На этот раз бросок оказался результативным. Виктор выбросил единичку, и понесла их нелёгкая прямиком на Северный Полигон.
Там и вынырнули.
Ну не совсем, конечно, прямо-таки точно там, где надо было, но близко к тому. Не в заданном квадрате, но в заданном районе. Уже неплохо.
Сначала проехались под видом туристов на полупустом рейсовом автобусе Архангелогорск — Полигон-город. Но за пару километров от военного КПП пришлось сойти, — без надлежащих документов всё равно в городок не пропустят. Так Виктору водила автобуса намекнул. Ещё за шпионов, сказал, примут. Поверили опытному человеку, сошли пораньше. Не пробиваться же, в конце концов, с боем. Глупо весь гарнизон на уши ставить. И, вообще, не та это армия, с которой воюем. Так что решили в закрытые двери лбом не колотиться, а пойти в обход.
И марш-бросок на северо-восток. Восемь километров тропой через сырой и мрачный еловый бор и в полдень вышли к ближайшей от Полигон-города деревушке. На топокарте «один к десяти тысячам» помечена была как Забадай-Комар. Красивое название.
Всем отрядом соваться в деревню не стали. Виктор один пошёл. Задача перед ним стояла простая — найти проводника. Всего лишь. Простая казалось бы задача. Но на поверку сложной оказалась. Дело в том, сто почти все мужики в разъездах были. Кто в городе на заработках, кто на Полигоне по контракту служит, кто на охоту подался, ну, а остальные те в запое разной степени — от трёх до семи суток. Беда. Нет мужиков в деревне и всё. Хоть днём с огнём…
Но не такой человек Виктор Пелевин, чтобы на полпути тормозить. Не такой. Всё же нашёл одного деда. Кузьмича-Егорыча. Согласился он до тридцать первой провести. Отчего ж, говорит, не провести. Проведу, говорит. Но только завтра. С утра. На ночь глядя не хотел старик по болотам чапать. Ну, а потом ему же приготовиться к дороге нужно. Это по карте кажется, что до тридцать первой близко. Но пятнашка это же по прямой, а по прямой тут не выйдет. Никак не выйдет. Ведь, и здесь вот, смотри, — скрюченным пальцем по карте, надо кругаля дать и тут вот болота шибко топкие обойти надо. Так что все двадцать будет. Поэтому — с утра.
Ну с утра, так с утра. Тебе, Кузьмич-Егорыч, оно виднее будет. Твои владенья. И на том спасибо, что согласился, и что не спрашиваешь на кой ляд нам к этому режимному объекту выйти нужно. Да, старик, и на том спасибочки.
И Виктор, удачно решив вопрос с проводником, стал выбираться из деревни.
На кромке леса его встретил только Дюк. Он единственный, кто был на страже. Первый и последний рубеж обороны. Остальной народ в отсутствии начальства расслабился. Уже развели костёр. Готовили ужин. И пели песни у костра. Вернее Испанский Лётчик пел, остальные слушали. Сплошная веселуха.
Летун подыгрывал себе на том смешном струнном инструменте, что в Буряндае выменял на ноутбук. Инструмент этот был прост как дверь. Корпусом служила какая-то высушенная и выпотрошенная брюква, к полому этому овощу была приделана кривая палка, а на палку натянуто два кожаных струны, по виду чуть тоньше тех, которыми когда-то шнуровали футбольно-волейбольные мячи. Вот и вся недолга. Вот такой вот незамысловатый инструмент. Но надо сказать, что испанцу удавалось извлекать из него вполне приличные звуки. И пел он красивым густым баритоном. Пел балладу. Балладу о том, как девочка, которую звали Красная Шапочка, шла по таинственному лесу из Детства в Конец Сказки. Как над её головой, подметая серую бездну, шумели голые ветки могучих деревьев. Как призраки, сгоняемые на тропу тоскливым ветром, нашёптали ей, пугая самих себя, всякие страсти-мордасти. Как следом за ней крался всю дорогу таинственный Зверь. Зверь то приближался, то отставал, но всё никак не решался напасть. И вот когда она уже… Впрочем, пел он на неизвестном наречии. И поэтому никто ничего не понимал. Но всё равно звучало красиво.
