Она пошла через комнату, с интересом рассматривая гостя. Каждый ее шаг сопровождал мелодичный перезвон. Нафан поморщился.

– Хотел бы я этого, – проворчал старик и оглянулся на служанку.

– Не волнуйся, – улыбнулась Вирсавия. – Ноэма не может разговаривать. Она нема от рождения.

– Я почувствую себя спокойнее, когда она уйдет, – негромко сказал Нафан, поворачиваясь к служанке полубоком. Он не хотел, чтобы Ноэма смогла прочесть по его губам. – В этом городе я не доверяю никому, и твоя служанка не исключение.

– Зачем же ты пришел, если всего боишься? – В голосе женщины отчетливо прозвучала насмешка. Тем не менее Вирсавия подала служанке знак удалиться, и та вышла из покоев. – Если ты не доверяешь никому, стоило ли приходить сюда? Ты ведь не знаешь меня. Лицо Нафана стало темнее тучи.

– Человек, пославший меня, предупреждал, чтобы я был осторожен. Но он говорил также, что тебе можно доверять.

– Что же это за человек? – иронично спросила Вирсавия.

– Я скажу, и ты перестанешь улыбаться, – хмуро пообещал старик, глядя на женщину исподлобья. Его всегда раздражала чужая беспечность. Но теперь – особенно.

– Значит, ты и есть царский провидец Нафан? Я слышала о тебе от мужа.

– Я – пророк, а не провидец, – угрюмо поправил старик.

– И по чему же ты прорицаешь? По снам? По чаше? По стрелам? По внутренностям животных, по полету птиц, по движению звезд? Или, может, как и большинство иегудеев, пользуешься бат-колем‹$FНа Древнем Востоке существовало много различных способов гадания. ‹M›Бат-колем (Дочь Голоса) – особое гадание иудеев. Заключалось в толковании случайных звуков и эха.›?

– Ты хорошо разбираешься в прорицательстве, Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина.

– Я любопытна, и мне нравится узнавать новое, – ответила женщина, не переставая улыбаться.

– Тогда, может быть, ты заглядывала и в свое будущее? – раздраженно спросил старик, придвигаясь ближе. – Или твоему любопытству все-таки есть предел?

– Я не заглядываю во владения Господа, – она мягко пожала красивыми плечами.

– А вот я заглядываю. – Старик сдернул увясло и его белые волосы рассыпались по плечам. На их фоне подслеповатые глаза смотрелись особенно ярко. Их голубизна могла сравниться разве что с лазуритом. – И для этого мне не требуется ничего из того, о чем ты говорила. Вирсавия перестала улыбаться. Вид старика, его голос, выражение его глаз встревожили женщину. Заставили насторожиться. Чтобы совладать с растерянностью, она прошла к окну. И звон колокольцев отмечал каждый ее шаг.

– Что так напугало тебя, Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина? – громко, чуть дрожащим голосом спросил Нафан. – Или тебе не интересно твое будущее? Женщина обернулась. Теперь и ее лицо стало серьезно.

– Разве мое будущее настолько страшно и тайно, что о нем нельзя говорить при служанке? – спросила она. – Видишь ли ты что-то, чего мне следует бояться?

– В твоем будущем много страшных и темных дней. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить! – воскликнул старик.

– В таком случае, я не хочу знать о нем. – На лицо женщины набежала тень. – Все мы в руках Господа, и не нам толковать правильность путей его.

– Доверься Га-Шему, и твоей душе придется вечно скитаться во тьме! – каркнул старик, вытянув перед собой смуглую, сухую, как ветка мертвой смоквы, руку и указывая пальцем в центр груди женщины. Вирсавия задумалась. На лице ее уже не было той уверенности, которая присутствовала в начале разговора. Она сомневалась, и Нафан в мыслях поздравил себя с небольшой победой.

– Так что же странного и страшного увидел ты в моем будущем, пророк Нафан? – Женщина снова попыталась улыбнуться, но ничего не получилось. Тревога оказалась сильнее и проявлялась помимо ее воли. – Может быть, расскажешь мне?

– Да, – кивнул старик. – Я расскажу тебе. Но лишь то, о чем ты должна знать. Твоя жизнь закончилась. И случилось это час назад…»

***

Саша открыл глаза. Вопреки ожиданиям, ему не было плохо. У него ничего не болело, что в подобных случаях вполне закономерно. Когда катишься через сбившую тебя машину и приземляешься на асфальт головой вниз, на ум как-то сами собой приходят мысли о куче закрытых и открытых переломов различной степени тяжести, о смещении позвонков, о сотрясении мозга, ну и, наконец, о возможности безвременной и скорой кончины. Но когда вы открываете глаза и не без изумления выясняете, что у вас ничего не болит, становится еще хуже. Возникает подозрение, что вы если и не сошли с ума, то очень близки к этому состоянию. Так вот, Саша открыл глаза и с удивлением обнаружил, что у него-то как раз ничего и не болит. Мало того, он чувствовал себя вполне даже комфортно. «Стало быть, сошел с ума», – подумал он и счастливо, как и положено сумасшедшему, улыбнулся.

– Гляди-ка, – раздался над его головой возмущенный голос. – Он еще лыбится. Саша посмотрел вверх. На фоне грязно-голубого неба он увидел головы. Много. Десятка три. Люди стояли и смотрели на него. А он лежал и смотрел на них.

– Ну, че лупаешь-то? – спросила одна из голов, увенчанная промасленной кепкой. – Живой хоть, пенек?

– Живой, – ответил Саша. Под головой у него лежала чья-то сумка. Или пакет? Или, может быть, свернутое пальто? А книга? Где книга? Он вспомнил лужу и повернул голову. Вон он, пакет, лежит в полуметре, у заднего бампера «Волги». Саша протянул руку, схватил грязный пакет и прижал к груди, обтирая коричнево-серые капли о пальто и рубашку. А потом положил ногу на ногу, поскольку лежать так было удобнее. Промасленная кепка крякнула досадливо и мечтательно заявила:

– Эх, дать бы тебе как следует по шее. Чтобы в следующий раз смотрел, куда прешь.

– Не, не, не, – испуганно зажмурился Саша. – Не надо следующего раза. Одного достаточно.

– Где болит-то, товарищ? – сочным баском пророкотала фуражка из ГАИ. Обратиться к пострадавшему «господин» у нее, видимо, язык не поворачивался.

– Нигде, – честно ответил Саша.

– Это шок, – авторитетно заметила голова молодого паренька, наполовину скрытая копной длинных волос. – Он просто не чувствует. Я помню, однажды меня «УАЗом»…

– Сам ты, – беззлобно ответил Саша. – Говорю же, нигде не болит. Слева возник еще один голос, мелодичный, очень даже приятный:

– Явных переломов нет, но на всякий случай надо отправить на рентген. Саша повернул голову и увидел девушку. Ту самую, вчерашнюю, из метро. Вообще-то, сначала он увидел коленки. Самые потрясающие коленки из всех, которые ему приходилось видеть в жизни. Но это потому, что девушка стояла слишком близко и к тому же наклонившись. Потом он увидел волосы. Потом – глаза. Потом ощутил аромат ее духов. Тонкий, пряный с кислинкой, и аж зажмурился от удовольствия…

– Во дает, – буркнула промасленная кепка. – Слышь, ты, камикадзе хренов, кто за ремонт платить будет?

– А? – Саша никак не мог оторвать глаз от девушки.

– Хрен на, – мгновенно отреагировала кепка. – Платить, спрашиваю, кто будет? Смотри, решетку помял, так? Зеркало сбил ногой – это два. На стекле трещина – три. И на крыше вмятина. Ты сколько весишь, смертник? Как будто танцевали на ней! Жестяные работы плюс покраска. Тут ремонта на «штуку» наберется, если не больше. Я за тебя платить не собираюсь. Ты сам под машину прыгнул. Все видели.

– Я заплачу, – пробормотал Саша.

– Когда? – продолжала допытываться кепка. – Нет, ты скажи когда? Я ведь год ждать не буду. Мы сейчас с капитаном протокольчик сообразим и – «па-а ту-у-ндре-е, па-а жылезна-ай дарооу-ге-е». Верно говорю, капитан? – Гаишная фуражка как-то неуверенно колыхнулась в воздухе. – Во, видел? И родная милиция подтвердила.

– Да заплачу я, – примирительно сказал Саша, с трудом отводя взгляд от девушки. – Ну чего ты сейчас-то от меня хочешь? Чтобы я эту «штуку» из кармана достал и тебе отдал? Так нет у меня с собой таких денег.

– А дома есть? – тут же вскинулась кепка.

– И дома нет, – ответил Саша. Он повернулся на бок, уперся саднящими, разбитыми ладонями в асфальт и поднялся. – Ладони ободрал, – заметил словно бы между делом.

– Во дает, – снова выдохнула кепка. – Да ты живой остался, пень! Молись теперь всю жизнь! Другого бы ваще в отбивную раздолбило и по асфальту размазало. А дуракам везет!

– Товарищ, вы как себя чувствуете? – снова подала голос фуражка из ГАИ.

– Отлично, – отмахнулся Саша, поспешно отряхиваясь и косясь на таинственную красавицу.

– Это шок у него, – вновь выступил молодой волосатик. – Я вот помню, меня грузовиком как-то…

– Да погоди ты, – оборвала его кепка. – С «бабками»-то как будем, командир?

– Слушай, мне собрать их надо, – отбивался Саша, наблюдая за тем, как незнакомка повернулась и стала пробираться через толпу. – Я же такие деньги в толстом кошельке не ношу…

– Когда соберешь-то? – липла к нему кепка. – Мне ремонт делать надо!

– Девушка! – заорал Саша. – Девушка, не уходите!!! – Она обернулась и коснулась пальцем груди: «Это вы мне»? – Вам, вам!

– Товарищ, – тянула печальным баском фуражка. – Вы как…

– Шок у него, – вторила молодцеватая копна волос. – Я вот помню, меня однажды в армии танком…

– Слышь? – тянула промасленная кепка, настойчиво дергая Сашу за рукав. – Слышь? Нет, ты слышь? Мне ремонт, говорю, делать надо.

– Что вы пристали к человеку? – вплелось в общий гомон визгливое сопрано. – Не видите, он же сознание теряет! Саша и не думал терять сознания.

– Товарищ, – лицо у милиционера отчего-то было печальным и напоминало маску Арлекина. – Протокол будем составлять?

– Сами разберемся, – быстро гаркнула кепка. – Слышь, командир… Саша, стараясь не выпускать из вида девушку, дернул из кармана пальто паспорт.

– На, переписывай данные, – сказал, лишь бы что-нибудь сказать. Лишь бы отстал от него нахрапистый обладатель кепки. – Номер телефона я тебе продиктую. Позвони денька через три. К тому времени я с деньгами что-нибудь придумаю.

– Капитан! – заорала кепка. – Ты проверь, документик-то не поддельный? А то знаем мы. Сами паспорт суют, а у самих еще три штуки в кармане.

– Оставь ты меня, ради Бога, в покое хоть на секунду, – рыкнул Саша и полез через толпу. – Девушка! Гаишник забрал Сашин паспорт и направился к стоящей неподалеку милицейской машине.

– Ни фига себе! – орала кепка. – Сам ко мне чуть не на капот прыгает, а потом оставь его в покое! Не, надо было все-таки тебе по шее дать! Э! Э, э! – заорал он вслед Саше, когда тот начал пробиваться к девушке. – Ты куда это собрался, друг?

– Да не бойся, не убегу. Я на секунду, – ответил Саша, оборачиваясь и… чувствуя, как сердце его заколотилось о ребра. Потому что в этот момент за спинами зевак увидел он вдруг знакомое лицо. На тротуаре, метрах в пяти от места аварии, стоял Леонид Юрьевич собственной персоной. Стоял и очень серьезно смотрел на Сашу.

– Черт! Саша закрутил головой. Надо было бы кинуться к Леониду Юрьевичу, схватить, позвать милицию, но… Как психиатр, Саша не мог не понимать, чем все закончится. Схватит он таинственного визитера, и что дальше? Сказать: «Товарищи, помогите, этот гражданин – посланник Дьявола»? Пять минут – и подъедет веселенькая «каретка» с двумя шкафистыми медбратьями. А там – смирительная рубашечка, укольчик аминазина, чтобы не очень дергался – и… здравствуй, родная Алексеевская. Я твой верный сын. Просто же так хватать – бессмысленно. Он повернулся к нетерпеливо поглядывающей на часы девушке, затем снова взглянул в ту сторону, где стоял его таинственный знакомец и… опешил еще больше. Леонид Юрьевич исчез, как и не было его. «Вот оно что, – подумал Саша с отстраненной злостью. – Если Потрошитель не врал и Леонид Юрьевич – Предвестник Зла, то его появление на месте аварии вполне объяснимо. Пришел полюбоваться своей работой. Не может это все быть простой случайностью. Наверняка именно Леонид Юрьевич затащил его на проезжую часть! И машину подогнал именно в тот момент, когда раззявивший от усердных мечтаний рот Саша шагнул с тротуара. А с другой стороны, действительно, не «слетела» ли у него «крыша»? Ей-бо… В смысле, смешно же. Ну там, верить в Господа еще туда-сюда, как-то можно понять, но вот так запросто трепаться с Ангелами… Возможно ли такое? Да еще и Ангелы какие-то странные. Лично он, Саша, ничуть не удивился бы, если бы выяснилось, что Потрошитель, то есть Ангел, с удовольствием слушает «AC/DC» или тот же «Def Leppard». И сколько тут ни ломай голову, а ничего не придумаешь, потому что в одном-то Ангел был прав несомненно: вера, как и неверие, обусловлена личным выбором. Так что лучше уж помолчим». Саша протиснулся к девушке.

– Извините, что заставил ждать, – неловко пробормотал он. Незнакомка была из той породы женщин, рядом с которыми мужики инстинктивно подтягивают отвислые животы, выпячивают грудь и говорят многозначительные глупости, изо всех сил стараясь казаться умнее, чем они есть. Со стороны смотрится очень умильно.

– Ничего, – ответила девушка и улыбнулась. Улыбка у нее была приятная. Теплая.

– Послушайте, э-э-э… – Саша почувствовал, что стремительно катится по наклонной плоскости собственного смущения. Ему тоже захотелось выпятить грудь и сказать какую-нибудь элегантную, многозначительную глупость. – Видите ли…

– Я слушаю вас, – девушка чуть наклонила голову. Саша вдруг нащупал зыбкую почву под ногами:

– Вы доктор?

– Нет. – Она снова улыбнулась и качнула головой, при этом ее длинные волосы завораживающе колыхнулись. – Вообще-то, я учусь на историческом. Просто до этого отсидела два курса в Первом меде.

– Историк? – Саша едва не подпрыгнул от радости. – Грандиозно. Мне как раз нужен историк!

– Вы не так меня поняли, – смутилась девушка. – Я пока только учусь. На втором курсе.

– Да нет, это без разницы, – горячо отмахнулся Саша. – Какая разница? Вы же историю знаете.

– В определенных временных границах, – ответила девушка.

– И отлично! А простите, как ваше имя?

– Юля.

– Превосходно, Юля. А меня зовут Саша. В смысле, Александр.

– Я поняла.

– Александр Товкай.

– Необычная фамилия.

– Но вы можете называть просто «Саша».

– Хорошо, просто Саша, – улыбалась девушка. Похоже, ее забавляла Сашина горячность и некоторая неловкость.

– Я, кстати, психиатр.

– В самом деле?

– Да.

– Интересно, – кивнула она. В это время вернулся богатырь из ГАИ. Он сиял так, словно удостоверил подлинную личность резидента иностранной разведки. К тому же собственноручно пойманного.

