1

Женька бежал так быстро, как только позволяли ему растоптанные широкие валенки, бежал, ни о чем не думая и не зная, куда бежит. Проскочив под мостом окружной железной дороги, он тут же очутился на Каланчевке и вдруг, задохнувшись морозным воздухом, остановился, не в силах двигаться дальше. Тяжело дыша, опустился на запорошенные снегом ступеньки под дверьми темного одноэтажного дома и сидел, ничего не соображая, просто следя глазами за одинокими прохожими, за машинами, идущими с затемненными фарами, за тем, как падают на мостовую крупные мохнатые снежинки. Снежный покров освещал улицу белесым, отраженным светом. Незнакомая тяжесть давила на плечи, теснила спину, а ноги, тяжелые, как чугунные чушки, гудели в валенках. Совладать с собой Женька не мог. Он сидел, не чувствуя, что замерзает, а перед глазами бесшумно вертелись огромные черные колеса, которые, превращаясь вдруг в мягкие круглые подушки, катились, валились друг на друга, а затем исчезали в белом обволакивающем тумане…

Потом появились запахи. Знакомые и незнакомые. Они ходили на длинных белых ногах, как на ходулях, и пахли каждый по-своему. Витька Щеглов бежал за ними, ловил их, но они проскакивали и проскакивали мимо него… А вот Витька уже вовсе и не Витька, а большая черно-желтая собака. Она тянет Женьку зубами за рукав ватника…

Когда Женька открыл глаза, то сразу увидел над собой обыкновенную прозрачную лампочку, висящую высоко на белом потолке.

Женька понял. Конечно! Вот и одеяло на нем, и голова на подушке — лежать мягко, не то что на вокзальном полу или на верстаке в депо. Первая мысль, которая всегда приходит человеку, — «Где я?» — не была исключением и на этот раз. Женька посмотрел вправо, влево. По обе стороны от него стояли койки, на которых спали или просто так лежали люди. Койка у окна пустовала, а за окном, уже освобожденным от ночной маскировки, только и было, что огромное белое небо.

Когда же я попал сюда?.. Как?.. С улицы, что ли, подобрали? Спящего?.. Как же я не проснулся? Ничего себе сон! Мать назвала бы его «богатырским»… Мама!.. Мама…

И Женька все вспомнил. Лежал с закрытыми глазами, уже ничего не хотел знать: ни где он, ни что с ним. Он не плакал. И сам тому дивился. Казалось, что в груди совсем пусто, и сердца там нет, и никакой другой требухи…

— Ну как парнишка?.. — услышал он негромкий мужской голос.

— Спит. — Ответил женский.

— Как долго?

— Девятнадцать часов уже…

— Пульс?

— Нормальный…

— Ну что ж, подождем. Температура?

— Тридцать пять и два. Сильное истощение, доктор…

— Ну, девонька моя, а чего же вы хотели?..

Потом эти два голоса разговаривали тихо на непонятном Женьке медицинском наречье, но разговор уже, наверно, не касался его персоны. Вдруг мужской голос сказал громко:

— Так-с, Леночка, поехали дальше.

Скрипнула дверь, и шаги затихли. А рядом кто-то закашлялся, звякнули пружины. Женька повернул голову. Худой старик сидел, свесив о койки голые ноги. На нем был халат неопределенного цвета, испачканный на груди засохшей едой.

— Дядя, это больница? — тихо спросил Женька.

— Не больница это. Институт! Склифасовка! — чуть ли не с гордостью произнес старик.

Ага, институт Склифосовского! Мама как-то говорила, что проходила здесь практику. Сюда всех на «скорой помощи» привозят. Женька хорошо помнил это здание, длинное, полукруглое, с колоннами… А где-то тут рядом в переулке — кинотеатр «Перекоп». Сюда они с Витькой ходили… Женьке тут же захотелось встать. Он ощупал себя руками. Так и есть!.. Одет во что-то чужое, больничное. Значит, его переодели? И мыли, значит? Выходит, они меня раздевали? И голышом купали? Но Женька на этот раз не смутился. Да черт с ним! Даже вспомнилась песня про Маруську, которая отравилась. Ее здорово пели большие ребята во дворе:

«А где же мой рюкзачок? — Женька сел на кровати. — Где мои шмотки? Где Юлькин талисман? Как же я выйду отсюда?.. — И вдруг спросил сам себя: — А куда спешить? Обмозговать все надо. Тут обмозговать, в тепле, при кормешке… На улице будет не до размышлений… Поспешишь — людей насмешишь. То-то».

Через два дня, в своей чумазой одежонке, но зато купанный, более или менее сытый и отоспавшийся в тепле, Женька уже шагал вдоль Садового кольца к улице Горького. Там он свернет направо и окажется на прямом пути к Волоколамскому шоссе, о котором так много говорили по радио…

После долгих и мучительных размышлений Женька решил домой не показываться. Он напишет Юльке с фронта. С фронта! Конечно! А чтоб его жалели, как сиротку, и вспоминали маму, и плакали, Женька решительно не хотел. А за маму он еще отомстит.

Он шагает легко и споро. За спиной рюкзачок. На шее талисман — пусть Юлька не беспокоится! А что грязное надето на нем, так не беда, на фронте заменят, — вон у Кешки какая одежонка! Может, подстричься?.. Э, нет, пусть голове теплее будет… Вот так здраво рассуждая, Женька вышел на улицу Горького.

И первое, что увидел Женька, была колонна грузовиков, выезжавшая со стороны Садового кольца. Повернув на Горького, она остановилась, вытянувшись вдоль улицы, прямо наискосок от станции метро «Площадь Маяковского». На первых машинах плотно сидели красноармейцы в бело-серых полушубках с автоматами ППШ. Следом — грузовики с имуществом, покрытые брезентом…

Раздались команды. Бойцы, спрыгнув на тротуар, стали разминать ноги. Курили.

«На грузовик бы и под брезент!.. — подумал Женька. И тут же спросил себя: — Где?.. На улице Горького, среди бела дня? Ну, ты даешь!» — презирая себя в душе, воскликнул Женька.

— Товарищ сержант! — обратился он к низкорослому краснолицему человеку в шинели с двумя треугольничками на петлицах. — Разрешите…

— Давай, спрашивай! — весело ответил сержант, потирая ладони. В углу его рта красовалась здоровущая самокрутка и дымила, как паровоз, обволакивая все вокруг махорочным дымом.

Женька даже улыбнулся:

— Ну и фабрика! — восхищенно произнес он и тут же спросил: — А можно мне с вами до дома доехать? Тут километров двадцать… Уморился идти. А вам все равно но Волоколамке…

— Откуда знаешь?

— Да уж видно. На фронт небось?

— А то куда же…

— Я и говорю: двадцать километров доехал бы с вами…

Сержант серьезно посмотрел на Женьку.

— Так мы только через тридцать остановку делать будем.

— Ну и что… Я спрыгну. Честное слово!

— А не замерзнешь?

— Да что вы! Под брезент спрячусь, ни один мороз не прохватит.

Сержант сделал строгие глаза.

— Полезай. И чтоб не высовываться.

— Есть, не высовываться!..

Женька ликовал. Как по-взрослому все получилось. Разговор! Ровняк!

Во как! Даром, что ли, Женька столько месяцев шагал, ехал, потел и мерз рядом с людьми взрослыми, умелыми, добрыми и злыми, смелыми и трусливыми, да всякими разными…

Это и была наука! Сколько живет человек, а все учится…

Кто бы узнал в двенадцатилетнем мужичонке того Женьку Берестова, который еще этой весной «штурмовал» школьный тополь и вместе с Кешкой «ловил шпиона»? Так ведь и Кешку тоже не узнать. Каков он теперь, а! Нет, Кешка положительно не давал Женьке покоя…

Через двадцать километров Женька, конечно, не спрыгнул. Дураков нет! А вот через тридцать…

— Эй, ты, сонная тетеря, проспал? — прокричал сержант. Он стоял на колесе и хлопал рукой по брезенту.

Женька картинно, словно с трудом открывает глаза, трет их ладонями.

— Почему? — растерянно спрашивает он.

— Не знаю, как это ты на морозе уснул…

— Я ж говорил, уморился. — Женька порывается подняться на ноги.

— Погоди ты, тетеря! Командир идет… Потом ужо… — сипит сержант. — Нагоняй даст, только держись.

А Женька и рад. Но понимает, что с этой колонной до «главного» места ему не доехать. А как быть? Ждать другую колонну и снова тем же манером?

Командир, видимо, до них не дошел, и Женька сказал печальным голосом:

— Это плохо, что проспал… Жди теперь, когда кто обратно проедет…

— А чего ждать?.. Топай! Теплей будет, — резонно советует сержант.

— А может, я с вами до станции, а там в обратный путь? — наугад понтярит Женька.

— Так станция еще с полсотни верст, — смеется сержант. — Тебя потом не разогнешь, а разогнешь, так сломаешь. Замерзнешь ведь…

Женька теперь и не знает, что сказать. Пятьдесят километров! Ого! Не укатить бы в другую сторону. Все-таки говорит:

— Не промерзну же я до кишок.

— Ну ладно, хрен с тобой! До Клина. А мы дальше и не поедем. Грузиться будем на железку.

Ура! Правда, Еремеев такому болтливому сержанту язык бы отрезал за «разглашение», но сейчас Женьке ох как годится эта «разговорчивость».

И снова — под брезент, и снова всю дорогу он елозил и охлопывал себя, и бил по ногам кулаками — привычка еще с железной дороги. Не замерзнуть бы в самом деле!

В Клину, разбитом, грязном и безлюдном, недавно отобранном у немцев, Женька «откланялся» и, недолго думая, дунул к станции.

 

2

Но все-таки надо быть еще ребенком, чтобы поверить в такое благополучное и безоблачное течение реальной действительности. Женька не знал или не запомнил числа своего выезда из Москвы… Поезда и машины возили его туда, сюда и обратно, и было такое чувство, что кружит он на одном месте. По обрывкам фраз, ворчанию железнодорожников трудно было определить нужное Женьке направление, а спросить — боже упаси! Хоть милиции здесь не было, но Женька не раз замечал командиров из НКВД — эти уши не развешивают…

И вот снова стучат колеса, снова бежит состав и снова неизвестно куда. А за то время, пока Женька болтался, как песчинка по прифронтовым дорогам, события на фронте развивались с неимоверной быстротой. Фашисты, отброшенные от Москвы, уже не могли противостоять ударам Красной Армии, они катились километр за километром на Запад, оставляя на подмосковных полях технику, вооружение и сотни тысяч убитых…

В товарном вагоне, куда чудом удалось «залететь» Женьке, перевозили лошадей. По их неказистому, низкорослому виду Женька определил, что это не верховые, а скорей всего «хозяйственные кобылки». Лошади, привязанные поводьями к толстенному деревянному брусу, разделяющему вагон, всю дорогу мерно пережевывали корм в торбах, накинутых на их морды. Состав с наступлением сумерек шел все быстрее, и ездовой, сопровождавший сей груз, на редких минутных остановках только чуть отодвинет стенку, сверкнет фонариком в темноту вагона и тут же задвинет ее. Это вполне устраивало Женьку. Он лежал под ворохом сена, коченел и старался не заснуть. Но все-таки сон пересилил — навалился на него, заглушил перестук колес и перебор конских копыт по дощатому полу…

Резко отодвинулась стенка теплушки. Лошадиные головы шарахнулись в стороны…

Женька тут же проснулся — в глаза ударил белый зимний день, и стали сразу отчетливыми голоса людей, скрип шагов по снегу… Первая Женькина мысль — не обнаружить себя! Но силы мальчишки в конце концов не бесконечны, и он продолжает лежать, только одни глаза выдают его тревогу.

Что это?.. Что за звуки там, в белом пространстве, знакомые, давно уже запечатленные в памяти? Ухает артиллерия. А вот — переливы гармошки… А это кто? В проеме вагонной стенки фигура человека. Нет, это не ездовой. На Женьку в упор смотрит видимый по плечи над порогом вагона немолодой боец, усатый, широколицый. Несколько секунд они изучают друг друга.

— Вот это пассажир!.. — восклицает боец. — Ну, иди сюда. Иди, не бойся.

— А я и не боюсь, — бормочет Женька, с трудом поднимаясь с пола, не зная еще, как все обернется.

— Иди, иди… — повторяет усатый, отступая от вагона, словно давая Женьке место спрыгнуть. Теперь видно, что боец этот в ватнике, под ремнем и в валенках.

И вот Женька появляется на пороге теплушки. Щурится на солнце. Вид у мальчика прямо как в фильме про беспризорников «Путевка в жизнь» — изодранная одежда еле прикрывает грязное голое тело, он почти бос, ибо валенки давно уже превратились в подобие войлочных тапок, перевязанных бечевкой, на голову натянут грязный ватник…

Усатый смотрит на Женьку, приподняв кустистые брови, и не понять, что отражается в его глазах. Тут подходит другой боец, тоже в ватнике и в шапке, сдвинутой на затылок, отчего продолговатое лицо его кажется еще длиннее.

— И откуда к нам такая красота? — шутливо осведомляется он и, не получив ответа, разводит руками. — Вона, значит, как! Не хотите, значит, разговаривать?

— Долго, видать, ехал, — говорит усатый, качая головой.

— Долго, конечно… — переходит в наступление Женька. — Это фронт, что ли?

— Фронт, — серьезно отвечает тот. — А ты думал что? Не туда, видать, заехал? Бывает…

— Почему не туда? Куда надо, туда и приехал, — серьезным тоном заявляет мальчишка, но, не выдержав, выпрыгивает из вагона, падает в снег, поднимается, бросается к усатому и прижимается лицом к его ватнику. Ватник пахнет морозом, хлебом и махоркой…

В землянке, оборудованной под баню, жарко даже голышом. Пар стоит тяжелый, горячий и не шевелится, а в подслеповатое оконце под бревенчатым потолком глядится тусклый зимний день.

Усатый и узколицый — люди, видно, деловые, управистые. Хотя Женька и кряхтел, выражая некое стеснение, они крутили его, поворачивая туда-сюда, терли большой мочалкой, и серая мыльная пена летела во все стороны. Но вот наконец-то мытье подошло к концу. Теперь Женькины благодетели гремят ведрами. А тот сидит, как говорится, «по шейку» в огромной бочке, наполненной горячей водой, и блаженство разливается по его телу, мерцает в полузакрытых глазах. Ах, как не хочется Женьке вылезать из бочки!

— Вот! Теперь видно всю твою наличность… И кто ты такой есть, — заговаривает усатый. — Звать-то тебя как?

— Женя.

— Понятно… — тянет усатый. — А я Прохор. Он вот дядя Захар. А тебе, брат, повезло, что попал ты в нашу часть!

— В какую часть?

— Банно-прачечную! Вот какую! Кто б тебя так отладил?

Бойцы засмеялись, а Женька протянул кислым голосом:

— А еще говорили, фронт…

Прохор и Захар засмеялись громче прежнего. Потом Прохор сказал серьезно:

— Ты что ж думаешь, фронт: ать-два да бах-бах? Фронт, браток, бо-ольшу-щее хозяйство!

— Ничего я не думаю, — насупился Женька, — что я, на фронте не был?

— Ишь ты! Бывалый. И чем же тебе наша часть не по душе? Помылись с удовольствием и поедим в тепле. Ну-ка, Захарушка, дай-ка нам простынку!

Сильные руки Прохора, словно цыпленка, вынули Женьку из бочки и поставили на лавку.

— Да… брат… Тебя и волк есть не станет. Костями подавится… — ворчал Прохор, охлопывая ладонями закутанного в простыню мальчика. — Беглый ты, значит?

— Угу.

— Дело ясное.

— Отца мне надо разыскать, — соврал Женька, а сам подумал: а почему бы и не разыскать? Номер полевой почты в рюкзачке…

— А мать не жалко? — продолжал назидать Прохор. — Ищет небось…

— Не ищет, — спешит коротко ответить Женька. — На фронте ее… Под Можайском…

Бойцы переглянулись. Замолчали. Прохор закурил было, но вдруг со злобой швыряет самокрутку и остервенело втаптывает ее в пол.

На пороге появился худой высокий человек с чемоданчиком.

— Ну, Жора, что-то долго ты собираешься, друг любезный! — встречает его Прохор.

— Ноги не колеса, колеса не лыжи, лыжи не крылья, — скороговоркой отвечает тот, снимая с себя полушубок и потирая длинные красные пальцы. Зюба никогда не опаздывает, но задержаться имеет право, — тут он увидел Женьку. — Ага! Понимаю, это мой новый клиент. — Он подходит к Женьке и, заложив руки за спину, осматривает его странно торчащие волосы. — Могу вам точно сказать, молодой человек, что лондонского денди из вас не получится… Но сделаем все возможное. Прошу внимания и молчания. Работа высшей сложности… Такой волос! Такой волос безвозмездно надо отдавать девушкам. Был бы хороший подарочек! Парадокс! Люди берегут волос, а этот джентльмен хочет бросить его на пол, как ломаный грош…

С разговором Жора готовит инструмент… И вот уже быстрые умелые руки парикмахера, манипулируя расческой и беспрестанно клацающими ножницами, творят чудеса. Женька не видит себя в зеркале — это же не городская парикмахерская! — но по выражению лиц Прохора и Захара понимает, что Жора — мастер своего дела. А тот говорит и говорит, рассказывает разные смешные истории.

— У нас в Одессе… Это было еще в те далекие времена, когда Жора Зюба был чуть старше этого клиента и числился в учениках у знаменитого Левы Городницкого… О! Лева был парикмахер! К нему из Парижа приезжали за прическами, шоб мне не жить! И вот в один прекрасный день кто-то сболтнул, что в Одессу румыны, кажется, привезли сыпной тиф. Гражданская война! Ну, скажу я вам, была же у нас работа! Все брили себя наголо! Клиент хочет наголо, а то, что хочет клиент — закон! Пол-Одессы ходила лысой, как мое колено. Все говорили спасибо. За что? Надо было плакать, а они говорили спасибо…

Жора сообщал все это серьезным тоном, а Прохор и Захар смеялись. И Женька тоже смеялся. Жора даже рассердился:

— Молодой человек, я убедительно прошу вас не дрожать табуретку. Вам смех, а у меня работа…

И вот наконец остриженный почти под ноль, голый, костлявый и краснокожий в результате недавнего мытья, сидит Женька на лавке, стыдливо сдвинув острые коленки…

Жора удалился, рассказав на прощанье анекдот. Женька анекдота не понял, а Прохор и Захар хохотали до слез.

Прохор сказал Женьке:

— Сейчас мы тебя, браток, принарядим, пузень-то прикроем. Уж что добыли, не взыщи. Твое-то в печке сожгли, куда ж его еще? Эй, Захарушка! — кричит Прохор. — Неси-ка нам одежонку! Да, чуть не позабыл… — Прохор лезет в карман, достает костяного медвежонка на цепочке. — Ha-ко вот твою безделушку. Интересная хреновина. На шее носят… А не крест.

— Талисман, — серьезно отвечает Женька. — Вещь такая… На память.

— А… понятное дело.

И тут распахивается дверь. На пороге — молодой боец в шинели, в сапогах и шапке набекрень. Кричит с порога:

— Эй, банщики-обманщики, здорово! Как делишки, дядя Прохор? Не забудь, завтра прибудем! — И тут… Что за чертовщина! В глубине бани на лавке он видит нечто странно-голое красноватого цвета… — Ой! Что это, ребята? Где вы такую здоровущую морковку выкопали? — И боец хохочет, приседая, бьет себя по коленкам.

— Затвори дверь, балабол! — в сердцах кричит Прохор. — Дите застудишь!

Боец скрывается за дверью, а Женька не может, конечно, предположить, какие последствия будет иметь для него этот мимолетный визит.

А одежонка что надо! И где ее Захар раздобыл? Может, и не совсем впору, зато чистая и целая…

Потом они ели разогретые на огне консервы с хлебом и пили сладкий чай.

— А чего так тихо? — со знанием дела осведомился Женька.

— В обороне стоим, — поясняет Прохор. — Дали мы фашисту прикурить! Гнали его, как паршивого пса, километров сто без передыху. Теперь вот затишье. Наши командиры что-то кумекают. Ну и немец, само собой, без дела не сидит, соображает…

— А разведчики где? — уже напролом идет Женька.

— Разведчики? — Прохор удивленно поднимает кустистые брови. — А у них затишья не бывает. Им только в затишье работу свою и работать.

— А где они?

— Бог их знает. А тебе что?.. Не к ним ли намылился? Э, друг милый, ты эти дела из башки-то выкинь. Подкормим тебя, окрепнешь чуток и будь здоров, а иначе нельзя… Ты должен понимать — фронт.

— Когда окрепну, мне и оружие дадут, — как о само собой разумеющемся говорит Женька. И поясняет: — Раз уж я прибыл. Дадут…

Прохор вздохнул, взглянул на Женьку и сказал беззлобно:

— Если по сути вопроса, дал бы я тебе хорошего ремня.

— А я бы согласился! — задорно парирует Женька. — Пусть бы сначала ремня, только уж потом оружие.

Ночевали в землянке рядом с баней. Землянка была маленькая, квадратная, с печкой посередине.

Одетый в большую нательную рубаху, укрытый двумя шинелями, Женька заснул моментально, словно провалился в узкую глухую яму, и ничего ему не снилось, и ни от чего он не вздрагивал и не вскакивал… Это был долгий и добрый сон, похожий на далекий довоенный — после томительно жаркой ванны и вкусного ужина.

Еще затемно банщики поднялись. А как же? Баня! Ее надо загодя протопить, приготовить к приему бойцов. Ведь они ждут этой бани, как праздника. Кому не охота помыться, погреться, переодеться в чистое нательное? На дворе-то зима.

А Женька все дрых, будто добирал в тепле за все свои бессонные, беспокойные дорожные ночи. Уже давно было утро, уже помылась первая смена, уже снова банщики кочегарили, готовясь принять вторую, когда Женька наконец пробудился и, не открывая глаз, улыбался про себя, вспоминая все вчерашнее…

Лежа лицом к стене, Женька не видел, кто из банщиков собирал на маленьком дощатом столе еду, стуча мисками, шуруя в котелке ложкой. И только успел подумать: хорошие эти дядьки, Прохор с Захаром, как услышал голос последнего:

— Ну и чего теперь-то?

— Да обыкновенно… — отвечал Прохор. — Пусть подкормится. Кожа да кости. Росточком невелик, сойдет за дите, если, известное дело, не будет настырничать. У него на уме, вишь как, — к разведчикам. Оружье ему дай… Куда это годится? За такие мнения ему быстро лыжи направят. И в тыл. Не прошлый год…

— И как же теперь, Прохорыч?

— Да уж не знаю как. Ему-то не скажешь. Он вона какой гоношистый. Держал бы себя дитем да и грелся бы и сыт был, а там уж как бог положит… — Прохор помолчал, сворачивая, наверно, самокрутку — бумага шуршала в пальцах банщика — и добавил: — Парнишка уж больно хороший. Свойский паренек…

У Женьки замерло сердце: вот оно что! Стало быть, все наоборот. Все не так, как он думал, как рисовало ему мальчишеское воображение… Оказывается, не старше надо казаться, не разведкой своей хвалиться, а просто «дитем себя держать». Ого! Как же так? А медаль? А заслуги его, Женькины? Медалью хоть и не похвалишься, а ведь все равно, было же. Было! Может, чего Женька не додумал? Он всегда помнил слова отца: не сюсюкай, будь взрослее. Это когда Женька нудил, просил чего-нибудь у родителей, прикидывался «непонимайкой»… Теперь все становилось с ног на голову. А ведь банщики — бывалые люди, им нельзя не верить. Значит, надо «постараться», как говорил Еремеев. «Это не прошлый год», — сказал Прохор. Выходит, что можно было в прошлом, в этом уже — фигушки… Что же именно?

Но так далеко Женькины мысли не распространялись. И он решил: надо действовать по-еремеевски, «согласно обстановке». Это было, наверно, самое правильное решение.