— Он мне сказал, что чем древнее и сильнее в своей правде народ, тем меньше струн на его исконном музыкальном инструменте, — шепнула Йоо на ухо Виктору.
— Да уж, куда там Западной Европе с её арфой, против нашей балалайки, — сыронизировал Виктор и почему-то посмотрел наверх, туда, куда улетали вместе с дымом искры. Там высь уже бурела будущим закатом.
Мурка и Йоо слушали Лётчика, не сводя с него глаз. Женщины. Все лишь женщины.
А Король Эпизода, наблюдая такую картину, пребывал в унынии. Артисту, как известно, нужна публика. Публика же сегодня была не его. Публика внимала не Артисту, но Лётчику. Да и публика была здесь такая, что сама рвалась в артисты: едва Лётчик закончил, Йоо свою песню спела. «Я ненавижу тебя» — так называется. Хорошая песня, боевая. И Лётчик, быстро мелодию сняв, стал ловко ей на двух своих шнурках подыгрывать. Здорово у них получалось. Что там говорить. Правда, Виктору на эту актуальную тему больше нравилась песня «Я тебя ненавижу». Но это была другой девушки композиция.
Следом за Йоо и Мурка спела. Не выдержала, поддалась общему настроению, спела. Про то, что она теперь, мягко говоря, институтка, и фея из бара, и дочь камергера, и летучая мышь.
Виктор тоже хотел спеть. «Там вдали за рекой». Но не стал. Трезвым был. Застеснялся.
И Артист тоже не стал петь. Не из оперных он был, из драматических. Выступать в чужом жанре не мог. Оттого-то и был в такой печали.
Виктор, заметив, что Артист взгрустнул, пододвинулся к нему поближе, решил подбодрить по-командирски:
— Как дела, Король?
— Помыться бы, Виктор Олегович, — неожиданно сказал Артист и почесал кадык.
— А что, давно в бане не были? — поинтересовался Виктор.
— Давно.
— Думаете, эта и есть та причина, по которой нас с вами девушки не любят? — спросил Виктор, и кивнул на лучшую половину отряда, которая вновь во все глаза смотрела на Лётчика, — тот вновь красиво выводил о чём-то грустном.
— Им дай только повод, — кивнул Артист.
Виктор внимательно оглядел своё войско-польско-не-сгинело, и подумал, что и впрямь было бы не хило помыть этих прокопчённых на ночных кострах чумазиков. Это Артист верную мысль подбросил. Дед-фронтовик учил, что вошь, она бойца деморализует.
И Виктор, оставив в самом разгаре праздник солдатской песни «Бойцы на коротком привале», вновь направился в деревню. Которая Забадай-Комар. Теперь уже насчёт бани договариваться.
И договорился.
Старушка, чей домишко с краю деревни стоял, дала добро. Денег не взяла, не понимала денег, а от упаковки говяжьего тушняка не отказалась. Ну и плюс ещё к тому Виктор наобещал дровишек в охотку подколоть. И то правда, — для Артиста выйдет трудовая психотерапия. А то что-то совсем новобранец скуксился. Того и гляди соскочит.
У бабки после можжевельниковых экзекуций и заночевали. Побоялся Виктор свою распаренную роту в лес на ночные минуса выгонять. А у одинокой бабки дом был большой. Всем места хватило. Разместились. И пирогом с горьковатой жимолостью разговелись.
Ночь с Лётчиком напополам поделили. Дамам выспаться дали. И Артисту, который с непривычки топором душевно намахался и теперь валился с ног.
До трёх испанец караулил, а в «собаку» Виктор его сменил. И до самого подъёма вокруг дома ходил — складывал слова в предложения, предложения в романы, романы в шкафы. И так увлёкся, что чуть рассвет не проворонил.
Но не проворонил. И пошёл будить народ.
А Йоо, например, уже во дворе тёрлась, правда, с закрытыми пока ещё глазами. Дюка выгуливала. Ей-то первой и рассказал всё. Всё то, что с полчаса назад видел вот этими своими собственными глазами. Представляешь, признался он ей восторженно, гляжу-вижу, сначала ничего, а потом вдруг резко так лучи из-за леса павлиньим веером — фырх! И, не поверишь, вдруг сразу заплавал-закачался небесных сфер худой каркас, взбивая шаткое начало чего-то важного для нас. И долго так туда-сюда… Колыхался… Амбивалентно. Ну а когда угомонились, почудоюдилось — вот-вот в затишье это чья-то милость на нас беспутных снизойдёт. Уже и нимфы иностранки к нам запросились на постой… Но тут вспомнил про дело — и, слава богу, отпустило.
