Так как Людовик внимательно следил за развитием современной науки, сам любил поломать голову над созданием какой-нибудь механической модели, он пожелал лично познакомиться со списком участников высокой комиссии. Проект королевского декрета в Версаль вызвался доставить Гильотен, взяв для поддержки астронома Жана Байи.

– Фамилии все достойнейшие, – Людовик еще и еще раз водил пальцем по списку. – Но не пойму, почему такой разброс? Зачем вы включили мсье Байи, догадываюсь, – и король доброжелательно посмотрел на гостя. – Магниты, которые использует в своей практике Месмер, – кусочки метеоритов, упавших на Землю. Конечно, нам важно знать мнение человека, изучающего объекты Вселенной, исследователя Юпитера и его спутников, – хозяин дворца не отказал в удовольствии продемонстрировать свою осведомленность. – А вот, например, Антуан Лавуазье. Он хороший химик, доказал, что вода – есть сложное соединение водорода и кислорода. Но при чем здесь магнетические опыты? Месмер ведь не пичкает людей пилюлями, как остальные доктора.

– Не забывайте, сир, что Лавуазье, – решил заступиться за коллегу Гильотен, – когда-то объездил всю горную Францию, собрал коллекцию минералов и составил геологическую карту страны. А магниты – это…

– … тоже камни, – завершил мысль Людовик. – Разумно. А чем нам поможет в изучении метода директор парижского ботанического сада Антуан Жюсье?

– Месмер утверждает, – вмешался в разговор Байи, – что не только Вселенная, но и все живые организмы пронизаны магнетическим флюидом. Он течет в каждом по своей определенной схеме. А Жюсье прекрасно разбирается в растениях, знает досконально их родословную.

– От простейших до самых сложнейших, – согласно кивнул Людовик. – Его дядя по такому принципу высадил у нас рядом с Трианоном парк… Хорошо, согласен. Только предлагаю дополнить список еще одной фамилией. Вы знакомы с Бенджамином Франклином?

– Американским послом? – не мог скрыть удивления Гильотен. – Зачем нам дипломат, да еще иностранец? – самолюбие врача оказалось задето.

– Разве вы не слышали, что Франклин увлекается физическими опытами? – дружески похлопал Гильотена по плечу король. – Например, американец доказал, что гроза – не что иное как электрический разряд.

– Да, да, я читал, – откликнулся Байи. – Ученый сильно рисковал, проводя опыт: он запустил в грозовое облако, из которого сверкали молнии, воздушного змея. Веревка и змей обуглились. Экспериментатор чудом остался жив!

– А то, что он иностранец, – Людовик включил фамилию Франклина в общий перечень экспертов, – как раз повысит авторитет нашей комиссии. Придаст ей международный статус. И Месмер, если вы докажете, что он шарлатан, больше уже никогда и нигде не сможет морочить людям голову.

И король подписал декрет, размашисто поставив на документе дату: «март 1784 г.».

Комиссии хватило меньше месяца, чтобы разобраться в проблеме. Ученые мужи работали тщательно: они не только ознакомились с историями болезней, в которых утверждалось волшебное выздоровление с помощью магнитов, присутствовали на сеансах, наблюдая за поведением больных, но и сами испытывали не себе метод, прикладывая камни в указанные эскулапом места. Вердикт звучал неутешительно: на людей действуют не магниты, а сила внушения, которой обладает Месмер. Подтвердила комиссия и то, что нет никакого животного магнетизма, а значит, и широко разрекламированного флюида. Мало того, массовые сеансы могут иметь вредные последствия и ломать психику людей. Месмеру после публичного оглашения такого результата ничего не оставалось, как тайно покинуть Париж и раствориться на просторах Европы.

Заключение комиссии Людовик читал с удовольствием: обстоятельный, убедительный доклад. Пролистала его и Антуанетта, радуясь, что благодаря ее настойчивости, парижане теперь избавились от угрозы массового безумия. Гильотен и Байи, доставившие вердикт в Версаль, аккуратно сложили листки в папку. Теперь она займет свое место в архиве Французской академии наук.