Поглощенный своими невеселыми мыслями, Женька уже не прислушивался к разговору банщиков, а тут вдруг прорезался голос Захара:

— Ну а вдруг спросят, чего тогда?

— А чего? — невозмутимо ответил Прохор. — Вона сел сколько побитых да порушенных, хоть Быковку возьми… Что уж, парнишка не мог до войска приблизиться, поесть да поспать в тепле?.. День пробыл и айда восвояси. Где тут грех? В обороне небось стоим…

— Во! Так и будем докладать!

— А ты как думал! Ладно, буди-ка дите. Пора!

 

3

Женька двигался неуклюже, переваливаясь с ноги на ногу. Все бы хорошо, да валенки велики, хоть руками держи, чтоб ноги сами из них не выскочили. А крепкий мороз чувствительно щипал щеки.

После завтрака Прохор вывел Женьку из землянки. Они шли березняком. Березняк мелкий, да еще кое-где побитый осколками снарядов, был похож на торчащие из-под снега голые палки-вешки, что ставят на пахоте…

— Определимся мы с тобой в одном распрекрасном месте, — заговорщически произнес Прохор.

— Где это? — подозрительно щурится Женька.

— Увидишь. Только тихо. Командир узнает — беда.

— Почему беда? Я в кино сам видел. Есть на фронте ребята…

— Так то в кино…

— В кинохронике! — Женька не понимает, чего тут спорить? — Кинохроника, как… как… газета, как самый натуральный документ! — Но Прохор пропускает мимо ушей Женькины доводы.

— Ты, друг милый, слушай то, что тебе говорят.

Конечно, Женька понимает: дареному коню в зубы не смотрят, — хорошо уж и то, что сыт, мыт, одет, что здесь он, на самом фронте… А там видно будет. Поспешишь — людей насмешишь…

Теперь березняк вроде как ожил — показались землянки. Около них — люди. Их немного, и все они чем-то заняты.

— Связисты, — коротко пояснил Прохор. — Шутники. Как тебя Коля Якименко окрестил? Морковкой? И с чего бы это? Колька — первый насмешник. Щас появится где-нибудь…

А связисты уже заметили Прохора с Женькой, смотрят с любопытством — кто с улыбкой, кто серьезно, а кто-то крикнул:

— Гляди, Прохор пацана ведет!

— Постой, Прохорыч. Дай взглянуть.

В минуту их окружили бойцы.

— А худющий какой!

— По железке прибыл… Воевать хотим! Такие дела, — серьезно поясняет Прохор. А бойцы шутят:

— С ним мы фрицу дадим прикурить.

— Теперь фашисту каюк…

— Чего раскудахтались? Смешно им. Отправить мальчишку в тыл, и вся недолга, — говорит высокий немолодой дядька в короткой шинели.

— Правильно, Волков! Пиши приказ, — смеется связист с перевязанной щекой. А Женька вскипает:

— Какой выискался! В тыл… Недолга… Да я, я…

— Гляди, какой колючий, — говорит кто-то.

— А грубить не надо, друг ситный, — вторит ему другой связист и добавляет: — Тут тебе не «казаки-разбойники».

Бойцы зашумели, загалдели: каждый высказывал свое мнение. А что тут удивительного? Как-никак новость — пацаненок появился, посудачить да посмеяться вовсе и не грех.

— Эх вы! — громко вдруг говорит Прохор. И становится тихо. — У мальца мать военврач на фронте убитая, отец воюет. Получается — сирота он…

Вот тут-то и появился Коля Якименко, закричал на всю рощу:

— Ну и пусть Морковка у нас живет! Эко дело!

Бойцы снова зашумели. А из землянки, небось любопытства ради, выскочила тоненькая беленькая девушка. Была она без шинели и без шапки, в одной гимнастерке. Женька заметил ее и смутился — уж больно вид у него неказистый…

Девушка увидела Женьку и, приоткрыв дверь в землянку, закричала:

— Катюха, посмотри, какой мальчоночка!

И тут же из землянки показалась другая девушка, полная противоположность подруге — высокая, статная, красивая даже.

— Ой какой хорошенький! — восклицает она. — Ленка, давай его к себе заберем.

— Кать, а его Морковкой зовут! — веселится подруга.

— Женя меня зовут, — хмуро говорит Женька и отворачивается. Отвернулся и слышит:

— Куда ты его? — спрашивает Прохора Волков.

— К генералу хочу определить. Пусть откормится маленько, — он понизил голос, — потом и отправим. Чего шуметь-то?

«Держи карман шире, — хорохорится про себя Женька, — когда откормлюсь, вы меня только и увидите…»

А Катя зовет:

— Иди к нам. Иди, Женечка, не бойся. Мы детей не едим… — и смеется, показывая белые красивые зубы.

Женька загляделся на Катю, а Волков сердито говорит ей:

— Своих заведите.

Тут Лена берет Женьку за рукав и тащит в свою сторону.

— Идем, идем… Что это они тебя так обрядили? Мужики и есть мужики.

Она толкает Женьку в землянку. Захлопывается дверь, а на улице слышен звонкий голос Кати, спорящей с Волковым.

Бойцы хохочут. Катя с победным видом возвращается в землянку, а Волков кричит ей в след:

— Игрушку нашла! Давно кукол не обряжала…

И чего дядя Прохор все боялся, что Женьку увидит кто-нибудь из командиров?

Вот уже десять дней, как Женька существует на фронте, правда, пока при кухне батальона связи, но ведь никто его не гонит… Чего психовать-то, как выражается Витька… А где он, Витька, сейчас? С малышней небось возится… Женька любил Витьку, дружил с ним с первого класса. Надежный, хороший друг, но вот беда — в критическую секунду ему все надо наперед объяснять! Распялит круглые глаза и моргает… В такие минуты Женька всегда злился на друга. Где же он сейчас? Ни адреса, ни пол-адреса… Надо в Москву написать, Юльке, пусть узнает у тети Шуры. Конечно! Теперь и не стыдно письмо отправить — адрес-то обратный: полевая почта. Здорово!

Женька размечтался. Он сидит на корточках, забивая молотком гвозди в толстые жерди, что должны соединить параллельно две лыжины. А рядом уже сколочен широкий и глубокий деревянный короб из досок. Женька разгибается, бросает в короб молоток и пилу-ножовку…

День сегодня хороший, хоть морозно, но солнечно.

Возле поварской землянки дымится походная кухня — огромный железный чан с крышкой, установленный на двухколесной бричке, а рядом, похрустывая сеном, фыркает, кося фиолетовым глазом, конь по имени Смелый. Он косится на дверь землянки, ждет небось хозяина, генерала своего.

Генерал — прозвище. Просто фамилия повара Генералов, а для Женьки просто дядя Боря. Он так и велел себя называть. Дядя Боря худой, нескладный с виду дядька, чем-то похожий на Дон-Кихота с книжной обложки. Любит поговорить, пофилософствовать. Телефонистка Катя считает его нудным: «Заведет свои вопросы да примеры — ложись и помирай». А Женька любит побеседовать, а то и поспорить с добродушным поваром.

Сейчас Генералов сидит в землянке и чистит картошку. Вообще-то картошку чистят бойцы, которых выделяют в наряд на кухню, но когда они задерживаются, дядя Боря не ропщет, а берется за работу сам.

Женька, вытирая ноги о порог, сообщает:

— Дядь Борь, осталось только ящик к лыжам приколотить. Мировые сани для дров. По снегу еще как пойдут!

— А ты изобретатель! — улыбается повар. — Вот, казалось бы, простая вещица, а я, старый дурень, и не додумался.

— Да это что! — хвалится Женька. — Я еще что-нибудь придумаю.

— Придумаешь еще… — соглашается дядя Боря. — А у нас с тобой беда. Картошки не хватает. Вечерком в Лыковку съезжу, может, там чего и осталось?..

— И я с вами? — спрашивает Женька.

— А чего ж, и съездим. Вот отвезем связистам обед и айда…

С усилием тянет коняга полевую кухню. Дорога в этом месте разъезженная, снег пополам с землей на треть скрывает колеса. Женька сидит на узком деревянном облучке, а Генералов шагает рядом, подергивая вожжи.

— Но-о, Смелый! Старайся, труженик. У связистов животы подвело.

— Дядь Борь, а почему вы его Смелым прозвали?

— А ничего не боится, — с гордостью отвечает повар. — Отчаянный конь, все ему нипочем. Потому и Смелый.

Конь будто понял, что речь идет о нем, наклоняет большую голову, косит глазом и возбужденно фыркает.

— Все понимает! — восхищенно выпаливает Женька.

— А как же… Лошадь — скотина умная.

— Дядя Борь, а где же наши разведчики? — как бы невзначай спрашивает Женька и для наглядности даже крутит головой.

— Здесь их нету. Они ближе к передку. А тебе что до них?

Женька не отвечает, делает вид, что заинтересован чем-то под колесами кухонной повозки.

На передке? Значит, на передовой, до которой, как Женька уже усек, километра три, а то и побольше… Подождем, урезонивает он себя, поспешишь, людей насмешишь.

— Вот ты какой день у меня? — снова заговаривает Генералов.

— Десятый уже, — безразличным тоном отвечает Женька.

— Видишь, десятый. Все стратегические темы мы с тобой обсудили, а главный вопрос я тебе не задал.

— А вы задайте!

— Задаю, — и дядя Боря сразу становится серьезным. — Кто есть на войне первый человек? Без кого нам не видать победы над оголтелым фашистом?

Женька снисходительно улыбается. Ну и вопросик!

— Первый человек на войне, ясно, Верховный Главнокомандующий! — отрапортовал Женька, но дядя Боря не сдается, хотя несколько смутился.

— Ну… Тут с тобой как поспоришь? А если брать ниже? — Женька удивлен, а повар продолжает: — Задаю тебе наводящий вопрос, — дядя Боря выдерживает внушительную паузу. — Предположим, бойцов надо поднять в атаку, а они три дня не ели, не пили и силенок у них нет…

— Повар! — перебивает Женька Генералова. — Как же я сразу не догадался?..

— То-то оно и есть! — добродушно смеется дядя Боря.

А дорога меж тем вышла из перелеска. Справа в ложбинке показались землянки батальона связи, а слева — голый заснеженный берег реки. На том берегу большое полуразрушенное село…

И в это время над их головами просвистел снаряд, тут же, неподалеку, в голой рощице, раздался взрыв. Женьку словно ветром сдуло с облучка.

— В нас, что ли?

— Да нет, — успокаивает повар. — Так пуляют, для острастки. Своего, Евгений, снаряда никогда не услышишь, а всем пулям все равно не накланяешься. Чего одежу зря пачкать?

Вот оно что! Этого Еремеев Женьке не говорил. Значит, если в тебя — то поздно уже ерепениться.

И снова свист снаряда. А разрыв уже ближе к дороге.

— Хоть и так пуляют, — забеспокоился повар, — а поспешать надо. Но-о, Смелый!

И конь переходит на тяжелую рысь.

А Женька успевает подумать: надо бы Смелого в сани запрягать… Чего лошадь мучают…

 

4

В землянке у связистов тепло. Железная печка накалилась, аж розовая стала… Дежурный телефонист, как всегда, у аппарата. Он монотонно повторяет одно и то же:

— «Заря», «Заря»! Я «Сатурн»! Я «Сатурн»! «Заря»! Я «Сатурн»… — И так до бесконечности, то есть все дежурство. А потом другой — то же самое.

Женька полюбил этот самый момент — начало общей еды, когда все сразу, одновременно начинают звенеть о котелки ложками. Интересно наблюдать, как люди по-разному едят…

— Хороша кашица! — говорит кто-то.

— Генеральская, — вторит ему другой.

Все смеются.

— А Морковка-то, — выступает Коля Якименко, — отъелся на «генеральских» харчах. Вон мордень как округлилась.

— Вид, конечно, геройский, — поддакивает молоденький связист Рябин. — Только валенки эти… Смех один. Переобул бы ты его, а, генерал?

Женька насупился, а повар согласно кивает:

— Надо, надо обувку справить… Вот, может, в Лыковке разживусь. Да у людей нету ничего… — И вдруг обратился к Женьке: — Значит, сегодня я в Лыковку один поеду. Что-то фрицы расшвырялись. Мало ли… Ты уж тут заночуй. Примете, ребята?

— А что? — подмигивает Женьке Коля Якименко. — Мы Морковке перину раскинем!

— Допрыгаетесь. Подстрелят мальчишку. Будет ему перина… — ворчит Волков.

— Не хочу я здесь! — вдруг заявляет Женька, зло взглянув на Волкова. — Других землянок нет, что ли?

— Обижаешь, Морковочка! — выпячивает губу Коля Якименко.

— А чего он?

— Да это не со зла, — усмехается Коля. — Пусть ворчит. Невидаль какая. Может, у него специальности другой нет…

— Придержал бы язык, пустомеля, — с укоризной говорит Волков и отворачивается. А Коля обращается к Женьке:

— Во, видишь, теперь на меня взъелся.

Женька страсть как не любил, когда из-за него начинались какие-либо конфликты. Еще до войны, помнит, что отец с мамой частенько спорили на его счет: то поведение в школе, то отметки, то жалобы соседей… Ничем хорошим это не кончалось. Каждый оставался при своем мнении, только потом отец долго молчал, мать нервничала, курила, а Женька и вовсе не знал, что ему делать… Когда ребята между собой спорят, куда проще — дал по уху, и все дела. Со взрослыми лучше не связываться, да еще с чужими.

Женька хотя и успокаивал себя, а все-таки находился в постоянной тревоге: выгонят его с фронта или не выгонят, отправят или не отправят… Конечно, это не значило подчиниться и лапки кверху — ему все равно откуда снова сбежать, но кому нужны его новые «путешествия», мучения, холод, голод и ежесекундный страх «попасться»? Иногда взрослые, говоря правильные слова, хотят сделать лучше, а выходит наоборот. Отчего это? Наверное, от того, что у каждого пацана свой характер и своя цель. Только никто из взрослых и не спросит, что у него на уме, а если спросит, то для порядка, а сделает опять же по-своему. Вот она — несправедливость!

Невеселые Женькины мысли прервал приход политрука роты Урынбаева. Его Женька уже несколько раз видел и почему-то не опасался. Командир никогда не задавал мальчику вопросов и держался так, словно Женька «законный» поваренок. И правильно! У каждого свое дело на войне, и нечего лезть в чужую душу…

Урынбаев — не русский, казах. Он говорит негромко и хотя с акцентом, но очень правильно и всегда уважительно. С бойцами он на «вы» и голоса никогда не повышает. Если что не так или не по его, улыбнется таинственным образом, вроде как учитель над учениками, и повторит еще раз. Тут уж не гоношись — неизвестно как обернется, может и «отломить» на всю катушку. Нет, Женьке Урынбаев явно пришелся по душе.

— Товарищ политрук! Каша стынет, — Коля Якименко протягивает Урынбаеву котелок. — Горяченькая пока…

— Разрешите у вас парнишку оставить, товарищ политрук. Утром заберу. Мне в Лыковку позарез… — вдруг выступает вперед Генералов.

Несколько секунд длится тревожное молчание. Связисты даже перестали стучать ложками.

— Пусть остается, — односложно отвечает Урынбаев. Он взглянул на Женьку, и тому показалось, что улыбка промелькнула на его восточном лице.

— Понял, кто тут главный? — шепчет Коля. — А на Волкова не сердись. Пусть себе ворчит. Раздевайся. Иди на мою лежанку или к Рябину, она вроде пошире.

И Женька, как это свойственно всем людям не только его возраста, ободренный разрешением командира и добрым словом, сбрасывает свою латаную шубейку, валенки и присаживается к печке — раз командир разрешил, то и вести себя надо соответственно, «не разводить церемонии», как говорил отец.

А вот и сам Урынбаев подсаживается к Женьке, протягивая к огню тонкие длинные пальцы.

— Так как ваши дела, товарищ Морковка?

Женька не сразу соображает, что ответить, и от того старая «охранная» версия берет верх:

— Отца бы разыскать… — тихо отвечает он.

— Н-да… Это не просто. Ну а не найдете отца?

— Останусь… Здесь. Зря, что ли, столько мучился?

— Значит, есть цель?

— Есть. Бить фашистов.

— Цель правильная. А как? Не стесняйтесь, скажите, как вы это себе представляете?

— К разведчикам хочу, — решился Женька и сам испугался своего признания. — Я знаю, ребята им помогают. Друг у меня есть… Он там, с ними…

— Эге, вот он ваш секрет. Другу своему позавидовали. Ясно. — Урынбаев помолчал, словно взвешивал слова Женьки. И вдруг нахмурился. — А вообще-то, скажу вам, война не детское дело, — и вдруг, взглянув на часы, приказал громко: — Волков! Москву.

Женька аж вздрогнул, а Волков стал крутить регулятор диапазонов, и вот сквозь звуковую какофонию словно выплыло из эфира, зазвучало далекое, но так знакомое: «От Советского Информбюро. Вечернее сообщение от двадцать шестого января…»

Женька долго не мог заснуть. В землянке было тепло и тихо. Урынбаев ушел. У аппарата теперь дежурил Рябин, молоденький боец со смешным рыжим пушком над верхней губой. А где-то наверху в морозном воздухе то и дело ухали взрывы. И Женька подумал, что там, снаружи, за лесом, в окопах, присыпанных снегом, сидят и стоят бойцы и не спят, все равно, ночь или день… И смена к ним не придет. И так месяц, два, три… Женьке стало морозно от этой мысли. Сколько еще будет длиться эта война?..

Дверь еле скрипнула, но Женька тут же открыл глаза. Это вошел Урынбаев. Наклонился к Рябину:

— Вы что, Рябин, не отвечаете? Нет связи?

— Как нет? — всполошился телефонист. — Только что…

— Быстро на обрыв. Бегом! — и Урынбаев сам садится у аппарата.

На выходе из землянки Рябин решил перемотать портянку. Стоя на одной ноге, он ловко проделал эту операцию и только всунул ногу в сапог, как сзади него раздался шепот:

— Я с вами.

— Морковка? — В голосе Рябина послышалась радость, но тут же он сказал: — Назад давай! Назад! Слышишь?

Женька не двигался.

— Да чего тут такого? — хорохорился мальчишка. — Вдвоем и веселее…

— Ладно уж, помогай, — отозвался Рябин, решив небось, что вдвоем и правда веселее…

Он пошарил рукой в снегу под накатом землянки и, нащупав телефонный провод, выведенный через дверь, подал его Женьке.

— Держи! И через кулак пропускай. Как до обрыва дойдем, второй конец искать будем. Вперед!

Они бегут друг за дружкой. Рябин впереди, Женька сзади. Снег рыхлый и во многих местах чернеет воронками от снарядов… А впереди кусты и редкие, прозрачные в ночной мгле березки.

Провод, извиваясь, шуршит в Женькином кулаке, и снег, налипший на него, залезает в рукавицу… Где-то близко разрыв, другой… У Женьки начинают сами по себе постукивать зубы. И он спрашивает:

— А чего это немец ночью пуляет?

— Как чего? Чтобы навредить. Видишь, кабель перебил, линия молчит… Наметил днем цели, а теперь обрабатывает.

— Так он же нас не видит.

— А чего ему нас видеть! — злится Рябин. — Он и не видючи на тот свет отправит.

Снаряд разрывается совсем рядом. И вдруг Рябин начинает петь:

— «Броня крепка, и танки наши быстры… И наши люди мужеством полны…»

Что это он? Но Женька не успевает спросить — новый разрыв… Оба падают на снег. Над ними свистят осколки.

— Вперед! — командует Рябин. — Перебежка…

И снова они бегут, и снова Рябин орет:

— «А ну-ка, девушки… А ну, красавицы! Пускай поет о нас страна!..»

— Чего это вы?

— А чего?

— Поете…

— А! Вообще-то меня Федором зовут. А пою… Понимаешь, Морковка… Страшно бывает… А петь начинаешь — другое дело…

— Так вы ж давно на фронте. Не привыкли?

— Привыкнешь тут…

И вдруг Женька теряет провод. Он выскользнул из кулака, но мальчик тут же находит его на снегу.

— Дядя Федор! Вот! Нашел! Обрыв! — не веря самому себе, кричит Женька.

— Порядок, Морковка! Давай в воронку. Где-то тут второй конец… Сейчас… — и Рябин скрывается в белесой мгле.

Женька прыгает в воронку, ложится, не выпуская провода из кулака. И тут же вспомнил, как лежали они втроем на ничейном поле, под градом осколков, положив на затылок ладони… Потом Еремеев учил: «В одну и ту же точку снаряд попадает один раз из тысячи. Воронка — самое безопасное место».

Где-то недалеко снова раздаются взрывы. А вот уже слышно, как поет Рябин: «Как родная мать меня провожала, так и вся моя семья набежала…»

Разрывается снаряд. Женьку засыпает землей и снегом. И мальчишка вдруг заорал что есть мочи:

— Броня крепка, и танки наши быстры!.. Дядя Федор, эй!

— Я тут! Ты что, испугался? — Рябин спрыгивает в воронку. — Порядок, Морковка! — В пальцах у телефониста второй конец провода. — Сейчас мы его… — Он достает нож.

— Дайте я, дядя Федор.

— Да какой я тебе дядя! Федя, и все, — и он отдает Женьке концы проводов и ножик. — Соединяй, Морковка, учись!

— Чего там. Это я умею… — хвалится Женька и добавляет: — Только вовсе я не испугался. Отвык немного.

Эге, далеко они «отбежали». Назад идут не спеша. Женька еще и не отдышался.

— Чего спешить? — говорит Федя. — Линия восстановлена, связь есть, а сколько мы провозились, это уж наше дело. Так? — и сам себе отвечает: — Так точно!

Только теперь Женька различает темные продолговатые, словно лежащие на снегу тени. Да это же землянки! Даже часового видно… Рябин останавливается.

— Слышь, Морковка, иди полегоньку, а я заскочу к дружку на пяток минут, вон в ту землянку. Только без меня Урынбаеву не показывайся. Понял?

— Понятно, — по-взрослому отвечает Женька, хотя впервые участвует в подобном «сговоре».

Подойдя к землянке, Женька потоптался возле нее, остыл на ветру и решил все-таки зайти в предбанник — так называют маленький тесный тамбур между двумя дверьми — и, привалясь спиной к бревнам, стал ждать Рябина. В землянке разговаривали громко. Значит, не спят. Вот голос Урынбаева, а вот Коли Якименко…

— Что не детское это дело, ежу понятно, товарищ политрук, — горячо выступает Коля. — Разве я против?

А вот голос Урынбаева:

— У вас, товарищ Якименко, кажется, нет детей?

— Не женатый я.

— Вот я и говорю. Вы эгоист, товарищ Якименко.

— Это как понимать, товарищ политрук?

— А так. Вам приятно, что рядом с вами хороший мальчишка. Пусть бегает, даже веселее жить. И есть о ком позаботиться…

Женька замер. Разговор-то идет о нем. Вот это да! В животе предательски похолодело…

— Правильно я говорю? — спрашивает Урынбаев.

— Это точно, — отвечает Коля.

«Молоток Коля! Настоящий друг», — радуется Женька.

— А что каждый осколок может быть его осколком и каждая пуля его пулей, вы не задумываетесь. Вот это и есть эгоизм, — говорит Урынбаев.

— В общем-то, конечно…

«Эх, Коля! Держался бы до конца. Что же ты?» — сокрушается Женька.

— Я говорил Прохору, что мальчик не собачонка при кухне, — это голос Волкова. — Вовсе ему тут не место. Это факт.

«Факт… — передразнивает Женька, — завел свою нуду. И что ему за дело?»

А Волков продолжает:

— У меня своих трое. Как подумаю, аж мурашки…

— У тебя всегда мурашки, — кипятится Коля.

— Погодите, Якименко, — говорит Урынбаев. — Не кипятитесь. Найдите слова, доказывайте, если не согласны.