Йоо выслушала его внимательно-внимательно, кивнула головой, зевнула и в тепло убежала. Кофий пить.
Когда к условленному месту вышли, Кузьмич-Егорыч уже ждал их. Прежде выдал он каждому самопальные болотоходы, — лыжи такие квадратные. Иначе не пройти.
С Дюком тут, конечно, промашка вышла. Ну ничего, уж как-нибудь.
И двинули. Туда, куда не ступала нога белого человека.
Сначала ничего, бодренько шагалось, даже весело — Йоо, которая за Артистом следом шла, то и дело кричала: «Лыжню мне! Лыжню!» Но вот когда настоящие болота пошли, тут уже… Хотя и подморожена уже жижа была, но всё одно ходуном под ногами ходила. Неприятное ощущение. Если бы барахла не было, оно бы побойчее, конечно, выходило, но тут уж как есть. Куда его денешь? Не бросишь же… Хотя Артист, кстати, бросил. Один ящичек с патронами. Не специально. Но выронил, не удержал. Тот плюх рядом в хлябь и сразу усасываться начал. Артист следом прыгнул. За ручку схватил и чуть следом за этим ящиком в омут не ушёл. Хорошо Виктор успел крикнуть, что, мол, брось, дурак. Бросил. Ныл потом. Дескать, а не отдадут ли его под трибунал за утрату военного имущества. Виктор успокоил, — утрата не растрата. И, вообще, спишем потом комиссионно на боестолкновение. И Артист успокоился.
А ещё приходилось Дюка на себе волочь. Тот сначала пытался с кочки на кочку перепрыгивать, но лягушка из него вышла хреновая. Пришлось волочь на себе. Не пристрелишь же. Хотя предложение такое поступило от одного… Не будем пальцем показывать, хотя это был… Но Йоо так глазёнками зыркнула, что предложившему такой выход, пришлось это дело на шутку переводить.
Один Кузьмич-Егорыч шёл бойко, да ещё и подбадривал. Мол, говорит, не лето — комарья и мошки нету, благодать сплошная — иди себе, да иди.
Ну, и шли себе, и шли. Пока, наконец, не вышли.
Болота вдруг кончились, твердь пошла, а твердь пошла там и лес опушкой кончился. Предстала перед почтенной публикой полоса перепаханная. Огнезаградительная. И столбики. Между столбиками проволока натянута. На ней плакатики висят. Известные. «Стой! Запретная зона!» Куда ты завёл нас, проклятый старик… Но Кузьмич-Егорыч в Сусанина не играл, — куда нужно привёл.
Но объявил, впрочем, что дальше не пойдёт. Дальше уж, звиняйте, сами. Тут недалече. Всё время прямо и прямо. Там она — рукой показал, тридцать первая. Увидите.
Расплатились со стариком, визитками обменялись, распрощались тепло, и дальше себе потопали.
Не обманул старик, — вскоре вышли пролесками-залысинами к стартовой площадке: бетон, ангары, прожектора, огневые сооружения по периметру, посередине подвижная пусковая установка развёрнута. А вокруг «колючка» и «рабица», да крупная ячейка электрозаграждения в режиме семи тысячи вольт. Да невидимый глазу шаговый потенциал для убоя потенциального же противника. Всё, короче, здесь пребывало в напряжении. Тут уже другие плакатики висели, — с черепами. Это уже тебе не запретная зона, это уже опасная. Грибы-ягоды собирать не рекомендуется.
Рисоваться не стали, притаились в зарослях ближайших, стали мыслить, что дальше делать. И тут…
Короче, пока совет они свой в Филях держали, за жопу их взяли. Натурально. Они — шу-шу-шу, а тут вдруг окрик: «Всем оставаться на месте! Не двигаться! Шаг влево-вправо — попытка к бегству, прыжок на месте — попытка улететь! Оружие на землю!»