– Документик, граждане, в порядке, – возвестил богатырь на всю площадь.

– Нормально, – эхом проорала кепка. – Ну-ка, ну-ка, где мы живем?

– Скажите, Юля, вы в библейской истории разбираетесь? – тем временем допытывался Саша.

– Смотря в какой. Видите ли, текст Священного писания охватывает довольно длительный период времени. Около шести тысяч лет. К Ветхому Завету относятся первобытные времена и история Древнего Востока, Египта и Средиземноморья, – уточнила Юля. – Новый Завет – это уже античный период. Им я немного интересовалась. Хотя специализируюсь на средневековой Германии.

– А Ветхий Завет, значит, совсем не знаете? – искренне огорчился Саша.

– Ну, если вас какие-то конкретные вопросы интересуют, то у нас в институте есть один профессор, который как раз изучает Древний Восток и, в частности, события, описанные в Ветхом Завете. Наверное, он сумел бы вам помочь.

– А этот профессор… Он хороший историк? – спросил Саша. То, что наконец отыскался повод для поддержания отношений с Юлей, его обрадовало, но сводить их только лишь к знакомству с профессором не хотелось.

– Да, очень хороший. Правда, не слишком известный, – смущенно, словно извиняясь за неизвестность профессора, улыбнулась девушка.

– Да это не важно. Известный – не известный, какая разница. Главное, чтобы специалист был хороший.

– Он – один из лучших на кафедре.

– А… Сколько ему лет?

– Эй, друг! – заорала за спиной Саши кепка. – Забирай паспорт, я уже зафиксировал все. Телефончик теперь давай запишу. И расписочку составим. Так, мол, и так…

– Извините. Одну минуточку, – сказал Саша Юле, повернулся к водителю и не без удивления обнаружил, что толпа уже почти рассосалась. Проходящие мимо лишь слегка сбавляли шаг, чтобы оглянуться на стоящую поперек движения «Волгу» с лопнувшим стеклом и вмятиной на крыше. Водитель «Волги» записал номер телефона, составил расписку, согласно которой Саша обязался заплатить за ремонт разбитой машины, условился о времени звонка и умчался на своем покалеченном рыдване. А Саша вернулся к дожидающейся в стороне Юле.

– Так о чем мы говорили?

– О профессоре и Ветхом Завете, – напомнила девушка.

– Да, верно. О Ветхом Завете, – пробормотал Саша. – Конечно. Так как же мне связаться с этим профессором?

– Запишите мой телефон, – предложила девушка. – И позвоните вечером, часов в девять. А я поговорю с ним сегодня в институте.

– Отлично. – Саша поискал в кармане ручку, нашел, но подходящего листка не оказалось и он выудил из кармана полупустую пачку сигарет. – Диктуйте. – Юля продиктовала номер. – Отлично. Значит, в девять вечера я вам позвоню.

– Хорошо, – девушка снова улыбнулась.

– Договорились.

– До свидания. – Юля повернулась и пошла к метро. А Саша произнес ей вслед запоздало:

– До свидания. – И остался стоять, глядя, как она уходит. «Нет, – подумалось ему, – что бы там ни говорил Потрошитель, а неудачным этот день никак не назовешь. Вот с Юлей познакомился. Да одно это тысячу несчастий перевесит. И главное, если бы не авария – никогда бы к ней не подошел. Подумал бы – из этих «крутых» новомодных да заносчивых, с запросами. А тут – студентка Исторического. Просто подарок какой-то. А что на машину налетел – плевать. Обошлось же все. Царапины – пустяк. Стоит ли обращать на них внимание? Могло быть и хуже. Собственно говоря, должно было быть хуже, но пронесло». Саша вдруг поймал себя на мысли, что дурная тяжесть исчезла из груди и воздух вокруг него снова стал прозрачен и чист. Значит, вернулся к нему Ангел? Снова взял под свою опеку? Саша покрутил головой. Куда это он собирался? Ах да, к Костику. Да. Хотя… Ездил уже разок сегодня. Не хватит ли? Да нет, не хватит. Теперь-то? Когда ему сказали, что пятерых женщин убил не кто-нибудь там, а он, Саша, собственной персоной… Нет, конечно, он-то доподлинно знает, что никаких женщин не убивал. Да что там «не убивал». Он, Саша, женщине даже пощечину не сможет дать, рука не поднимется, какое уж тут убийство, право слово. Да и к Костику он поедет вовсе не за тем, чтобы убедиться в собственной правоте. «А что, – спросил себя Саша мысленно, – сейчас ты не убежден в этой самой правоте?» И сам себе ответил: «Да кто его знает, в чем я сейчас убежден. Надо отдать должное Потрошителю и Леониду Юрьевичу – довели до ручки. Он уже ни в чем не уверен. Кажется, если бы ему сейчас сказали, что теперь и год не тот, и век, и что сейчас не весна вовсе, а жаркое лето, и что ночь вместо дня, а у него просто обман зрения – и то засомневался бы, ложь или, может быть…» «Да, – кинул клич опять же самому себе. – К Костику!» И он поехал к Костику.

14 часов 54 минуты Дежурный на вахте страшно удивился, увидев Сашу снова. На лице его было написано столь искреннее и глубокое изумление, что Саша невольно улыбнулся. Впрочем, изумление быстро сменилось неприкрытой враждебностью.

– Что нужно? – хмуро и мрачно, тоном подземельного заточенца спросил дежурный.

– Балабанова, – неприятно удивленный хамским обращением милиционера, ответил Саша. – Балабанов-то здесь?

– Опять, да? – оскалился дежурный. – Носит вас, а мне потом по шапке получать. Понажираются с утра пораньше и раскладываются, а я после из-за вас по шее…

– Слушай, – в тон ему, то есть с чрезвычайной мрачностью, сказал Саша. – Ты заканчивай бухтеть, ладно? Балабанова лучше вызови.

– Я бы вызвал тебе, – дежурный многообещающе поиграл резиновой дубинкой и для пущей убедительности хлопнул ею по ладони. – Я бы тебе так вызвал…

– Да что случилось-то? Ты толком объяснить можешь?

– Да ничего, – тоскливо прорычал тот. – Без тринадцатой остался, вот чего. Благодаря тебе.

– Мне? – изумился Саша.

– А то кому же? Начальство тебя из окна увидело, подумало – пьяный валяется у вахты, а я не гоню.

– И что?

– И все, – зло развел руками дежурный. – Я ведь не в ГАИ работаю. У меня мильены под половицей не лежат!

– Старик, ну я-то чем тебе виноват? – примирительно сказал Саша. – Плохо стало, со всяким случиться может.

– А, – дежурный обреченно махнул рукой и вурдалачьи цыкнул зубом. – Вас только и слушать.

– Балабанова-то позови, – попросил Саша.

– Я-то позову, – снова вздохнул дежурный. – Я позову, а ты опять тут хлябнешься.

– Не хлябнусь, – пообещал Саша.

– Точно?

– Клянусь.

– Ладно, – дежурный снова покосился на него. – Позвоню, чтобы спустился. Только ты того… Смотри.

– Я же сказал. Милиционер скрылся в будке. Балабанов выскочил через двадцать секунд. Пиджак висел на нем криво, галстук сбит на сторону. Глаза у Кости лезли на лоб от изумления.

– Это ты? – спросил он, подходя ближе и щурясь, словно не доверяя собственному зрению. – Саня?

– Нет, тень отца Гамлета, – усмехнулся тот. – Что ты дурацкие вопросы задаешь?

– А… ты разве не в больнице?

– Выписался уже, – отмахнулся Саша. – Слушай, я тебе еще нужен или нет? Мы вроде в «Ленинку» собирались? Если ты передумал, так я домой поеду, посплю.

– Нет, ну почему передумал? – Костя не без сомнения посмотрел на приятеля. – Не передумал. А ты точно в порядке?

– В порядке, в порядке.

– А как же твои… эти… как их, ну… ну, эти…

– Стигматы, что ли?

– Точно.

– Прошли уже.

– Да? – ненатурально обрадовался Костя.

– Да. Ты мне покажешь документы на Потрошителя?

– Покажу. Только, раз уж все равно вышел, может, сначала в «Ленинку»?

– Нет. Сначала давай документы посмотрим.

– Ну, ладно. Как скажешь. Пойдем, – мотнул головой Костя. Они миновали проходную, где для Саши был выписан разовый пропуск, причем дежурный кивнул ему, как хорошему знакомому. Поднялись на нужный этаж и после прогулки по длинным коридорам вошли в кабинет.

– Садись, – кивнул Костя. – Устраивайся поудобнее. – Казалось, он все еще не верит, что перед ним сидит Саша собственной персоной. Сам Костя устроился за столом, полез в небольшой сейф, достал пухлую папку и звонко шлепнул ею по столу: – Вот, здесь он весь. Баженов Олег Юрьевич, тысяча девятьсот шестьдесят второго гэ-ры. Уроженец гор. Москвы. Смотри, если нужно. Саша огляделся, – куда бы пристроить пакет с «Благовествованием», – положил его на колени и раскрыл «дело». Полистал страницы, всмотрелся в фотографии, виденные им уже однажды. Потрошитель, прозванный так за то, что повторял почерк лондонского Джека-Потрошителя. Тот же порядок нанесения ударов. То же время совершения преступлений. Те же временные промежутки между убийствами – двадцать четыре, девять и двадцать два дня соответственно. И взяли его на сороковой день после убийства очередной жертвы. Убийца-психопат, тут не могло быть двух мнений. Никаких других мотивов Саша не видел. Домашний адрес. Фотография. Неужели Ангелы могут фотографироваться? Интересно. Протоколы осмотров мест происшествий, допросов подозреваемых и немногих свидетелей. Заключения патологоанатомов, криминалистов, дактилоскопистов. Ни пригодных для идентификации отпечатков пальцев, ни следов обуви, ничего. На каком же основании тогда арестовали? А, нож. Понятно. Найденный в кармане Потрошителя нож. Тот самый нож, которым были убиты пять женщин. Фирмы «Гербер», модель «6969».

– Как вы его вычислили? – спросил у Кости словно между прочим.

– Так по твоему же совету, – удивился такой недогадливости оперативник. – Ты ведь сам сказал, что надо во всех жертвах искать что-то общее. Мы и стали искать. Так вот, оказалось, что все его жертвы – беременны и все на ранних сроках. От недели до месяца. Он, понимаешь, в женских консультациях отирался.

– Где? – теперь уже Саша не смог скрыть удивления.

– В женских консультациях. Ну, там, где беременных смотрят, знаешь? В платной клинике на шоссе Энтузиастов, там, сям. Короче, сидел неподалеку от регистрационных окошек и слушал. Высматривал подходящую девушку. Адрес-то в регистратуре называют. Имя, фамилию, отчество. Иногда и номер телефона. Потом присматривался, подыскивал одиночек. В смысле, незамужних и без постоянных кавалеров.

– Проституток, что ли? – конкретизировал Саша.

– Ну, почему сразу проституток? Не только. Всякое в жизни случается. Ну вот, значит. Так он их и подбирал.

– А вы-то как на него вышли?

– О, брат, знаешь, сколько народу пришлось задействовать? Без малого три сотни человек.

– Вышли-то вы на него как? – терпеливо повторил Саша.

– Ну как, как. Известили охрану и сотрудников регистратур районных женских консультаций и наиболее известных платных клиник Москвы, подсадили туда своих сотрудников. Как объявился подходящий типус, мы стали его «пасти». Ну и взяли, когда он на очередное дело шел. – Костя вздохнул. – Вообще-то, честно говоря, нам повезло. Если бы у него при себе ножа не оказалось – все насмарку бы пошло. Но ждать тоже было нельзя. А вдруг бы он девчонку того… завалил бы? Пришлось брать на свой страх и риск. Но, слава Богу, нож у него при себе был. Тот самый ножичек. Эксперты-химики подтвердили.

– Понятно. Саша перевернул несколько страниц, просмотрел показания свидетелей. Ничего. Даже описания размытые, неясные какие-то. «Рост примерно метр семьдесят восемь». – Примерно. Понятно. Или чуть выше, или чуть ниже. Свидетельница толком не разглядела. – «Лицо? Обычное. Без особых примет». – У него, Саши, тоже, в общем, нос над подбородком не нависает. И рост, кстати, весьма и весьма средний. «Одет… Вроде в пальто. Или, может быть, в плащ. Во что-то темное и длинное. И, похоже, в костюм. Ну да, наверное, в костюм». Одни «наверное» да «может быть». Это портрет художника-абстракциониста. По такому ориентироваться – пол-Москвы пересажать можно. Короче, толкового описания у органов не было. А что с ножом? Саша торопливо перелистал страницы дела. Вот, фотография того самого ножа. Широкая темная рукоять с углублениями под пальцы, но без гарды. Широкое лезвие. Очень острое, сантиметров пятнадцать длиной. Без всяких излишеств типа штопора, отверточек и прочего. Очень дорогой нож. Саша зажмурился. На мгновение у него возникло ощущение «дежа вю». Вроде сидел он уже в этом самом кабинете когда-то и вот точно так же рассматривал эту фотографию. Нож фирмы «Гербер», модель «6969». Знакомый до боли. Но, слава Господу, – это от всей души, без боязни, – не его. Не было у Саши такого ножа. Никогда не было. Он захлопнул «дело» и не без облегчения отодвинул его в сторону.

– Спасибо, Костя.

– Да не за что, Сашук. Не за что, дорогой, – тот прямо зацвел. С чего бы? – Ты мне помогаешь, я – тебе помогаю…

– …себе помогать, – тихо закончил Саша.

– Ну что, поедем в «Ленинку»? – Костя спросил это опасливо, словно боясь, что сейчас у Саши отыщется еще какое-нибудь спешное дело.

– Поехали, – кивнул тот.

– Ты мне хоть расскажи, в чем дело-то, – с облегчением попросил Костя, запирая папку в сейф.

– Понимаешь, – медленно начал Саша, тщательно обдумывая то, что собирался сказать дальше: – Тут, в общем, такое дело. У меня в пакете лежит книга. Это… не просто книга. Это «Благовествование». Ты знаешь, что такое «Благовествование»?

– Ну, как тебе сказать, – замялся Костя. – Вроде сборника молитв, нет?

– Это «Молитвослов», – вскользь заметил Саша, – а «Благовествование»… – и вдруг осекся, испугавшись собственных слов. Не знал он, как называются книги молитв, и знать не мог. И в семье у них никто религиозной литературой не увлекался. А тут вспомнилось без мучений, легко, словно сидело это название в голове да только и ждало, пока кто-нибудь возьмет его «за ушко» и вытянет из темноты забытья.

– Что?.. – спросил Костя.

– Ничего, – осторожно ответил Саша. – Так, приблазнилось… Значит… О чем я?

– О «Благовествовании», – напомнил оперативник.

– А, да, точно. Так вот, «Благовествование» еще называют «Евангелие». Но это, – он показал книгу, – Евангелие не каноническое. То есть, по каким-то причинам не вошедшее в Библию.

– Ага. Ну, я понял. Что же с ним, с этим «Благовествованием»? – поинтересовался осторожно Костя, ожидая подвоха.

– В нем, практически слово в слово, изложена та самая история, которую рассказывал Потрошитель. Тут он вспомнил погибшего врача и опять помрачнел. Смерть врача, конечно, могла быть случайностью. Но, как сказала медсестра: «Без всяких причин, веселый ходил, и в семье все нормально, и на службе». Конечно, если уж быть логичным и объективным до конца, то придется признать, что теоретически – теоретически! – Потрошитель мог говорить правду. И если в будущем врача ожидало какое-то огромное несчастье, тот вполне был способен решиться на самое худшее. Саша вздрогнул, поняв, что Костя спрашивает у него что-то, а он пропускает вопрос мимо ушей.