«Давай, Коля, доказывай!» — шепчет про себя Женька.

— А что? И не согласен! — пошел в наступление Якименко. — Где сейчас нет войны? Отправим его, а он опять сбежит. Да и погибнуть может вполне, не от пули, так с голодухи. Здесь хоть при Генерале сыт будет.

«Точно! Молоток! Все правильно», — ликует Женька.

— Это теория. А мальчонки-то нет. Сидим и ждем. Один Рябин вернется или не один… — заключает Урынбаев.

«Чего психовать-то?.. — улыбается Женька. — Живой я».

— Да что вы, товарищ политрук! Я как-то…

— А чего вы всполошились, Якименко?

— Он игрушку боится потерять, — слышен язвительный голос Волкова.

— Хватит тебе! — кричит Коля. — Покуражился и точка. Игрушку, игрушку… Чего же ты сидишь, если такой жалостливый?

— Отставить, Якименко! — строго говорит Урынбаев.

«Ну этот Волков! Заботился бы о своих детях. Что я ему сделал?» — искренне возмущается Женька.

В это время в землянке слышится телефонный стрекот. И тут же — голос Урынбаева:

— Я шестой. Есть связь. Слышу нормально. Так точно. Ясно!

И вдруг голос Урынбаева совсем близко у двери. Женька отшатывается, готовый выскочить наружу. Но тут Урынбаев говорит:

— А хотите, скажу откровенно? Якименко по-своему прав, везде война. И Волков — прав, не место мальчишке здесь. А спроси меня, как поступить, сейчас не отвечу, не решил. Почему не решил? В науке это называется парадоксом… Волков! К аппарату!

Эх, Женька! Реакция подвела! Заслушался, как старая черепаха. Деваться некуда — дверь они открыли одновременно: Женька к себе, Урынбаев — от себя. Столкнулись носом к носу. Женька тут же сделал невинный вид — уж это он умеет! Урынбаев отступил в сторону, давая Женьке пройти.

— Благодарю за связь! — серьезно сказал Урынбаев. И, секунду выждав, спросил: — Где Рябин?

— А он, а он… тут… по нужде…

— Марш спать! — и вдруг повернулся к Якименко. — Вы научите своего друга элементарным правилам субординации, — сказал политрук и вышел, плотно затворив за собой дверь землянки.

Якименко и Волков молча глазели на Женьку. Потом Коля сказал, улыбаясь:

— Дурья ты башка, Морковка! Когда командир благодарит, что надо? Встать по стойке «смирно» и ответить: «Служу трудовому народу!» Ясно?

Разыгрывать комедию, делая удивленные глаза, Женьке не хотелось.

— Понял, — просто ответил он.

Сняв с себя шубейку, скинув валенки, Женька лег на нары у печки, где и было его сегодняшнее место. Но сердце! Сердце колотилось, как овечий хвост. Ай да Урынбаев! Он совсем не похож на Еремеева, и все же… Все же похож. Только чем? Как ни крути, а по справедливости считать себя взрослым Женька еще не мог…

 

5

Он проснулся от крика: «Ребята, генерала убили!»

Все, кто был в землянке, выскочили наружу. А Женька все никак не мог попасть голой ногой в свой огромный валенок… Но вот он уже бежит, видя впереди себя только спины связистов и ничего еще спросонья не соображая…

На краю заснеженного спуска к реке, на фоне серого утреннего неба стоит повозка, в которую запряжен Смелый. А вокруг над низенькими трубами землянок столбиками поднимаются сизые дымки. Тишина и безветрие. Даже со стороны передовой ни звука.

Как это убили? А Смелый сам дошел до расположения? Ну да — он ведь все понимает… Дядя Боря… Вот тебе и дядя Боря…

Связисты молча обступают повозку. Показались девчата, вынырнувшие из своей землянки. Кричат что-то. Все им знать надо…

— Цыц, перепелки! — прикрикнул на них Волков.

А Генералов лежит, уткнув лицо в солому, упершись согнутыми ногами в большой мешок, а под рукой, прижатой к груди, — ботинки, связанные шнурками… Связисты тихо переговариваются:

— Как же его?

— Осколком небось.

— Еще с ночи, видать…

— Постойте, постойте… — вдруг говорит Коля Якименко. — А ну, тихо! — Он наклоняется над Генераловым и… большими пальцами рук резко поддает повара под ребра.

— Ой! — вскрикивает мертвец и вскакивает как ошпаренный. — Рехнулся?! — набрасывается он на Колю.

А вокруг хохот.

— Долго жить будешь, Генерал!

— Ну ты и горазд поспать!

— Кто первый сказал: генерала убили? А ну…

— Да что вы, ребята… — оправдывается повар. — Сон меня сморил… — Он поворачивается к Женьке. — Примерь, — отдает ему ботинки. — И еще чего… — достает из-за пазухи серого цвета носки толстой деревенской вязки.

Пораженный всем произошедшим, Женька даже «спасибо» не сказал.

— Давай, Морковка, — говорит кто-то из связистов, — переобувайся. Теперь есть в чем домой податься.

— Опять ваши шутки, — огрызается Женька. — Домой ехать… Никуда я не поеду!

Он тут же уселся на повозку и скинул валенки… Молча следят бойцы за процедурой переобувания. Довольный, раскрасневшийся повар первым нарушает молчание:

— Задаю тебе, Евгений, вопрос глубокой важности. Что есть у бойца, в его, так сказать, теле самое главное, что всегда должно быть в полном и безусловном порядке для окончательной победы над оголтелым фашистом?

— Есть ноги! — улыбается Женька.

Вокруг опять засмеялись.

— А ботиночки-то впору! — веселится Коля Якименко. — С тебя, Морковка, причитается. Обновка, как ни говори…

— Что это здесь происходит? — раздается позади властный и спокойный голос.

Все обернулись.

Заложив руки за спину, в шинели щегольского вида, перепоясанный ремнем с портупеей, в начищенных до блеска сапогах, стоит молодцеватый розовощекий капитан. За ним, в нескольких шагах, — штабная «эмка», закамуфлированная грязно-белыми пятнами.

Женька обомлел. Он сразу почуял нешуточную опасность и полную свою беззащитность. Радость от ботинок и теплых носков мгновенно улетучилась. Заныло, засосало под ложечкой…

Бойцы молчали, дядя Боря глядел в землю, переминаясь с ноги на ногу, а капитан спросил бесстрастным голосом:

— Почему ребенок в расположении?

Женька понял, что спорить с капитаном здесь некому и заступиться за него никто не сможет.

— Я не ребенок… — решил сам себя защитить Женька.

Но капитан даже не взглянул на него. Тут, не удержавшись, «проявился» Коля Якименко:

— Бездомный он, товарищ капитан. Прижился… Не надолго ведь… Вреда от него нет…

— Отставить разговоры! — оборвал его капитан. — Прижился! Что за терминология? Приживаются кошки да собаки. Кто здесь старший?

Старшего вроде как не оказалось. Вокруг были простые связисты-телефонисты, радисты, ремонтники… Красноармейцы молчали.

В воцарившейся тишине стало слышно, как по дороге, идущей краем леса, урча, двигался трактор.

Капитан сообразил, что «понимания» среди связистов искать бесполезно, и, чтобы не оказаться в глупом положении, решил:

— Вот вы… — красноармеец, на которого указал капитан, вытянулся по стойке «смирно». — Тракториста ко мне!

Боец козырнул и побежал по дороге, а капитан, заложив руки за спину, прохаживался, ни с кем более не разговаривая, не обращая ни на кого внимания.

Женька видел, как Федя Рябин побежал в сторону штабных землянок… Видел, что поодаль стояли обе девушки, Катя и Лена, в накинутых на плечи полушубках. Лена о чем-то просила подругу, а та, склонив голову, молчала. Потом повернулась и ушла в землянку. Лена, махнув рукой, последовала за ней…

Тракторист, оставив на дороге работающий трактор, бежал следом за связистом, а Женька еще не понял смысла этой операции, но в том, что все это относилось к нему, не было сомнений.

— Товарищ капитан… — переведя дыхание, выпалил тракторист.

— Куда направляетесь?

— К артиллеристам… В артполк, товарищ капитан, зенитку везу в ремонт.

Капитан повернулся и, протягивая руку, словно хотел взять Женьку за плечо, приказал, именно приказал, а не сказал:

— Ребенка в артполк. Оттуда в тыл. Скажите, распоряжение капитана Маслова.

— Есть! — отчеканил тракторист, переводя взгляд на Женьку.

Тут Женька увидел широко шагающего Урынбаева. За ним следом семенил Рябин. Урынбаев подошел, козырнул и взял с места в карьер:

— Товарищ капитан, мне кажется, бойцы сами должны отправить мальчика. Проводить, как положено…

Маслов спросил спокойным голосом:

— У вас все, политрук?

— Все.

— Вы слышали мой приказ? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ребенок должен быть отправлен немедленно.

В присутствии Урынбаева осмелел и Коля Якименко:

— Товарищ капитан! Да мы…

— Отставить разговоры! — И, повернувшись к трактористу, Маслов сказал жестко: — Выполняйте.

Тракторист сделал шаг к Женьке. Но тут Женька взорвался:

— А чего это вы приказываете? Я сам прибыл. Я вам не подчиненный… Да я уйду, пожалуйста! Пусти меня! — набрасывается Женька на тракториста, уже взявшего его за рукав. — Пусти! — Женька пытается вырваться, но тракторист цепко держит его.

Все молчат, а Волков вдруг пробубнил хмуро:

— Ну что? Что я вам говорил?.. Одно расстройство.

Тут и Маслов понял, видно, что не все так гладко у него получилось, не все вертится на одном только приказе.

— Товарищи бойцы, — спокойно заговорил он, — вы же взрослые люди. Бывалые. Вам ли не понять: ребенок не игрушка, не жеребенок в поле. Действующая армия, а вы… Нехорошо так.

Он повернулся и направился к машине, а тракторист говорит, словно маленького уговаривает:

— Пошли, хлопец, чего там, раз такое дило… Пошли. Приказ есть приказ…

Ни с кем не попрощавшись, не сказав никому ни слова, Женька понуро двинулся за трактористом и вдруг вспомнил: рюкзачок! Он обернулся… Лучше бы не оборачивался. Бойцы стояли хмурые, словно виноватые в чем-то. Дядя Боря и вовсе отвернулся, положив руку на шею Смелого… А в чем все они виноваты? Не заступились за него? Вот сам политрук заступился, и что? Нет, Женька уже не обижался на них.

— Федя! — крикнул он. — На кухне мой рюкзачок!..

— Ясно, Морковочка! — закричал Федя и бросился бежать.

Маслов уже укатил на своей «эмке», и Урынбаева тоже след простыл. Жаль, надо бы с ним попрощаться, подумал Женька и вдруг крикнул:

— Никуда они меня не отправят! Вот увидите!

Бойцы сразу загалдели, заулыбались. Наверно, легче стало им от этой глупой, по-детски наивной, врачующей веры.

Женька шагал за трактористом к дороге, где рокотал трактор. Сами собой навернулись на глаза слезы обиды и собственного бессилия.

А у трактора уже ждал его Федя Рябин с рюкзачком. Он наклонился к Женькиному уху и зашептал:

— Урынбаев-то, Урынбаев!.. Дозванивается до артполка, сам сидит ручку крутит. Злой, как тигр. Ты, Морковка, не пропадешь!

У Женьки хоть немного, но отлегло от сердца.

— Да я и ничего. Я где хочешь пристроюсь. Плохо, что зима. А Урынбаев и правда мировой политрук!

Тракторист открыл дверцу своей кабины, но Женьку это не устраивало. Он отрицательно покачал головой и, взобравшись на лафет пушки, отвернулся, дескать, «и слушать не хочу, и с тобой в одной кабине не поеду». Тракторист сплюнул в сердцах, погрозил Женьке кулаком и уселся в кабину.

Они двигались полем, перепаханным снарядами и минами. Справа и слева разбросаны какие-то железяки, присыпанные снегом. Да нет, не железяки это, а немецкая техника, брошенная в поле… Кто ее будет потом собирать — думает Женька. И приходит ему на память предвоенное лето, душные леса, теплая и мягкая земля под ногами, речной песок, прохлада воды, запах парного молока и меда… Да мало ли что еще. Тогда все страшное и непоправимое было впереди… Как странно, что давно уже не было школы, учебы, диктантов, контрольных работ, вопросов и ответов… Как же не было? А учеба в еремеевской школе? Это же целая наука! Что он помнит? Да все помнит. Еремеев долгими днями, лежа в лесу, в ожидании сумерек, «двух зайцев убивал», по его выражению, — Женьку учил и сам свои армейские азы повторял. Он называл это «командирской учебой». Почему Женька вспомнил об этом? Ага: «Противника надо держать в пределах возможной видимости». Вот если бы Маслова держать в этих пределах, черта с два Женька попался бы… Хотя Маслов, конечно, не пример… Не Маслов, так кто-нибудь другой…

Вдруг Женька распрямляется, как пружина, спрыгивает с лафета и бежит в сторону от дороги. Тракторист резко тормозит и, не выключая двигателя, выскакивает из кабины и мчится за Женькой.

Погоня продолжалась бы долго, но мальчишка провалился в большую глубокую воронку и оказался как волчонок в яме. Запыхавшийся тракторист опустился у края воронки на корточки и, еле переводя дыхание, запричитал:

— Ты что же, друг? Мы так не договаривались. Я ведь тебе верю… Мне приказ дали. Я должен выполнять. Давай вылезай, будь человеком. Не подводи меня.

Женька уже отдышался, улыбается:

— Вы чего испугались? Никуда я не убегал. Согреться надо было. Замерз.

Пойми его: врет или не врет?..

 

6

Снова ползет трактор, Женька теперь уселся в кабине. Что и говорить, здесь теплее и сидеть мягче… Вдруг тракторист говорит:

— На ребят не обижайся. Что они могут? А ты, видать, хлопец настырный. Это добре. Только на войне обстановку надо понимать. Эх, сколько вашего брата летом было! Понятно, хлопцы до кухни липли… Усих в тыл отправили.

— И никто не остался?

— Ни, хлопцев у нас нема. Я ж по дивизии езжу. Точно знаю.

А Женька и удивлен, и обрадован.

— Ну нет, так будет. Хоть один-то должен быть! — твердо говорит он и, словно вспомнив, спросил: — А где разведчики?

— Какие?

— Как какие? — Женька делает удивленное лицо.

— Ну какие? Дивизионные или полковые?

Это еще что за новости! Разные они, что ли? Женька так и сказал. И для порядка даже усмехнулся, вроде бы тракторист «не в курсе дела». А тот, в свою очередь, сдвинул на затылок ушанку и взглянул на мальчика, словно тот и вовсе «тупой валенок». Тут-то Женька и понял, что нечего «строить академика» перед этим парнем, лучше все у него выспросить, раз уж он таким словоохотливым оказался.

— Я точно-то и не знаю… — скромно произнес Женька. И тут же спросил: — А как это у них?

— Так и говори. А то… — Тракторист строго взглянул на Женьку. Но у мальчика были ясные светло-зеленые глаза и по-детски полуоткрытый рот. Натуральный дурачок. — Конечно, они не разные, — серьезно объясняет тракторист. — Служба одинаковая. Подчинение разное. Гляди как: дивизионные разведчики — это рота разведки. Там капитан Калашников командует. Все его знают. Прозвище у него «Учитель». Из них, наверно, и есть. Вот его разведчики при штабе дивизии числятся. А еще в каждом полку свой взвод разведки имеется. Это уже полковые! Ну, одни, может, подальше ходят, другие поближе… Разведку ведут, «языков» добывают. Вот. А ты говоришь…

— Ну, так это я знал! — не выдержав все-таки, врет Женька.

Но парень оказался не дурак, хоть и просто трактор гоняет.

— Ничего ты, хлопче, не знал. Не робь з меня дурня, — засмеялся он. — Уси мы одинаковы, когда маленьки.

Женька промолчал. Он злился на себя: ну кто за хвост тянул выхваляться? Когда же все-таки придет это замечательное умение: сначала подумать, потом сделать?

Куда это они заехали? Лесок. Землянки… Но не так разбросаны, как у связистов, ровненько нарыты. А там что торчит? Эх, да это орудие! А тракторист все едет да едет. Куда это он? Вот же — артиллеристы. Кому тут звонил Урынбаев?.. Этот политрук — молоток, недаром в нем есть что-то еремеевское.

А трактор все ползет…

Ух ты какой! Огромный, обнаженный до пояса верзила растирается снегом…

И вдруг Женька орет не своим голосом:

— Саша! Саша! Зайцев! — Он выпрыгивает из кабины, падает в снег, чуть не зацепившись ногой за гусеницу трактора, вскакивает и бежит…

Тракторист, заглушив трактор, ринулся вслед за Женькой.

А верзила стоит весь в снегу и ничего понять не может. Разинув рот, ошалело он смотрит на Женьку. А тот кричит:

— Это я, Саша! Женька! Москва! Подколокольный, шесть! Ну, где друг твой одноногий…

— Женька? Вот это да! Как же ты здесь, дружище?

И вот огромный Зайцев и малюсенький по сравнению с ним Женька замирают на мгновение в объятиях друг друга. Саша прижимает Женьку к голой груди и все повторяет:

— Ну погоди, погоди! Как ты здесь?

Тракторист, обождав, пока встреча войдет в более спокойную фазу, подходит вразвалочку, обращается к Зайцеву:

— Слышь, браток, ты кто будешь?

— Сержант Зайцев, — отвечает Саша, спуская Женьку на землю.

— Разрешите обратиться, товарищ сержант! — вытягивается тракторист, успевая одновременно поправить на голове ушанку и тут же приложить к ней ладонь. — Приказано сдать хлопца с рук на руки. Распоряжение капитана Маслова…

— Все?

— Так точно! — отвечает парень и хитро подмигивает Женьке.

— Вот и считай, что ты его сдал, а я принял. Так и передай.

— Ясно, товарищ сержант! Разрешите идти?

— Будь здоров, — Зайцев протягивает трактористу огромную руку.

Вот теперь и разберись: родился Женька в рубашке или нет? Но что ни говори, а был Женька до невозможности счастлив.

Они лежали вдвоем на широченных нарах. Женька, глядя на огонь, пляшущий в печурке, словно завороженный этим необыкновенным, а на самом деле вполне земным зрелищем, рассказывал Саше о своих недавних «фронтовых» злоключениях, боясь пропустить или забыть что-то важное, важное теперь уже для них обоих.

Работу Женьке Саша определил вполне обыкновенную, но ответственную: следить за чистотой оптики, телефонного аппарата, катушек кабеля. За оружием и радиостанцией Саша «ухаживал» сам…

Разве сержант Зайцев был связистом? Зачем ему телефон, радиостанция, кабель? Конечно, в артиллерийском полку были связисты, без них нигде не обойтись, тем более на фронте, но к Саше эта работа не имела никакого отношения.

Когда Женька узнал, что Саша разведчик, он задумался: как же так, где же он разведку ведет? А Саша, заметив Женькино недоумение, объяснил мальчику, что каждый из родов войск — пехота, танки, авиация, артиллерия — имеют свою разведку согласно тому делу, какое они выполняют в бою.

— Нам, артиллеристам, что надо? Подавить огневые точки врага, разрушить его оборону — доты, дзоты… Надо же расчистить пехоте полосу наступления! У нас ведь тяжелая артиллерия. Борьбу с танками ведет легкая, противотанковая, она в стрелковых полках. Те артиллеристы ведут огонь прямой наводкой по таким целям, которые они видят… А мы? Вот тут и начинается моя работа: где эти цели, сколько до них, какие укрепления вокруг?.. Да мало ли чего? — Зайцев разъясняет обстоятельно и понятно.

Женька, весь превратившись в большое любопытное ухо, только кивает. Кое-что он знал и раньше, кое о чем догадывался, но многого не знал, да и не мог знать. А Саша продолжает:

— Например… Враг километрах в пяти от наших батарей… — Саша поглядывает на Женьку, сейчас задаст ему вопрос на «засыпку». — Как летит снаряд?

— Как? — не находит слов Женька.

— Ну как, прямо или криво?

— Ну уж не криво… — улыбается Женька.

— Вот как раз криво! Линия-то кривая. Как называется?

Женька моргает, елозит на лавке… Этого он не знал. А Саша на листочке из тетради чертит кривую линию.

— Называется парабола. Повтори.

— Парабола, — покорно повторяет Женька.

— А полет снаряда называется…

— Траекторией! — кричит мальчишка.

— Точно, — радуется Саша. — Варит у тебя котелок!

— Это я и раньше знал, — гордо произносит Женька.

— Погоди. Скажи-ка мне, видим ли мы, куда падает снаряд? Пять километров перед нами…

— Не видим, — перебивает Женька.

— А как же быть? Надо видеть.

— Надо корректировать огонь, — со знанием дела отвечает Женька. — Корректировщиков посадить.

И как тут не вспомнить милый школьный тополь?!

— Ну ты даешь! — восхищается Саша. — Конечно, надо дать координаты. А наводчики на батареях уж прицелы подведут.

Теперь Женькина очередь задавать вопросы:

— А если много окажется этих точек у немцев?

— Тогда бить по площади, по квадрату… — Саша уже не старается подбирать слова. Чего там, парень разбирается, кумекает будь здоров!..

— Саш, а немец не догадывается, что наводят на него огонь?

— Еще как догадывается! У него специальные снайперы сидят, нашего брата высматривают. А то и минометную батарею выделяют… А что, правильно. Один корректировщик может такого шороха навести, что им потом и штаны не подобрать… — смеется Саша.

— Значит, бегать надо с места на место? Чтоб не засекли…

— Другой раз и побегать приходится. А вообще-то сделал дело и айда. Там уже смотреть не на что.

— И таскать о собой телефон и рацию?

— А как же. Только что-нибудь одно, зависит от местности, от удаленности…

Так, постепенно наука эта становилась для Женьки делом вполне доступным, и он терпеливо ждал удобного момента. Однажды он спросил у Саши:

— Саш, ты все обещаешь: возьму с собой. А когда возьмешь? Что я, так и буду сидеть, печку топить?

— Возьму, — серьезно отвечает Зайцев и добавляет: — Только это ведь не в лес по грибы.

— Ясно, товарищ сержант! — радостно кричит мальчишка.

— А печку топить, товарищ боец, тоже дело не последнее…

— Понятно… — уныло ответствует Женька.

Февраль сорок второго выдался уж больно морозным. Все бы ничего, но ветер! Так с ног и сшибает, особенно на открытом месте…

Саша уходил обычно под вечер и возвращался на другой день к ужину. Женька сушил его валенки, полушубок и маскхалат. Одевался Саша тепло. Под ушанку еще подшлемник натягивал… Лыжи у Саши были широкие и короткие. Он называл их «сибирки», палок и вовсе не было. Женька диву давался: разведчик ходил на лыжах, как без лыж, вроде и не чувствовал, что у него к ногам доски привязаны…

Бывало, вернется Саша, сядет за маленький столик и чертит на карте кружочки, ромбики. Молчит, сопит, а потом унесет карту в штаб или отдаст в соседнюю землянку командиру взвода.

Командир взвода разведки или управления, как ни называй, — старшина. Бывшего командира, старшего лейтенанта, убило еще до Женькиного появления. А этот длинный, сухой, как жердь, и лет ему немало. К Женьке он никак не относится — ни хорошо, ни плохо. Посмотрит на него, мотнет головой, вроде как поздоровался, и все дела. Женьку это вполне устраивает.

Саша со старшиной держался просто, называл его Антонычем, а тот Сашу — Шурой. Женька решил не вникать в их отношения. Только однажды Саша сам сказал, вернувшись от взводного:

— Наш землемер дело знает.

— Почему землемер? — спросил Женька.

— Профессия его такая. Мужик грамотный. Мы с ним в одном госпитале лежали… Хороший мужик.

И Женька из двух этих фраз распознал истоки их отношений.