Виктор опустил автомат и скосился. Старлей. Один. Вооружён семьдесят четвёртым. Но как умудрился подкрасться так незаметно? Ладно мы, но Дюк как не услышал? Не понять. Сейчас вон рычит, а что теперь толку-то. Ладно, и что дальше? А дальше…
— Разрешите представиться, Путин Владимир Владимирович, — раздалось сзади.
Что за чёрт? Виктор оглянулся. Там где сидел до этого Артист, теперь стоял Президент России. Один в один.
Старлей не растерялся, — смысл службу уже давно просёк, — ешь начальника глазами, завоюешь честь и славу, — закинул автомат за спину, вытянулся в струнку, и стал чётко и бодро докладывать:
— Товарищ Верховный Главнокомандующий, за время патрулирования происшествий не случилось, за исключением задержания группы неизвестных. Весь личный состав, задействованный для проведения учебно-боевого пуска в данный момент находиться на приёме пищи. Докладывал начальник парного патруля старший лейтенант Рягузов.
— Хорошо, товарищ старший лейтенант. Я понял. Насчёт задержанных расслабьтесь, — эти люди со мной. Я тут с краткосрочной инспекцией. Да… А где, кстати, ваша пара, если патруль парный? — вдруг спросил Артист, всё больше входя в роль.
— Я, вообще-то, один, — замялся старший лейтенант Рягузов и пояснил: — Народу не хватает…
— Ну и назвали бы одиночным патрулём, — не унимался Артист.
— Вопрос не по окладу, товарищ Верховный Главнокомандующий, — таков был ответ старлея, не стушевался парень перед большим начальством.
Тут Виктору надоел весь этот маскарад и он объявил старлею:
— Рягузов, я Пелевин. Пароль «Магадан».
Старлей вздрогнул, повернулся к Виктору и произнёс:
— Наган…
— Вас предупреждали? — спросил Виктор.
— Конечно, — кивнул старлей, — дядька ещё третьего дня телеграмму прислал из Благовещенска… Я вас ещё вчера ждал.
— Так получилось
— Хорошо, что успели. Пуск на сегодня назначен.
— А вы в курсе, что нам от вас нужно.
Старлей кивнул утвердительно:
— Дядька написал, что вам нужно передать изделие пятнадцать сорок восемь три точка шестьсот тридцать девять тэ у.
— Буду гадок, — вдруг заявил голосом Березовского выпавший из поля общего внимания Артист.
Все обернулись. Там где стоял Путин, теперь стоял Березовский и зарисовывал в блокнот с натуры расположение огневых точек.
— Ах, ты гад! — подорвался Рягузов, вырвал блокнот и навёл на Березовского автомат.
— Не стреляй! — крикнул Виктор. — Там Путин.
— Где Путин? — не понял старлей и стал вертеть головой.
— В нём Путин, — показал Виктор на Березовского.
— В нём? — удивился старлей.
— В нём, — подтвердил Виктор. — В нём и Путин сидит, и Березовский… Такая вот сатанинская натура. В Березовского выстрелишь, в Путина попадёшь. Путину панегирик споёшь, а выйдет, что Березовскому. Такие дела.
— Дрянь какая-то, — ничего не понимал старлей. — Мутант что ли какой?
— Да ни какой не мутант, такой же, как все. Как у всех у него — инь да янь. Хаос и Порядок. Как у всех. Может только поярче у него эти свойства выражены. Поконтрастней. Артист всё-таки…
— Дело ясное, что дело тёмное, — произнёс старлей и задумался.
— Да не обращайте внимания, пусть дурачится, — посоветовал Виктор старлею. — Давайте лучше о деле. Когда вы нам это изделие передадите? Нам бы побыстрее.
— Только после пуска, — сказал старлей, всё ещё с подозрением косясь на Артиста. — Пуск в шестнадцать сорок семь… Ждите меня вон на том пригорочке. Но только не такой толпой. Спрячьте лишних в лесу.
— Хорошо, — согласился Виктор.
На том пока и расстались. Старлей, уходя, ещё долго оглядывался и мотал при этом головой, мол, ну надо же, — Путин и Березовский — близнецы-братья. Наверное, и к себе потом прислушиваться стал, — а ну как тоже оба они сидят внутри. Как у этого. У артиста.