День за окном давно угас. Король и королева решили прогуляться вместе со своими гостями до террасы, чтобы вдохнуть свежего весеннего воздуха. Открыв двери на площадку, они вчетвером застыли в изумлении: в безлунную ночь над Версалем разверзлось черное море с мириадами звезд.

– Самое потрясающее в моей жизни зрелище, – наконец, первым нарушил молчание Людовик, – полет кометы Галлея. Тогда, в 1758-м мне было всего 4 года. Мы вышли с родителями вот сюда же, на террасу. Ксавье и Шарль – были совсем крохами, поэтому взяли меня одного. И я запомнил медленно движущийся по небосводу белый-белый шар… Но вы, дорогая вряд ли его видели.

– Я, как дисциплинированная принцесса, в тот момент, послушав мамину сказку о доблестном рыцаре Лоэнгрине, уже сладко спала, – облокотилась на плечо мужа Антуанетта.

– А я счастливее вас, – улыбнулся королевской чете астроном Байи. – Мне исполнилось уже 22. Поэтому за поведением хвостатой красавицы наблюдал профессионально, с помощью телескопа. Что и определило сферу дальнейших интересов – я занялся вычислениями орбиты кометы.

– Как вы думаете, нам суждено увидеть ее снова? – мечтательно спросил Людовик.

– Комета прилетает в гости каждые 76 лет, – прикинул в уме Жан. – Значит, я с ней больше, увы, не встречусь. А вам, Ваши Величества, вполне может еще повезти.

– Слышишь, – обнял жену Людовик, – астроном утверждает, что нам еще может повезти…

– … Ну, уж нет, – сжал кулаки человек, который стоял под террасой. Свежим весенним воздухом вышел в столь поздний час подышать и граф Прованский. – Врут астрономы: короли так долго не живут… И королевы тоже.

Ксавье в очередной раз проиграл: мало того, что после позорной истории с рухнувшим гобеленом Антуанетта родственника и видеть не хотела, так еще королева родила мальчика. Все – Людовик ХVII теперь известен. И что теперь делать графу, у которого в жизни только две мечты – Антуанетта и трон?

– Сколько можно терпеть выходки ненавистной иностранки? – между тем продолжали обрабатывать графа тетушки короля, к которым Ксавье по-прежнему ходил оплакивать свои «раны». – Она так и не хочет с нами знаться. Вы обязаны положить безобразию конец.

– Не вижу смысла, что-либо предпринимать бесполезно, – пожимал плечами Ксавье.

– Не сдавайтесь, – наступали старые девы. – У вас все еще есть шанс. Время изменилось. Королевская семья больше не служит образцом подражания для добропорядочных парижан. Про королеву пишут хлесткие памфлеты, их печатают и разбрасывают на рынках, читают на вечеринках… Говорят, среди авторов – Бомарше. Кстати, вы знакомы с ним?

Ксавье задумался. Когда-то давно он видел высокого симпатичного мужчину в салоне тетушек. Дед что-то ворчал по поводу не соответствующего «табели о рангах» посетителе. Но граф Прованский тогда еще ничего не понимал в развлечениях старших.

– Пьер – такой милашка, – алый румянец проступил сквозь толстый слой пудры на щеках Мадам Софи. – Вы помните? – обратилась она к сестрам.– Мы были все в него немножко влюблены…

Помимо бриллиантов придворные любили украшать себя карманными часами. Но в них присутствовал один существенный недостаток: время «плавало». Люди назначали встречу и опаздывали на полчаса – хронометры безбожно врали. И вот однажды королевский часовщик показал усовершенствованный хронометр, который не «плавал», а четко отсчитывал минуты. Позже выяснилось, что хвастун украл секрет у другого, совсем не известного механика – Пьера Карона. О чем последний не испугался заявить через газету. Уже тогда печатное слово имело вес: королевского часовщика общественное мнение осудило, а с истинным создателем чудесного механизма захотел познакомиться лично Людовик ХV. И тут же заказал для себя правильный хронометр. Пьер легко освоился во дворце. Из высокопоставленных заказчиков сформировалась очередь. И первыми в ней, естественно, оказались дочери короля.