На кухню Саша и Женька ходили вместе. Бойцы относились к сержанту уважительно и без опаски. Саша не «укрывал» Женьку. Водил его везде за собой. Картина была, конечно, комичная. Однажды кто-то сострил:

— Товарищ сержант, чего вы ребенка морозите? В карман его! И пусть сидит греется.

Саша добродушно улыбнулся.

— Я бы посадил, да в кармане махорка. Боюсь, чихать будет.

Все засмеялись, и Женька засмеялся, представив себя сидящим в кармане у Зайцева.

И вот однажды! Сам командир полка! Они встретились нос к носу — Женька и майор Ратов, коренастый рыжеватый крепыш на коротких кривых ногах.

Женька остановился, деваться было некуда, он вытянулся по стойке «смирно» и лупил глаза на командира. Тот секунды две-три смотрел на Женьку, потом сказал:

— Зайцева ко мне! — повернулся и пошел, легко ступая кривыми ногами по утоптанному снегу.

Женька обомлел. Неужели опять? Так ведь и не скрывался он ни от кого. Даже удивительно было: командиры-артиллеристы смотрели на Женьку, словно на что-то вполне разумеющееся, и гнать его никто не гнал, и вопросов не задавали…

Может быть, этой встречей Женька подвел Сашу? Войдя в землянку, он остановился в дверях.

— Саш, — промямлил Женька виноватым голосом, — майор вызывает.

Саша тут же вышел, а Женька, не раздеваясь, присел у печки, теребя на коленях свою замызганную ушанку. Он со страхом ожидал возвращения Зайцева. Ему уже становилось жаль себя, и, когда скрипнула дверь, он даже зажмурился: что-то сейчас будет?.. А Саша, стягивая полушубок, сказал в сердцах:

— Ну где я ему раздобуду валенки? — и, поворотившись к Женьке, спросил: — Тебе что, в ботинках плохо? Нормальные ботинки… С носками…

Женька ничего не понимал.

— Мне хорошо, Саш, — поспешил ответить мальчик.

— А командир велел тебя в валенки обуть! Говорит, не хватало ему в полку обморожения… В ботинках, дескать, зимой не положено.

Вот ведь какая штука! Непонятное что-то происходит. Сам командир полка заботится! Может, Урынбаев? Конечно, Урынбаев! Рябин же сказал, что казах в артполк дозванивался… Вот оно что! Если б не он, то и Саша бы не помог — и ему самому влетело бы, и меня за ушко да на солнышко…

Женька сказал об этом Саше.

— А ты как думал?! — улыбнулся сержант. — У тебя котелок, точно, варит! Я уж не знаю, как там они договорились и кто этот Урынбаев, а наш командир сказал: «Пусть мальчишка поживет», стало быть, и комполка в курсе…

Женька был на седьмом, а может быть, и на десятом небе.

 

7

Ну наконец-то!

— Подгони все на себе. Я проверю, — оказал Саша, и Женька понял: сегодня они пойдут вместе «на работу». Так называл сержант Зайцев свою службу.

В последние дни немцы вели усиленную разведку нашего переднего края. Днем и ночью яростно работала их артиллерия, прощупывая огневые средства. Мы не отвечали. Самолеты-разведчики то и дело появлялись в воздухе. Мы молчали. Только если налетали «юнкерсы» — на них обрушивался шквал огня зениток. Передвижение в полосе нашей обороны в дневное время было запрещено. Машины с грузом, танки, тягачи, орудия, не говоря уже о пеших колоннах, — все это передвигалось ночью и тут же маскировалось…

Поглядишь поутру на эту сонную белесую равнину, на заснеженные рощи да перелески, и не подумаешь, что здесь обосновалась целая дивизия да еще приданные ей танковые и артиллерийские части.

Наша разведка всех родов войск тоже вела сейчас усиленный поиск. Тут и Саше доставалось — «каждый день на ремень». Конечно, Саша ходил не один — по разным направлениям расходились и другие артиллерийские разведчики, такие же, как он, так же нагруженные телефонами или рациями…

— Сегодня лыжи не берем, — сказал Саша и пояснил: — Снег смерзся. Без них легче.

Вышли в сумерках. Было видно, как там, перед передним краем, немцы высвечивали небо ракетами.

Разведчики двигались свободно, легко. Правда, Женьке приходилось делать по два шага на один шаг Зайцева, но это его не смущало.

— Засиделся? — спросил Саша. — Разомнись, разомнись, — подбадривал он.

А Женька думал, как бы что усовершенствовать… На боку у него колыхался телефон. Тоже не очень-то удобно. Может, лучше — за спину его?.. Катушек с кабелем с собой не взяли. «У пехоты возьмем», — сказал Саша. Катушки Женьке все равно не поднять, Саша бы нес… Телефон — ерунда. С рацией тяжелее будет. Может, санки раздобыть?.. А что, поставил рацию на санки, впрягся в них и пошел. Это не на спине тащить. Саша, конечно, и быка унесет, а если мне придется?..

Сегодня они должны были полночи просидеть «в гостях» у пехоты, а за вторую половину пройти как можно дальше, чтобы к утру оказаться как можно ближе к переднему краю немцев и находиться там почти весь день и только в сумерках проделать весь путь обратно.

Местность вокруг была холмистая с небольшими перелесками да замерзшими неширокими речками, которые под снежным покровом и различить было трудно… Саша предупредил, если Женька боится, что устанет, то может остаться и ждать его у пехотинцев. Женька не гоношился, не возражал — он ведь не знал, как все будет дальше. Первый раз все-таки.

По ходу сообщения прошли они в небольшой блиндажик. Женька думал, что блиндаж — это только огневая точка. Ничего подобного — такая же землянка, только одна стена представляет собой «боевую часть» с пулеметом и длинной амбразурой — узким окном, за которым была уже ничейная земля, готовая в любой момент ощетиниться вражескими танками и пехотой…

Женька долго стоял и смотрел туда, в белесые очертания тревожного пространства. Вот оно какое, поле будущего боя, по которому рано или поздно, а придется пройти всем, кто сидит сейчас в траншеях, и тем, кто пойдет за ними следом… Пройдут, и останется эта землица позади, и станет обычной, вроде бы ничем не примечательной с первого взгляда… А весной зацветут здесь травы, листья зашумят на этих березках, придут люди, и ходить они будут без опаски, в полный рост… И найдутся такие, которые не поверят, что когда-то тут шли танки, бежала пехота, и падали убитые, и стонали раненые, и кропили они своей кровью эту землю…

Так или не так думал Женька, трудно сказать, только долго стоял он у амбразуры и смотрел вперед, и воспоминания недавнего прошлого почему-то именно сейчас надвинулись на него…

Женька знал, что «расслабляться» перед боем нельзя, но что можно поделать с памятью? Она сама — хозяйка. И не спрашивает разрешения войти к тебе, в самый, может быть, неподходящий для этого момент. И вдруг Женька сообразил, что до того боя еще далеко и люди, сидящие в этих траншеях, пока останутся на месте, а они с Сашей уйдут в эту белесую темноту первыми, оставляя за собой следы, по которым двинется и пойдет многоликая многотысячная пехота. И кому какое дело, кто прошел тут первым! Победа достанется живым. Так ли это?

Женька затревожился, зябко повел плечами, и было ему уже не до философских рассуждений…

— Приляг, Жень, — сказал Зайцев.

Женька только сейчас увидел, что в блиндаже тоже есть печурка, и лежанки, не такие, правда, широкие, зато длинные, по всей противоположной стенке. Саша сидел, вытянув ноги, и все равно почти доставал головой чуть ли не до потолка. Кроме Саши и Женьки, в блиндаже никого не было. Женька знал от Саши, что так положено — дать «разведке» передохнуть, а может, и поговорить между собой. Это правило никогда не нарушалось.

— Ну что, как ты себя понимаешь? — спросил Саша. — Силенка имеется? Только начистоту. Мне твой героизм даром не нужен.

Женька молчал. Он не стеснялся Зайцева, мог сказать все как есть. А как есть? Женька еще не знал. Он так и сказал Саше.

А Зайцев спросил:

— Трусишь? Скажи честно.

— Трушу, — честно ответил Женька.

— Правильно. Ценю. Не трусит только дурак или псих, — улыбнулся Саша, показывая редкие зубы, и сказал уже серьезно: —Только вот что: сегодня останешься здесь. Кормежку тебе организуют, а чаек — вот он, пей — не надо. Бери сахар. — Зайцев залез в карман и протянул Женьке большой кусок колотого сахара.

— Не хочу я, — промямлил Женька. И вдруг сказал громко, раздраженно: — Чего ты меня оставляешь? Дай подумать!

Зайцев больше не разговаривал с Женькой. Он спрятал подбородок в ворот полушубка и прикрыл глаза. А Женька придвинул поближе к печке пустой шаткий ящик, приготовленный, наверное, на растопку, сел на него и уставился в печное жерло, на тлеющие угольки, переливающиеся синевато-розовым пламенем.

Сам того не замечая, он уже примерялся, как лучше будет нести телефонный аппарат — на спине или на груди… Не на боку же! Решил, что за спиной будет сподручнее. Потопал валенками по смерзшемуся под ногами песку — портянки надо перемотать, решил Женька. Новые, добытые Сашей валенки были удобны и почти впору, но портянки все равно скручивались на ноге. Что же я носки не надел? Вот дурак! Носок бы никуда не уехал, он шерстяной, в крайнем случае и на него портянку намотать можно… Белый маскхалат, обрезанный по подолу, Женьке поначалу казался верхом совершенства, теперь же он понимал, что широкие длинные рукава могут помешать в случае чего… А вот рукавички надо бы подсушить! Рука потеет в них, а там, на морозе, эта влага вовсе ни к чему: неизвестно, сколько лежать придется без движения…

Поймав себя на мысли, что он уже готов идти вместе о Сашей, Женька успокоился.

«Я, конечно, не псих и не дурак, — думал он, — но когда-то все равно идти надо». И Женька вспомнил, как давно, в детстве он боялся спрыгнуть с мостков в реку. Ребята прыгали уже с высокой кручи, а Женька все на мостках примерялся, словно стоял на парашютной вышке без парашюта. Теперь-то смех, конечно. А тогда? Если бы не отец, ткнувший его пальцем в спину, так и стоял бы на посмешище окружающим… Зато потом! Девчонки только ахали, когда Женька с разбегу улетал далеко в воду, да еще подныривал, стараясь дольше просидеть на дне: пусть они все испугаются, вроде я утонул!..

А теперь? Ни одна еремеевская поговорка не шла на ум, не подходила к сегодняшней ситуации. А раз так, значит, все правильно.

Глаза слипались, слипались и наконец окончательно слиплись, и уже ничего Женька не слышал, ни о чем не думал. Он пробудился от того, что кто-то громко сказал:

— Товарищ сержант! Три ноль-ноль!

Женька тут же потянулся к телефонному аппарату.

— Телефон оставь, — как бы невзначай сказал Саша. Женька удивленно поднял глаза. — Оставь, оставь, — повторил Саша, — без надобности сегодня.

— А зачем брали?

— Значит, надо было… — недовольно пробурчал сержант. — Ну, — сказал он, вставая и протягивая обе руки лейтенанту, который разбудил их. — Ждите к шестнадцати.

Лейтенант и Женьке протянул обе руки, Женька ему — обе.

Что-то удивительное было в этом рукопожатии. Интересная штука, — думал он, — совсем не так, когда просто здороваешься или прощаешься… Спросить бы у Саши? Высмеет еще…

Шли медленно. Мгла усиливалась — замела поземка. Это хорошо, это естественная маскировка, решил Женька и не ошибся, потому что Саша зашагал быстрее и легче.

Что же такое, — идут они довольно долго, а уже светать начинает, Саша все молчит, забеспокоился Женька и тут же подумал: а о чем говорить? Ведь это уже работа.

Спустились в какой-то овраг. И только выбрались из него — впереди, километрах в двух, зачернело поле пятнышками, словно вороны на снегу расселись. Деревня!

— Все точно. Перед нами Бахово. Проверим, — сказал Саша и, укрывшись с головой маскхалатом, зашуршал картой. Света фонарика Женька не увидел: все нормально.

— Так и есть! — высовывая голову, говорит Саша. — Стоп, машина. Зарывайся пока в снежок, теплее будет, — и добавляет серьезно, словно и шутить тут нечего: — Если замерзнешь, здесь тебя и оставлю. Чего мне мороженое мясо на себе тащить? Учти.

— Ладно… — миролюбиво отвечает Женька. — Пока терпимо.

Лежали долго. Когда посветлело над ними небо, а внизу, в овражке, обозначились очертания голых кустов, Саша достал бинокль. Он долго, казалось, очень долго смотрел вперед, словно навсегда застыл в этой позе.

— Смотри, — вдруг сказал он. — Перед деревней справа холм. Эта высотка нам и нужна. — Он отдает Женьке бинокль. — Что там у них? Видишь?

Еще бы! Вот они, фрицы. Женька жадно впивается в бинокль. Ага, я тебя вижу, а ты меня нет! Знакомая картина.

— Саш, их там кучи! — говорит Женька.

— А еще не утро. Половина еще спит, — как бы про себя бубнит Зайцев. И снова достает карту. Отметил что-то кружочком. — Это у нас полработы. Еще находимся. Давай на другое место. Обойдем-ка тот лесок.

Стали опять спускаться в овраг. Женька не сделал и нескольких шагов, как провалился в сугроб.

— Ну что же ты? — Саша подхватывает Женьку под мышки и вытаскивает из снега. — В воронку угодил…

Но Женькин валенок остался в снегу. Зацепившись за большой палец голой ноги, висит портянка. Ну и видок! И оба хохочут, и сразу становится теплее.

Теперь они идут по колено в снегу.

— Отчего так много снега? — вдруг спрашивает Саша.

— Намело, — отвечает Женька.

— А наверху не намело? Ты чего так туго соображаешь? Наверху поземка сметает, выравнивает слой, а в овраге все задерживается. Понял? Вот и знай наперед…

Ну, пошла учеба, улыбается про себя Женька. Это уже зайцевская школа.

Они выбрались наверх и долго шли, обходя лесок полем. Снова замело, да как! В двух шагах не видать ни зги. Тут уж не до смеха.

— Не робей, — говорит Саша.

— А чего? Я ничего…

И вдруг сквозь шум ветра возник непонятный рокочущий звук. Не то трактор, не то танк… Зайцев толкает Женьку в снег. И тут же, совсем рядом, в каких-нибудь десяти метрах возникают черно-белые фигуры. Немцы! Они идут за трактором. Следом движутся две машины, крытые брезентом, движутся тяжело, с натугой. Слышны команды, знакомые Женьке, отрывистые, каркающие…

Прошли. Смолкли голоса. А Саша продолжает лежать.

— Влипли мы, — бормочет он. — Заблудились, что ли?..

Женька молчит. Даже рукав прикусил.

— Лежи, лежи, — говорит Зайцев, — Не боись. У нас еще день впереди, — и вздохнул. — Во сыплет, во сыплет…

— Как это они здесь оказались, Саш?..

— Как оказались… Война — не кино. Оказались, значит. У нас свой маневр, у них свой. Мы же в тылу у них, чего ж удивляться… А что в грузовиках, как по-твоему?

— Снаряды… — то ли спросил, то ли ответил Женька.

— А у тебя котелок варит.

— Саш, а может, это они заблудились? По такой-то погоде…

— Так ли, не так, а знать надо: фашист неглуп, не меньше нашего соображает. Его, брат, шапками не закидаешь. Поняли уже.

И снова идут они по снежной равнине, против колющего леденящего ветра. Женька выбился из сил. Проваливается в снег, выбирается, снова проваливается… Сопит как паровоз.

— Нет, без лыж больше не пойдем. Амба! — сетует Зайцев. — Век живи, век учись…

Весь день шел поиск, снег валил и валил. Саша исчертил всю карту, обойдя злосчастное Бахово со всех сторон. У Женьки, как говорится, уже «язык на плечо», а Саша все мечется по снежной целине, довольный, разгоряченный. Удалась работа!

Они отдыхали, укрывшись в небольшом березняке. Поели. Хлеб был даже теплый — он лежал в холщовом мешке у Саши за пазухой и был согрет его большим телом.

Заметно темнело. Пройдя еще полкилометра, Саша вдруг сказал обрадованно:

— Гляди, куда вышли! Видишь?

За снежной пеленой метрах в пятидесяти зачернело очертание пепелища.

— Точно! — обрадовался Женька. — Мы здесь шли…

— Ну, теперь, почитай, уже дома. Приказываю отдышаться. На пузе, на пузе лежи, а то простынешь.

И вдруг между черными торчащими трубами бывших когда-то домов одна за другой появляются две… три… пять… восемь фигур в маскхалатах, на лыжах, с автоматами…

— Лежать! — шепчет Саша.

— Кто? — тоже шепотом спрашивает Женька.

— Должно быть, наши… — отвечает Саша, хотя по всему видно, что сам он в этом до конца не уверен. — Разведка пошла…

 

8

Было бы, конечно, опрометчивым считать, что Женькины дела «в шляпе». Полк, естественно, часть самостоятельная, и командир полка личность вполне ответственная, решающая все задачи, связанные с полком. Но командиры полков тоже люди, такие же, как и все, со своим характером, со своим собственным мнением и даже с причудами. На войне у командира полка столько прав, сколько в мирное время у самого наркома. Но и столько же обязанностей. И одна из самых главных — подчиняться приказам своих прямых и непосредственных начальников. А уж что говорить о приказах Главкома! А там сказано: «Детей и подростков, оказавшихся в расположении боевых частей и подразделений, немедленно отправлять в тыл войсковым или гражданским транспортом, оформляя им проездные документы до места следования, а при необходимости назначать для этой цели сопровождающих…» Вот такие дела. И кому какое дело, знает об этом Женька или нет. Но тот щеголеватый капитан Маслов знает, и майор Ратов знает, и старший политрук Мещеряков — комиссар полка, тоже знает… Есть выход? Нет выхода. А может, есть?.. Может, и есть: в приказе Главкома об этом только одна строчка: «Разрешить командирам частей и соединений зачислить в действующую армию подростков, имеющих особые заслуги перед советским народом и социалистической Родиной». И все. А слова-то какие! Перед народом и Родиной! Ну как, есть у Евгения Берестова, ученика 361-й московской школы, двенадцати лет от роду, такие заслуги? Признаемся честно: таких заслуг у него не имеется. Есть выход? Нет выхода.

Майор Ратов шумно спустился в землянку комиссара — старшего политрука Мещерякова.

— Ну вот что, Диомид Иванович, видел я сегодня, как твой Зайцев с мальчишкой возвращался с передка. Что скажешь?

— Дмитрий Николаевич…

— Не хочу слушать! Мы договорились — пусть при кухне живет, хлеб жует. Или не так?

— Так, конечно… Но ведь…

— Никаких но! Точка! — ерепенится майор. — Если убьют пацана или я его еще раз засеку, смотри не обижайся, весь спрос будет с тебя. Я ничего не знаю. Понял?

— Понял.

— Все. Разговора не было, — и Ратов застучал сапогами по деревянным сходам.

Мещеряков улыбнулся, почесал в затылке и сказал вослед командиру:

— Хороший ты мужик, майор, но чего-то в тебе нет…

А Зайцев? А что Зайцев? Он никаких приказов не читал, знает только свою работу и знает еще, что Женька полностью на его совести и под его опекой. Сержанту всего-то двадцать один год. Он, конечно, не такой бесшабашный, как Коля Якименко или Федя Рябин. Разведчик не имеет права быть беспечным и разболтанным. Это для разведчика — смерть. Но быть добрым, отзывчивым, даже привязчивым ему никто запретить не может. Он — человек, такой же, как и все, хоть, может быть, и с большой буквы. Вот в этой букве все дело и есть. Поэтому, когда комиссар полка узнал, что мальчишка волей самих обстоятельств попал прямо к Зайцеву, он откровенно обрадовался. Таким образом, слово, данное им Урынбаеву, само собой обрело естественную форму. Но! Урынбаев говорил о неделе, о десяти днях и об отправке мальчика, в конце концов, «без лишней нервотрепки»… Как быть? Оторвать сейчас мальца от Саши Зайцева? Мещеряков чувствовал, что делать этого нельзя. Запретить ему таскать парнишку за собой. Можно, наверно, даже нужно. Но как проследить? Комиссар верил Зайцеву, но мальчишка сам может рвануть за ним. Нельзя ставить сержанта под угрозу невольного невыполнения приказа… А Ратов — уперся! И Ратов тоже прав. Ну, комиссарские обязанности! Дел выше головы, а тут еще в няньки записываться! Может быть, и впрямь посадить мальчишку в транспорт с ремонтной оптикой — и в тыл? Ладно, подождем. Еще не вечер. Это была любимая поговорка комиссара.

Если командиру и комиссару полка дел да забот без Женьки хватало под завязку, то у сержанта Зайцева была единственная забота — выполнять приказ командира взвода по выявлению и обнаружению огневых средств противника. Этого требовал штаб полка, а у штаба полка требовал штаб дивизии: развязать ему руки для предстоящего наступления, — ослабить артиллерийское сопротивление противника в полосе боевых действий… Так оно в армейской жизни и должно быть: катится приказ сверху вниз, спеша к своему непосредственному исполнителю, находит его и требует обязательно выполнения. Приказ — закон.

И вот поднимаются Саша и Женька на высокий заснеженный холм. Идут на лыжах, переступая «елочкой». Женьке раньше «елочка» не удавалась, все больше «лесенка». А теперь — отлично! Вот, оказывается, зачем лыжи-коротышки! И правда: весь век учись…

На спине у Саши рация. Она под маскхалатом, и сержант кажется еще больше и шире. Да куда больше-то?.. Куда шире?

Уже почти совсем рассвело, а они все идут. Саша ворчит:

— Кружим три часа, будь оно неладно…

Ну, наконец-то, вершина. Во, теперь совсем другое дело! Теперь отчетливо видны очертания строений, похожих на железнодорожную станцию или депо. Саша тут же ложится, и через какие-нибудь секунды рация запищала тоненьким далеким писком. Сержант надевает наушники.

— «Дон». «Дон». Я «Вега». Как меня слышишь? Я «Вега». Прием.

«Дон» ответил, наверно, что слышит хорошо, потому что Саша сразу приступил к передаче.

— Вижу цель. Квадрат «Три Б». Передвижение живой силы и техники. Огневые средства не просматриваются. Прием, — и, несколько секунд помолчав, он сказал: — Жду.

Сначала Женька увидел взметнувшийся далеко впереди взрыв и только потом услышал глухой удар… А Саша, не отрывая глаз от бинокля, выкрикивал свои «левее», «правее», «дальше», «ближе» — давал корректировку стрельбы артиллеристам на невидимые наши батареи. Еще разрыв, еще… И еще… И, наконец, Саша прокричал:

— Цель поймана! Связь кончаю.

Снаряды рвутся один за другим, и уже не различить, сколько разрывов, они словно слились воедино.

— Саш, дай бинокль. Посмотреть!

— Ты что! Смываться надо! Фашист не дурак, мы это уже проходили. Сейчас начнет шмалять по высотам…

Женька, конечно, понимает, что немцы ищут корректировщика во все бинокли. И они с Зайцевым скатываются вниз с холма, а на вершине, где они только что были, взметываются разрывы мин. Вот два разрыва по эту сторону холма — совсем близко от разведчиков… Женька вдруг вскрикивает и приседает.

— Что? — кричит Саша. — Идти можешь?

— Могу вроде…

— Бегом! Сто метров! Оторваться надо!

И вот они наконец останавливаются. В широко распахнутых Женькиных глазах испуг.

— Хлюпает, Саш.

— Чего испугался? Сейчас поглядим. Дело обычное… — бубнит Саша, а сам, видать, тоже перепуган не меньше Женьки.