А Виктор войско отвёл назад, в чащу. Перешли в режим ожидания. Артист сразу спать завалился, Мурка с Лётчиком по очереди на посту друг друга меняли, Дюк гонял энцефалитных белок, которых кроме него никто не видел, Йоо приставала к Виктору с глупыми вопросами, а Виктор от них отбивался:
— Пелевин, а чего нам от этого военного нужно?
— Забыла что ли, — Надёжный Повод.
— Это что?
— Не знаю.
— А он говорил про пуск… Про какой пуск он, Пелевин, говорил? А?
— Ну видела же ракету на стартовой площадке.
— Видела… А зачем нам пуск ракеты?
— Слушай, я откуда знаю? Если бы я во все организационные дела вникал, у меня бы давно башка набок съехала. Не наше это дело во все эти тайные механизмы въезжать. Есть специально обученные люди. Они планирую, организуют и обеспечивают Путешествие, а наше дело — пройти по маршруту и собрать все бонусы. Ещё вопросы будут?
— Пелевин, а что такое Хазарская Стрела?
— Стрела такая.
— А что с ней было не так?
— Загнута она в круг была. И полетела, когда её пустили, по кругу.
— Как бумеранг.
— Да, как бумеранг. Никто этого не ожидал… И тот человек, который её тогда в Жабу пустил погиб. Стрела ему в спину воткнулась. И наповал…
— Брат Бодрийара?
— Да, Кудияр… Я уже рассказывал?
— Угу. Слушай, а чего она так, Стрела-то эта?
— Да бог её знает… Вообще-то, я над этим долго тогда думал. Наверное Хазарская Стрела — это олицетворение самой Истории Её модель. А. История не может лететь по прямой, это нам с исходной точки кажется, что по прямой она летит… А она летит по кругу
— Всё время повторяясь?
— Никогда не повторяй чужих глупостей, подруга. Сказал один чудак по пьяни, а все как попки повторяют. Запомни, История ещё нигде и никогда не повторялась. Запомнила?
— Запомнила.
— Если что, можешь ссылаться на меня.
— Подожди, но ты же сам сейчас только сказал, что История летает по кругу, но тогда выходит, что она время от времени должна повторяться. Или я чего-то не понимаю?
— Я не сказал, что она летает по кругу, я сказал, что она летит по кругу. Это, согласись, разные вещи. История однажды вылетела из своего Начала и летит в свой Конец. А Конец там, где Начало. Видела картинку, где змея схватила себя за хвост?
— Видела.
— Это и есть История. Когда она сожрёт сама себя, в тот миг всё и закончится. А в нашу историю, История вмешиваться не стала. История никому не позволяет управлять собой. И любого, попытавшегося это сделать, убивает. Насмерть. Ясно?
— Ясно. Поняла, не дура. А Хорошая Мина?
— Что Хорошая Мина?
— Ты говорил, что ещё за Хорошей Миной ходили. Не смогли добыть?
— Смогли. С трудом, но добыли.
— И что? Она почему Жабу не разнесла.
— Видишь ли, как оказалось эпитет «хорошая» отражал не улучшенные тактико-технические характеристики Мины, а её моральные свойства.
— Не поняла.
— Мина была хорошей, она никогда не убивала. Не могла никого убить по этическим соображениям. Даже и этакую заведомую дрянь, каковой является Чёрная Жаба.
— Не пойму чего-то. Как это — мина и вдруг с моралью.
— Такая вот это была Мина.
— Какая?
— Такая… Знаешь, она даже и по виду странной была. Представь себе сферу, центр которой находиться на её поверхности. Можешь представить?
— Сфера, центр которой на поверхности? Are you kidding? Это же — Бог!
— Тсс! Не ори ты так. Артиста разбудишь.
— Но это же Бог? Да?
— Может быть, Бог. Но только тогда не Бог — Большой Взрыв, и не Бог Жертва Большого Взрыва, а Бог — Абсолютная Мораль, Возникшая После Большого Взрыва. Хорошая Мина — это не Отец, и не Сын, а как бы Святой Дух. Вот и не сработала она. Принесли её в Подвал, отошли на безопасное расстояние, и ни-че-го. Только светом на миг озарило всю тамошнюю фекальную мерзость…
— И всё?