– Извини, что-то отвлекся.

– Я говорю, ты думаешь, он нам по книге «лапшу грузит»?

– Подозреваю, – ответил Саша. – Нам надо узнать, насколько редкая эта книга. Есть ли она в фондах, а если есть, то кто и когда ее получал. И если уж выяснится, что Потрошитель был записан в «Ленинку» и имел доступ к этой книге, я подпишу заключение с легкой душой. «Соврал, – подумалось. – Соврал, да как позорно. Ничего он не подпишет. И душа у него легкой не будет. Теперь, пожалуй, никогда уже не будет легкой душа. Экая, в самом деле, напасть на его несчастную голову. Жил себе спокойно, никого не трогал». «Кроме пяти женщин…» – произнес в его голове ехидный писклявый голос.

– Сашук, о чем ты думаешь? – Он поднял голову. Костя стоял посреди кабинета, в плаще и пижонской кожаной кепке. – Ты едешь или не едешь? Если плохо себя чувствуешь, то давай книгу, я сам съезжу.

– Нет, что ты. – Саша торопливо поднялся. – Я еду. Конечно, еду. А как же?

– Нет, но ты точно нормально себя чувствуешь? – продолжал допытываться оперативник.

– Точно. Нормально.

– Смотри. Я ведь могу и один прокатиться.

– Нет, – твердо отклонил предложение Саша. – Вместе прокатимся.

– Как знаешь. Саша сунул «Благовествование» под разодранное грязное пальто и прижал к боку локтем. Книга была единственной вещью, так или иначе соотносящей прошлое и будущее. В его, Сашином, настоящем. Оперативник запер кабинет, и они вышли из здания. На проходной Саша попрощался с мрачным дежурным. Тот демонстративно отвернулся. Они спустились к площади Петровских ворот, сели в троллейбус и через пятнадцать минут вышли на Арбатской площади. Там уж до «Ленинки» было рукой подать. На входе в Музей книги Костя протянул руку.

– Давай свой фолиант.

– Лучше я сам. – Саша непроизвольно прижал пакет к телу.

– Да ты что, отец, обалдел, что ли? – прищурился Костя. – Сашук, что с тобой? Ты не болен, часом, а?

– Не болен я, просто… Саша подумал, что со стороны, должно быть, его опасливость выглядит, мягко говоря, странно. Мало того, она не имела под собой почвы. Что, Костя украдет у него фолиант? Смешно. Чего же он боится? Почему не хочет выпускать его из рук? Чего вцепился-то? Отговорки вроде: «Она может послужить доказательством» и «Она поможет изобличить» не проходят. Ясно уже стало: никого она изобличить не поможет и никаким доказательством не послужит. Что же он тогда держится за нее, словно за спасательный круг?

– Понимаешь… – сказал он и замялся, а потом, помолчав, закончил: – Ты только не обижайся, но… Тут такое дело. Один мой знакомый сказал, что книга стоит бешеных денег. И… Нет, не то чтобы я тебе не доверял, но…

– Ладно, – серьезно кивнул Костик, хотя, похоже, все равно обиделся. – Если прямо бешеных денег стоит, тогда понятно. Но ее все равно придется отдать эксперту. В музее.

– В музее отдам, – пообещал Саша. – Обязательно. За тем и пришел. Но не сейчас.

– Ну, тогда пошли, чего стоять-то. – Костя окинул приятеля критическим взглядом, вздохнул. – М-да. Видон у тебя, прямо скажем. Ладно. Если возникнут вопросы, говори, мол, под машину попал.

– Так я под нее и попал.

– Правильно. Молодец. Вот и продолжай в том же духе.

– Пойдем, – мрачно предложил Саша. – Да. А то уйдут на обед все или еще куда-нибудь.

– Вызовем, – пообещал Костя. – И потом, – добавил он, толкая тяжелую дверь, – если эта книжка и правда настолько ценная, как утверждает твой приятель, – сами сбегутся, даже звать не придется. И они поднялись в музей. Собственно, музей представлял собой самый обычный зал, заставленный со всех сторон витринами с особо редкими экземплярами книг. Основной же фонд размещался где-то глубоко в недрах библиотеки, но мог быть востребован интересующимся читателем. В зале никого не было. Ни одного человека. Что, наверное, не удивительно. По нашим-то временам. Войдя в музей, Саша испытал некоторую неловкость, сродни пришибленности. То ли сказывалось привитое с детства почтение к общественным «умным» местам, то ли уважение к чему-то, лежащему вне времени. Древние фолианты, чертовски красивые, но совершенно непонятные, вряд ли были способны вызвать у него трепет. Саша никогда не чувствовал в себе тягу к букинистике. Но одна только мысль, что каждой из этих книг по нескольку сотен лет, вызывала едва ли не братское чувство. Оперативник подошел к сидящей за столом пожилой даме и что-то негромко сказал ей, продемонстрировав при этом «корочки». Саша же остался разглядывать древний Атлас мира. Он подался вперед, почти коснувшись носом толстого стекла. И, надо же, совпадение, не иначе, атлас оказался открыт как раз на странице с изображением стран Восточного Средиземноморья. Саша отыскал Израиль, Сирию, Египет. Нашел Иевус-Селим, всмотрелся в точку на карте. Вот и Галаадские горы, протянувшиеся от реки Арнон до горы Ермон. Ничего себе, почти вдоль всего Иордана! Жаль, здесь не обозначены области проживания палестинских народов. Интересно было бы посмотреть, где именно жили аммонитяне. Саша осторожно, незаметно, коснулся стекла кончиком пальца. Ничего. Никакая сигнализация не сработала, охрана не прибежала, никто не поднял крик. «Вот так у нас история и охраняется», подумалось ему. Он медленно наклонился вперед и прижался к стеклу горячим лбом, словно намеревался рассмотреть как следует Иевус-Селим. И вдруг… Наплыло. Саша увидел маленькие домики с горящими прямоугольничками окошек, булавочные точки факелов на узких улочках, темные массивы виноградников, плавно вытекающие за городские стены и теряющиеся в ночной мгле, ярко освещенную, угрожающе-приземистую, обнесенную игрушечными кипарисами и пальмами крепость Царя Иегудейского Дэефета. Саша прищурился. Он смотрел на город от холодных звезд Аса, Кесиля и Хима‹Ас, Кесиль и Хим – созвездия, соответствующие нынешним названиям Медведицы, Ориона и Плеяд.› и потому не мог разобрать многого. Но видел пугающую пустоту улиц, на которых не было никого, кроме едва-едва различимых крохотных фигурок солдат иевус-селимской стражи. А еще… Еще Саша увидел отраженное в стекле лицо. Лицо Леонида Юрьевича. Тот тоже стоял, наклонившись к витрине, и смотрел на город. «Ты видишь его? – прозвучал в голове Саши странный равнодушный голос ночного визитера. – Смотри внимательно. Ты знаешь этот город. Ты видел его раньше». Саша резко обернулся. Никакого Леонида Юрьевича в зале, конечно, не было. В нем вообще никого не было, если не считать друга Кости, тихо беседующего со смотрительницей. Да и откуда здесь взяться Леониду Юрьевичу? Саша повернулся к стеклу, чтобы снова увидеть своего таинственного гостя. Леонид Юрьевич осуждающе покачивал головой. «Ну и ладно, – подумал Саша. – Пусть стоит. Жалко, что ли? Здесь-то ему ничего со мной не сделать». Он усмехнулся криво и, отведя взгляд, всмотрелся в иевус-селимскую ночь. Светлые дорожки городских стен, окруженные горами, внезапно придвинулись, и Саша смог увидеть караульных, вглядывающихся во вселенскую тьму, раскинувшуюся за воротами Иевус-Селима. Он услышал легкий плеск Кедрона и крик ночной птицы где-то неподалеку, во мгле Гефсимании. И испуганный треск факелов, и глухой топот сандалий по твердой, высохшей до состояния камня почве. И жаркое перешептывание узких и острых пальмовых листьев. И шелест кипарисов, трепещущих то ли от жары, то ли от страха. Саша почувствовал, как затаился город, вслушиваясь в поступь Первой иевус-селимской стражи. Здесь все знают: они приходят по ночам. Засыпая, каждый растворяется в ровном звуке шагов и тусклом перезвоне ноженных колец. Это их гадание бат-колем. За кем придут сегодня? Стучат? Но это, хвала Господу, в ворота соседа. А завтра? За кем придут завтра? В сумеречном, неровном свете масляного светильника четверо солдат дворцовой охранной когорты Дэефета или левиты храмовой стражи, затянутые в черные кожаные латы, войдут в дом и молча, безразлично встанут у стен. А старший караульной смены равнодушно подцепит лезвием короткого боевого ножа хитон и отработанным движением кисти швырнет его приподнявшемуся на ложе, белому от ужаса горожанину: «Ты идешь с нами». Они приходят глубокой ночью, в безвременье, далеко за четвертым тречасьем‹$FНа Древнем Востоке время с девяти утра до девяти вечера делилось на четыре тречасья, в соответствии с положением тени солнечных часов. Ночное время делилось на четыре трехчасовые стражи.›, когда город уже давно спит. Шаги затихают, а затем раздаются резкие глухие удары – они всегда бьют древками дротиков в ворота, чтобы слышала вся улица. Жители соседних домов просыпаются, но не вскакивают, а остаются лежать, сжимаясь внутри себя от страха и испуганно перешептываясь в ночи. Им не дано уснуть еще раз. Страх будет грызть их до самого утра, пока не отзвучат шаги последней ночной стражи и солнце, рассеяв ночные кошмары, не объявит первое тречасье дня. Они даже не могут бежать, потому что боятся. Их страх сильнее жажды свободы. Смерть и ужас уже явились к ним в образе грозного Царя, победителя Голиафа, разбойника и убийцы, меряющего веревкой спасителей своей семьи и отмеряющего две веревки на смерть, одну – на рабство. Им остается только одно – верить. Исправно посещать Скинью и впитывать эту веру, надеясь, что со временем она подменит собою страх долгой жизни. Надо верить искренне и страстно. И усердно молиться, чтобы ни у кого не возникло повода прошептать на ухо левиту храмовой стражи: «Этот! Он недостаточно любит Господа!» Верить. Или делать вид, что веришь, чтобы со временем забыть, что делаешь вид, и поверить по-настоящему. И, может быть, тогда с ними ничего не случится. Может быть, тогда они смогут засыпать спокойно. «Скажу Богу: не обвиняй меня; объяви мне, за что Ты со мною борешься?»‹$FКнига Иова. Глава 10. Стих 2.›. Они лгут себе. Они лгут остальным. День за днем, всю жизнь. Посчастливится – короткую. Хуже, если длинную. Город придвинулся еще. И теперь Саша разглядел их. Звено воинов царской когорты. В отличие от храмовой стражи эти были одеты в медь. На левой руке стражники несли плетеные щиты, в правой – длинные, в пять локтей‹Пять локтей – около двух с половиной метров.›, дротики.

***

«Впереди, на два шага от караула, шел старший звена. На левой руке он тоже нес щит, отделанный медью. Ладонь правой небрежно лежала на рукояти меча. Небрежность эта не обманывала никого. Звено шагало спокойно, не торопясь. И волна ужаса катилась следом за ним по улице. Воины остановились у дома Вирсавии. Старший отступил в сторону, и один из воинов сильно ударил в ворота тупой стороной дротика. Несколько секунд в доме было тихо, затем в окнах первого этажа появился тусклый огонь масляного светильника. Он быстро проплыл через комнаты. Служанка вышла в открытый двор и быстро подошла к воротам. Она была странно спокойна. На лице ее не отражалось испуга или волнения.

– Где твоя госпожа? – негромко спросил старший звена. Девушка повернулась и указала в сторону дома. Старший кивнул удовлетворенно и приказал: – Скажи ей, чтобы надела самые лучшие одежды и украшения и вышла на улицу. И пусть поторопится. Ее хочет видеть наш господин, Царь Дэефет. Служанка кивнула еще раз, но никуда не побежала, а осталась стоять, изучающе глядя на стражников.

– Ты слышала, что я сказал? – спросил ее старший. Девушка кивнула: «Слышала». – Почему же ты не идешь за своей хозяйкой? Служанка обернулась и указала на дом. В эту секунду из дверей вышла Вирсавия. Она была одета в простую верхнюю одежду, но украшенную золотыми запонками и нагрудной пряжкой. В руках Вирсавия держала красиво вышитый платок. Волосы женщины были спрятаны под покрывалом‹$FПокрывало на голове женщины служило знаком покорности.›. Старший звена улыбнулся. Он отлично разглядел запястья на кистях рук женщины: на правой – золотое, украшенное крупным бриллиантом и несколькими камнями поменьше, на левой – из слоновой кости. Старший увидел и медные цепочки на ногах, с позвонками и звездами. И золотые серьги, и жемчужное ожерелье, и перстни с камнями, и золотое кольцо в левой ноздре, и даже золотой сосудец с духами и маленькое бронзовое зеркальце, висящее на шейном шнурке. Было ясно, что женщина тщательно собиралась. Вирсавия спокойно прошла через двор, невозмутимо приказала служанке:

– Ноэма, иди в дом. Стражник проводил служанку долгим взглядом, спросил:

– Она глухонемая?

– Немая, – ответила Вирсавия. – Но не глухая. – И тут же добавила: – Я готова.

– Царь Дэефет хочет видеть тебя, – пояснил старший звена. Он испытывал некоторое сочувствие к пленнице. И еще большее сочувствие и уважение к Урии. Храброму и отважному воину, одному из тридцати оруженосцев военачальника Иоава. Ведь и он, старший манипулы царской когорты, лелеял мечту дослужиться когда-нибудь до тысяченачальника, а то и до офицера легиона. И кто скажет, как случится с его женой.

– Я знаю, – Вирсавия едва заметно улыбнулась ему. – Пойдем, воин. Не трать понапрасну слов. Процессия двинулась вверх по улице, к сияющей белым светом крепости Царя Дэефета – единственному светлому пятну в дрожащей факельной ночи.

– Ты собралась заранее, – поравнявшись с ней, негромко спросил старший звена. – Верно ли, что тебе открыты помыслы Господа нашего?

– Я прорицала по звездам, – ответила Вирсавия спокойно. Вопрос не встревожил ее. Прорицание считалось грехом и в некоторых случаях каралось смертью, но Вирсавия не боялась смерти. Она бы с радостью умерла теперь же, в эту самую секунду. Однако вчера царский пророк открыл ей будущее. И в ее будущем скорой смерти не было. Теперь же, когда первое пророчество Нафана исполнилось, Вирсавия твердо намеревалась следовать пути, указанному пророком. Пути истинного Господа.

– Ты прорицала по звездам, – эхом повторил Старший. – Я тоже однажды просил царского пророка открыть мне мое будущее, но он прогнал меня.

– Разве Закон не запрещает допытываться о будущем? – Вирсавия улыбнулась, хотя глаза ее остались серьезными. Старший только вздохнул. Процессия подошла к запертым воротам крепости. Караульный, стоящий на вершине крепостной стены, склонился вниз:

– Кто?