Он стаскивает с мальчика валенок. Вся портянка в крови. Саша разрывает индивидуальный пакет. Снегом смывает кровь с Женькиной ноги, говорит, приглядываясь к ране:

— А где осколок-то? Чудно! Мясо чуть-чуть вырвало, а осколка нет. — Он ощупывает валенок изнутри. — Погоди-ка… Вот он! В валенке застрял, на излете был. — На сердце у сержанта полегчало. Он выколупывает из валенка узкий острый кусочек металла и отдает Женьке.

— Это тебе на память.

Когда нога была забинтована и первый испуг у Женьки прошел, он сказал:

— Саш, а не очень болит. Щипет только.

— Щипет от йода. В общем, считай, что тебя собака покусала, — он засмеялся. — Ты по чужим огородам лазал? Или в сад за яблоками?

— Не, не лазал.

— А я лазал. Любил эту работу… Драли меня собаки!.. Много моего мяса у них на зубах осталось…

Но Женьке теперь не до Сашиных воспоминаний.

— А в госпиталь меня не заберут, Саш?

— Ты что? С такой царапиной? И вообще, в санбат тебе соваться никак нельзя. Кто ты такой? В том-то и дело, что никто. Морковка и все! Хорошо, что мы с тобой при такой работе, ушли, и нет нас, и не маячим на глазах. Командира, брат, подводить нельзя. Узнают в дивизии, не посмотрят, что комиссар полка, влепят на всю катушку… Какой же тут госпиталь?

— И как же теперь? До конца войны прятаться будем?

— Э, брат, это дело не простое. Тут волынки много. Я тебе скажу по секрету: наш Ратов только в бою орел… Ну да не нам с тобой разбирать. О ранении никому не похвались, смотри.

— А чем тут хвалиться? — искренне удивился Женька. — Тоже скажешь…

— Вот такой разговор люблю.

Женька помолчал, подвигал ногой. Тугая повязка почти совсем сняла боль в щиколотке. И снова слух стал ловить недалекие редкие разрывы снарядов, посланных с наших батарей…

— Жидковато… — недовольно проговорил Саша. — Лежи тут! — сказал он и вдруг о быстротой кошки бросился обратно на холм, оставляя за собой взрыхленный лыжами снег. Через минуту Женька потерял его из виду, а через пять Саша уже катился с холма как большой снежный ком. То ли заметили немцы его, или так, по наитию, но снова засвистело, заныло над головой, и разрывы мин короткими белыми гроздьями взметнули снег у самого подножия холма.

— Ложись! — успел на бегу крикнуть Саша.

Комья земли и снега осыпали подбежавшего Зайцева, и он с лета накрыл собой Женьку. И вдруг — тишина. Внезапный минометный шквал оборвался. Но Зайцев не двигался. Женька копошится под его огромным тяжелым телом.

— Саш, Саш! — кричал он. — Ты что молчишь?

Зайцев наконец поднял голову. Все лицо его, глаза, рот, нос забиты снегом. Он отплевывается, мотает головой.

— Ну, гады, сейчас вам вольют микстуру! — со злостью процедил сержант.

И верно — земля вокруг начинает дрожать от взрывов.

— Вот теперь порядок! — радостно кричит Саша. — А то взяли манеру: чуть что, минами людей закидывать. Паразиты! — И он, довольный, смеется, стряхивая с себя комья снега.

И Женька почему-то решил, что сейчас самый подходящий момент задать Саше вопрос, который давно мучил мальчишку.

— Саш, а ты этого командира разведчиков, капитана Калашникова, знаешь?

— Учителя-то? Встречались. А тебе зачем?

— Может, его попросить?.. Ну, насчет меня…

Саша удивленно таращит на Женьку глаза.

— С какого якова? Он тебя сроду не видел и знать не знает. Ты, брат, того… Тебе случайно голову не задело?

Теперь Женька сидел безвылазно в землянке. Голову ему, конечно, не задело, а вот нога болела. Бинты прилипали к глубокой ране, впивались в мясо, и при перевязке приходилось их долго смачивать водой, чтобы отлипли. Саша принес из медпункта белый стрептоцид. Ранку засыпали, как глубокую канавку — стало посуше.

— Слышь, Жень, а ты ее не забинтовывай, — посоветовал Саша.

— А как же?

— Пусть, как на собаке заживает. С воздухом.

Шутка шуткой, а «собачий» метод помог, и ранка скоро затянулась корочкой.

Мещеряков все, конечно, узнал от Саши. Разговор состоялся при кухне. Комиссар лично снимал в этот день пробу. Делал он это прямо у котла, на глазах бойцов.

— Зайцев! А где парень-то? — спросил Мещеряков, видя, что сержанту заправляют кашей второй котелок.

Пришлось рассказать, повиниться. Конечно, Саша мог бы и соврать, но не умел. А если чего не умеешь, не старайся — все равно не получится.

— Как бы заражения не было. Может, укол? — забеспокоился комиссар.

— Зачем он нужен? Снег ведь. Земли ни крошки. Никакого столбняка! Гарантия!

— Смотри, Зайцев, будет тебе гарантия…

Саша улыбнулся:

— Дальше фронта не пошлют.

— Так-то оно так. А парнишка пусть сидит дома.

— Это ясно, товарищ старший политрук.

— Разыщи агитатора, может, книжки у него найдутся… Пусть парень хоть каким полезным делом займется.

Саша сделал обиженный вид:

— Выходит, что боевая работа ему без пользы?

— Зайцев, Зайцев, сколько тебе лет?

— Ясно! Молчу. Будут книжки!

 

9

Февраль сорок второго дошел до середины. Дивизия уже полтора месяца стояла перед обороной немцев. С каждым днем крепчали морозы. Ждали наступления, готовились к нему все — от самого командующего и до Женьки Берестова, который вообще был никем в этом огромном, бушующем океане войны…

Зимняя дорога, проложенная когда-то тракторами c волокушами, а теперь укатанная и утоптанная, была удобна для езды и хождения.

Но Саша и Женька не выходили на дорогу. Они шли на своих «сибирках» обочиной, иссеченной следами лыж. У Саши за спиной телефонный аппарат, а Женька, впряженный в санки, тянул на них две катушки телефонного кабеля…

— Устал? — спросил Саша.

Женька промолчал. Работа сегодня и впрямь была не из легких. Да что теперь говорить…

Ни Саша, ни Женька даже не услышали приближения автомашин, идущих по дороге, — уж больно бесшумно катили они по утрамбованному зимнику. И обогнали разведчиков.

Первая машина, окрашенная в белую краску, вдруг остановилась, следом затормозила вторая. Уловив чутьем близость большого начальства, Саша сбавил ход, почти остановился. Никто не любит попадаться начальникам на глаза. Быть подальше от начальства — главная армейская истина. Говорят, так ведется с незапамятных времен. Это вполне может быть, всему есть свои причины…

Но не тут-то было. Из первой машины вышел невысокий плотный человек в папахе. На петлицах его длинной шинели — пять больших звезд. Ого! Генерал армии! У Саши дыхание перехватило, а Женька, никогда не видевший живого полководца, кроме как на картинках да на портретах в учебнике по истории, открыл рот, еще не понимая всей опасности такой встречи.

— Командующий фронтом, — прошептал Саша, не двигаясь с места, словно лыжи его прилипли к снегу.

А генерал армии, склонив голову, стоял, поджидая лыжников.

— Идите сюда, воспитанник, — громко позвал генерал.

Женька понял, что это относится к нему, потому что другого мальчика в радиусе тысячи километров не просматривалось. Он скидывает лыжи и подбегает к генералу. А тот нахмурил брови.

— Что за вид у вас? — Но глаза командующего теплеют при виде Женькиной растерянности, и генерал улыбнулся. — Чего оробел? Где шинелька-то?

— Сгорела вся, товарищ командующий! — вдруг выпаливает Женька, и лицо его заливает краской от такой бессовестной лжи. И кому!

Как это у Женьки получилось, одному богу известно, но бывает, срабатывает какая-то пружинка и непроизвольно срывается с языка такое, о чем и думать не думал, и гадать не гадал…

Командующий хмыкнул. Ну что скажешь этому маленькому красноармейцу?

— Сгорела, говоришь? Ну тогда… Что ж, другую надо получить.

— Так точно, товарищ командующий! — почти кричит Женька.

— Помощник? — обращается генерал к подошедшему Саше.

— Сержант Зайцев, — без такого представления нельзя, подчиненный сам должен представиться. — Так точно! Помощник, товарищ командующий.

— Ну вот и побеспокойтесь.

— Есть побеспокоиться, товарищ командующий! — радостно отвечает Саша.

— Ну, будь здоров. — Генерал протянул Женьке руку.

Ах, Женька, Женька! Чувства захлестнули его маленькое сердце, и он протянул обе руки этому самому главному человеку на всем фронте, словно вкладывая в это рукопожатие всю свою благодарность за заботу и внимание.

— Разведчики? — спросил генерал, глядя Женьке в глаза.

— Так точно, товарищ командующий, — уже спокойно ответил Женька, на этот раз чистую правду.

Командующий вздохнул, качнул головой, сел в машину и захлопнул дверцу. Обе «эмки» покатили по дороге, а Женька спросил тихо:

— Откуда он узнал, что разведчики? А может, связисты?

— А нечего было две руки совать… — улыбаясь, проговорил Саша, и Женька только сейчас заметил — и как он раньше этого не замечал? — что Саша очень похож на артиста Бориса Андреева из кинофильма «Трактористы». Ну просто одно лицо! Такое же широкое, доброе, такая же застенчивая улыбка, открывающая редкие небольшие зубы… А что это Саша сказал про руки? Эге, вот оно что!.. Вот почему, провожая их, так поступали пехотинцы. Недаром Женька заметил в этом движении что-то особое. Значит, и сам командующий знал этот негласный воинский ритуал…

— Может, зайдем к пехоте? — спросил Зайцев. — Передохнем у огонька.

Женька согласно кивнул.

Они подошли к длинному дому барачного типа. Что тут было до войны — не разберешь. Поставили у дверей лыжи, обстукали валенки…

В глубине сеней отворилась дверь, послышался неясный шум голосов, на порог вышел боец без шапки, шинель внакидку.

— Что там у вас, браток? — спросил Зайцев.

— Партсобрание. А тебе что?

— Да вот малец притомился…

— Сам-то партийный?

— А как же!

— Ладно, проходи. Все равно перерыв. Кино крутить будут.

Они вошли в длинное помещение, заполненное людьми. Уселись с грехом пополам в последнем ряду. Кто-то толкнул Сашу в бок.

— Привет, артиллерия!

— Здорово.

— Ну как? Дается мальцу война?

— А что, не отстает. Видишь, с задания прибыли. Уморились чуток…

— Смотри, Заяц, словит тебя дядя Волк.

— Эко дело! — добродушно усмехается Саша. — Мы между прочим сейчас командующему фронтом представлялись, — хвастливо заявляет он.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну».

— И что?

— Велел позаботиться о воспитаннике. Шинель, говорит, надо справить.

— Врешь небось.

— Я? Вру? — возмутился Зайцев. — Скажи, Жень!

А вокруг зашумели: «Тихо, тихо!», «Угомонитесь наконец»…

И пошла хроника. Как ни любил Женька этот вид кинематографа, а усталость взяла верх, тепло разморило мальчишку, и он задремал, положив голову на большие Сашины руки.

Сквозь дремоту Женька слышал какие-то разговоры: вопросы, ответы, гомон голосов… А вот и Сашин голос:

— Ну ты как? Подремал чуток? Пора, брат, а то совсем размякнешь, ложкой тебя не соберешь…

— Сейчас… — бормочет Женька. — Еще пять минуток…

Так бывало, когда мать будила его в школу. Женька уже проснулся, но подниматься с постели ему страсть как не хочется, и он «долеживает», по выражению отца, свои «законные» пять минут.

Женька уже не дремал, даже глаза открыл, только отрываться от теплых Сашиных рук не хотелось…

А где-то в зале возник скрипучий немолодой голос:

— Погодите, товарищ старший лейтенант. Давайте, однако, все сначала. В госпиталь вы попали в сентябре. Так? — в притихшем зале слышен даже шелест бумаги на столе у председателя. — Ранило вас у села Кумушки?

— Так, — отвечает другой голос. — У села Кумушки.

— А ваша дивизия в этом районе вообще не находилась.

— Так дивизии-то уже не было. С двадцать шестого июня…

— Как же так? Дивизии не было, а вы, однако, оказались в госпитале, в Брянске.

— Я же говорил. Выходил из окружения. Двадцать четвертого августа перешел фронт на участке дивизии полковника Ракитина, а тридцать первого августа в бою у деревни Кумушки был ранен, эвакуирован в брянский госпиталь.

— Кто, однако, может это подтвердить?

— Так есть же документы из госпиталя…

— А в госпиталь откуда попали? Кто подтвердить может? Кто, однако, может?..

— Никто не может. Сам понимаю.

— Вот в этом вся загвоздка! То, что вы показали себя в нашей дивизии с лучшей стороны, это, однако, факт. Сохранили при себе, находясь в окружении, партбилет и другие документы — факт. Однако… Люди выходили из окружения группами, целыми полками… Вы же находились два месяца один-одинешенек… Где? У врага.

— Как это у врага? Елки-моталки! — не выдерживает ответчик. — Так можно договориться до чего хочешь. У меня штамп проверки стоит. Там люди тоже не пяткой думали…

В помещении зашумели. Раздались голоса: «Знаем, что такое окружение!», «Прошлый год натерпелись…», «Надо по существу!..»

С Женькой творилось невообразимое. Услышав любимейшую присказку Еремеева, он, ничего еще не понимая в происходящем, признал командира, и только «маскировка» не давала ему права закричать на всю эту огромную длинную комнату… Женька, приподнявшись, выглядывает из-за плеча впереди сидящего и, растянув рот до ушей, предвкушает встречу с Еремеевым. Вот это да!

Правда, он видит только спину старшего лейтенанта, а за столом, лицом к залу сидит седоволосый майор в очках. Вот он поднял руку.

— Тихо! Что за шум? Товарищи коммунисты! У нас, однако, есть сигнал, и мы должны разобраться…

— Так разбирайтесь, а не обвиняйте! — перебивает его Еремеев.

— А вы, товарищ Еремеев, на партсобрании. И ведите себя, как положено… — тут майор снова зашелестел бумагами.

Ага! Женька вдруг учуял недоброе, несправедливо-грозное. Что это он на Еремеева? И мальчишка уже ненавидит этого очкастого майора. А тот продолжает:

— И еще один вопрос. За бои в Финляндии вы были награждены медалью «За боевые заслуги»… В сороковом году. Так?

— Так, — отвечает Еремеев. — Имеется документ.

— Документ-то имеется, а где же, однако, медаль? — Очкастый вперил взгляд в командира, а тот молчит. — Может быть, враг уже использовал вашу боевую награду? — Очкастый поверх очков победно глянул в зал.

И только тут трагическая ситуация доходит до Женькиного сознания. А тот капитан из НКВД еще говорил: «В рубашке родились»… И Женька, забыв о «маскировке» и обо всем на свете, кроме необходимости немедленно сказать правду, закричал:

— Дядя Еремеев! Товарищ старший лейтенант! Я здесь! Что это он говорит? А медаль-то, вот она. Во! — откуда-то из-за пазухи, из глубокого кармана, Женька достает медаль и поднимает ее как можно выше над головой.

Все обернулись. У стола стоит ошарашенный Еремеев. Губы его шевелятся, но сказать он ничего не в силах. Кто-то крикнул: «Сверить номера по документу!» А вокруг гомон, чей-то возглас: «Это Морковка, из батальона связи! Банщики его нашли!», «Смотри-ка, опять малец объявился…» А медаль уже пошла из рук в руки…

Зайцеву увести бы Женьку, и он тащит его, но мальчишка осмелел. Видя лица, обращенные к нему и, понимая теперь значение всего происходящего, он хочет сказать им, этим людям, которые, Женька уверен, не желают его другу ничего плохого, истинную правду.

— А что долго добирались до фронта, так быстрее нельзя было. Дядя Еремеев на себе пограничника нес. Раненого! А кругом-то немцы. И шли ночами… Я днем разведую, а ночью идем… — и вдруг спросил, словно С укоризной: — Товарищ старший лейтенант, а чего же сами-то не сказали, как дело было?

Еремеев молчит. На губах его блуждает улыбка. Глаза полны слез. А усы-то не сбрил, — мелькнуло в голове у Женьки.

— Номера, однако, совпали! — сообщил председатель, И тут же спросил: — Как медаль оказалась у мальчика?

— Я наградил его! — громко и уже с вызовом произнес Еремеев. — За мужество в бою. Если бы не он…

— Как это наградил? — перебивает его майор. — Вы что, Калинин?

— Так моя ж медаль! Я прошу вернуть ее товарищу Берестову!

Во как! И медаль поплыла обратно к Женьке, а очкатый уткнулся в бумагу, делая вид, что ничего не видит. А вокруг шумят, кто-то даже засмеялся, захлопал. Председатель опять поднял руку и, угомонив всех разом, спросил:

— Коммунист Еремеев, не проще ли было, однако, самому сказать то, что здесь выяснилось?

— А кто бы мне поверил? Сигнал у вас есть, а свидетелей у меня нет.

Тут кто-то крикнул: «Дать бы этим сигнальщикам! Сволочи!».

— Однако, оказывается, есть свидетели, — сдержанно улыбнувшись, председатель кивнул в сторону Женьки.

— Это чудо! Товарищ майор! Такого в жизни не бывает… Еще в августе его отправили в Москву. Это, это, героический паренек, елки-моталки!

И все снова обернулись в сторону Женьки. Но того уже не было. А боец, что вначале беседовал с Зайцевым, развел руками и, смешно оттопырив губу, сообщил громко:

— А малец-то сегодня с самим командующим за ручку! Спросите хоть Сашку из артполка…

И все-таки выходит, что Еремеев и впрямь родился в рубашке.

 

10

А Женька и Саша размашистым шагом уходили все дальше и дальше в глубину леса.

— Ну чего ты вылез?! — кричит Саша. — Шутка ли, вперся на чужое партсобрание и давай орать.

— А как же, Саш? Я молчать не буду, когда такое дело. Это же Еремеев! Мы шли вместе… Эх, Саша!

— А все равно нарушил маскировку… Тебе бы от начальства прятаться, а ты вылез… — Но вдруг Зайцев улыбнулся широко и довольно — натуральный Борис Андреев! — А вообще-то правильно! Здорово получилось!

— Конечно, здорово! Надо Еремеева отыскать. Ладно?

— Я сам отыщу. А ты отсиживаться будешь несколько дней.

Услышав «отсиживаться», Женька надулся.

— Саш… — занудил он.

— Нельзя высовываться. Навел шороху, теперь сиди… — и снова Саша улыбнулся. — А ведь спас ты мужика!..

Женька доволен и горд, но молчит, сопит. Только не может долго продолжаться его сопение. Они съезжают с высокой горки в лощину, и он говорит:

— Саш, чего скажу! — Женька переводит дух. — Слушай, я ж придумал! Ну, чтоб стекла у биноклей на солнце не отблескивали. Помнишь?

Еще бы не помнить! Сидели они тогда в лесочке, над замерзшей речкой, наблюдали невооруженным глазом за немецкими батареями. День был морозный, солнечный… Саша, развернув карту, чертил свои закорючки, а Женька от нечего делать взял бинокль да и направил его на противоположный берег. Ничто не предвещало неприятностей, все было учтено, и тут вдруг полетели мины, да так кучно, что Женька с Сашей еле ноги унесли. Зайцеву осколком ушанку разрубило. Саша тогда здорово разозлился на Женьку, какими только словами его не называл и отправить обещал к чертовой матери…

— Ты чего за бинокль хватаешься?! — кричал Саша. — Если котелок не варит, сиди дома! Солнце ему в морду, а он оптикой балует. Не в театре небось!

Женька страшно переживал, чуть не плакал. Это уж потом Саша сказал: «Конечно, я, дурак, виноват. Не растолковал тебе, что против солнца бинокль — гроб».

Так еще бы Зайцеву не помнить! И он спросил:

— Чего придумал-то?

Женька притормозил лыжами.

— Все очень просто! Трубочки из бумаги склеивать и на окуляры надевать. Солнце сверху светит, а на стекла не попадает. Мы сидим, все видим и не чихаем.

— Гляди-ка, верно! И просто. Проще пареной репы! У тебя точно котелок варит.

А через два дня… Сидит старший политрук Мещеряков в землянке и читает письмо из дома. Читает, головой покачивает, улыбается… Вдруг на пороге появляется фигура командира полка. Майор только что провел занятия с командирами дивизионов, распекая их по своей привычке, и еще не отошел. Увидев улыбающееся лицо комиссара, вовсе взбеленился:

— Читай, читай. Улыбайся! — Мещеряков вскинул на Ратова удивленные глаза. — Твой Зайцев мальчишку опять уволок с собой. И нету. Не вижу…

— Ничего с ним не будет. Задержались небось. Не в гости, поди, ходят.

— Ты меня не учи, куда они ходят! — уже кричит майор. — Я тебя предупреждал. Все, хватит! Это ж надо! На партсобрании выступать вздумал, шуму наделал! И где? В дягилевском полку! Нашел место!

Ратов и Дягилев, мягко говоря, не дружили и частенько друг другу «шпильки вставляли». Комиссар полка знал это и не одобрял, но с характером Ратова совладать было тяжко. Только мальчишка уж тут ни при чем! И комиссар сказал спокойным тоном:

— Зато малец, можно сказать, командира спас. Нет, парень у нас что надо! Ты давно бы рапорт написал генералу, если уж на себя брать не хочешь…

— Вот оно что! — взвился Ратов. — Теперь я виноват, оказывается? Рапорт не хочу писать. А что писать? Назови мне его особые заслуги перед Родиной. Ведь с меня спросят. Ага, молчишь. Все вы ангелы, а шишки командиру, у него, известно, шкура дубленая…

— Ну ладно, — улыбнулся Мещеряков. — Никуда Зайцев парня не уволок. Сидит Морковка в землянке, ППР изобретает.

— Что за ППР? — сразу переключился командир полка. У него это, как у хорошего шофера, незаметно получается: раз — и другая скорость. — ППР? Интересно. Что за штука?

— Проще пареной репы! Бликозащитные трубки для биноклей.

— Да что ты! Надо посмотреть. Я ж говорю, мировой парнишка.

— Это я говорю мировой… — скалится старший политрук.

— Ладно! Все тебе надо поперек вставить!

— Ну, Дмитрий Николаевич, тебя одна могила исправит.

— А ты и после смерти будешь мне шпильки вставлять…

И сообразив, что хватил через край, сам рассмеялся, показывая розовые десны и хлопая себя по коленкам. Вот такой этот героический командир полка.

В землянку набилось много народа. Кто сидел, кто стоял, кто дымил самокрутками, выпуская махорочный дым в дверную щель.

Ратов и Мещеряков вошли и встали в тамбурчике, наблюдая за происходящим в землянке.

А в землянке полная тишина. Слышен только Женькин голос. Он сидит в глубине, на дощатом столе, поджав под себя ноги. На нем белая бязевая рубашка, что называется «нательная», и такие же подштанники, что называются «кальсонами».

Женька рассказывает:

…Тут и доложили королеве, что будет бал и король хочет видеть на ней свой дорогой подарок, эти самые бусы. Что делать? Бус-то нет. Целый скандал может получиться! Королева, конечно, догадалась, что все это нарочно подстроено кардиналом. Ясно — ему шпики доложили, что бусы уплыли в Англию. Как же быть? Вызывает королева свою эту, ну, горничную и говорит ей, так и так, мол, погибаю. Горничной жалко стало свою госпожу, и она сказала, что есть у нее один человек по имени д’Артаньян и он для королевы все сделает. Вот бы его за этими бусами в Англию послать! Королеве деваться некуда. С удовольствием, говорит, пусть едет, а если привезет бусы к сроку, будет ему награда и примут его в мушкетеры короля. Ладно. Услышал о том д’Артаньян, обрадовался. Только что он может один сделать? И к своим друзьям — Атосу, Портосу и Арамису: ребята, помогайте!