— И всё.
— Пелевин, а скажи…
— И всё. Дай передохнуть. Тяжко мне стало от грустных воспоминаний. Давай не будем больше. Дальше. Глубже… А если тебе заняться нечем, — чайку накипяти. Продрог я чтой-то. И, я тебя умоляю, не садись ты никогда на эти камни.
— А чего?
— Цистита давно не было?
Когда шестнадцать пропикало взял Виктор с собой Лётчика и на тот пригорочек, где старлей Рягузов ждать наказал, не торопясь выдвинулся. Стартовая площадка с этого места удачно просматривалась. Пусковая установка уже не на колёсах стояла, а на гидравлических опорах. Видать, находилась в полной готовности к отработке своего функционала. Как тираннозавр к охоте.
В шестнадцать сорок сам товарищ старший лейтенант объявился. Залёг рядом. Стали вместе ждать. Мола.
И тихо было. Только ветерок лёгкий с ветками забавлялся. Только он один и шумел-дурачился здесь, в том краю, где все остальные по самые плечи вбиты грузом долга в бетон ракетных баз. Прыг-скок ветерок. И с верхушек вниз одним махом и по зачахшей траве небольшим торнадо — вжик. И в Виктора каким-то серым бумажным комком запустил.
А Виктор взял, да письмецо это нежданное развернул, — страницей из Журнала учёта технического состояния оказалось. Ознакомился мельком от нечего делать. Выполняемая операция — проверка баллона воздушного пуска двигателя шасси. Серьёзное, видимо, дело. Отметка стоит — «выполнено в полном объёме согласно ДИЗ.044.45.39». Так, ну дальше дата. И подписи: читал — капитан Доля, выполнял — лейтенант Аи, контролировал — подполковник Усталость. Ну, да. Ну, да. Серьёзное это дело. Операция двойного контроля.
Свернул из листка самолётик и вернул его ветру.
«Сейчас начнут», — вдруг, посмотрев на свои командирские, объявил старлей Рягузов.
И действительно началось.
Из кабины пусковой установки выскочил человек в камуфляже и шлемофоне, да с комплектом Л-1, висящем в сумке на боку. Пописал этот военный на левую переднюю опору, и быстро-быстро побежал в укрытие.
Через пару секунд заревели двигатели, запыхтели насосы и контейнер до этого смирно лежавший на спине пусковой, начал медленно приподниматься.
Над стартовой площадкой кружилась стая ворон. Вороны постулировали собой невозможность неба. Но небо было. И вороны были, и небо было. Тут у Кафки явно что-то не сходилось. Но Виктор не стал на этом сосредотачиваться. А просто подумал про ворон, что, мол, вот вороны, они летают, и по ним сейчас начнётся пальба.
А до пальбы оставались считанные секунды. Контейнер уже встал на попа, крышку его сорвало сработавшими пиропатронами, и она повисла на тонком стальном канате. Так пробка, вылетающая из детского воздушного ружья, виснет на верёвочке.
«Пуск введён в систему… Код принят… Блокировки сняты… Пошли необратимые операции», — восторженно комментировал старлей Рягузов циклограмму пуска.
Обалдевший Испанский Лётчик восхищённо охал, глядя на то, как примыкающие к контейнеру кабели начали отстёгиваться и отлетать один за другим в разные стороны. Дай ему волю, подумал Виктор, оседлал бы он эту ракету. Космонавт на всю жизнь космонавт.
— Чего пускаем? Спутник? — поинтересовался Виктор у старлея.
— Не-а… Учебно-боевой пуск, — объяснил со знанием дела Рягузов. Ещё один полк на боевое дежурство ставят… С новыми «Тополями»… Это вот сейчас контрольный отстрел. Чугунку вместо гэчэ на Камчатку отошлют. Если пуск пройдёт сейчас нормально, тогда всю партию изделий у промыслов примут.
— Понятно, — кивнул Виктор. — А где пункт управления?
— Чёрт его знает, — пожал плечами Рягузов. — Сюда только пусковую пригнали… А пускают по радио… Может с четыр… Пошла родимая!
И действительно — родимая пошла.