– Призванец к Царю Дэефету! – выкрикнул Старший. Лязгнул засов, и тяжелая створка с гулом отошла в сторону. Вирсавия усмехнулась. Нафан рассказал ей вчера о Царе Дэефете все. О его жестокости, растущей в страхе, как чужом, так и своем собственном. О том, кто он и какова его цель. И о том, кто его противник. Теперь она увидела нечто, чего никогда не видела раньше, поскольку, как и прочие, никогда не выходила из дома по ночам. Например, чрезмерное количество стражи на стенах царской крепости. Не хватит ли караулов на городских стенах? От кого запираются на ночь ворота крепости Царя Дэефета? И почему створку открывают ровно настолько, чтобы прошел только один человек? Или отсутствие малонов‹Малон, или‹M› ночлег – место, где путники могли остановиться на ночь. Древний аналог современной гостиницы.› в городе. Почему торговцы останавливаются на ночь не просто за пределами городских стен, а за Кедроном, у Елеонской горы, в Гефсимании? Старший прошел в ворота, и стража полукольцом окружила Вирсавию, отрезая ей путь к бегству. Женщина покорно шагнула за стену крепости и огляделась. Здесь было красиво. Повсюду, сколько хватало глаз, она видела виноградники, цветники с розами и выложенные отшлифованным камнем дорожки между ними. Поодаль, между стеной и дворцом, стояли гранатовые яблони, за ними – финиковые пальмы, затем, уже у самого дворца, ряд высоких тонких кипарисов. Во дворе, под крепостными стенами, Вирсавия заметила черные фигуры дворцовой стражи. Солдаты стояли, расставив ноги, держа плетеные щиты и длинные копья. Дорожки, как и сам дворец, были освещены множеством факелов и масляных светильников. От горящего масла и роз истекал густой, кружащий голову аромат.

– Вперед, – жестко скомандовал старший звена. Оказавшись в крепости, он сразу утратил ту долю сочувствия, что жила в нем раньше. Вирсавия послушно пошла по каменной дорожке ко дворцу, а старший звена следовал за ней. Прочие солдаты остались у ворот. Они поднялись по узким кедровым ступеням и вошли на помост открытого двора, застеленного коврами и отделанного драгоценным Библским деревом‹Библское дерево – кедр, привозимый из финикийского (современный Ливан) города Библа.›. Отсюда они прошли на пиаццо и уже с пиаццо – во внутренние покои.

– Мой Господин… – начал было старший звена, но тут же замолчал, услышав властный голос:

– Оставь нас. Стражник поклонился и вышел из покоев. Вирсавия огляделась. Сначала ей показалось, что в покоях никого нет. Но затем она увидела Дэефета. Царь стоял на балконе, и тонкий занавес едва заметно колыхался под ленивыми порывами ночного ветра. Это показалось Вирсавии странным, потому что никакого ветра не было. На улице стояла такая жара, что казалось, даже камни не выдерживают и становятся мягкими, словно воск. Вирсавия не могла видеть его лица, только фигуру. Царь был отлично сложен. Он источал силу и властность.

– Тебя зовут Вирсавия, – сказал Дэефет. – Ты – дочь Елиама, жена оруженосца моего племянника.

– Это так, – подтвердила женщина. Она старалась держаться с достоинством, хотя ей и было очень страшно. Вирсавии вдруг показалось, что за балконным занавесом тончайшего шанского шелка‹Шанский шелк – китайский шелк. Во времена Давида еще не существовало торговых путей в Китай, и шелк, попадающий в Палестину случайно, через Индию, ценился очень дорого.›, как раз на уровне лица Дэефета, она различает бело-желтые огоньки глаз. Они то вспыхивали, то угасали, хотя и не исчезали совсем. «Наверное, именно так смотрят из темноты дикие пустынные звери, подстерегающие добычу», – подумала женщина.

– Подойди ближе, – приказал Дэефет. Женщина ступила в покои и пошла через зал. Мимо большого, отделанного золотом и слоновой костью ложа, устеленного коврами и прекрасно выделанными овечьими шкурами. Мимо столика, на котором курились благовония. Издалека, из ночной темноты, невнятные крики караульных возвестили вторую стражу».

***

Саша отпрянул от витрины, почувствовав, как испуганно-заполошно заколотилось сердце. Ужас тугим узлом скрутил его внутренности и потянул к горлу. Все потому, что он увидел черные фигуры левитов, растекающихся по улицам Иевус-Селима. Храмовая стража вышла на еженощную охоту. Видимо, в этот день было много доносов.

***

«Издалека, из ночной темноты, невнятные крики караульных возвестили вторую стражу. Тотчас этот отдаленный крик был подхвачен часовыми на стенах. И поплыло над городом как предвестие скорой и страшной смерти. Идет Вторая стража! Стража вышла на улицы Иевус-Селима!! Спите спокойно, благочестивые, но остальные… Вторая стража на улицах!!! Вирсавия нерешительно остановилась.

– Ближе, – потребовал стоящий за занавесом. Бело-желтый огонь в его глазах разгорался все ярче. – Подойди ближе! Он гипнотизировал, лишал воли к сопротивлению. Хотелось отдаться ему и поплыть по волнам этого страшного шепота, купаясь в неведомых ранее ощущениях. В нем звучала странная, подчиняющая сила, и… в какой-то момент Вирсавии показалось, что ничего страшного в нем нет. Он не звал в темноту. Напротив, впереди был только свет. Яркий белый свет. Голос обещал все блага жизни и того, что будет после нее. Вирсавия улыбнулась, покоряясь блаженству этой силы, бесчувственно-мертво растягивая губы, и сделала еще несколько шагов. Луна проглянула из-за туч. Ее серебристые лучи коснулись человека, стоящего на балконе, и в молочном свете женщина разглядела его сквозь тонкую ткань. На мгновение ей показалось, что это вовсе не человек, а животное. Низкое, с угловатой головой, вросшей прямо в могучие, покатые, сгорбленные плечи. Над головой острыми треугольниками торчали уши, и даже отсюда Вирсавия разглядела, что уши покрыты шерстью. Длинные узловатые руки существа свисали почти до колен, и оно шевелило пальцами, оканчивающимися кривыми, как кинжалы, когтями. В центре головы, где-то на уровне носа, горели глаза, и от этого лицо напоминало звериную морду. Лунный свет сплел вокруг головы существа туманный серебристый ореол. Странно, но Вирсавия не чувствовала страха. Он не исчез, но стал привычным и перерос в невероятную по своей силе эйфорию подчинения. Ей страстно захотелось покориться и быть покоренной. Глаза ее расширились, хотя никто не смог бы отыскать в них сейчас и тени жизни. Они были слепо-мертвы. Ноздри женщины жадно подрагивали. Губы беззвучно двигались, произнося неведомые слова. Через мгновение видение рассеялось. Дэефет отдернул занавес и вошел в покои. Он был высок, мускулист, белокур и… что бы ни говорил о нем пророк Нафан, очень красив.

– Ты боишься, Вирсавия, дочь Елиама? – спросил Дэефет и улыбнулся широко и белозубо. – Не бойся. Здесь никто не причинит тебе вреда. В его глазах в последний раз промелькнул странный серебристый отблеск и тут же погас.

– Я… никогда еще не разговаривала с Царем, – прошептала она, ощущая приятную слабость во всем теле. – Я не разговаривала даже с твоим племянником, Иоавом, господином моего мужа.

– Рано или поздно сбываются самые сокровенные желания, – продолжал улыбаться Дэефет, подходя ближе. – Иногда это требует жизни, иногда – сущего пустяка.

– Верно ли? – спросила Вирсавия. Дэефет пошел вкруг нее, оглядывая со всех сторон.

– Ты приготовилась к встрече. Эти украшения…

– Старший твоей стражи сказал, кто хочет видеть меня.

– Он слишком болтлив и любопытен, – небрежно отозвался Дэефет, продолжая идти по кругу. – Ему хотелось узнать свое будущее. Это и есть его сокровенное желание. Закон запрещает прорицательство, но… Для верного слуги я могу сделать исключение. Его желание исполнится. Он узнает свое будущее этим же днем. Его пальцы нашли кончик платка, который женщина держала в руках, и потянули. Дэефет шел по кругу, утягивая платок за собой, до тех пор, пока тот не упал на ковер. Вирсавия замерла. Она чувствовала, как поползло покрывало, наброшенное на голову.

– Ты… предскажешь этому воину будущее? – спросила она, чтобы хоть что-то спросить. – Разве ты пророк, мой Господин?

– Я не вижу многого, – усмехнулся Дэефет. – На это есть Нафан. Но кое-что открыто и мне. Покрывало упало на ковер следом за платком».

***

Саша перевел дух. Он тоже видел тень на занавесе и слышал разговор Вирсавии и Дэефета. В горле у него пересохло. Горький першащий комок мешал дышать. Саше пришлось сглотнуть. А затем он крепко зажмурился. То, что он видел, было похоже на бред. Или на сумасшествие. С другой стороны, именно сейчас, в это самое мгновение, он вдруг отчетливо осознал, что помимо воли уже втянут в эту страшную историю. И нет из нее выхода. Осталось только что-то дурное и ужасное, поджидающее его впереди. Где-то там, в темноте, в самом конце пути, отрыта для него ловчая яма. Саше показалось, что он непременно попадет в нее, и отточенные колья грядущего несчастья пронзят его насквозь. Он повернул голову. Лицо Леонида Юрьевича, мутное и расплывчатое, все еще отражалось в витринном стекле.

– Смотри, – прошептал вкрадчивый голос. – Смотри, Гончий. Смотри и вспоминай. И Саша послушно вперил взгляд в игрушечный набор белых, подернутых ночной темнотой домиков. И снова залила его сердце невероятная, почти животная тоска. Так тоскует самка, когда охотник убивает ее детеныша. Все потому, что он увидел, как…

***

«Старший звена легко сбежал по ступеням дворца. Плащ развевался у него за спиной. Он с удовольствием слушал стук кожаных подошв своих сандалий и улыбался. Сегодня ему довелось оказать услугу самому Царю Иегудейскому Дэефету, а всем известно, что благодарность Царя, как и его гнев, не знает границ. У последних ступеней лестницы дожидалось вверенное ему звено из четырех воинов. Чуть в стороне, безразлично отвернувшись к воротам, стоял левит храмовой стражи – зловещая фигура, затянутая в черные кожаные латы. От одного его вида у Старшего испортилось настроение. Он недолюбливал левитов, считал их палачами, выполняющими работу, за которую никогда не взялся бы настоящий солдат. И от того, что один из этих палачей стоял рядом с воинами его звена, Старшему стало неприятно. «Даже если не коснешься грязи, – подумалось ему, – можешь возгнушаться ее». Он ступил на землю и открыл было рот, чтобы отдать приказ к построению, когда сильный удар по голове заставил его упасть на колени. В ушах загудело. Воин размахнулся снова и с резким выдохом опустил древко дротика на плечи своего бывшего командира. И тотчас последовало еще несколько весьма болезненных ударов, попадавших по лицу, шее и спине Старшего. Тот опрокинулся в пыль. Это измена, пронеслось в его голове. Заговор против Господина моего, Царя Дэефета. Он кинул руку к ножнам, намереваясь извлечь оружие, но шагнувший ближе левит мгновенно наступил ему на запястье, прижав руку к земле. Секунду спустя Старший смотрел в черные, ничего не выражающие глаза палача. Острие меча упиралось ему чуть ниже шеи, в ямку над стыком ключиц. Левит наклонился вперед и негромко, но отчетливо и страшно произнес:

– Есть Бог. Бог есть Закон. Закон гласит: «Тот, кто смертен, не должен допытываться о будущем». За ослушание – казнь. Ты нарушил Закон. Тебя ждет левитский суд. Старший знал, что означают эти слова. Смертный приговор. Других приговоров суд левитов не выносил. Те, кого забирала храмовая стража, никогда не возвращались назад. В назидание и на страх остальным.

– Это заговор! – прохрипел он своему звену. – К оружию! Те даже не пошевелились. Глаза его воинов стали такими же пустыми, как и глаза левита. Они слышали разговор Старшего с пленницей. Они слышали, как он признавался в просьбе к царскому пророку. Они, как благочестивые граждане Иевус-Селима, донесли об этом весьма кстати оказавшемуся поблизости левитскому патрулю. Они знали Закон и доверяли Закону. Справедлив суд, и все равны перед Законом.

– Взять его, – скомандовал палач безразличным голосом. И тотчас из тени гранатовых яблонь выступило звено храмовой стражи. У Старшего отобрали нож, продели под локти древко копья и, стянув запястья кожаным шнурком, повели в тусклый свет уличных факелов. От крепости Дэефета к Скинье. Через час перед судом левитов Старший скажет о том, что Дэефет сам пользуется услугами пророка Нафана, и увидит в ответ жесткую усмешку судии. И услышит: «Что позволительно Царю, не позволительно его слугам». А затем любопытство Старшего будет полностью удовлетворено. Он узнает собственное будущее, когда судия объявит приговор, – смертная казнь через отсечение головы к первому часу следующего дня‹$FПервый час дня – согласно библейскому «и был вечер и было утро», день у иудеев считался от одного вечера до другого либо от заката до заката. Различалось два вечера: первый (три часа) и второй (пять часов пополудни). Первый час дня – здесь, время между пятью и шестью часами вечера.›«.

***

Саша перевел взгляд на дворец. Точнее, в ту его точку, где размещались палаты.

***

«Покрывало упало на ковер поверх платка, открыв волосы Вирсавии – тяжелые, густые, темные, перетянутые увяслом.

– Ты даже не спрашиваешь, почему оказалась здесь? – продолжал Дэефет вкрадчиво. Он подцепил согнутым пальцем увясло и стянул его, бросив на покрывало. Волосы рассыпались по плечам женщины темной блестящей волной.

– Я знаю почему, – ответила Вирсавия, стараясь сдержать дрожь. Она и сама не понимала, что чувствовала. То ли приступ безотчетного ужаса, такого, какого ей еще никогда не приходилось переживать, то ли самое обычное вожделение. Второго она боялась куда больше, чем первого. Вожделение означало, что силы, о которых говорил пророк, не властны рядом с Дэефетом. Вирсавии стало страшно от того, что ей может понравиться познавать этого сильного, красивого мужчину. Она испугалась, что у нее не хватит решимости сделать то, о чем говорил Нафан. Что этот ребенок, шестой сын Дэефета, будет для нее желанней Господа. Что сам Дэефет станет ей дороже мужа. Он остановился против нее и улыбнулся.

– Мой господин не карает тех, кто верен ему. Напротив, благость его не знает границ. Для этого не нужно многого. Важно только быть преданной, – сказал он, осторожно и мягко раздвигая ее одежды. Вирсавия только закрыла глаза, сглотнула и помимо желания запрокинула голову, открывая точеную шею. Ей никак не удавалось справиться с собственными чувствами. Все ее естество желало познать этого мужчину. Принять его. Дэефет положил ладонь на плоский, покрытый мягким золотистым пушком живот женщины. Прикосновение это было огненно приятным. Оно заставило Вирсавию конвульсивно вздрогнуть и застонать. Внутри нее, где-то в самой глубине живота, начало рождаться пламя. С каждым мгновением оно бушевало все сильнее, захватывая тело и разум женщины, сводя с ума, заставляя забыть обо всем, кроме желания плоти. Вопреки ее надеждам, Дэефет не был груб и яростен, как полагалось зверю. Напротив, он оказался невероятно нежен, почти воздушен. Если бы касания его были грубым натиском варвара, Вирсавия знала бы, что она жертва насилия. Тогда ей ничего не стоило бы отринуть Дэефета. Не физически, но в душе. Однако его ласки были ласками возлюбленного, и это смущало женщину и сводило ее с ума. Руки его – теплое дуновение ассийского ветра‹$FАссийский ветер – ветер, дующий с востока. Равно как и названия частей света «Азия» и «Европа», восходит к ассирийским словам «ас» – «восход» и «эреб» – «закат»›. Губы – солнце Дневного зноя‹$FДневной зной – самое жаркое время суток. Около девяти утра.›. Касание – легкость шелка. Глаза – лунный свет. И потому она не сопротивлялась, когда Дэефет мягко повалил ее на свое ложе, и даже, напротив, раскрылась навстречу ему.