Очаровательный юноша слыл мастером на все руки. Например, не забывая о часах, он придумал педаль для арфы. Сестры тут же потребовали, чтобы такой инструмент сделали и для них. И уже через пару дней новинку опробовала восторженная Мадам Аделаида. Параллельно выяснилось, что Карон – талантливый музыкант, может играть на многих инструментах. Так появился повод сделать его завсегдатаем салонов – он попал в ранг учителя музыки королевских дочерей.

Развлечения в те времена особым разнообразием не отличались: карты да музыкальные вечера. Поэтому так ценилась способность внести хоть какую-то новизну в концерты. Пьер преуспел и в этом: он придумывал веселые номера про проделки пастушек и глупых пастушков. Сестры с удовольствием принимали участие в постановках.

Понятно, что двор раздражали наглость и проворность юноши – простолюдин вхож в покои королевской семьи! И так быстро. Им, аристократам, приходилось годами толкаться у дверей салона, чтобы приблизиться к особе королевской крови, а тут – раз, два и в дамки? Причем близость уже переходила границы дозволенного: однажды на концерте Пьер уселся в кресло, а королю пришлось стоять все представление рядом. Какое неуважение. Ревнители традиций решили подать свой голос и прислали в подарок трем девицам веера, на которых нарисовали всех участников салонных концертов. Кроме одного – Пьера. Сестры обиделись и отправили подарки обратно.

Расставаться с юным другом им не хотелось: мало того, что он веселил компанию, так еще и ссужал девиц деньгами, дарил им сладости и милые сувениры. Но с другой стороны, раздражать двор тоже опасно. Интрига явно затянулась. Чтобы сгладить ситуацию, требовалось найти способ ввести Карона официально в версальское общество. И Пьеру подыскали богатого покровителя. Один пожилой банкир по просьбе сестер согласился купить молодому человеку патент королевского секретаря. Так бывший часовщик и учитель музыки мог теперь на законных основаниях пользоваться дворянской приставкой к фамилии своей жены, которую он взял себе, «де Бомарше». Правда, постепенно интерес к нему, не подогреваемый скандалами, у трех девиц угас. И Пьеру пришлось исчезнуть. А сестры принялись плести интриги сначала против новой фаворитки отца мадам Дюбарри. А потом появилась и Антуанетта.

– Пьер – известный авантюрист и дуэлянт, он проткнул насмерть одного из своих обидчиков, – восторгалась Мадам Виктория. – Правда, мы долгое время были с ним в ссоре, но старые обиды забываются.

– Последние годы он жил за границей, – продолжала Мадам Аделаида.– Особенно «прославился» в Австрии: написал памфлет про вашего братца короля, про то, что он импотент. Императрица Мария Терезия приказал Бомарше арестовать, выпорола его розгами.

– Но он не бросил писать, – судя по всему, и графиня де Ноай тоже в курсе готовящегося заговора. – Он стал сочинять пьески, еще более наглые. Одна из них – «Севильский цирюльник».

– О да, я читал, – вспомнил Ксавье. – Очень мило и забавно.

– Вот-вот. Наш дружок уже написал ее продолжение, называется «Женитьба Фигаро», – взяла инициативу в свои руки Мадам Аделаида. – Комедия – еще более грубая по отношению к аристократам. Вы слышали: кабинет министров запретил постановку пьесы в столичных театрах.

– Король, проповедник – ха-ха, – хмыкнула Мадам Софи, – стабильности в обществе, прочел комедию жене и вынес вердикт – пьеса вредна для государства. Тем ужаснее он будет выглядеть, когда комедию сыграют на сцене.

– А ее собираются ставить? – удивился Ксавье. – Не смотря на запрет кабинета министров?

– Естественно, – заверещали сестры.

– И кто рискнет взяться за такое дело? – граф Прованский не верил своим ушам.

– Вы, любезный Ксавье, – нервно заерзала на стуле Мадам Виктория. – С нашей помощью, конечно. Пьер в Париже. И сегодня он должен заглянуть в гости. По старой дружбе.

– Если королева не считает нас своими друзьями, – вбила последний гвоздь графиня де Ноай, – то нашими друзьями становятся ее враги.

Ксавье понял, что влип. А с другой стороны, разве сам он не жаждал насолить венценосному братцу и его жене? Тем более что сделать все предстояло чужими руками. Руками комедианта Бомарше.