Женька передохнул. А слушатели задвигались, перекликаясь репликами:

— Ясно дело, без друзей никуда.

— Ну, Морковка! Наизусть шпарит!

А Женька продолжает:

— Ну так вот…

— Ну так вот!.. — раздалось вдруг громко в дверях. — На сегодня будя! — в землянку вошел командир полка.

— Встать! Смирно! — раздается команда.

— Вольно, — ответствует Ратов. — Все по подразделениям!

Вмиг землянка опустела, только Женька остался стоять на месте, ошарашенный приходом командира.

Ратов пододвигает ногой табурет, садится к столу.

— Ты что же это… без штанов?

— Сержант спрятал, товарищ майор, чтобы я не отлучался.

— Разумно. А если бой? — Ратов испытующе смотрит на Женьку.

— А если бой, товарищ майор, то и без штанов сойдет.

— Гм. Разумно, — и тут же майор спросил: — Где твои трубки? Показывай.

Вот в чем дело! Сейчас Женька его удивит! И он высыпает на стол пяток трубок, склеенных из нескольких слоев газетной бумаги.

Командир достает из футляра свой бинокль, надевает трубку на окуляр…

— Ага. Разумно! Дельная штука. Только знайте, друзья, это еще в первую мировую изобрели… Да позабыли. Надо отдать это ваше ППР в дивизию, пусть осваивают. Как ты думаешь, комиссар? — И, не дождавшись ответа, говорит Женьке: — А с тобой что будем делать?.. Скоро пойдем вперед. Вот какая штука…

Женька порывается сказать, «что надо сделать», но комиссар делает ему знак, молчи, мол. Командир говорит:

— Так вот, нужны еще штук тридцать трубок. Ясна задача?

— Так точно, ясна, — отвечает обрадованный Женька и добавляет деловито: — Тут газет много уйдет, клея…

— Будет тебе всего навалом. Выполняй задачу.

— Есть!.. — И тут Женька вспомнил. — Только ребята жмутся, товарищ майор, им газеты жалко отдавать, на курево не хватает…

— Да? Ну это уже по комиссарской части. — Он кивнул в сторону Мещерякова. — Пусть заботится, — и, довольный, что «зацепил» комиссара, поднялся, протягивая Женьке руку. — Эх ты, беспортошная команда. Будь здоров!

У дверей Ратов вдруг остановился.

— А почему это тебя Морковкой прозвали? — спросил он, заново оглядывая Женьку.

Женька пожал плечами.

— Сам не знаю, товарищ майор.

И это было истинной правдой.

 

11

Саша Зайцев привел «языка». Вот это да! Вообще-то артиллерийская разведка таким делом не занимается, но если уж случилось, значит, у сержанта другого выхода не было. Фашист был маленького росточка, но ширококостный, видно, крепкий. Все равно было смешно смотреть на них. Кто-то сострил:

— Гляди-ка, слон моську ведет.

— Дотявкалась мосенька, — вторили ему.

А все было очень просто. На одном и том же «пятачке» повстречались два разведчика-артиллериста, два врага. Бывает же! На войне все бывает…

Сведения, которыми был напичкан фашист, очень помогли нашим. От страха тот даже не таился, не «строил из себя», а выложил все начистоту. Зато у наших разведчиков после этого дел поприбавилось, и Саша двое суток вообще не появлялся в расположении. Командир взвода, у которого Женька спросил, почему это Зайцев домой не приходит, объяснил:

— Работы по горло. Некогда взад-вперед бегать, — и, улыбнувшись, добавил: — Друг твой еще на грудь прихватил. Орел!

А Женька почему-то никогда не интересовался, что там у Саши на груди и сколько. Саша не надевал своих наград. Они лежали, завернутые в цветастый носовой платок, в полевой сумке. Теперь Женьке страсть как захотелось залезть в эту сумку и пересчитать Сашины ордена и медали. Сколько их? Но как залезешь в чужие вещи? Это даже не любопытство получается, а вроде как воровство какое… Саша вернется — сам покажет.

Но Саша не возвращался. И вообще весь взвод поредел. А Женька уже доклеивал очередную и последнюю партию своих ППР — по пять штук в каждой. Технология была проста. Нанизывая трубки на железный прут, Женька вращал их над печкой для быстрой просушки. Когда он рассказал Мещерякову о своем методе, тот засмеялся и назвал его «шашлычным». Конечно! Как это Женька забыл: до войны ходили втроем — он, мама и отец — на сельхозвыставку, и там около павильона «Грузия» ели они шашлыки, приготовленные тут же на улице. Женьке шашлык очень понравился. Он даже помнит этот «вкусный» запах, исходящий из больших узких жаровен с раскаленными углями.

Когда Женька появился в штабе артполка, там было пустынно и холодно — только часовой у входа да дежурный с несколькими телефонами, стоящими на двух табуретках. Было похоже, что в помещении собираются делать ремонт…

— Тебе чего? — не поворачивая головы, спросил дежурный. — Мещерякова небось?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Садись и жди. — Он указал в угол комнаты, хотя сидеть там было не на чем.

Женька уселся на пол, положив рюкзачок с трубками между колен.

— Товарищ лейтенант, а чего это? — спросил он.

Лейтенант поднял голову.

— Где?

— В штабе…

— А… — с безразличным видом отозвался лейтенант. — Не видишь разве? Клопов выводим. Заели, паразиты!

Женька не знал, что и думать. Может, лейтенант просто смеется над ним? Но, решив не обижаться, Женька на всякий случай ухмыльнулся и сказал, покивав головой:

— Это точно. А то до лета они бы всех вас сожрали.

Лейтенант засмеялся и вдруг, поправив портупею, сказал, глядя в окно:

— Идет комиссар.

Женька встретил Мещерякова в дверях.

— Принес? — спросил тот.

— Так точно.

— Иди за мной.

И пошли они почему-то не в его комнату, а на улицу, к машине, где были уложены разные вещи.

— Положи в кабину. Под сиденье.

Женька выполнил приказ старшего политрука, а того и след простыл. Делать Женьке было нечего, и он поплелся обратно в рощу. Сгущались сумерки, в морозном воздухе запахло дымком от костров… Самих костров никогда не было видно, артиллеристы умели их «прятать» в больших палатках или укрывать брезентом, развешанным на деревьях… Немецкие самолеты-разведчики, постоянно кружившие над лесом, такого огня засечь не могли, а замаскированный костер словно смеялся над немецкими летчиками: я тебя вижу, а ты меня нет.

Странное было у Женьки ощущение: все стояло на месте, все было, как всегда, и в то же время это «все» куда-то смещалось в сторону и неведомым образом исчезало почти на глазах…

В землянку вошел старшина, командир взвода.

— Ты Зайцева не жди, — сказал он и стал собирать в вещмешок Сашины вещи. Женька замер, боясь даже задавать вопрос. Старшина сказал сам: — Собери все. В землянке чтобы ничего не оставалось. А то Зайцев тебе задаст. — Он вышел, оставив Сашин вещмешок у порога.

Женька понял одно: будут перебираться на другое место.

Еще затемно Женька проснулся от того, что все вокруг гремело и в перепонках у него стоял не прекращающийся ни на секунду гул. Казалось, гудела сама земля, и струился по стене песок, протекая как вода между досок и бревен. Такого Женька еще не ощущал — работали все дивизионы, изрыгая нескончаемый поток огня и металла. Со свистом и шипением уносился он туда, вперед, в безлюдную, казалось, темноту зимней ночи. Теперь-то Женька понял: началось! Наступление началось. Значит, Саша там…

И вдруг гул прекратился, отозвавшись где-то вдалеке тягучим долгим эхом. И тишина.

И в этой тишине закричали, заголосили, словно нараспев — команда накладывалась на команду, приказ на приказ:

— Первый дивизион!

— Вторая батарея!

— Третий дивизион!

— Первый взвод, строиться!

— Третья батарея! Вперед!

— По машинам!

— Огня не зажигать!

Кричали далеко и близко и разными голосами, и все это сливалось в единый крик. Только какая из этих команд относилась к Женьке, понять было невозможно. Он сидел и терпеливо ждал.

Прошел, наверно, час. Женьке стало беспокойно. Чтобы его вдруг не забыли, он все же вышел из землянки, выволок за порог Сашин вещмешок вместе с его огромной шинелью.

А на дворе-то день! И Женька увидел вдруг то, что существовало вокруг него, таилось, скрывалось, было замаскировано, спрятано, укрыто — а теперь оказалось огромным хозяйством, копошившимся на обширном лесном пространстве. Вот это да! Вот что значит — полк!

Дивизионы побатарейно, батареи повзводно, а взводы поорудийно уже выкатывались на дорогу, превращаясь в длинную бело-серую колонну. А зенитные орудия, словно вкрапленные в эту ленту, двигались без чехлов с орудийными расчетами на лафетах…

— Эй, Морковка! — услышал Женька голос взводного. Старшина подхватил Сашины вещи и закинул их в кузов грузовика. — Садись в кабину.

— Никак нет! — заорал обрадованный Женька. — Я наверху!

— Выполнять приказ!

Честно говоря, так хотелось Женьке сидеть наверху, чтобы видеть все творящееся вокруг, но «выполнять приказ» было все-таки приятно, потому что «приказать» можно только бойцу, а не какому-нибудь «прижившемуся» пацанишке.

Артполк двигался вперед за наступающей дивизией, двигался медленно, но зато долго, а это говорило о глубоком и широком прорыве немецкой обороны.

А где-то там, далеко, впереди, по знакомым Женьке перелескам и склонам уже шли наши танки, взметая гусеницами белую целину, а за ними в облаках снежной пыли и гари двигалась пехота… Дивизия в бою встречала День Красной Армии.

Женька считал, что он первым увидел Сашу. Ну как его такого не увидеть? Фигура! Саша сидел у дороги на рации, покрытой маскхалатом, и шуровал ложкой в котелке,

— Саша! — завопил Женька, выпрыгивая на ходу из кабины, и тут же зарылся по грудь в рыхлой снежной обочине. — Саша!

Прижимая Женьку к себе, Зайцев прокричал сидящим на машине:

— Наши все?

— Нет еще. Подбираем по одному…

Разведчики-артиллеристы, сделав свою работу, теперь выходили к дороге в ожидании родной колонны. Другого пути ей не было, потому и ошибки быть не могло.

Саша показался Женьке похудевшим и усталым. Еще бы! Столько дней…

Теперь сидели они вдвоем наверху, и Саша сказал:

— Ну, мы с тобой хорошо поработали. — Он хлопнул друга по спине, словно приписывал и ему часть своего ратного труда.

Женька хмыкнул.

— Ты чего? — Саша серьезно глядел на Женьку. — Одно за другое цепляется… В нашем деле подготовка нужна, не одним днем живы, — и вдруг по-мальчишечьи зашептал: — Ну ты видел, как мы им влили? В честь праздника!

И хотя, как «влили», Женька не видел, но как «вливали», почувствовал всем своим существом. И он утвердительно закивал.

— Здорово! Целый час дубасили!

— Артподготовка! Она все готовит, — с гордостью сказал Саша. — И гляди-ка, куда немец убежал! Полдня едем! Тоже — наша работа.

— Саш, — вдруг вспомнил Женька. — Тебя вроде наградили.

— Знаю… — ответил Саша, улыбнулся застенчиво и сразу стал похож на знаменитого артиста. — «Язык» больно уж ценным оказался…

И тут Женька не выдержал:

— Саш, а сколько у тебя этих наград? Ну, там, в платке…

Саша удивленно взглянул на Женьку и сказал, махнув огромной лапой:

— Ладно тебе… Потом сосчитаем.

 

12

А ночью полк развернул свои дивизионы прямо на открытых позициях. Этого ни в одном кино не увидишь! Дорога в считанные минуты опустела, а справа и слева от нее по всему белесому пространству выставились торчком стволы орудий. И как они успевают?! Женька видел это впервые, и глаза его разбегались.

— Очухались, видать, немцы… — сказал Саша, вглядываясь в дальний горизонт, где взвивались в небо оранжево-белые сполохи, похожие на зарницы. — Держат нас, гады!

Канонада продолжалась недолго, но зато били из всех орудий. У Женьки уши заложило. Он прокричал Саше:

— Кто корректировку дает?

— По площадям лупят! — заорал в ответ Саша. — Пехота сама нас сориентировала.

Женька сразу подумал о Еремееве. Он небось там, впереди, со своей ротой… Ну и достается пехоте. Конечно, Саше он этого не скажет, но сердцем Женька почему-то всегда с пехотой…

Память часто возвращает его на давние летние дороги по тылам немцев — леса, поля, речки… Разведка! И почему раньше Женька думал, что пригоден для этого дела только в партизанском отряде? А Кешка доказал. Он-то ведь по эту сторону фронта… Значит, еще в Москве Женька что-то не додумал. Теперь понял. Зря, что ли, Еремеев столько сил на него потратил?

Нет, Женька, конечно, не уйдет от Саши — это было бы предательством, — но капитан Калашников не выходит у Женьки из головы. Каков он, этот «учитель», как выглядит, похож ли на щуплого Еремеева или, наоборот, на огромного Сашу?

Тут Женька подумал об отце.

Почему Женька боялся написать ему, хотя номер отцовской полевой почты был у него в рюкзачке? Вот боится и все, только сам себе признаться не хочет. А если бы признался? Да потому, что страшно получить ответ: «На ваш запрос… пал смертью храбрых…» Вот и все. А так — жив отец и строит где-то свои мосты и укрепления, и ни одна пуля его не берет… Так думать — легче жить.

Иногда Женька, чего греха таить, забывает о матери. Но стоит ему дрогнуть под огнем или ослабнуть в дороге — маленькая, хрупкая, в гимнастерке, перетянутой ремнем, глядит она на него большими светлыми глазами… Нет, Женька еще не отомстил за маму…

Ночью батареи молчали. Когда Саша и Женька выпрастали головы из-под брезента, дивизионы уже вытягивались в колонны. Урчали машины, фыркали лошади, впряженные в орудийные повозки.

— Порядок, — констатировал Саша, — идем вперед. Ну, пехота — царица полей, дай ей бог здоровья!

Они лежали в кузове, накрывшись брезентом. Машина двигалась медленно, с натугой, кренясь то на один, то на другой бок. Саша расстегнул полушубок, и Женька, уткнувшись лицом в его гимнастерку, был, наверно, похож на котенка, притулившегося у человеческого тепла.

— Саш, — вдруг вспомнил Женька, — Еремеева-то не нашли мы.

— Кто сказал, что не нашли? — загадочно улыбнулся Зайцев.

— Чего же ты молчал?!

— Я же не голубей гонял… А тебе привет, — Саша улыбнулся, — знаешь, что он сказал? Если у Женьки не так сложится, ну, сам понимаешь, я, говорит, его к себе возьму, вместе жить. А я говорю, так мы с ним и после войны расставаться не собираемся. А он, знаешь, что сказал? Я, говорит, вас обоих к себе заберу. — Саша помолчал и вдруг добавил: — Мировой мужик!

А Женьке почему-то грустно стало от этих слов. Нет, не потому, что его заранее считают сиротой, не потому. Война есть война, и никому ничего на этой войне не заказано… А просто вспомнил Женька Москву, Маросейку, большущий оранжевый абажур над столом, школьный тополь, тетю Дусю, Юльку, Витьку, пионервожатую Ольгу… Когда говорят: «вспомнил свой дом», такое, наверное, и вспоминается…

Женька нащупал на груди Юлькиного медвежонка, закрыл глаза, засопел и тут же задремал…

Он проснулся от голоса командира взвода.

— Зайцев, кончай ночевать! Или будете до обеда лапу сосать? Кормежка на ходу!..

— Ну что, Жень, есть будем или как? — уныло спросил Саша.

Женька почувствовал, что Саше подниматься неохота, да и ему тоже, хотя горяченького он бы похлебал…

— Ты лежи, я сбегаю на кухню, — скорее для порядка предложил Женька, не двигаясь с места.

Саша подумал и сказал:

— Голод не тетка. В пузе как в пустом горшке, — и поднялся.

Вопрос был решен.

После еды спать сразу расхотелось. Ехали быстро. И понятно — полк не может маячить на дорогах средь бела дня. Из разговора Саши со взводным Женька понял, что передовые части уже остановились и полк следует на свои новые позиции. Двигаться стали медленнее, и уже теперь их обгоняли другие подразделения, что должны находиться ближе к переднему краю, — саперы, связисты…

Женька, сидевший на машине, не сразу признал идущих в колонне людей.

Кто-то крикнул: «Морковка! Морковка!»

Да это Коля Якименко!

— Смотри, Саш! — заорал Женька. — Это же наши связисты!

Женька спрыгнул с грузовика и, как бросаются в воду, бросился навстречу идущему строю, сразу же попав в объятия Феди Рябина. Строй продолжал двигаться, а Женька, словно колобок, катился от одного связиста к другому. А как обрадовался Коля! Он мял Женьку, совал ему что-то в карман… Кто-то пробасил:

— Ну как ты, сынок?

Женька посмотрел вверх. Волков? Вот уж не ожидал!

— Я хорошо… — Женька не знал, что еще сказать ему.

А Волков положил ему руку на шапку, поправил ее, сбившуюся от тисканий и объятий, сказал:

— Ну и ладушки. Дай тебе бог…

Тут Женька увидел Урынбаева. Он молча шел сбоку строя и улыбался своей тонкой загадочной улыбкой…

Женька сразу стал серьезным. А как же? Пора уже понимать, кто ты есть сам, и кто есть люди вокруг тебя, и чего они стоят. Он не подбежал, а подошел к Урынбаеву и зашагал с ним рядом. Тот протянул ему руку. А Женька, стараясь вложить в обыкновенные слова необыкновенный смысл, сказал:

— Спасибо вам, товарищ политрук.

Урынбаев понял.

— Я многое знаю о вас, — ответил он. — Рад, что не ошибся. Это очень важно. Я вам доверяю, а вы не обманываете моего доверия… Понятно я говорю?

— Конечно, понятно. Я не обману, я постараюсь, товарищ политрук!

— Вот стараться не надо. Оставайтесь самим собой. Этого будет довольно. — Урынбаев протянул Женьке руку. — До встречи! — и быстро пошел вперед, в голову своей колонны, где было его законное место.

А Женька остановился, ища глазами Генералова и его Смелого. Не нашел. Но тут Женька увидел другое: сбоку строя, словно никого не замечая, шли… Саша и Лена. Она совсем, оказывается, маленькая, даже до плеча Саше не достает… Саша наклонился, что-то говорит ей, а, Лена весело смеется, поправляя рукавичкой выбившиеся из-под ушанки светлые прядки…

Потом Женька спросил:

— Саш, а разве ты Лену знаешь?

— Конечно, знаю. А что?

— Да ты не говорил…

— А ты говорил, что от Еремеева медаль заработал?..

— Так это еще до Москвы было, — оправдывается Женька. — Может, ты бы и не поверил.

— Ладно, скромный какой выискался! — смеется Саша. — Ох и любопытный ты!

— Ну и не говори. Большое дело… — Женька обиженно выпятил губу.

И Зайцев сказал, почему-то понизив голос, хотя все равно никто бы его не услыхал:

— Мы с Леной давно дружим. Еще с осени. Она ведь в нашем полку была. Перевели ее… А теперь, сам видишь, не очень-то походишь в гости. Так и видимся, то здесь, то там. — А потом добавил горячо: — Она замечательный человек!

Наступление, которое, казалось, было приостановлено, все-таки продолжалось. Бои шли то на левом, то на правом фланге дивизии, только артполк стоял пока на месте, и командирам не давало покоя, что скоро может начаться потепление и двигаться вперед будет куда труднее. Уже наступил март, и днем, хочешь не хочешь, солнышко делало свое дело, согревая землю, окрашивая снег в серые мутные тона… Вот чепуха! То люди ждут солнца, хотят тепла, а то взглянут поутру на чистое синее небо и заругаются: черт возьми, опять ни облачка! Немцы, наверно, тоже проклинали хорошую погоду — им небось контрудар нанести хочется, а распутица может помешать передвижению их машин и танков. Вот и пойми, что хорошо на войне, а что плохо. Кому как.

 

13

В лесу появились проталины. Снежный покров постепенно становился серым, пористым, и на черных ветвях оголенных деревьев лежали тяжелые шапки мокрого снега…

Вчера Саша с Женькой вернулись в расположение полка поздней ночью. Голодные, измученные, однако вполне довольные собой.

Немцы до вечера обстреливали из орудий маленький полуразрушенный хутор, где разведчики остановились отдохнуть по дороге домой. Хутор был пуст и вроде бы никому не нужен, но, вероятно, заподозрив что-то или получив ошибочные данные от своей разведки, немцы остервенело лупили по хутору, словно там засела целая наша дивизия.

Выбраться из глубокого погреба не было никакой возможности. Женька струхнул не на шутку, боясь, наверно, так же, как и Саша, прямого попадания снаряда — тогда бы и погреб не спас.

А день шел на убыль. Саша опасался еще и того, что враг может после артподготовки сразу двинуть на хутор танки с автоматчиками. Действительно, было на то похоже. Догадку Саши подкрепляло то, что железная дорога проходила рядом, и перерезать ее было бы для немцев только вопросом времени.

За последние дни, угодив все-таки в «котел», враги всеми силами и на разных участках фронта старались вырваться из окружения, бросая свои полки то на один, то на другой наши фланги. Может быть, здесь, у этого хутора, они снова пробовали прорваться? А может быть, это был отвлекающий маневр? Так или не так, а легче от этого нашим разведчикам не становилось.

Рация слабо попискивала, но антенна в глубоком погребе бесполезна — связи не было. А если бы и была, что передать? Что сидим, как мыши, и головы не высовываем?..

И вдруг неожиданно артобстрел прекратился. Раздумывать было некогда. Разведчики пулей выскочили из погреба и бросились вон с хутора.

Ай да Саша! Не пройдя еще и километра, они услышали вдали, позади себя, рокот танков.

— Ну-ка разворачиваем рацию! — усмехнулся Саша. — Тут можно фашистам влить по пятое число!

Передав обстановку и получив ответ: «Без тебя знаем. Возвращайся», — удивленный Зайцев засопел, забурчал что-то себе под нос.

— Ты чего? — спросил участливо Женька.

— Наши подкинули немцам липу. Заманили. Сейчас им без нас вольют, — и сам себе задал вопрос: — Почему же мне не сказали? Знали ведь, что в этом районе работаем…

— Так нас тут уж давно и быть не должно! — закричал сообразивший все Женька.

— Ага… Котелок-то варит!

А над головой у них уже шуршали, рассекая воздух, наши снаряды. Через несколько секунд столбы огня взвились на черном горизонте, и эхо разрывов слилось в один мощный рокочущий гул. Женька аж вздрогнул, представив, что могло быть, если бы они с Сашей вовремя не унесли с хутора ноги.

Таким образом, выманив врага на открытое пространство, наша артиллерия устроила ему «банный день»…

Утро опять было ясным. Выспавшись и заправившись любимой Женькиной пшенной кашей с мясом да еще хлебнув горячего чая со сгущенкой, разведчики приводили себя в порядок.

Сегодня они шли в гости. Да еще в какие гости! Сашу отпустили до двадцати трех ноль-ноль в батальон связи на праздник, а попросту говоря, на свидание к Лене. Восьмое марта все-таки!

Саша, побритый, одетый в чистую гимнастерку, в начищенных сапогах, выглядел ну просто на «отлично» с плюсом.

— Саш, а что мы подарим?

— Гляди! — Саша извлекает из темного угла землянки несколько веток, на которые были нацеплены разноцветные лоскуточки.

— Вот это да! — удивляется Женька. — Прямо букет настоящий! И когда ты успел?

— Успел… — передразнивает Саша. — Меньше спать надо.

— А я что подарю?

— А ты… — Саша задумался. — А тебе что? Ты ж не кавалер какой-нибудь… Знаешь, возьми пару банок! Сгущенку и тушенку.