***

И в тот миг, когда Дэефет познал Вирсавию, далеко за Иерихоном, в осажденном израильтянским войском аммонитском городе Раббате, Царь Аннон вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его блуждал в пространстве, а губы, потрескавшиеся, запекшиеся от горячки, дрогнули и прошептали всего одно слово: «Свершилось». И Царь Сувский Адраазар, сидящий подле, наклонился вперед и спросил лекаря:

– Что он сказал, лекарь? Тот лишь пожал плечами, пробормотав:

– Это бред, господин. У Царя жар…»

16 часов 27 минут

– Саша, – Костя тряс его за плечо. – Ау, старик, очнись. Саша вздрогнул и резко повернулся. Оперативник невольно отступил на шаг. На мгновение он увидел в глазах приятеля незнакомое бессмысленное выражение. Казалось, в них плещется бездна. Но уже в следующую секунду они стали прежними. Рядом с ним, кроме оперативника, стояла служительница – та самая дама, с которой беседовал Костя, и невысокий, плотный, лысоватый мужчина лет сорока пяти, в сером, слегка засаленном костюме-тройке и наброшенном поверх костюма синем халате с биркой на груди. Лысоватый сыто цыкал зубом и постоянно обтирал пальцы платком. Обедал, что ли? Убедившись в стерильности пальцев, он тщательнейшим образом вытер и уголки губ, затем оглядел Сашу с сомнением и брезгливостью и поинтересовался у Кости:

– Ну-с? И что же у вас за вопрос? У Саши появилось дикое желание ласково взять лысоватого за воротник москвошвеевского пиджачишки, а потом тряхнуть от души, чтобы повылетали из зубов остатки только что съеденной супной говядины. От толстяка веяло леностью, нарциссизмом и чванливой сладостью.

– Ну-с? – добавил он и с нетерпением посмотрел сначала на Костю, а затем и на Сашу. – Так что у вас, молодые люди?

– Книгу дай, – попросил Костя, глядя на приятеля исподлобья.

– Что? – тот вздрогнул.

– Книгу, говорю, дай.

– Ах, да, – достал из пакета книгу и протянул эксперту, добавив: – Но вы зря потратите время. Она подлинная.

– Да? – Эксперт криво усмехнулся и с явным сомнением покачал головой. – Абсолютно все владельцы говорят то же самое о своих книгах. Уверяю вас, молодой человек. Абсолютно все. – Он взял в руки «Благовествование», покрутил, приглядываясь, раскрыл, перелистал, бросил вскользь: – Конечно, похожа на подлинную. Полукожаный переплет, – что обычно скорее для начала девятнадцатого века, – бумага соответствует, но… бумага, знаете… бумага еще ничего не доказывает. Титул выполнен гротесковым шрифтом, что… гм, характерно, но фронтиспис‹Фронтиспис – страница с изображением, образующая разворот титульного листа. Как правило, на нем изображается портрет автора или главная сцена книги.› отсутствует, хотя для конца девятнадцатого века наличие фронтисписа – совершенно обычное дело. Отсутствуют и гравюры, что опять же не характерно для религиозно-художественной литературы середины – конца прошлого века.

– А что, любезный, – вдруг насмешливо поинтересовался Саша, и не без некоторого испуга понял, что говорит, практически в точности копируя интонации Потрошителя, – в Библии вы хоть раз видели фронтиспис? И кто же на нем изображен? Моисей? Иисус Навин? Кто-нибудь из Судей? Или там групповой портрет? Вместе с Христовыми учениками? Ммм? Толстяк стрельнул в Сашу колючим, однако уважительным взглядом.

– Вы, я вижу, разбираетесь в книгоиздании? – спросил он.

– Немного.

– В таком случае вы не могли не заметить, что отсутствуют также норма и сигнатура‹Норма – текст в левом углу нижнего поля каждой книжной тетради, обозначающий принадлежность к данному изданию. Как правило, в ней указывается фамилия автора, первое слово заглавия, номер типографского заказа. Сигнатура – порядковый номер печатного листа, проставляемый перед нормой.›. А это говорит о…

– Это говорит лишь о том, – неожиданно резко перебил его Саша, – что книга, которую вы держите в руках, печаталась на заказ, крохотным тиражом и под строжайшим контролем со стороны заказчика. Чтобы правильно сброшюровать ее, норма не требовалась. И гравюр в ней нет именно потому, что она не предназначалась для широкого чтения. Ее должны были прочесть один-два человека. И для этих людей определяющим фактором являлось отнюдь не количество иллюстраций.

– М-да? – В голосе эксперта звучало уже не сомнение, а неприкрытый сарказм. – Ну, может быть, может быть. – Теперь он разговаривал с Костей, совершенно исключив Сашу из поля своего внимания. – В любом случае, подождите. Думаю, минут через тридцать смогу сказать вам что-нибудь определенное. Если понадобится дополнительное время, сообщу, когда можно будет забрать книгу и заключение.

– Хорошо, – примирительно ответил Костя. Они вместе прошли до двери, ведущей в святая святых – недра библиотеки. Саша, прищурясь, наблюдал за ними. Он представлял себе тихий разговор: – Вы не обижайтесь на него. Вообще-то он парень нормальный, но сегодня немного не в себе. Его машина сбила по дороге сюда. Вот он и…

– Да-да, – кивал эксперт. – Я заметил. Конечно. Видно, что человек не совсем здоров… Да и грязноват костюм у товарища вашего.

– Вот именно, – улыбнулся Костя. – Это он упал в лужу, когда его машина…

– М-да. Конечно. Эксперт скрылся за дверью, а Костя вернулся обратно.

– Что с тобой сегодня происходит, Сашук? – сиплым шепотом спросил он. – Как с цепи сорвался, ей-Богу.

– А я и сорвался, – ответил тот. – Я, Костя, с такой цепи сорвался, что ты и представить себе не можешь.

– Да ладно, будет тебе. – Костя недоверчиво отстранился, чтобы заглянуть приятелю в глаза. – Говорил же, езжай домой. Нет, не послушал, а теперь вон, – кивнул в сторону витрины с атласом, – переклинивает тебя.

– Поеду, – сказал Саша. – Прямо сейчас.

– Постой, – окончательно растерялся Костя. – А как же книга?

– Она мне больше не нужна. Я и без нее все вспомню. – Он решительно повернулся и пошел к двери.

– А я тебе ее завезу, – сказал ему в спину Костя. – Ближе к вечеру! Заодно и проведаю. Саша спустился по узкой лестнице на улицу, толкнул могучую дверь и вдохнул полной грудью. Как и прежде, небо затягивала здоровенная туча. На улице было сумеречно, но оно и к лучшему. Только тут, под открытым небом, дышалось спокойно. А тем временем Костя стоял посреди музейного зала, задумчиво шевеля губами и глядя на захлопнувшуюся дверь, словно все еще мог видеть Сашу. Кто-то коснулся его локтя. Костя вздрогнул и, словно очнувшись ото сна, повернул голову. Это был эксперт. Он стоял в тени колонны, поддерживающей высокий потолок, и улыбался.

– Это вы… – не без облегчения выдохнул Костя. – Испугали.

– Простите, – улыбнулся толстяк. В нем не осталось и следа сытой развязности. – Мы можем поговорить, так сказать, тет-а-тет?

– Да пожалуйста, – пожал плечами оперативник. – Ради Бога. – При этих словах пыльный музейный работник снова улыбнулся. – А что? Обнаружилось что-нибудь важное?

– Очень важное, очень, – покивал эксперт. – Позвольте вот сюда, в уголок. Здесь нас никто не побеспокоит. Я сейчас все объясню. Они прошли между витринами и устроились за одним из столов для посетителей. Костя автоматически отметил, что стол этот – самый дальний от того, за которым сидит смотрительница. Эксперт оглянулся. В его движениях появилась странная вороватость.

– В общем, насчет книги… Ваш товарищ был прав. Она подлинная, но не представляет ни малейшей ценности с точки зрения букинистики. Обычная беллетристика на библейскую тему. В конце прошлого века подобных книг выходило множество. В принципе ерунда, глупость, говорить не о чем. Я справился в центральной картотеке. В каталоге издательства «Благовествование» значится и даже тираж указан: три тысячи экземпляров.

– А почему же в книге тираж не проставлен? – спросил Костя.

– Наверное, такова была прихоть издателя. Если бы вы знали, к каким трюкам прибегали в то время, чтобы возбудить интерес к своей продукции, вас бы это не удивило. – Эксперт пожал плечами, при этом возникло ощущение, что он подтянул тело к неподвижной голове, на мгновение повиснув в воздухе вместе со стулом. – Так что цена вашему раритету – три копейки, и то исключительно по случаю базарного дня. Не верите мне – сходите в букинистический, там подтвердят.

– Почему не верю? – вздохнул Костя. – Верю. Вы же эксперт.

– Справка нужна?

– Насчет книги? Да нет, не надо. Подлинность установили, и ладно. А вот как бы узнать, кто ее брал в последние… скажем, полгода. А еще лучше, год.

– Узнаем, – пообещал эксперт. – Непременно. Сейчас и сходим. Только сначала мне нужно задать вам пару вопросов. Вы позволите?

– Пожалуйста, – недоумевающе ответил Костя. – Спрашивайте, если нужно.

– Вот и прекрасно. Итак, вопрос первый. Скажите, – вкрадчиво промурлыкал эксперт, – у вас есть мечта?

– Какая мечта?

– Ну, какие они бывают. Квартиру, например, получить, машину, или начальником милиции стать, или жениться на первой красавице, не знаю. Много денег, в конце концов.

– Не понял? – изумленно протянул Костя. – Это вы к чему? Эксперт улыбнулся многозначительно:

– Скоро поймете. Есть у вас такая мечта?

– Ну есть, конечно.

– Назовите.

– Зачем?

– Назовите, не бойтесь. Я ведь ее не украду. Костя открыл было рот, чтобы послать прилипчивого толстяка по матушке, но вместо этого, неожиданно для самого себя, пробормотал:

– Хотелось бы, конечно, стать…

– Хотелось бы, конечно, стать… кем? – эхом повторил эксперт.

– Ну… – Костя вдруг смутился и покраснел. – Начальником. Не всего уголовного розыска, конечно. Но хотя бы управления, – рваной скороговоркой добавил он.

– Ну что ж, – удовлетворенно кивнул эксперт. – Вполне приличная мечта. Власть – очень полезная и приятная штука. Власти добивались все мужчины с сильным характером. – Он вздохнул. – Только, боюсь, без посторонней помощи ваша мечта так и останется мечтой.

– Что-то я не пойму, к чему вы это все ведете? – Костя помрачнел. – У вас что, в нашем управлении помощник имеется? Толстая волосатая «лапа»?

– Да нет, конечно, – засмеялся тихим дребезжащим смехом эксперт. – Никакой волосатой «лапы» в вашем управлении у меня, разумеется, нет.

– Тогда к чему это все?

– Терпение, Константин Владиславович. Терпение. Вам ведь известно, что в вашем управлении полно чьих-то протеже.

– Ну? И что дальше? – совсем уж скисая, спросил Костя. Честно говоря, в самом потаенном уголке души он надеялся, что этот странный толстяк скажет: «Да есть один знакомый. Может помочь». Нет, это не значит, что он, Костя, принял бы помощь, но сам шанс… Знать, что мог иметь, но отказался, все же легче, чем тонуть, прекрасно осознавая, в чем именно тонешь.

– Вот эти протеже и ползут по ступенькам иерархической лестницы, – спокойно и рассудительно продолжал вколачивать гвозди в крышку Костиного гроба эксперт. – Вас же, если и замечают, все равно не оценивают по достоинству. А в качестве кандидатуры на пост начальника управления не рассматривают вовсе. Каждое кресло, стоящее чуть выше остальных, расписано на годы вперед. К каждому уже стоит очередь из молодых, наглых, нахрапистых бездарей.

– М-да, – Костя нахмурился. Эксперт словно читал его собственные мысли. – Так оно и есть.

– Вот видите. На руководящие посты всегда пробивались карьеристы, а не таланты. Ставленники уйдут наверх, на их место придут другие. А вы… Вы до самой пенсии так и останетесь простым оперативником. Хотя… нет. Ближе к пятидесяти вам, наверное, все-таки кинут подачку, чтобы соблюсти видимость справедливости. Пожалуют, например, должность начальника целого отдела. – Эксперт усмехнулся печально и развел руками. – Что же, такова судьба большинства талантов. От рождения до смерти – один миг, полный несбывающихся надежд. Ровный, без взлетов и падений. Таланты, в отличие от бездарей, умирают в тоске, потому что их жизнь оказалась никому не нужна, их талант не востребован. Вот вы, например, поймали одного из самых опасных преступников последних лет – Потрошителя. Кто-нибудь оценил это? Нет. Очередные звания, продвижения и даже пара орденов – все это достанется начальству. Вам же предстоит довольствоваться благодарностью и скромной премией. Да и премию-то зажмут. Костя кивнул утвердительно, но, спохватившись, спросил:

– Откуда вы знаете?

– Что именно?

– Что я поймал Потрошителя.

– Видел вашу фотографию в позавчерашней «Вечерке». У Склифосовского. Вы стояли рядом с носилками.

– Да, верно. Было такое. Оперативник помрачнел еще больше. Он вдруг вспомнил последние слова Саши и подумал: а ведь действительно, не мог этот парень носить нож в кармане больше двух-трех минут. Распоролся бы кармашек. А карманы-то у него целые. Да и дома при обыске ничего не нашли. Ни одной заляпанной кровью вещи. Ни одной куртки, плаща или пальто, в которых были бы прорезаны карманы. И ножен не нашли тоже. А ну как и правда взяли не того? Костя вздохнул. Ему стало совсем уж тоскливо. Он чувствовал: странный толстяк прав на сто процентов. Именно так все и будет. До самой смерти в рядовых оперативниках, а под конец, как обглоданную кость, – начальника отдела. Ему захотелось завыть. Никакого просвета впереди. Ни единого. Ни самого крошечного. Так все и будет тянуться. Бесконечные, унылые, серые годы.

– И что?.. – спросил Костя. – Ничего нельзя сделать? Отчего-то у него возникла уверенность, что эксперт знает ответ на любой, даже самый сокровенный, вопрос. Тот подался к самому уху Кости и спросил жарким шепотом:

– Ну, зачем так пессимистично? Вы хотели бы, чтобы ваша мечта исполнилась? Причем не когда-то там, в необозримом будущем, а в самое ближайшее время. Хотели бы? Костя молча и очень серьезно мотнул головой. Разговор получался довольно дикий. Но что-то в тоне странного толстяка убеждало его: тот спрашивает не без причины.

– Знать бы еще как…

– Терпение, терпение. Сейчас поймете, – поднял пухлые ладошки эксперт и, наклонившись ближе, почти улегшись грудью на стол, спросил: – Прежде, чем сделать предложение, я бы хотел услышать ответ на второй вопрос: во сколько вы оцениваете свою мечту?

– Понятно. – Костя мрачно откинулся на стуле. – Значит, прав был Сашка. Книга дорогая. Знаешь что, мужик, неси-ка ты ее сюда, пока я на тебя не надел наручники, не взял за шкирку и не доставил на Петровку.

– Это за какой же такой грех? – вполне натурально изумился эксперт.