Контейнер громко чихнул и выплюнул из себя ракету. Довольно высоко её выплюнул. Ракета на какое-то время зависла над пусковой, будто задумалась, лететь ей или не лететь? Но всё же, видимо, решила лететь. Заглушая всё на свете, взревели маршевые двигатели. И баллистическая труба, петляя, подныривая, вращаясь, понеслась к облакам. По введённому в неё полётному заданию.
А ворон, кстати, давно уже и след простыл.
Ракета ещё не скрылась из виду, а Рягузов уже засуетился.
«Ждите здесь, — приказал он. — Я сейчас быстро. Пока там расчёт по первой разливает, успею». Натянул изолирующий противогаз, задействовал генерирующий патрон и рванул в сторону стартовой площадки.
Чего он творил было не видно, поскольку всё там заволокло дымом выхлопами соляры, пороховой гарью и газами отработанного ракетного топлива. Ни черта не видать было. Как он умудряется чего-то там делать? На ощупь что ли работает?
Но уже через пять минут Рягузов вернулся и протянул Виктору тот самый трос, который удерживал крышку контейнера, чтобы она не скакала во время пуска и не крушила наземные системы. Пусковая установка многоразовая. Её жалеть нужно. Для того и этот трос.
— Это и есть Надёжный Повод? — уточнил на всякий случай Виктор, вспоминая недобрым словом переводчика Бодрийара, — ещё бы уздечкой назвал он эту штуку.
— Не знаю, в телеграмме дядька про этот фиксирующий трос отписал. Забирайте, контейнер всё одно спишут, где-нибудь прикопают, и капусту в нём хранить будут.
— Мы вам что-нибудь за него должны? — уточнил Виктор.
— Это вы там уж с дядь Петей давайте, — замотал головой Рягузов. — Мне ничего не должны. Ладно, братцы, я ушёл. Мне ещё наряд сдать надо. Из-за вас двое суток подряд дежурю. Нинка вставит
— Спасибо, друг, — Виктор пожал руку старлея. — Нине привет.
— А вы Владимиру Владимировичу передайте, чтоб этому козлу не поддавался, — попросил, усмехнувшись старлей.
— Обязательно передам, — пообещал Виктор.
И разбежались.
Рягузов пошёл направо, Виктор и Лётчик — налево. И в лес.
Но не успели они до леса дойти. По широкой вспаханной полосе, отгораживающей стартовую площадку от ближайших деревьев, наперерез им нёсся фиолетовый фургон. Антидоты!
И они оба, не сговариваясь, быстро развернулись и побежали вдоль забора из колючей проволоки в противоположную от лагеря сторону.
— Сто двадцать первый! Сто двадцать первый! Приём! — на ходу орал Виктор в микрофон рации. — Где вы там? Мать вашу!
— Сто двадцать первый на связи, — наконец отозвалась Мурка.
— Сто двадцать первый, ноль сорок четыре, — проинформировал Виктор. Как понял? Приём.
— Вас понял. Ноль сорок четыре, — подтвердила Мурка — Откуда они здесь? Приём.
— Чёрт их знает, — ответил Виктор и приказал: — Оставайтесь на месте. Не высовывайтесь. Дюку — намордник. Если что — план два. Как понял, сто двадцать первый? Приём.
— Вас понял, если девять один один, то план два. Приём.
— Конец связи.
— Конец связи.
А антидоты их нагоняли. Ехать, оно ведь не бежать.
Когда преследователи были уже метрах в тридцати, Лётчик с Виктором на счёт три остановились и дали пару дружных очередей по ненавистному фургону. Мясная лавка резко развернулась и заглохла. Машина сдохла, но антидоты нет. Начали выскакивать наружу. Но пока они выстраивались в боевой порядок, Виктор с Лётчиком увеличили дистанцию метров до восьмидесяти. Хорошо бежали.
И начали потихоньку отходить с защитной полосы в сторону леса, — от своих отвели, пора пришла и о себе подумать. Надо было уже и самим где-нибудь во Вселенной на время затеряться.
Пролезли под оградительную сетку. Перепрыгнули через ров. Преодолели водоотвод. Здесь, у железо-бетонного ануса дренажной системы, Лётчик вдруг встал как вкопанный. Виктор пробежал по инерции ещё несколько метров и тоже затормозил. Повернулся к испанцу, кивнул вопросительно, — чего, мол? Испанец показал рукой на Виктора, потом на трубу. Затем ткнул себя в грудь и показал на лес.