— Точно! — обрадовался Женька.

Запихивая банки в свой рюкзачок, он усмехнулся: без рюкзачка — никуда. И вдруг вспомнил Женька о Юльке. Вот кому эти баночки ох как пригодились бы… И не только к Восьмому марта.

Сейчас Женька вовсе был не похож на того пацана, что вышел два месяца назад из бани в сопровождении дяди Прохора. Помаленьку он окреп, может быть, даже подрос. Из вещей ему перепадало то одно, то другое… Трудно было с размером, но оказались в полку ребята-мастера, подгоняли, как могли, мальчишке одежонку. Больше всего Женька гордился видавшей виды шапкой-ушанкой со звездой, подаренной ему самим Мещеряковым.

Идут Саша и Женька лесом, идут по гипотенузе, ибо гипотенуза, как сказал Саша, короче двух катетов. Но и гипотенузой этой до батальона связи тоже шагать не меньше трех километров.

Рыхлый снег, липучий и тяжелый, выгоняет их все-таки на дорогу. По дороге идти хотя и легче, но небезопасно — это уже вне расположения своего полка, и Саше негоже забывать о бдительности. И точно: боец-ездовой, обгоняя их верхом на крупастой кобыле, крикнул:

— Эй, сержант! Командир дивизии!

— Ложись! — командует Саша и бедром толкает Женьку в снег, в сторону от дороги. Легонечко так толкнул, но зато каким весом! Женька летит в снег, а Саша невозмутимо садится на него, как на мешок с картошкой, и вроде бы сапог поправляет…

Штабная «эмка» поравнялась с Зайцевым. Сержант встал, отдал честь и снова уселся на Женьку. Ну прямо как в театре! А машина, проскочив мимо, скрылась за поворотом.

— Вставай, пошли, — ухмыляется Саша.

Женька отряхивает с одежды липкий снег и, конечно, ворчит:

— Ну что, этот момент мы тоже отработали?

— Как часы.

— Вообще-то здорово получилось, — соглашается Женька.

И тут, как назло, снова рокот мотора за спиной, и Женька снова бросается в снег.

— Отставить! — смеется Саша. — Эта колымага как раз нам подходит. — Он поднимает «букет». Машина останавливается, и Женька, подхваченный свободной рукой Зайцева, оказывается в кузове.

А вот и приземистый бревенчатый дом на краю лесочка. Здесь, по всему видно, и живут девушки. Вокруг дома, как всегда, нарыты землянки. Женька подумал: «Сколько землянок нароют люди за войну в полях и лесах! Куда их потом девать? Ведь никто не закапывает, снимаясь о места. Правда, иногда землянки переходят от одной фронтовой части к другой — сменяются полки, дивизии…» Женька не успел додумать, как машина остановилась возле девичьего жилья.

В большой низкой комнате, куда прямо из сеней попали Саша и Женька, был накрыт длинный стол, обставленный со всех сторон такими же длинными скамейками.

Женька глазам своим не верил. В этой комнате были его друзья, его фронтовые товарищи! А как же иначе их называть! Дяди с тетями? Еще чего не хватало!

А Генералов-то! В белом высоком колпаке колдует у стола… И Жора парикмахер здесь! Склонив голову, он, как птица крыльями, машет худыми руками, колдуя над Катиной красивой головой. Щелкают ножницы, а Жора говорит, говорит, а Катя улыбается, посматривая, между прочим, в маленькое круглое зеркальце, пристроенное на подоконнике… Ну и, конечно, Лена! Она такая же, как всегда, только глаза у нее сегодня счастливые, сверкающие, как светло-голубые стеклышки…

Генералов церемонно подает руку Женьке.

— Ну, Евгений, тебя не узнать! Задаю злободневный вопрос…

Но тут Лена метнулась к повару и прикладывает свою маленькую ладошку ко рту Генералова.

— Дядя Боря! Вы же…

— Не буду, не буду… — не обижается Генералов и объясняет Женьке: — Я им обещал сегодня вопросов не задавать. В честь Восьмого марта!

Женька рассмеялся: наверно, повар всех уже «допек» своими вопросами. А Катя говорит:

— Женечка, подойди, мальчик, дай на тебя посмотреть! — Она косится в сторону Женьки, а парикмахер движением пальцев возвращает Катину голову в прежнее положение.

— Пусть месье Морковка обратит внимание, — беспрестанно щелкая ножницами, говорит Жора, — как мы получаем лучшую женскую прическу в дивизии! А может быть, во всей армии?.. — Он сдергивает с Катиных плеч широкое полотенце. — Готово!

Действительно! Какая эта Катя красивая! — восхищается Женька. — Почти как Юлька!..

А Жора, подняв руку, торжественно изрекает:

— Все мужчины у ваших ног, Катенька! Не жить мне на этом свете, если брешу!

А где же эти мужчины? — только и успел подумать Женька, как распахнулась дверь, и в комнату вкатился дядя Прохор. Он еще и рта не раскрыл, а Женька кричит:

— Дядя Прохор!

Банщик замер.

— Морковочка! И ты здесь? Это радость, это радость… — снимая шинель, повторяет он. — А ребята наши следом идут. Это радость, это радость… Захарыч сто раз уже спрашивал… — Видно, что банщик действительно растроган нежданной встречей.

У Женьки к Прохору особое отношение. Он бы не определил, в чем оно: может, это благодарность за природное доброжелательство простого человека к людям?.. Наверно, так оно и есть.

А за спиной у Женьки — шум, стук, голоса. Кто это? Ну кто же, конечно, Коля Якименко, Волков, Федя Рябин — это они! Но взгляд Женьки останавливается на Урынбаеве. Вот и он! Первый политрук в маленькой Женькиной жизни. Казах делает безразличный вид, но что-то загорается в его раскосых глазах.

— Как вам живется, дорогой товарищ?

— Хорошо. Мне хорошо, товарищ политрук! — с жаром отвечает Женька.

— Тогда на дороге я должен был вам сказать, но не пришлось. Вы смелый и честный человек.

Женька удивленно смотрит на Урынбаева и задает детский вопрос:

— Почему это?

Политрук улыбается своей тонкой улыбкой.

— Потому что шила в мешке не утаишь. Армия — это большая семья. Разная, всякая, но большая. Все я про вас знаю. И про старшего лейтенанта. И про вашу медаль…

Женька растроган, даже в носу защекотало. И от этого, наверно, выпаливает громко:

— А вы, товарищ политрук, говорили, что война не детское дело!..

— Я и сейчас говорю. Это мое убеждение, мое правило. Но бывают у правил исключения. Вероятно, вы — исключение, дорогой товарищ.

Женьке, конечно, приятно, что он — исключение. И хотя мальчишка скромно опускает глаза, Урынбаев смотрит на Женьку и хитро улыбается.

Связисты поочередно тискают Женьку, но вопросов не задают: и так видно, что они рады ему. А Генералов суетится, машет руками, старается всех сразу перекричать:

— Все готово! Прошу к столу! Прошу к столу!

Пока рассаживались, повар сообщил:

— Коронное блюдо сегодня — котлеты де-ва-ляй! Вместо курицы картошка специального приготовления. С корочкой!

Все засмеялись, захлопали в ладоши, а Генералов верен себе:

— Задаю всем вопрос…

— Дядя Боря! — смеясь, кричит Лена. — Мы же договорились!

— Все! Молчу. Живите сто лет, дорогие девчата!

И снова все зааплодировали.

Ели по-армейски, молча и быстро. Привычка. Что выше привычки? Еще не успел закипеть большой пузатый чайник, а стол был пуст.

— Генералу! Ура! — закричал Коля Якименко.

Связисты оттаскивают стол к стенке, а Катя уже крутит ручку патефона, все время почему-то поглядывая в окно.

Что-то очень знакомое коснулось Женькиного слуха. Далекое, довоенное… Музыка! Такой музыки он не слышал целых сто лет, последний раз — в Москве, по радио… Что это? Песня? И перед глазами появляются вдруг открытые окна, выходящие в знакомый московский дворик, парочки в палисаднике… Конечно, это оттуда! А мужской голос поет:

В молчании кружатся бойцы, неуклюже, угловато, а с какой радостью и старанием!.. Саша танцует с Леной, Жора с Колей, с Генераловым Волков. Урынбаев не танцует. Задумчиво смотрит он на окружающих. А у Женьки — одни воспоминания в невидящих глазах… Все сразу всплывает в памяти, становится грустно…

Вдруг к Женьке подскакивает Катя. Подхватила его и кружит.

— Женечка! Это же вальс!

А Женька боится наступить Кате на ногу и оттого делает широкие шаги, и получается у него очень по-медвежьи, а Катя — ох уж эта Катя! — все сильнее прижимает Женьку к себе, и тот чувствует тепло ее красивого тела, ее руки, ее упругие ноги… А она еще спрашивает шепотом, касаясь губами Женькиного уха:

— Женечка, у тебя девушка есть?

— Есть, — совершенно серьезно отвечает Женька.

— Да ну? — Удивленная Катя даже останавливается.

А Женька, честно говоря, рад этой остановке… Он расстегивает ворот, вынимает из-за пазухи медвежонка.

— Вот! Ее подарок.

— Ты смотри-ка! — восклицает Катя, становясь серьезней и почему-то печальней. — Как же твою девушку зовут? — спрашивает она тихо, словно по секрету.

— Юля, — громко отвечает Женька.

А у самого сердце заколотилось от такого признания. Разве Юлька — его девушка? Девушка! Как это странно звучит… Но Женька есть Женька, и смятение его быстро проходит. «Моя, конечно, Юлька. А чья же?»

 

14

Ленка крикнула:

— Кать! Твой прикатил.

И Катя вдруг встрепенулась, подбежала к окну, успев глянуть в зеркальце, поправить прическу… А тут как раз в патефоне щелкнуло, и песня кончилась…

Все что угодно мог предположить Женька, но только не это — на пороге появляется… капитан Маслов. Все на нем ладно, и сам он, как новенький оловянный солдатик, еще и улыбается…

— Всем привет! Девушкам сердечные поздравления! А вам, Катенька, персонально!.. — Он достает из кармана коробочку, в которой уж обязательно должен быть флакон духов. И где их берут на войне?.. Он делает шаг к Кате, и тут взгляд его упирается в Женьку. Маслов медленно ставит коробочку на стол.

— Так, — удивленно произносит капитан. — Значит, вы, молодой человек, по-прежнему здесь? Кажется, был приказ… — Он круто поворачивается к Урынбаеву.

Урынбаев поднялся, одернул гимнастерку, но ответить не успел — его опередил Саша Зайцев.

— Никак нет, товарищ капитан. Берестов находится в артполку. Согласно вашему приказу, — вдруг добавляет Саша.

— Моему приказу? В артполку? Вы что, сержант! — Голос Маслова становится все резче. — Вы за кого меня принимаете? — Он передохнул и, сдерживая себя, проговорил, четко выделяя каждое слово: — Товарищ сержант! Сейчас… — Он смотрит на свои наручные часы… — шестнадцать десять. В двадцать сорок от разъезда Лобаново отойдет санитарный. С ним отправите ребенка. — Маслов достает из планшетки лист тетрадочной бумаги и что-то пишет…

А в комнате гробовое молчание. Женька почему-то смотрит на Катю, словно она виновата, она пригласила этого капитана, который упорно называет его ребенком. А Катя стоит, отвернувшись к окну, прижав ладонь к щеке… И тут не выдерживает Саша:

— Товарищ капитан! Сам командующий ознакомлен…

Но он замолкает под взглядом Маслова.

— А я не ознакомлен. Все! Записка начальнику эшелона Сарычеву. К сожалению, сержант, для вас праздник окончен.

— Есть, — уныло отвечает гигант.

Женька почему-то ничего не чувствует, словно все это понарошку, словно это сон, обрушившийся на него черной бесформенной массой… А капитан положил руку ему на плечо:

— Прощай, сорванец! И не обижайся. На войне был? Был. Так товарищам своим и скажешь. Тут уж без обмана! — Он улыбнулся. — А капитан Маслов, плохой человек, тебя с той войны вытурил. Ах, штабная он крыса!..

Трудно сказать, что чувствовал каждый в этой комнате, о чем думал, чью сторону держал… Но Урынбаев все-таки не выдержал. Он решительно одернул гимнастерку.

— Извините, товарищ капитан.

Маслов поднял брови…

И тут распахнулась дверь.

— Танки! — крикнул кто-то с порога. — Прямо на нас прут!

Первым выбежал Урынбаев. Маслов — за ним, следом, похватав шинели и ватники, — остальные. Женька — последним.

Приложив бинокль к глазам, Урынбаев считает:

— Один, два, четыре… Пять!

— Там пехоты с батальон, — кричит Урынбаеву Коля Якименко.

— Метров шестьсот, — уверенно определяет расстояние Волков.

— Слушай мою команду! — вдруг зычно закричал Маслов. — Политрук! Всех — в траншею. Сообщить в штаб дивизии! — Он выхватывает пистолет из кобуры. — За мной! Гранаты к бою!..

Одеваясь на ходу, все побежали к траншее, Женька, закинув рюкзачок за спину, рванулся за Сашей. Но в это мгновение Маслов оглянулся.

— Сержант! — заорал он. — В машину! — Рукой с пистолетом указал на «эмку», отъезжавшую в этот момент задним ходом за стену дома. — На разъезд!

— Да что я, дезертир? — загремел в ответ Зайцев.

— Приказываю!

И тут первый танковый снаряд разорвался вблизи дома…

«Эмка» выруливает по полю к дороге. Ее швыряет с ухаба на ухаб, слышно, как днище скребет по снегу…

— Я не попрощался… — чуть не плача, тянет Женька. Он еще не верит в случившееся и не соображает, что говорит. Какое уж тут прощание?… Молниеносная смена событий придавила чувство реальности того, что происходит.

А Саша молчит, отвернувшись к окну. Машина надрывно ревет, пробуксовывая в снегу. Позади, справа и слева рвутся снаряды…

— Засекли, гады! — злится шофер, остервенело крутя баранку. — Думают, генерал от них улепетывает… Черта им в дышло!

И вот наконец машина выскочила на зимник и понеслась по крепкой снежной дороге, сливаясь с бегущим ей навстречу лесом.

Разъезд Лобаново — одно название. Двухэтажный полуразрушенный вокзальчик с наполовину сохранившейся крышей да одна железнодорожная колея. Другая разбита, рельсы выворочены, и шпалы торчат веером. У полотна дороги — одинокое зенитное орудие. Конечно, разъезд надо защищать с воздуха, но что оно одно сможет? Около орудия маячит боец с винтовкой, а расчет небось в землянке греется… И тишина. На единственном пути стоит санитарный эшелон. В вагонах раненые, врачи, сестры… Еле слышно пыхтит паровоз, выпуская белые клочковатые облачка.

Саша пошел в голову состава искать этого самого Сарычева, а Женька остался сидеть под стеной вокзальчика. Машина укатила назад, и Женька подумал, что если прорыв немцам удастся, то «эмка» так и влетит в их гущу. Но пожилой шофер, видно, не дурак, чтобы переть без смысла… «Как же там наши?» — с тревогой и даже страхом думал Женька.

Вернулся Саша.

— Опять не слава богу! Впереди путь поврежден.

А Женька не отвечает. Он еще в каком-то тумане. Где-то там Ратов, Мещеряков, Еремеев… Они и не знают, что Женьку опять вытуривает этот самый Маслов. Уж командир полка небось поглавнее его! И тут вдруг Саша говорит:

— Я, знаешь, что подумал… И чего мы окрысились на этого Маслова? Он ведь прав, черт бы его взял. Прав и все!

— В чем прав? — недоумевает Женька. — Что меня выгнал?

— А ты как думал? Подсчитай! Сколько раз тебя уже похоронить могли? Чего молчишь? Нет, ты подсчитай! Десять!

— Где ж десять, Саш? — возмутился Женька. — Тоже скажешь.

— Хорошо, пять! Пять-то уж наверняка?

— Ну, пусть пять, — соглашается Женька.

— Мало? А тебе-то одного хватило бы. Од-но-го! — Саша замолчал, довольный ходом своих мыслей, и вдруг улыбнулся. — Ты небось еще не целовался ни разу…

— Кто? — Женька лихорадочно соображает, что ответить.

— Ты.

— Почему, целовался…

— Эх ты, завирало… Да я не о том. Ты лучше скажи, — голос Зайцева становится тихим и ласковым, словно он разговаривает с Леной. — Кто же, мой любезный, ко мне в гости придет, если тебя убьют? А?

Но Женька, как тот котяра из басни дедушки Крылова, что «слушает, да ест».

— Все равно обратно сбегу. — Оп взглянул тревожным взглядом на Зайцева. — Ты же знаешь, что сбегу,

Саша в сердцах хлопнул себя по колену.

— Ну вот, провел работу. Убедил!

— Ладно, Саш, — примирительно заговорил Женька. — Давай помозгуем, как выпутаться из этого приказа.

— И не собираюсь выпутываться.

— Тогда дружба врозь?

— Тогда — врозь!

И они молчат. Смотрят в разные стороны. И, конечно, первым прерывает молчание Женька:

— Знаешь, — говорит он, — не могу я эти санитарные видеть. Из-за мамы… — Саша молчит, а Женька продолжает, почти шепотом: — Не могу я один жить… Как же я без тебя? Ты тут…

— Что тут, тут! — Зайцев и сам расстроился не на шутку. — Один остаться ты и тут можешь. Долго ли?

— Скажешь тоже…

И снова они молчат.

Сколько же времени прошло? Что там с этим ремонтом? Ведь сейчас уже светать будет… А как же Саша доберется?..

Прямо на них идет начальник эшелона.

— Сержант! — кричит он. — Скоро, говорят, отправляемся. Готовь своего протеже.

— Чего? Чего? — не понял Саша.

— Готовь, говорю, мальчишку…

— Ага. Ясно, товарищ майор.

— Значит, еду? — делает последнюю попытку Женька.

— Да не трави ты душу! — взрывается Саша. — Вставай, пошли.

Они идут вдоль состава. Рассвело. Серое мартовское утро провожает Женьку терпким легким морозцем…

— Саш, пока стоим, зайди в вагон, отогрейся.

— Да я сейчас двину напрямки, в дороге отогреюсь, — и вдруг Саша спросил: — Ты не видел, куда Лена побежала?

— Видел, — врет Женька. — В землянку, на телефон… Саш, а сколько у них там народу?

— Народу много. Батальон, как ни говори. Да что за народ! Девчонки да старики…

А Женька со своими переживаниями и не подумал, как там обошлось… И обошлось ли?..

Саша сказал:

— Где тонко, там и рвется. Немец, гад, по всему фронту щупает. Рыщет, сволочь, где бы ему из колечка-то выскочить. Ну уж хренушки! Пусть, паразит, сдается!..

 

15

Свист снаряда был так неожидан, что Женька и Саша невольно присели, удивленно глянув друг на друга. Снаряд разорвался по ту сторону железнодорожного полотна. И тут же гукнул паровоз. Не успел Женька подумать: «И чего он стоит?» — лязгнули сцепки, и эшелон поплыл с разъезда…

А Саша уже там, возле орудийного дворика. Он кричит что-то бойцу, стоящему у зенитки. Снова свист над головой, и снова разрыв. Женька ринулся бегом к Саше. Зачем это он отцепляет телефон от кабеля?

— Бери аппарат! — прокричал Зайцев подбежавшему Женьке, а сам схватил катушку с кабелем. — За мной. Бегом! Это же танки шуруют! Ну мы им вольем! — кричит он на ходу.

Когда Саша и Женька поднялись на крышу, слышно было, что зенитчики открыли прямой наводкой огонь по танкам.

— Чего они в белый свет лупят? Со страху, что ли? — сам себе орет Саша. — Подпустить надо… — и тут ошалело посмотрел на Женьку, словно только сейчас сообразив, что это он. — А ты что? Эшелон где!.. Ну, погоди…

А Женька завопил, стараясь перекричать Зайцева:

— Танки справа!

Саша, не поднимая головы, возится с аппаратом, присоединяя кабель.

— Считай! Танки считай! — кричит он.

— Тридцать! — орет Женька. — И пехота!

— Все как по нотам. Ну погоди! Я же тут! Тут я!.. — Саша крутит ручку телефона. — «Берег»! «Берег»! Я «Вега», я «Вега»! Слышишь меня? Я «Вега!» Дай мне «Дон»! Скорей, сестричка! Что? Разъединяй! Разъединяй, говорю! На меня танки прут… «Дон», «Дон»! Слышишь меня? Я «Вега», я «Вега»! Внимание, «Дон»! В квадрате разъезда Лобаново тридцать танков. Пехота есть! Есть пехота! Ведут огонь с ходу. «Дон»! Слышишь меня? Ага. Давай! Давай! Жду!

Теперь минута кажется часом. Только слышен рокот танков. Почему зенитчики перестали вести огонь? Ясно — орудие разбито… А немцы чего молчат? Тоже ясно — другой цели впереди у них нет. Санитарный уже — тю-тю…

А Саша? Саша делает свое обычное дело. Он спокоен, он весь там, впереди, с Женькой переговаривается, как обычно во время их совместной работы.

— Эх ты, тетеря! Какие же тридцать? Их пятьдесят! Значит, где-то жарко было…

И вот наконец вдали первый разрыв, второй, третий…

— Ага! — кричит Женька.

— Ближе десять, левее пять! — заорал в трубку Саша. — Давай по горизонту! Широкая цель! Тыща метров!

Далекая отсюда артиллерия обрушила град снарядов, ведя огонь по квадрату. Снаряды рвутся в гуще танков. И те расползаются, как клопы под струей кипятка. А Саша снова кричит:

— «Дон»! Еще левее — пять. Глубина цели пятьсот. Дай по площади!

И снова шквал огня обрушивается на скопление танков. Но немцы, как учил Саша, вовсе не дураки и почуяли, что бьет по ним не противотанковая, а полевая, полковая артиллерия. Ищи, значит, корректировщика. И танки теперь отвечают, расстреливая из своих орудий разъезд почти в упор.

— Ага! Очухались!.. Сволочи… — ворчит Зайцев.

…Снаряд разрывается на крыше, у самого ее края, слева от Саши и Женьки. Все заволокло дымом, а Женьку понесло вправо. Кислый дым ест глаза, он в носу, во рту…

Саша лежит на спине, гимнастерка на груди черна, а в вытянутой руке телефонная трубка… Женька видит трубку, как бы протянутую ему… Схватив ее, он сразу закричал:

— «Дон»! Чего вы бьете за танки? Ближе сюда! Ближе! — И через секунды Женька видит, что снаряды «пошли» по его корректировке. Разрывы приблизились, они опять в гуще танковых порядков… А танки движутся вперед, неумолимо вперед. Сколько горит их там, в лощине за разъездом!.. А они все прут. Женька видит, что пехота чернеет теперь далеко за танками — артобстрел положил ее на землю, не дает поднять головы. А танки идут. Задрав орудия, они уже карабкаются по склону насыпи. Да чего тут смотреть!

— «Дон»! «Дон»! «Дон»! Танки на разъезде! Давай ближе! Еще ближе! Левее, еще левее… — И снаряды рвутся вокруг Женьки. Уже не понять, где свои, где чужие… Оглохнув и зажмурив глаза от едкого дыма, он кричит в трубку: — Ближе! Ближе!.. — и то ли от страха, обрушившегося на него, то ли от гнева, в непонятном доселе восторге он заорал: — Давай, где я! Давай, где я! — Через секунды снаряды рвутся сплошной стеной. И последнее, что видит Женька, — уходят, сползают с насыпи вражеские танки…

Снаряд, ударивший под стенку постройки, взрывом развалил ее, крыша рухнула, сломав перекрытия… И наступила ночь.

Когда на разъезд Лобаново прибыл десант в составе танкового батальона и двух стрелковых рот из полка Дягилева, там уже никого не было.