– А за такой такой, – зло ответил Костя. – Я тебе кто? Кидала какой-нибудь недоделанный? Думаешь, я… – Он судорожно проглотил вставший вдруг в горле горький комок. – Что ты мне тут голову морочишь, сука? Что ты мне тут… Сволочь. Тварь позорная. Ощущение обманутых ожиданий затопило его ледяной талой водой. Было оно протухшим, обидным и очень-очень болезненным. До слез. Костя едва не заплакал. «Сейчас пойду домой и удавлюсь на брючном ремне, – подумал он. – На хрен нужна такая жизнь?»

– Да что вы, что вы? – Эксперт всплеснул руками и даже отвернулся, будто ему было тошно от одних только слов. – Подумайте сами, неглупый вроде бы человек, разве я рискнул бы предлагать сотруднику органов, тем более совершенно мне незнакомому, что-нибудь противозаконное? Зачем? – Он с ловкостью заправского фокусника извлек из широкого кармана халата книгу, положил ее на стол и подвинул оперативнику. – Заберите ее на здоровье. Не хотите разговаривать – не надо. – Он поднялся со стула, одернул полы халата. – Только не забудьте распрощаться со своей мечтой. Боюсь, она так и останется несбывшейся. Начальников управления у нас за красивые глаза не дают. Желаю здравствовать.

– Постойте-ка, – остановил эксперта Костя. Он, стараясь держаться уверенно и твердо, даже насмешливо, невольно сбивался на вопросительно-просящий тон. – Если эта книга ничего не стоит, за что же вы предлагали мне кучу денег?

– Позвольте, разве я сказал «деньги»? – спросил эксперт, снова присаживаясь. Артистический талант его не имел границ. – Не-ет. Речь шла не о деньгах. Я предлагал вам мечту! – Он поднял палец. – Слышите? Мечту! Самую главную. Самую желанную. Самую чудесную. Меч-ту! – повторил он, и слово прозвучало перезвоном серебряных колокольчиков.

– Мечту, – повторил Костя. – За книгу?

– Отнесите ее своему приятелю, пусть поставит на полку и сдувает пыль по пятницам. Она не заинтересует никого, кроме фанатиков-букинистов. Да и то не всех, а только самых неопытных.

– Ну, допустим, я бы согласился. И… что? Что я должен был бы сделать, чтобы… – Костя даже побледнел от волнения. Слова давались ему с трудом. – Ну… Чтобы…

– Чтобы сбылась ваша мечта? – помог эксперт.

– Да.

– В сущности, ничего. – Толстяк победно откинулся на стуле. – Один крохотный пустячок. Не волнуйтесь. Вам это не будет стоить ровным счетом никаких усилий. Но вы же взрослый, рассудительный человек и должны понимать: ничто в этом мире не дается даром. За все приходится платить. Только одним очень дорого, а другим, – вот как вам, например, – сущие пустяки. И никакого криминала.

– Даже не знаю. Так странно все…

– Ничего странного. Просто практичный подход. Так что? Согласны?

– Ну, если это серьезно… И если действительно не будет никакого криминала… Согласен. Конечно. Разумеется.

– Но учтите, – предупредил его эксперт. – Если вы согласитесь, обратного пути не будет. Благодарность может не знать границ, – многозначительно добавил он и тут же оговорился, – но и наказание за отступничество будет суровым. Преданность и искренность всегда открывали перед умными людьми блестящие, просто сказочные перспективы. Кто знает, может быть, и до самых «небес» дорастете. Станете начальником всей московской милиции, а то и министром МВД. – Костя улыбнулся смущенно. На лице его застыло то самое выражение радостного детского ожидания, с которым ребенок входит в магазин игрушек. – Все зависит от преданности и только от нее. Впрочем, что я вам рассказываю. Сами все увидите. Итак, – эксперт стал серьезным, – вы согласны?

– И… начальником управления? – спросил Костя. – Даже не верится, что все так просто.

– Не сразу, конечно, а, скажем, в течение года, чтобы не возбуждать ненужных кривотолков. А через день, как аванс, начальником отдела. В качестве подтверждения серьезности намерений.

– Ну да, – согласился Костя и смутился еще больше. – Конечно. Чтобы не возбуждать… Но все равно не верится.

– А вы проверьте. В конце концов, чем вы рискуете? – ухмыльнулся тот.

– Ладно. Я согласен, – торопливо пробормотал Костя. – Что я должен буду сделать?

– Для начала, – эксперт снова запустил руку в карман халата и достал крохотного божка из слоновой кости. – Помолитесь сегодня вечером.

– В каком смысле? – не понял Костя.

– В прямом. Помолитесь.

– У вас что, секта, что ли, какая-то?

– Зачем? Не секта, а самая обычная церковь. И, кстати, – эксперт наклонился вперед и вдруг спросил жестко и требовательно, глядя Косте в глаза: – Вам-то лично не все равно? Секта – не секта. Вы хотите стать начальником управления или нет?

– Хочу, – твердо ответил Костя, подумав: а действительно, не все ли ему равно? И добавил: – Только я… ни одной молитвы не помню.

– Ничего страшного. Не помните и не надо. Просто обратитесь к Господу. Только искренне обратитесь, – и потряс пухлым пальчиком. – Смотрите, искренне. Мы все равно узнаем.

– Хорошо, – согласился оперативник. – Помолюсь. Искренне.

– Тогда возьмите. – Эксперт сунул ему в ладонь божка. Костя торопливо сжал пальцы и почувствовал тепло, идущее то ли от божка, то ли от слоновой кости. – А завтра к десяти утра приходите вот по этому адресу. – Толстяк в третий раз запустил руку в карман и достал крохотную визитку с выдавленным на ней адресом. – Только не говорите об этом никому. Вы поняли?

– Почему?

– Людей много. И у каждого есть заветная мечта, а Бог – он не Фигаро. На всех, знаете ли, не наработаешь. Кстати, вдруг кто-нибудь из ваших же коллег тоже захочет стать начальником управления? Как тогда? Кого из вас предпочесть? А таких немало, уверяю вас.

– Я никому не скажу, – решительно пообещал Костя и спрятал карточку в нагрудный карман пиджака.

– Вот и все. – Эксперт улыбнулся и развел руками. – Добро пожаловать в наше маленькое сообщество. Приходите завтра, не пожалеете. С такими людьми познакомитесь… – Не переставая улыбаться, он закатил глаза и прищелкнул языком, а затем поднялся со стула. – Ну, а теперь пойдемте, посмотрим учетную карточку, которой вы интересовались, а заодно и насчет книги поговорим…

***

От библиотеки Саша повернул не направо, к метро, а пошел по Арбату в сторону Смоленской площади. Раньше он любил гулять. Прогулки позволяли ему спокойно сосредоточиться, собраться, подумать. Но то было раньше. Раньше он много чего любил делать. Теперь же все, что происходило с ним до вчерашнего дня, казалось пустым и никчемным. Работа? Кому нужна его работа? Действительно ли стоило лечить тех, кого он лечил? Слышали голоса? Гилгул, Гончий, тоже слышит их время от времени. Давайте запрем его в больницу и накачаем аминазином до такой степени, чтобы отупел, превратился в клинического идиота. Пусть занимается бухгалтерией на каком-нибудь госпредприятии. Саша кувыркался во времени, рывками перемещаясь в пространстве. Он словно прыгал через ступеньку. Кувырок – «Пентагон». Следующий – ресторан «Прага». Третий – гастроном «Новоарбатский». Без промежутков, смазанно. И на очередном кувырке налетел на кого-то, ударился всем телом. Пробормотал торопливо:

– Извините.

– Спишь, что ли, на ходу, братан? Так ты глаза-то разуй, – не без раздражения ответил ему чей-то голос.

– А то на неприятности налетишь и сам не заметишь, – поддержал второй. И оба засмеялись.

– Извините. Саша раскрыл пошире глаза и тряхнул головой, отгоняя клубящуюся в голове туманную хмурь. Действительно, словно уснул на ходу. Поднял взгляд и невольно затаил дыхание. Их было двое. Молодые, – лет по двадцать пять, не больше, – в хороших дорогих костюмах. Из-под расстегнутых воротников рубашек ядовито выползали золотые цепи. На руках золотые же браслеты, на пальцах – тяжеленькие, сытые перстни. Тот, что пониже, держал сотовый телефон. Оба смотрели на него. Низенький неприятно улыбался. Тот, что повыше, был исполнен серьеза, глядел внимательно, изучающе. Саша узнал их. Золотые кресты были наперстными знаками левитов, – Саша различал это даже сквозь ткань дорогих рубашек, – на лицах застыла печать Дэефета – благословленной, осознанной исключительности и права отлучения от жизни. Саша видел пульсирующую в их телах черноту, но это была не боль, как у Аннона. Нет, здесь было другое. Их чернота вбирала чужую боль, чужую смерть, питалась ею. Во все времена эти люди назывались по-разному. Но по сути оставались теми же, кем были. Всегда. Из года в год. Из века в век. Их задача – внушать страх и страхом приводить к вере. К Га-Шему. Они видоизменялись, но никогда, никогда не исчезали совсем. Каста левитов. Исключительных. Черные фигуры на улицах ночного Иевус-Селима. Левиты выполняли свое предназначение. Они выполняют его и теперь. Можно было позвать на помощь, но стоящий шагах в тридцати милиционер понятливо отвернулся. Он пользовался незыблемым правилом, прошедшим через века: городская стража не имеет права вмешиваться в дела левитов. Саша невольно оглянулся. Церковь. Не действующая, но когда-то она освящалась. Наверное. Не вполне осознавая, что делает, он опустил руку в карман грязного пальто. В нем имелась специальная прорезь, благодаря которой можно было, не задирая полы, достать что-либо из пиджака или кармана брюк. Оба широкоплечих заметили его движение и дружно сунули руки за отвороты пальто и пиджаков. Глаза их сузились. Первый смотрел Саше в лицо. Второй быстро оглядывал Арбат. Саша вдруг понял, что через секунду его убьют. Застрелят. Он упадет прямо в грязную лужу, что безбрежно раскинулась за спиной, и кровь его смешается с дождевой водой. Честно говоря, Саша даже обрадовался тому, что умрет. Совершенно искренне. Все закончится. Во всяком случае, теперь. А в следующую секунду Саша совершенно точно понял, почему Гончий стремился выполнить свое предназначение каждый раз, когда приходил в мир. Он просто очень устал. Очень. И он не хотел рождаться снова, чтобы потом снова умереть. Он хотел успокоиться раз и навсегда. Это не вечная жизнь. Это вообще нельзя назвать жизнью. Умирая, он хотел знать, что уже не родится вновь и что никогда больше в его дверь не постучит Ангел и не скажет: «Пора, Гилгул. Время». И что настоящее никогда больше не будет распято на кресте прошлого. И ему не придется корчиться от боли, вспоминая все, что он сделал когда-то. Ангел сказал, что Гончий обманул боль? Он ошибся. Боль нельзя обмануть. Гилгул наивно надеялся сделать это, но в результате обманул лишь самого себя. Саша сгреб в кармане мелочь, вытащил руку и принялся со вселенской сосредоточенностью дегенерата пересчитывать монетки. Оба широкоплечих изумленно уставились сначала на его руки, а затем на лицо, точнее, на шевелящиеся беззвучно губы. Затем низкий хмыкнул, гыкнул громко и заржал от души, весело, заодно вынимая руку из-под пальто. Второй же цыкнул зубом, покачал головой и пробормотал:

– М…к, б… – Он протянул руку и несильно, но очень обидно хлестнул Сашу по щеке раскрытой ладонью. – Живи, баран. Саша со старательно-фальшивым недоумением посмотрел на высокого, но тот уже повернулся к приятелю. А низкий, оценив Сашино изумление, хмыкнул:

– Не спи на ходу, придурошный. Они обошли его с двух сторон, как столб или афишную тумбу, и небрежно зашагали к «Новоарбатскому». Эти двое вообще выглядели небрежно. Они были левитами, за их небрежностью скрывалась смерть. Саша опустил в карман монеты и пошел дальше. Навстречу ему спешили люди. Птахами порхнули две девушки. Одна что-то рассказывала другой, а та весело скалилась ровненькими белыми зубками. Мужчина в сиреневой болоньевой куртке восторженно смотрел по сторонам. Женщина с сумками и печальным лицом античной рабыни. Двое парней, жующих на ходу булки с сосиской, старательно стирали с подбородков кетчуп. Лица. Глаза. Безразличные, отсутствующие. У каждого из них была своя вселенная, и в этих вселенных не находилось места другим. Саша остановился и повернулся к спешащим мимо людям лицом. Их поток был нескончаем. А ему вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль: если Ангел говорил правду, – а он уже был почти уверен в этом, – тогда Саша мог рассказать им нечто такое, о чем они даже не догадывались. Он мог бы проповедовать этим жующим, пьющим, довольным, беспечным людям. Он мог бы рассказать им о том, что такое страдание и исступление. Он мог бы объяснить им, что такое душа. Он мог бы поведать о страхе неизбежной предопределенной смерти ради других, не единоразовой, как у известного всем Иисуса Христа, а постоянной, повторяющейся из жизни в жизнь. И если бы ему удалось сделать это понятно и доходчиво, так, чтобы остальные прочувствовали кошмар жертвенной жизни до глубины тех самых душ, за которые раз за разом умирает несчастный библейский Лот, то они содрогнулись бы от глубины страданий, пережитых Гилгулом. Избранником Господа. Вечным Странником. Жертвенным Агнцем. И, конечно, они бы поняли… Он должен был это сделать. Саша остановился и протянул к ним руки. И открыл уже рот, чтобы сказать первые – самые важные! – слова: «Братья и сестры»… Но вдруг заметил брошенный в его сторону настороженный взгляд. Затем еще один и еще. Потом кто-то из проходящих мимо осуждающе покачал головой и… кинул монетку. Она упала к его ногам и покатилась крохотной серебристой луной, пока не упала в лужицу и не утонула в ней. Саша поднял взгляд. Еще одна монетка. Еще одна. Какая-то сердобольная бабулька остановилась и сунула ему новенький блестящий двухрублевик.

– Господи, дожили, – прошамкала она тяжко. – Ужо молодые на папереть идуть. Саша оглядел толпу и увидел Леонида Юрьевича. Тот стоял у витрины магазина и смотрел на него. Поймав встречный взгляд, он достал сигарету, зажигалку и закурил. Раздвигая толпу руками, словно пловец волну, слыша летящее вслед брезгливое бормотание, Саша пересек тротуар и остановился в трех шагах от ночного гостя. На сей раз Леонид Юрьевич не исчез, не пропал, не растворился.

– Что вы здесь делаете? – громко спросил Саша.

– То же, что и вы, – ответил Леонид Юрьевич. – Я вижу, Александр Евгеньевич, вам удалось кое-что вспомнить.

– Удалось, – подтвердил Саша.

– Это очень хорошо. Леонид Юрьевич огляделся в поисках урны, но урн рядом не было, поэтому он бросил окурок на асфальт и затоптал ногой. Затем отлепился от стены и шагнул к Саше. Тот моментально отступил на шаг и поднял руку, словно она могла удержать Леонида Юрьевича на расстоянии.

– Не приближайтесь ко мне, – громко сказал Саша.

– Ну-ну, – примирительно пробормотал ночной гость, однако остановился. – Не дурите, Александр Евгеньевич. Люди же смотрят.

– Плевать! – рявкнул Саша, отступая, сохраняя дистанцию. – Пускай смотрят. Александр Евгеньевич пожал плечами:

– Как хотите, конечно, но я не понимаю…

– Ах, не понимаете, – враждебно ответил Саша, одной рукой доставая из кармана сигареты, вторую же по-прежнему держа вытянутой перед собой. – А по-моему, очень даже хорошо понимаете! – Он закурил, не спуская с ночного гостя глаз. – Это ведь вы толкнули меня под машину?

– Да что вы, Александр Евгеньевич, – ответил тот. – Зачем бы я стал это делать?