Виктор всё понял. Подошёл к Лётчику, отдал ему все запасные магазины, приобнял быстро и направился к трубе. Ныкаться.
В сентиментальных фильмах положено в таких случаях разыгрывать долгую душещипательную сцену «Нет-Нет, Погибать, Так Вместе / А Кто Нашим Тогда Донесение Передаст». Но у Виктора с Лётчиком на это не было времени фиолетовая кодла набегала.
Лёжа в трубе, Виктор слышал, как Лётчик подняв невероятную пальбу, уводил антидотов за собою в лес. И судя по тому, как звуки выстрелов становились всё глуше и глуше, всё дальше и дальше он их уводил. В чащу, в бурелом, в болота.
Виктор прекрасно представлял, как сейчас несётся стая антидотов. Он уже видел, как действуют эти существа на открытых пространствах. Как самые обыкновенные боиды. И по правилам боидов. Коих, как известно, три. Разделение, равнение, сплочённость. Исходя из этих правил, каждый боид-антидот не должен слишком близко приближаться к другому боиду-антидоту, двигаться должен туда же, куда и все остальные, и должен всегда держаться середины стаи. Если в закрытых помещениях антидот ещё способен на некую импровизацию, то в строю и на просторе он лишён всякой индивидуальности. В этом была их сила. И в этом же, несомненно, была и их слабость. Поэтому должен Лётчик уйти. Обязан.
Виктор просидел в трубе до сумерек. Как только тени от елей вытянулись, так сразу и выбрался, дошкандыбал ползком до кромки леса и, стараясь не слишком шуметь, двинул к своим.
А те уже не чаяли его увидеть. Сначала обрадовались. Потом увидели, что Лётчика нет, — огорчились. Принялись расспрашивать. Рассказал, объяснил. И приказал собираться.
— Пелевин, а как же Лётчик? — задала наивный, но справедливый вопрос Йоо.
— Будем надеяться, что он ушёл, — ответил Виктор.
— Мы что, не будем его ждать?
— У нас, к сожалению, уже нет времени, сорок восемь часов на исходе, пора кубик бросать. Иначе можем застрять А потом, — антидоты всё ещё где-то здесь. Нужно уходить.
— Но Лётчик…
— Нам нужно дело доделать. А что касается… Риск — это часть нашей работы, Йоо. Нужно быть всегда готовым к потерям. И вот что ещё. За Лётчика не переживай. Он наверняка ушёл Он опытный Воин. Он знает про резервную связь. Он выберется. И он обязательно появиться в каком-нибудь сиквеле этого нашего Путешествия.
— Ты думаешь? — спросила Йоо с надеждой
— Я уверен, — не сомневался Виктор.
Собрались быстро. А как только собрались, сразу приступили к перемещению. Время действительно поджимало. Как пресс. И мир вокруг становился всё тоньше и тоньше.
Виктор выбросил четвёрку и посветил фонариком на карту Бодрийара. Предстояло шагать на пустой кружок. Пункт маршрута номер десять.
— А сколько нужно было? — спросила Мурка, увидев, как он поморщился.
— Пять, — ответил Виктор и поднял фишку.
— Подожди, не двигай, — сказала Мурка и взяла кубик. Вытащила косметический карандашик, послюнявила, и поставила посередине пятую жирную точку.
— Шутишь? — не понял Виктор подобного кряка.
— Не бзди, Витенька, хватай этот флэш-рояль в кустах и двигай, куда нам нужно, — вот так ответила ему Мурка.
— Ты думаешь, получится? — всё ещё не верил Виктор.
— Получится-получится, я уже так пару раз делала, — кивнула Мурка.
— Разве судьбу можно обмануть? — всё ещё настырничал Виктор.
— Обмануть нельзя, — ответила Мурка, — но договориться с ней можно. Она же, Витенька, баба. Самая обыкновенная баба.
Виктор пожал плечами и по просьбе трудящихся неуверенно поставил золотую фишку на кружок номер одиннадцать.
И к его превеликому удивлению всё прекрасно сработало. Чудны дела твои, Господи. Кем бы ты там ни был.