– Вам виднее.

– Нет. Это не я.

– А кто же, если не вы?

– Полагаю, ваш знакомец из четвертого бокса Института Склифосовского.

– Нет уж, – категорично воскликнул Саша. – Наоборот. Он предупреждал меня!

– Это и произвело на вас впечатление, – кивнул Леонид Юрьевич. – Понятно. Александр Евгеньевич, вы должны уяснить для себя раз и навсегда: тот, с кем вы разговаривали, чрезвычайно хитер. Недаром же в народе его называют «лукавый». Никогда, слышите, никогда не воспринимайте его слова буквально. Он вас обманет. Вы его – нет. И не пытайтесь. Учишь вас, учишь…

– Вы меня учите? – изумился Саша.

– Вы сами себя учите, – Леонид Юрьевич вздохнул, покачал головой. – Каждый раз приходится начинать все заново.

– Что приходится начинать? – не понял Саша.

– Все.

– Что-то я не понял. Чему это я сам себя учу?

– Тысяча пятьсот девяносто седьмой год. Вы рассказываете свою историю одному англичанину. Конечно, сглаживая и затушевывая слишком уж настораживающие подробности. Помните? На мгновение Саша ощутил запах кабака. Кислятины, пота, резкого табачного дыма. В ушах поплыли громкие голоса, говорящие на странном английском. Звон кружек, шипение жира на жаровнях, крики хозяина корчмы. Гогот и шумная потасовка в углу. Чад, плывущий по залу. Увидел внимательные глаза бледного остроносого человека с длинными черными волосами и тонкими усиками.

– Помните, – констатировал удовлетворенно Леонид Юрьевич. – Ну и набрались вы тогда, Александр Евгеньевич. Однако результат все-таки оказался впечатляющим. Девять лет спустя на сцене лондонского театра «Глобус» впервые была показана одна из лучших трагедий Шекспира о кавдорском тане, который сперва заключил союз с дьяволом, а затем решил обмануть его.

– «Макбет».

– Именно. Ваш рассказ претерпел существенные изменения в угоду драматургии, но смысл-то сохранился. Король Макбет вам никого не напоминает?

– Иегудейского Царя, – пробормотал Саша, подумав всего секунду.

– Верно, – улыбнулся Леонид Юрьевич. – Как говорится, попали в самое «яблочко».

– Значит, я беседовал с Шекспиром?

– И не только с ним. Тысяча семьсот девяносто девятый год. Германия, Веймар. Внушительных габаритов жизнерадостный мужчина. Помните? Кстати, вы так и не научились правильно произносить его фамилию по-немецки и выговаривали ее на английский манер – Геси.

– Гете?

– Верно. Иоганн Вольфганг Гете. Старик был настолько потрясен вашим рассказом, что не мог закончить своего «Фауста» двадцать четыре года. Каждый раз ему казалось, что пьеса недостаточно эмоциональна и выразительна или неточно передает суть замысла. Впрочем, и после окончания Гете не был полностью удовлетворен результатом. Он подошел к истине ближе других, однако и над ним властвовали стереотипы. – Леонид Юрьевич снова закурил, затянулся глубоко, выпустил дым к серому небу. – Что вы видите? – вдруг спросил он.

– Где? – не понял Саша.

– Над головой.

– Небо. Небо, затянутое тучей.

– Это не туча. Это страх. Страх, повисший над твоим городом, – спокойно ответил Леонид Юрьевич. – Тебе приходилось видеть его и раньше. Вспоминай, вспоминай, Гилгул. Это важно. – Он снова затянулся. – Конец прошлого века. Англия. Доктор Рослин Д'Онстон. Вспоминайте. Это гораздо проще, чем кажется. Вы были очень дружны с лондонской богемой. Кое-кого лечили. Среди пациентов, в частности, был чудаковатый молодой человек, писатель и философ. Звали его Роберт Льюис Балфур. Помните? Саша кивнул. Воспоминания рождались в его голове сами по себе. Его память была подобна рыбаку, выдергивающему рыбу из темной воды. Он действительно вспомнил мрачноватого молодого человека, вечно озабоченного собственным здоровьем. Помнится, тот особенно страдал желудком и вызывал к себе доктора Д'Онстона минимум дважды в неделю.

– Роберт Льюис Балфур Стивенсон, – прошептал Саша.

– Верно. Вы рассказали ему о своей жизни, и он написал роман о докторе Джекиле и мистере Хайде. Потрясающая история о Добре, которое, превращаясь в злодея Хайда, убивает людей. Там-то были прямые намеки на вашу персону. Например, Роберт Льюис назвал истинную профессию Гончего в той жизни. Джекил был доктором. Очнувшись, он, как и вы, не помнил поступков Хайда. И, кстати, в первом варианте рукописи доктора звали не Джекил, и даже не Джек Килл, – как во втором варианте, – а Джек Кэтч‹$FИмеется в виду роман Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Игра слов: «Kill» – убивать. «Jack Ketch» – палач. «Hide» – прятаться. Здесь – «прячущийся».›. Название, как и сам роман, полны метафор. Прочтите его внимательно, Александр Евгеньевич. Он о вас. Позже Стивенсон рассказал вашу историю своему знакомому, тоже писателю, Оскару Фингалу О'Флаэрти Уилсу Уайлду, и в тысяча восемьсот девяносто первом году Уайлд закончил свой «Портрет Дориана Грея». Этот роман тоже о вас. – Леонид Юрьевич затянулся последний раз, затоптал окурок и продолжил: – Точнее, о человеке, захотевшем жить вечно. Так и случилось. Грей перестал стареть, вместо него старел портрет. Так вот, под портретом Уайлд подразумевал вашу, Александр Евгеньевич, душу. А теперь вспомните, чем заканчивается каждая из четырех вышеназванных книг?

– Смертью главного персонажа, – пробормотал Саша.

– Именно. И Шекспир, и Гете, и Стивенсон, и Уайлд знали, что ничем не могут помочь Гончему. Их книги были скорее напоминанием вам и предупреждением всем остальным – Зло хитрее любого из смертных. Кстати, – Леонид Юрьевич посмотрел по сторонам. – Раз уж мы все равно разговариваем, не могли бы вы все-таки опустить руку? Люди ведь смотрят, неудобно. Могут не так понять. И потом, если бы я решил кинуться на вас с ножом, поднятая рука меня не остановила бы.

– Пожалуй. Саша опустил руку. Но продолжал внимательно следить за собеседником.

– Так вот, – удовлетворенно продолжал Леонид Юрьевич. – Мой оппонент поступил очень разумно. Он предупредил вас о предстоящем несчастье, а затем толкнул под машину. Вы должны были поверить в то, что это сделал я. Отсюда вывод: именно я – ваш противник. Я, а не он.

– Я в это поверил, – сказал Саша.

– Значит, его трюк удался, – пожал плечами собеседник.

– Не знаю, – пробормотал Саша. – Я уже ничего не понимаю. Кому из вас верить, кому не верить.

– А вы прислушайтесь к своей душе. Предвестник может обмануть разум, но не душу. Душа никогда не лжет. И еще… – Он сунул руку за пазуху и достал небольшую склянку. – Смотрите. – В склянке плескалась прозрачная жидкость. – Знаете, что это?

– Откуда же мне знать? Кислота. Или водка.

– Прошу прощения. – Леонид Юрьевич откупорил склянку, сделал два шага вперед и оказался в полуметре от Саши. – Понюхайте.

– Зачем?

– Понюхайте, понюхайте. Саша взял склянку из рук собеседника, понюхал.

– Не пахнет.

– Она и не должна пахнуть. – Леонид Юрьевич забрал бутылочку и вдруг резко выплеснул жидкость под ноги Саше. – Это святая вода, – объяснил он, пряча склянку в карман. – Я набрал ее сегодня утром в церкви. Если бы мне была нужна ваша смерть, я бы сейчас полоснул вас по горлу. Вы что-то слишком неосмотрительны для Гончего. – Саша быстро отступил назад. – Это вам не помогло бы. Совсем необязательно убивать Гончего на Святой земле. Достаточно пролить там его кровь. – Леонид Юрьевич отошел в сторону. – Не стану вас смущать. А то вы, чего доброго, решите, будто я хочу вас убить. Саша молчал, глядя на собеседника исподлобья.

– Ладно. Допустим, я вам поверю. И что же дальше?

– Дальше, – ответил Леонид Юрьевич. – Дальше вы должны освятить четвертый бокс двенадцатого этажа института и убить Предвестника. Способ я показал. Его кровь прольется на Святую землю и все закончится. Или же сделать так, чтобы его освободили, потом заманить на освященное место и убить там. Но прежде вам придется убить женщину, носящую в себе его последнего, шестого, сына. Иначе он возродится в собственном семени.

– Стоп, – поднял обе руки Саша. – Подождите. О чем вы говорите? По словам Потрошит… Анг… то есть вашего оппонента, я убил уже всех, кого было нужно.

– Нет, – покачал головой Леонид Юрьевич. – Вспомните настоящего Потрошителя. Он убил шестерых женщин. Каждый раз их шестеро! Поймите, шесть – число Зла. Шесть женщин. Шесть детей от шести женщин. И Шестой ребенок – предвестник. Шестой из шести и от шести! 666! Вы же знали это! И даже написали самому себе в «Откровениях»! Три «всадника» – три представителя знати. Черный, белый и желтый – по цвету рас. Негроид, европоид и азиат. Четвертый – всадник бледный. Аристократ. Он будет повелевать первыми тремя. Пятый – сам Предвестник. Шестой – ОН!

– «Откровения Иоанна Богослова»? – спросил Саша.

– Да, – с жаром воскликнул Леонид Юрьевич. – Вы написали их для себя.

– Но вы говорили, что я написал «Благовествование»?

– Вы написали обе эти книги на случай, если в какой-то жизни родитесь служителем церкви. Служитель церкви побрезговал бы даже в руки взять ваше «Благовествование»! Вот тогда-то вам и пришлось бы воспользоваться «Откровениями».

– Ну, может быть, – с сомнением отозвался Саша.

– Это точно! – поправил его Леонид Юрьевич. – Иоанн – имя, практически одинаковое для всех народов. Иван, Жан, Иоганн, Джон и так далее. Иметь такое имя – все равно что не иметь никакого. Богослова вы выбрали как знак, что написанное – от Него!

– И значит, есть еще шестая женщина?..

– А как иначе ваш друг Костя поймал бы Потрошителя? И что вы делали в том месте, где они схватили Предвестника?

– Я там не был, – воскликнул Саша, делая еще шаг назад.

– Ты там был, – жестко ответил Леонид Юрьевич, подступая к нему. – Был. Стоял в стороне и смотрел. Только ты забыл про убийства так же, как и про все остальное! Хватит прятаться, Гилгул. Пора открыть глаза! Время пришло!

– Ты знаешь, кто эта шестая женщина? – спросил странным картонным голосом Саша.

– Нет. Ребенок еще не родился, он пока никто. Пути не обретшего плоти человеческой неведомы Ему, поскольку душа нерожденного чиста. Но мы узнаем, кто он.

– Как?

– По его матери. Ее-то душа черна, как ни у кого больше.

– Когда? Леонид Юрьевич чуть наклонил голову.

– Надеюсь, что прежде, чем Предвестник доберется до тебя.

– Что мне делать сейчас?

– Пока поезжай домой. И никуда не выходи до моего возвращения, – сказал Леонид Юрьевич. – Самое главное, не встречайся больше с Предвестником. Он мастер смущать умы. Помни, что я говорил тебе. Не все, что ты видишь, на самом деле таково, каким кажется.

– Ты это к чему?

– Посмотри на небо. Тебе кажется, что там туча. На самом деле – страх. Саша послушно задрал голову. Туча выглядела обычной тучей, клубящейся серыми ватными комьями. Правда, висела она очень низко, над самыми крышами арбатских высоток, но от этого не переставала быть всего лишь тучей. С другой стороны, не ее ли видел Аннон над Палестиной? Точнее, над Дэефетовским городом Иевус-Селимом?

– Скажи… Саша опустил взгляд и осекся. Леонида Юрьевича не было. Он исчез. Саша вздохнул. Снова он один. Снова ему ничего не оставалось, кроме как рыться в собственной памяти, вылавливая подробности предыдущих жизней…

***

«Адраазар поспешно спустился с городской стены и направился ко дворцу Аннона. Стражи царской охранной когорты, стоявшие у ворот, расступились, пропуская его. Во дворе Адраазар застал царского лекаря и десяток слуг. Одни омывали тело Царя, другие смазывали раны бальзамом. Посреди двора на циновке были аккуратно разложены латы, шлемы, щиты и оружие павших Царей Рехова и Моава. Чуть в стороне от них – латы Аннона. Сам Аннон лежал на плетеном, застеленном циновкой лежаке совершенно голый, покрытый темно-бурой, засохшей коростой крови. Адраазар приблизился, остановился в двух шагах за спиной лекаря. Спросил негромко:

– Раны серьезны? Тот обернулся, неопределенно качнул головой:

– Стрела попала господину в спину. На правом боку глубокая рана от удара мечом. Сломано несколько костей. Истекло много крови. Адраазар прошел к циновке, наклонился и внимательно осмотрел окровавленные латы. На всех трех повреждения оказались практически одинаковыми – справа на боку, чуть ниже груди, медные пластины смяты страшным ударом, а некоторые и вовсе перерублены пополам. Стрела же, очевидно, вонзилась в спину Аннона над срезом лат, не оставив на меди следа.

– Охрана! – крикнул Адраазар, поворачиваясь к двери. Мгновение спустя во дворе появился один из воинов охранной когорты. – Забери это, отнеси меднику. Он указал на латы. Воин с готовностью подхватил латы и скрылся за воротами. Адраазар же подошел к Аннону и опустился на корточки, осматривая рану. По его невозмутимому лицу трудно было понять, что он думает. Когда же он выпрямился, то увидел, что глаза Аннона открыты.

– Ты пришел в себя, Царь Аммонитянский, – улыбнулся Адраазар. – Это хороший знак.

– Мне нужно поговорить с тобой, Царь Сувский, – прошептал Аннон. Адраазар кивнул и, не оборачиваясь, приказал:

– Оставьте нас. – Слуги прикрыли наготу Аннона и вышли следом за лекарем. Только тогда Адраазар заговорил вновь: – Что ты хотел сказать мне, Аннон? Я слушаю тебя.

– Клянись помогать моему народу до тех пор, пока я не наберусь сил подняться на ноги, – прошептал бледными губами Аннон.

– Я поклялся на верность тебе в этой войне, – шевельнул бровью Адраазар. – Никто и никогда еще не мог упрекнуть арамея в том, что он нечестив. – И, вспомнив легионеров Това, помрачнел: – До сегодняшнего дня. Царь Товский покрыл арамеев позором. Но, – тут же добавил Адраазар, – никто и никогда не сможет сказать этого об Адраазаре и его воинах.

– Кто-нибудь еще остался?

– Мой отец, Царь Рехова, погиб, – ответил Адраазар. – Когда все закончится, я объявлю траур. Но не теперь. Твой брат погиб тоже. Мне кажется, это дело рук Избранных. Наемников-убийц. Я слышал, у царя Дэефета целая когорта таких. Он набрал их из тех разбойников и головорезов, с которыми сам когда-то грабил и убивал. – Адраазар выдержал паузу. – Странно подумать, если бы в свое время твой отец не уговорил твоего старшего брата, убитого сегодня, помочь Дэефету, Царя Иегудейского уже не было бы в живых‹$FСлучай, о котором идет речь, описан в 1-й книге Царств. Глава 22. Когда царь Саул искал Давида, чтобы расправиться с ним, тот пробрался в моавитянский город Массифу и попросил царя моавитян спрятать его и его родителей от гнева Саула. Несмотря на то, что войско израильское уже тогда представляло достаточно серьезную угрозу для соседних царств, моавитяне согласились спрятать Давида.›. – Он вздохнул. – Судя по отметинам на латах, удары были очень сильными и точными. Воины, нанесшие их, специально пробивались к заранее назначенным жертвам. Тебе повезло. То ли твоя охрана оказалась умнее, то ли Избранный получил задание только ранить, но не убить тебя. В любом случае, ты остался жив. И это совсем неплохо.

– Велики ли потери?

– Мы оставили на поле боя больше двух третей от всех воинов. Но пусть это не пугает тебя. Я уже распорядился начать подготовку к обороне. Иегудеям придется хорошо потрудиться, чтобы взять Раббат. У нас достаточно стрел и снарядов для пращей. Провианта пока тоже в достатке. Я приказал выставить для охраны акведука когорту лучших стрелков. Иегудеям не удастся приблизиться к нему даже на двести шагов. Можешь быть спокоен. Смерть от голода и жажды нам не грозит.

– Мы можем тайно выйти из города? – еще тише спросил Аннон.

– Нет, – покачал головой Адраазар. Вопрос удивил его. – Израильтяне взяли Раббат в кольцо.

– Скоро Дэефет пошлет новое войско, – Аннон отвернулся.

– Ничего, – на губах Адраазара появилась жесткая улыбка. – Я предвидел подобную возможность. Корпуса Совака‹Совак – главный военачальник в армии Адраазара.› встретят иегудеев у Иерихона. А потом Совак придет к Раббату, и тогда мы выйдем из города и сразимся с сынами Иегудиными. При поддержке двух свежих корпусов перебить воинов Иоава не составит труда. Клянусь Господом, ни один из этих пустынных псов не уйдет живым.

– Не клянись Господом, Царь Сувский, – тихо сказал Аннон. – Господь не помощник нам. Адраазар нахмурился:

– Я не понимаю тебя, Аннон, сын Нааса.

– Боюсь, все пойдет не так, как ты задумываешь, Адраазар. – Аннон повернул голову и посмотрел на собеседника. – Корпуса Совака будут разгромлены у Иерихона.

– Нет, – Адраазар улыбнулся и качнул головой. – Ты ошибаешься, Царь Аммонитянский. Я знаю Совака. Он никогда еще не терпел поражений. Никогда!

– Это окажется первым. И последним. Совак будет убит в бою. Но ты уже ничего не можешь изменить, поверь мне. То, что должно произойти, так или иначе произойдет. Аннон закашлялся и сморщился от резкой боли в боку.

– Может быть, тебе, Царь Аммонитянский, известно будущее? Тот кивнул. Отвернулся и вперил взгляд в потолок. Адраазар опустился на колено, чтобы лучше слышать. Голос Аннона стал уже почти неразличим.

– Ты отречешься от меня.

– Нет! – вскричал Адраазар и поднялся. На щеках его выступил румянец гнева. – Этого не будет! Если Тов стал предателем, то не жди того же от Сувы!

– Неисповедимы пути Господа нашего. На губах Адраазара появилась кривая усмешка:

– Верно, ты потерял слишком много крови, Царь Аммонитянский, и теперь ум твой мутится! Как я могу отречься от тебя, в твоем городе, со всех сторон окруженном иегудеями? Какой мне в том прок? Даже если бы я отрекся от тебя, ни мне, ни моим воинам не удалось бы уйти. Тебе хорошо известна безжалостность Дэефетова. Царь Иегудейский никого не оставляет в живых! Он жесток и кровожаден, словно нимр‹Нимр – сирийский барс. На Древнем Востоке известен своей кровожадностью, жестокостью и хитростью. В Откровении святого Иоанна Богослова Антихрист и его последователи сравниваются с барсами.›.

– Он позволит тебе уйти, чтобы дрогнули души тех, кто остается, – прошептал Аннон. – А я… Я буду в Иевус-Селиме к исходу Зифа, десятого месяца, начиная с нынешнего.

– Ты нездоров, – Адраазар покачал головой. – И сам не понимаешь, что говоришь. Осада не может длиться так долго. Два месяца, три, еще куда ни шло, но девять…

– Эта осада будет длиться гораздо дольше, – ответил Аннон.

– Слабость застит твой разум!

– Никогда еще мой разум не был так ясен, как сейчас.

– Но даже если и так! – яростно сказал Адраазар, наклоняясь и хватая Аннона за плечо. – Я мог бы еще поверить, что Дэефет отпустит меня и воинов, чтобы устрашить твоих людей. Но тебя-то он не выпустит из Раббата. Как же ты хочешь оказаться в Иевус-Селиме к исходу Зифа?

– Господь укажет мне путь».

***

Он повернул ключ в замке, вошел в квартиру и… вздрогнул от неожиданности. Кто-то стоял в дверном проеме, загораживая свет, падающий в прихожую из комнаты. Саша замер. Он не знал, как реагировать. А что, если это один из слуг Предвестника? Сейчас заграбастают его, свяжут, стукнут чем-нибудь по голове и… Саша не успел додумать, что именно «и», потому что услышал знакомый голос.

– Кто у тебя был? – спросил человек, стоящий в дверном проеме. Саша с облегчением перевел дух. Татьяна. Он совершенно забыл о ней. Закрутился. Она же оставила фарш…

– Никто. – Он принялся стягивать туфли, устало держась за стену. Татьяна щелкнула выключателем, и прихожую залил яркий электрический свет.

– Только не надо мне врать. Я прекрасно тебя знаю и вижу, когда ты врешь. Кто у тебя был? Он выпрямился и посмотрел на нее, сказал угрюмо:

– Я не вру. Я вообще ненавижу ложь. Ложь и предательство.

– Значит, никого не было?

– Нет, – ответил он, прямо глядя ей в глаза.

– Ладно, – Татьяна кивнула. Лицо ее стало напряженным и некрасивым. Она, когда злилась, вообще становилась некрасивой. – Пойдем-ка. Саша послушно пошел за ней. В кухню. Тут было накурено. Горой громоздились в пепельнице окурки. «Это сколько же она тут сидит, что успела столько выкурить? – подумал Саша. – Здесь же пачки две, наверное». Татьяна полезла в холодильник, достала миску с оставшимися котлетами и шмякнула ее на стол. Аж стекла дзенькнули в окнах.

– Раз у тебя никого не было… Что это? Двенадцать часов назад ты не умел готовить ничего, шикарнее яичницы. Вот оно в чем дело. Значит, она обнаружила в холодильнике котлеты и решила, что у него была другая женщина. Понятно. Саша несколько секунд рассматривал миску, словно видел ее впервые. Затем он взял котлету, откусил и принялся жевать.

– Котлеты, – прошамкал набитым ртом. – Вкусные.

– Я сама вижу, что это котлеты. – Татьяна прищурилась и поджала губы. – Я спрашиваю, кто их жарил?

– А, – Саша проглотил, откусил снова. – Один знакомый.

– Какой это знакомый? Я ушла вчера вечером, а вернулась сегодня в одиннадцать утра. Что это за знакомый такой? Приходит и среди ночи готовит? Кто он? Назови его имя!

– Тань, – Саша продолжал жевать. – Это действительно был знакомый. Только…

– Только женского пола, да? – спросила она зло.

– Нет, мужского.

– Не ври мне! Слышишь? Не смей мне врать!

– Я не вру, – повторил он терпеливо.

– Саша, у тебя появилась другая женщина? Кто она? Я имею право это знать! Где ты с ней познакомился? Откуда она взялась? «Ну да, – подумал Саша. – Конечно. Иной беды для них не существует. Почему бы ей не спросить: «К тебе что, приходил Ангел?» Нет. Выше соперницы они не поднимаются. Почему? Разве мы что-то обещали друг другу? Нет. Разве клялись в вечной любви? Тоже нет. Так какие же претензии к нему, Саше? Даже если и появилась бы другая женщина. Разве такое не случается сплошь и рядом? Разве они не люди?»

– Нет, – ответил он, вздохнув. – У меня нет другой женщины.

– Я тебе не верю, – упавшим голосом сказала она и шмыгнула носом. – Я тебе не верю. Ты врешь. У тебя появилась другая.

– Я никогда не вру! – вдруг рявкнул он и стукнул кулаком по столу. Да так, что подскочила миска с оставшейся парой котлетин. – Я не вру! Уясни это! Когда вам говоришь правду – вы не верите! Когда лжешь – верите и очень охотно. Татьяна, в чем дело? Что случилось? Это из-за котлет? Но я сказал тебе правду! Ко мне пришел приятель! Мы выпили кофе, поболтали! Он любит готовить! Взял и пожарил котлеты, чтобы фарш не заветривался! Что здесь страшного-то, я не понимаю? Она несколько секунд смотрела на него. В глазах ее стояли слезы.

– Дурак, – сказала Татьяна. – Я же люблю тебя! Теперь, очевидно, он тоже должен был сказать что-нибудь подобное, потом бы они бросились друг другу на шею, разрыдались, она бы еще раз пять-шесть спросила насчет приятеля-кулинара, а он, соответственно, ответил насчет женщины, а потом они бы отправились в постель и… Но дело-то в том, что не хотел Саша говорить о любви, потому что и сам не знал, любит Татьяну или нет. Скорее нет, чем да. Да и не любил, наверное, никогда. Потому-то и промолчал.

– Все, – упавшим голосом сказала Татьяна. – Я все поняла. Не надо ничего говорить. И не надо меня провожать, – остановила она его. Подхватила со стола сумочку и выбежала в прихожую. Пушечно хлопнула входная дверь. Саша поcмотрел на остатки недоеденной котлеты и швырнул ее в миску. М-да. Нельзя сказать, что его жизнь спокойна и безоблачна. Впрочем, может быть, оно и к лучшему, а? Расставание это с хлопаньем дверью… Погано, конечно, кто спорит, но зато отпала необходимость врать. Иначе бы рано или поздно вопрос встал ребром. И наверное, они бы поженились и маялись потом всю жизнь… Саша вспомнил о Юле, улыбнулся тускло. Заречемся: никаких далеко идущих планов. Хоть и хочется, но предоставим обстоятельствам самим решать, что и когда должно произойти. Саша еще раз вздохнул и поплелся в комнату раздеваться.

***

«По улочкам Иевус-Селима торопливо кралась завернутая в покрывало фигура. Человек оглядывался, беспокоясь о том, чтобы никто не увидел его. Несколько раз ему приходилось останавливаться и прятаться в тени проулков, избегая встреч с солдатами стражи. Оказавшись у стены Скиньи, человек подошел к воротам и, оглянувшись в последний раз, нетерпеливо шлепнул открытой ладонью по занавеси. В тишине ночи ему были отчетливо слышны приближающиеся шаги. Кто-то шел через двор. Человек сдернул покрывало. Отодвинулся занавес, и из Скиньи вырвалась густая волна курения фимиама. В это же время на площади перед Скиньей появилось звено храмовой стражи. Левиты вели пленника. Руки его были завернуты за спину и связаны, под локти просунуто древко копья. Пленник шел, согнувшись в три погибели, едва переступая ногами. Правильнее было бы сказать, что его волокли. В отдернутый занавес Скиньи выглянул левит, посмотрел на пришлеца и кивнул. Они узнали друг друга.

– Тебе нужен Верховный священник Авиафар? – спросил левит. – Подожди. Я позову его. Пленного как раз подвели к Скинье. Когда группа поравнялась с ночным странником, пленник невольно повернул голову. Даже сейчас, сквозь ужас, он почувствовал хоть и слабое, но удивление. Кто отважился, несмотря на все запреты, выйти ночью на улицу? Кто настолько смел, что сам пришел сюда, к Скинье? Да еще в одиночестве. Человек даже не отступил в тень. Похоже, по простоте или по здравому соображению, – попавшие в лапы левитов уже никому ничего никогда не рассказывают, – он не испытывал и тени волнения. Старший узнал его и удивленно прохрипел разбитыми губами:

– Ноэма? Больше он ничего не успел сказать. Через мгновение его втащили в Скинью. Перед взглядом служанки, отразив неяркий свет семиглавого светильника, мелькнули медные бока жертвенника. Служанка успела заметить роги с поблескивающими на них темными каплями крови, несколько горшков для угля, стоящих рядом, а также густо залитое кровью подножье жертвенника. Затем в просвете сформировалась, словно соткалась из воздуха, фигура Авиафара. Теперь он сменил ежедневный ефод на нарядную, голубую, расшитую золотыми гранатовыми яблоками и золотыми же позвонками подирь‹Подирь – вид верхней одежды первосвященника.› и потому выглядел грозно и величаво. Широкой спиной он загораживал проход в Скинью, не позволяя служанке увидеть, что происходит внутри.

– Ноэма? – не менее удивленно, чем Старший, спросил он. – Что тебе нужно? Первосвященник знал служанку. Ему также было хорошо известно, что она никогда не станет докучать по мелочам. Но для того, чтобы выйти ночью на улицу, нужен особый повод. Авиафар насторожился.

– Что-то случилось?

– Нафан, – тихим, едва слышным шепотом произнесла служанка.

– Царский пророк? – переспросил Авиафар, чувствуя, как сердце его замирает в восторженном предчувствии. «Да», – кивнула служанка. Ноэма не была полностью немой. Она могла говорить, хотя и с трудом.

– Что? Что он сделал? – нетерпеливо воскликнул Авиафар. У него появилась уникальная возможность потеснить царского любимца и самому занять его место подле трона Царя Иегудейского. А это дорогого стоило.

– Вчера ночью, – старательно раскрывая рот, произнесла Ноэма. – Нафан приходил к госпоже. Часть звуков она не выговаривала, но первосвященник понял ее.

– Ты уверена, что это был Нафан? – спросил Авиафар, и в глазах его засверкало злобное торжество. – Ты хорошо разглядела его? Служанка жестами объяснила, что сама впускала гостя в дом.

– Отлично, – прошептал первосвященник. – Благодарю тебя, Господин наш, Га-Шем, за бесценный подарок. – Затем Авиафар вновь опустил взгляд на девушку. – Ты поступила благочестно. Господь все видит и запомнит это. – Сняв с пояса кошелек, он высыпал на ладонь полтора десятка серебряных монеток, замер на секунду, протянул вторую руку, чтобы снять монету-другую, но передумал и ссыпал сикли в подставленную с готовностью ладонь девушки. Потом, зажав пальцы Ноэмы своей широкой ладонью, сказал строго: – Довольно. Теперь иди домой и никому не говори о том, что тебе известно. Иначе Господь может рассердиться на тебя. Служанка часто, как жеребенок, замотала головой, изобразила печаль и, указав в сторону дворца, приложила ладони к груди.

– Ты любишь свою госпожу? – «перевел» священник. – Волнуешься за нее? – Ноэма торопливо закивала. – Она теперь будет жить во дворце Царя нашего, Дэефета. Я бы, наверное, мог помочь тебе, но… – Он многозначительно взглянул на служанку, и та покорно протянула обратно спрятанные было деньги. Первосвященник ссыпал их в кошель, а кошель убрал за пояс. – Так и быть. Я постараюсь испросить разрешение Царя на то, чтобы ты, как и прежде, могла прислуживать своей Госпоже. – Он оглянулся через плечо и прибавил совсему уж тихо: – За ответом приходи завтра, после праздника. Когда левиты уйдут из Скиньи. Ты поняла меня? – Девушка серьезно кивнула и благодарно наклонила голову. – А теперь уходи! – громко и строго приказал Авиафар. – Отправляйся домой и ни с кем не разговаривай. И не попадись иевус-селимской страже».