Немцы отхлынули назад, оставив в поле, на разъезде и у железнодорожного полотна двадцать шесть танков. Некоторые из них еще догорали, окутанные черным маслянистым дымом. Часть танков и вся пехота, что шла за ними, повернули вспять и там, где-то километрах в пяти, уже вели бой в окружении, где на участке стыка двух дивизий им замкнули выход.

Еремеев метался между воронок шпал с кусками погнутых рельсов, вывороченных снарядами, в орудийном дворике, где полулежала разбитая зенитная пушка, а подле нее — тела артиллеристов…

— Товарищ старший лейтенант! Здесь! Здесь! — кричал бегущий к нему боец, показывая на каменный зуб — все, что осталось от станционной постройки, — возвышавшийся над грудой кирпича, щебня и деревянных балок. — Кабель! Под развалины уходит…

Еремеев понял.

И вся эта толпа людей — пехотинцев, танкистов, покинувших свои машины, командиров и девушек-медсестер, что были с десантом, — бросилась разбирать эту груду развалин.

— Живых или мертвых! — кричал Еремеев. — Живых или мертвых!

Когда артиллеристы Ратова вели беспримерный доселе артобстрел танковой группы врага в своем же тылу, обрушив на маленький пятачок сотни снарядов, — командование дивизии уже направило на разъезд Лобаново группу танкового десанта с задачей — отразить прорыв немецкой группировки.

Ратов кричал по телефону Дягилеву, позабыв все их старые распри.

— Олег, дорогой! Там, на разъезде, сержант Зайцев с мальчишкой… Я тебя прошу! Живых или мертвых… Олег, Олег! Они взяли огонь на себя…

— Будь спокоен, Дима! Я прикажу. Перероют каждую кочку!..

Еремеев, узнав про Женьку, обезумел от ярости. Говорят, таким его еще в батальоне не видели.

Но боя, в котором он поклялся не оставить ни одного живого немца, как известно, не произошло, и вот теперь почти полтыщи человек разбирали эти руины с нетерпением и надеждой…

— Товарищ старший лейтенант, крыша-то провалилась, боком лежит, ее стенка держит! — кричал Еремееву старшина роты. — Может, танком зацепить?

Когда танк буксирным тросом потянул за край крыши и поставил ее на «попа», открылось заваленное кирпичом и балками пространство…

Мертвое тело Зайцева было зажато между стеной и крышей. Оно сползло вниз, на груду обломков… Медсестра кинулась к нему и замерла… Грудь сержанта представляла собой черное зияющее отверстие, словно снаряд прошел сквозь это большое сильное тело, а уж потом разорвался на тысячи мелких осколков…

Женька с неизменным рюкзачком за спиной лежал в противоположном углу, лицом вниз, засыпанный щебнем и обломками кирпича. В протянутой руке зажата телефонная трубка с куском оборванного кабеля. Ушанка сползла с головы, закрыла лицо, струйка крови запеклась на тонкой обнаженной шее. Над ним, зацепившись одним концом за стену, застыла огромная железная балка, чудом держась еще на переломленных стропилах…

— Балка! — заорал Еремеев. — Балка! Держать!

Бойцы не могли дотянуться до балки и просто встали под нее, вытянув вверх руки.

Еремеев сам вынес Женьку из руин, опустил на носилки, что стояли тут же на снежном крошеве, и, отступив на шаг, не мог произнести ни слова. Он стоял белый лицом, упершись взглядом в спины двух девушек-медсестер, склонившихся над Женькой.

— Да шо вы переживаете, товарищ старший лейтенант? — с мягким украинским акцентом сказала одна из них, поднимаясь с колен. — Живой ваш хлопчик! — и добавила: — Та може и жить буде. Голову дюже покорябало…

Укутанного в полушубок, Женьку прямо на броне танка отправили в санбат. Он так и не пришел в сознание.

Тело сержанта Зайцева опустили в могилу, вырытую тут же, на разъезде. Роты, выстроившись в каре, в две шеренги, отдали герою последние воинские почести — троекратный ружейный салют распорол мартовскую морозную тишину…

Еремеев увел десант в дивизию.

 

16

На самом краю поля, прямо у леса — каменный одноэтажный дом. Что в нем находилось раньше, сказать трудно, только жилым это помещение назвать никак нельзя, скорее оно было похоже на контору какого-нибудь хозяйства: три длиннющих больших комнаты выходили дверьми в широкий светлый коридор с множеством окон… Сейчас коридор перегородили в нескольких местах, понаделали маленькие комнатушки, временно, конечно, до тех пор, пока дом будет называться «хозяйством Лося». Можно подумать, что здесь водятся лоси, но Лось — это не лесной красавец, а человек, фамилия у него такая, а полностью — военврач второго ранга Лось. Пожилой доктор, вовсе на лося не похож, а похож на маленького поросенка с белой щетинкой на голове и розовыми щечками…

Со стороны трудно угадать в этом доме и прилегающих к нему постройках санбат — санитарный батальон дивизии, — если бы не крытая брезентом машина с большим красным крестом, стоящая одиноко, словно конь у коновязи, да снующие по двору девушки в шинелях и ватниках, накинутых на белые медицинские халаты.

Надя Семенова — тоненькая, высоконькая санитарка — совсем молоденькая, почти девочка, ей и восемнадцати небось нет. У Нади широкие черные брови, светло-синие глаза, вздернутый носик и ямочки на щеках. Это придает ее лицу неунывающее, вечно смешливое выражение. Когда Надя смеется, то прикладывает к губам ладошку, словно стесняясь своего веселья. Руки у Нади теплые, а ладошки твердые, с круглыми бугорками мозолей.

Вот толкнула она коленкой дверь с улицы, поставила ведра с водой в сенях на широкую скамейку, сбила снег с валенок, скинула их у порога и, сунув ноги в серые мягкие тапки, прошла в теплый широкий коридор.

— Давайте посуду, тетя Клава! — крикнула Надя немолодой нянечке с круглым добродушным лицом.

— Собирает… — махнула рукой нянечка. — Пусть собирает потихонечку…

И Надя улыбнулась, зная, о ком идет речь.

Прошло десять дней, пока Женька окончательно встал на ноги. Военврач Лось сказал, что с головой Женьке не везет: еще один такой удар — и быть Женьке дурачком или… писателем. Сотрясение мозга какой-то там степени, Женька не уловил какой, да рассечение покрова затылочной кости… Второй раз за войну Женьке штопали голову. Если верить пословице, что бог любит троицу, Женька был согласен и на третий раз. Только чтоб не до смерти.

Он еще не вставал, когда навестил его Мещеряков. Комиссар рассказал Женьке, чем кончился налет немцев на участок батальона связи. Группу фашистов остановили дорогой ценой. Но фамилии погибших связистов Мещеряков не знал, знал только своего знакомого — Урынбаева и что тот погиб, ведя за собой бойцов в контратаку.

Комиссар тогда сказал Женьке:

— Друга нашего, Сашу Зайцева, к Герою представили.

Женька широко улыбнулся и спросил:

— А сейчас где Саша?

С ужасом понял Мещеряков, что Женька и не знает о гибели сержанта, что телефонная трубка, протянутая Женьке раненым, как думал мальчик, другом была зажата в его уже мертвой руке… Комиссар засуетился, стал поправлять одеяло, бормоча:

— Лежи, Берестов, лежи… Скоро поправишься… Скоро поправишься… Лежи пока…

А Женька продолжал улыбаться и не повторил своего вопроса, чего так боялся Мещеряков.

О Сашиной смерти Женька узнал случайно и позже. Узнал из разговора. Кто-то «прокинулся», как говорится, словом: «Их было двое, сержант погиб, а мальчишка чудом уцелел…»

Господи, сколько может выдержать маленькое детское сердце! Оно трепещет и замирает в худеньком тельце, разрывается от безысходной обиды, от беспомощности и жалости, от великой несправедливости и тоски, снова и снова привыкая к боли и одиночеству.

Женька два дня не мог есть, он лежал, повернувшись лицом к стене, и плакал. Наверно, ему казалось, что он плачет. Плакать он уже не мог, потому что слез у него больше не было. Ничто вокруг не вызывало у него интереса: ни соседи по палате — раненые бойцы, каждый день докучавшие хирургу «когда нас выпишут?» — ни врачи, ни медсестры… Женька воспринимал только одну из них — Надю, ее лицо, глаза, теплые твердые ладошки и тихий голос. Может, это от одиночества? Верно ведь, человек не может быть один. А Еремеев? Командир был далеко и в каком-то тумане… А надо же кому-то сказать о своей боли, сейчас, немедленно! И когда пришло наконец Надино ночное дежурство, Женька не выдержал:

— Знаешь, Надь, моего друга убили… А я и не знал… Я думал… — Женька больше не мог говорить.

И Надя сразу учуяла это. Она закрыла ему ладошкой рот, наклонилась и поцеловала в щеку. Какие у Нади мягкие, прохладные губы! И в этом простом движении девушки было столько искренности, что Женька вдруг успокоился. Так и уснул, держа в своей руке теплую Надину ладонь.

На следующее утро он встал, сам поправил одеяло и подушку.

«Ого! Талисман мой!» Костяной медвежонок лежал под подушкой, словно грелся в клубке из тонкой металлической цепочки.

Вид у Женьки самый что ни на есть фронтовой. Голова перебинтована. Торчит только одно ухо. Лицо от этого стало маленьким и смешным — глаза, нос да рот. На мальчишке халат с завернутыми рукавами и наскоро подшитый в подоле.

— Ну, Евгеша, ты сегодня в порядке, — говорит раненный в руку боец на соседней койке. — Теперь сам черт тебе не брат.

— Голова-то не кружится? — озабоченно спрашивает другой.

— Сейчас не кружится, — серьезно отвечает Женька.

И вдруг боец, лежащий у окна, сказал:

— Ничего, скоро выписка тебе будет.

Женька нахмурился, ставит на табурет собранные миски-ложки и садится на койку. Кто-то спросил:

— Ты чего, Жень, или нехорошо?

— Отвяжись от него. Не видишь? — говорит тот, что с костылем. И к Женьке: — Не горюй, браток! Такая есть война. Домой поедешь, своих повстречаешь… Вся жизнь впереди. Живи не горюй! А мы уж как-нибудь тут не промахнемся. А, ребята?

В ответ одобрительно зазвенели койки.

— Да мешок готовь! Мы тебя без подарков не отпустим. Фронтовик должен возвернуться домой с добрым пайком.

А Женька вдруг сообразил, что даже не знает имен этих людей, которые к нему всей душой… Ничего, так бывает в жизни. Главное — память, а имена… Имена потом и придумать можно.

В дверях появилась медсестра.

— Берестов! На выход. Девушка к тебе.

Трудно сказать, кто был более удивлен, сам Женька или его товарищи по палате.

 

17

В коридоре на скамеечке у дверей сидела Лена. Завидев Женьку, шлепающего к ней по коридору, девушка заплакала. Женька тоже набычился.

Лена встала, быстро обняла его и зашептала на ухо:

— Женечка, я ничего спрашивать не буду. Ты мне только адресочек оставь. Мне ведь и написать некому… — И вот тут она не выдержала. — Сашеньку очень жалко… Женечка, Женечка… И тебя теперь скоро отправят… И Катюхи больше нет… И Волкова, и Генералова, и Урынбаева… И Жорика, парикмахера…

— Как нет?.. — по ногам и спине поползли мурашки, Женьке сразу стало зябко.

— А в том бою. Когда тебя и Сашеньку отправили… Маслов всех повел… Атака была. Рукопашная… Маслов таким оказался!.. Герой прямо. А как он плакал над Катенькой… В госпитале он сейчас… Знаешь, никого из наших не ранило даже, или убитые, или целые. Удивительно!

Женька молчал, уставившись на кончик Лениного сапога, и кивал головой.

А со двора вдруг послышался знакомый звонкий голос:

— Да я только на минутку! Попутно я. Что ты такая цапучая?!

И тут же следом за дежурной санитаркой вваливается в дверь не кто иной, как сам Коля Якименко. Вошел и сразу напоролся на Женьку и Лену.

— Эй, Морковка! Здорово! — Коля трясет Женькину руку так, что аж в голове отдается. — Не горюй! Тебе все наши приветы передают… — Он бросает взгляд на Лену и, сообразив, что она уже все рассказала Женьке, вдруг становится серьезным:

— Ну ты чего, Ленок? Слава богу, сама цела… — И тут заговорил громко, даже весело: — Она героиня, Морковка! С нами в атаку ходила. Ей-богу!

Из дверей показалась голова дежурной сестры.

— Ну ты, ушастый, сбавь на полтона.

И Коля сбавил. Заговорил почти шепотом.

— Тут слух прошел, на днях санитарный пойдет, ну… который тебя… повезет, в общем. Ребята письма понаписали. Штук двадцать. Возьмешь? Ваш-то эшелон побыстрей нашенского. В первом городе и бросишь в ящик, лады?

Женька опять кивает. Ну что скажешь? Все верно. И связка писем из Колиного вещмешка перекочевывает в Женькины руки…

Все становится понятно: и Лена, и Коля, не сговариваясь, пришли прощаться. Вот оно как! А что скажешь? Все верно.

И почему это к Коле у постороннего народа, как обычно, никакого доверия? Вышла в коридор нянечка и сразу к нему:

— Ты, оголец, не вздумай тут цигарку припалить! У нас раненые, и те в форточку дым пускают.

— Ты что, тетка, я и не собираюсь… — Коля удивленно выпучил глаза и ухмыльнулся с обидой.

А «тетка», она же тетя Клава, уже не обращая внимания на Колю, припала вдруг лбом к оконному стеклу.

— Какая-то машина к нам…

Через минуту раздался в сенях хриплый кашель, и в дверях появился длинный худой майор, в очках, с толстой полевой сумкой на боку. Откашлявшись, он снял очки, протер их не спеша платочком и, близоруко прищурившись, спросил:

— Где тут у вас Берестов?

— Я Берестов, — ответил Женька, утирая нос рукавом халата и вопросительно глядя на Колю Якименко. А тот, стоя за спиной майора, оттопыривает губу и пожимает плечами: дескать, знать не знаю, кто такой.

Длинный, водрузив очки на нос, смотрит сверху вниз на Женьку долгим, неопределенным взглядом.

— Пойдем-ка со мной, дружок, — сказал он Женьке и, повернув лицо к тете Клаве, спросил: — Где нам можно переговорить?..

Тетя Клава поспешно зашаркала к дверям одной из маленьких комнат, куда они и вошли.

Вот, это уж наверняка конец, решает Женька. С майором не попререкаешься. Да и зачем?..

Майор снял шапку, расстегнул шинель и разложил свои бумаги на маленьком столике. Изредка взглядывая на Женьку, задавал вопросы. Спросит и ждет, что Женька ответит, потом долго пишет и снова задает вопрос… Может, этот майор — из НКВД? Тогда одного не может понять Женька: сейчас-то зачем это надо?

А по ту сторону двери, не в силах удержаться от соблазна «все знать», прислушивается к разговору Коля Якименко.

— Ну что? — одними губами спрашивает его Лена.

— Сопроводиловку, видать, пишет, — определяет Коля.

— Это зачем же?

— Для детдома небось, — и Коля сокрушенно вздыхает. — Эх, нет Урынбаева! Он бы не побоялся. А всех дел-то: добраться до генерала. Сам бы пошел, да не пустят… Я бы сказал! А что?

— Не болтай уж, — махнула рукавичкой Лена и добавила: — Может, оно и лучше.

Коля, разволновавшись, полез в карман за махоркой, но, вспомнив «тетку», сплюнул в сердцах и сунул кисет обратно.

Но вот дверь комнатки наконец отворилась, и вслед за Женькой вышел майор, на ходу надевая шапку.

— Товарищ майор! — вытянулся Коля Якименко. — Если вы в дивизию, разрешите с вами. Мы вот товарища навещали…

— А вашу даму не прохватит в кузове? — спросил майор.

— Ну что вы, мы привыкшие, — улыбнулся Якименко, подталкивая локтем Лену.

Майор протянул Женьке руку.

— Поправляйтесь, товарищ Берестов, готовьтесь, друг мой, к новой жизни…

— Ясно… — мямлит Женька и тоже протягивает руку.

Майор вышел. А Коля тут же сунулся к Женьке и зашептал:

— Чего он к тебе?

— Все спрашивал, как да что, да как дело было.

— Ясно…

— Чего уж яснее, — шмыгнул Женька носом.

— Ладно, Морковочка, живи не тужи! — стараясь быть веселым и держа — по его же присказке — «хвост пистолетом», восклицает Коля, — Мы еще приедем, проводим…

Вот это уже лишнее. Зачем? Ведь понятно, что ни о каких проводах и речи быть не может.

Лена — молодец, она ничего не говорит, не обещает. Быстро и много раз целует Женьку и выбегает вслед за Колей на улицу. Женьке показалось, что Лена опять плачет. Он прильнул к окну и видит, как бежит она, вытирая глаза варежкой. У дороги — грузовик. Длинный майор закуривает, открывает дверцу кабины… Подбегает Коля Якименко, они о чем-то говорят. Майор садится в кабину. Тут и Лена подоспела. Коля подсаживает ее в кузов и запрыгивает сам, еле коснувшись ногой колеса, — в этом он мастер. А майор прокричал что-то Коле и захлопнул дверцу.

Что это значит? Коля подпрыгивает вдруг и начинает танцевать в кузове. Лена смеется и тоже присоединяется к Коле. Вдвоем они танцуют странный, совершенно непонятный танец.

Женька о удивлением наблюдает эту сцену. Но когда грузовик тронулся и Коля с Леной повалились на пол кузова, Женька улыбнулся сквозь слезы и покачал головой.

— Берестов! Где ты? — слышит он голос медсестры. — Женечка, на перевязку, детка, — и спрашивает с любопытством: — Зачем это к тебе корреспондент приезжал?

— Какой еще корреспондент? — удивился Женька.

Какой это был корреспондент, Женька узнал несколькими днями спустя, прочитав подпись под статьей в армейской газете «За Родину» — майор А. Дубинский. Просто А. Дубинский! Зато статья называлась: «Подвиг на разъезде Лобаново».

Как же это? Корреспондент ничегошеньки не видел, а пишет так, словно сам на той крыше лежал под снарядами… И не врет — все так и было, как пишет. Здорово! И про Сашу, какой он был, огромный, сильный и добрый. И про маму, и про дядю Прохора, и про Генералова… Даже про Кешку! И про командующего! Вот это да! А вот и о Еремееве. Только Женька не знал, что Еремеев сам вынес его из развалин и велел отправить в медсанбат на танке… Все описал! Складно. Совсем так, как было. А закончил тем, как Коля с Леной плясали в кузове. Вот это да!

Конечно, встреча военного писателя А. Дубинского с Женькой произошла вовсе не случайно.

Командир дивизии, узнав о происшедшем на разъезде Лобаново, назвал обоих — и большого, и маленького — героями. Но все равно здорово разозлился на Ратова. Майор оказался прав: все шишки достались ему.

— Два месяца ребенок находился в дивизии! — кричал генерал. — Как это называется? Что вы себе позволяете, майор? Всех вас я представил к наградам, но я всех вас и накажу. Даю слово!

И генерал сдержал слово, но только наполовину: майор Ратов стал подполковником, Мещеряков — старшим батальонным комиссаром, Еремеев — капитаном, Маслов — майором… А вторую половину своего обещания генералу помешала выполнить статья в газете, потому что генерал Богданюк был человеком суровым, но справедливым.

Конечно, Женька не мог знать всего, что происходило в дивизии, но отголоском явился некий переполох в санбате. Женьку по два раза на день водили в комнату, которая называется «бельевая», и там вертели, крутили, снимая мерки, начиная с ног и кончая макушкой. Женька, затаившись, молчал, понимая, что ему шьют «одежку», как выразилась тетя Клава. А больше всех суетилась, не скрывая своей радости, Наденька. Она все ездила куда-то на медсанбатовском «газике», привозила и отвозила какие-то вещи… Женька ждал. Он делал безразличный вид, но с каким же нетерпением ходил взад и вперед по коридору, поглядывая в окна, постоянно ожидая того заветного, того долгожданного часа…

Одевание состоялось только в день выписки. В окна ярко светило апрельское солнце, снег сошел, и хотя земля была еще мокра и черна, вся природа вступала в долгожданную весеннюю пору. И Женька вступал в новую пору своей жизни. Ведь корреспондент сказал: готовься. И он готовился.

Но что могло сравниться с радостью, которую испытывает двенадцатилетний мальчишка, стоя перед зеркалом в своем «собственном» армейском обмундировании — от пилотки до сапог. Даже ремень Женьке выдали не брезентовый, а скроили из кожаного, командирского… А шинель! А петлицы!..

Ну что говорить о Женьке, если даже Наденька была счастлива.

 

18

За Женькой приехал сам Ратов. Женька сразу увидел, что тот повышен в звании, да постеснялся выразить свои поздравления. А Ратов, оглядев Женьку с ног до головы, заключил:

— Солидно, — и добавил тихо: — Где ушанка? Ушанку не бросай, холодновато вечерами… Учти.

Было очень смешно, когда шариком прикатился провожать Женьку военврач Лось и сказал:

— Я желал бы никогда больше с вами не встречаться, молодой человек.

— Да уж, пожалуйста, к нам — ни ногой! — добавила старшая сестра Инна Яковлевна.

Не обошлось и без тети Клавы.

— Мы тебя, Женечка, знать не знаем и видеть больше не хотим, — и вся она заколыхалась от смеха.

А Наденька стояла в стороне, смущалась, прикладывала ладошку ко рту и ничего не говорила, но Женька никого, кроме Наденьки, и не видел…

В машине Ратов сказал:

— Вовремя тебя выпихнули. Вот-вот пойдем дальше. А я не знаю, что с тобой делать… Запишу в мещеряковскую команду. Он тебе скучать не даст. Это точно!

Но после гибели Саши Зайцева смысл пребывания Женьки в артполку, казалось, отпадал сам собой, и надежда попасть в роту к Калашникову теперь не покидала маленького воина.

— Ты сейчас обвыкнись в своей новой работе, а то, что задумал, придет само собой. Вот увидишь. Ты уж мне поверь, — говорил Мещеряков, ободряюще хлопая ладонью по Женькиной коленке. — Я тебе моргну тогда. — Он, улыбаясь, глядел на Женьку так, словно что-то не договаривал или не мог сказать. Женька почувствовал это и не стал «канючить».

А через два дня после этого разговора дивизия снова пошла вперед и в составе своего корпуса продвинулась было — как сказано в сводке Совинформбюро — на сорок-шестьдесят километров, — но потом остановилась, ведя тяжелые оборонительные бои: немцы посуху двинули вперед свои танковые армии и свежие, снятые с полей Европы, пехотные дивизии. Сейчас уже было не до Женькиных дел, а тот, «временно отстраненный от боевой работы по состоянию здоровья», находился в распоряжении Мещерякова. Командир полка слов на ветер не бросал.

Однако всякое дело есть дело, а на войне вдвойне. Листовки, плакаты, сводки… — все, что можно было прочесть или просто увидеть глазами, лежало теперь в Женькиной сумке. В дивизионах, на батареях, в орудийных расчетах — где бы ни появлялся Женька, артиллеристы встречали его не только радушно, но и с уважением. Да разве только артиллеристы? Вся дивизия читала, конечно, ту статью, и мальчик в глазах бойцов стал чем-то вроде дивизионной достопримечательности. С ним обращались, как с равным, и это само собой прибавляло Женьке серьезности.

Теперь наконец-то Женька написал письма! И вскоре получил ответы. Первый — от Юльки! Письмо начиналось: «Здравствуй, Женечка, миленький», а потом на две страницы Юлька уместила сто разных упреков за Женькино пятимесячное молчание… Заканчивалось письмо словами: «Ну и не надо, можешь совсем не писать!» И тут же приписка: «Бабушка сказала: что таких строгих писем на фронт писать нельзя, поэтому я тебя обнимаю, миленький Женечка, и желаю во всем победы. Жду скорого ответа». Ну вот, это совсем другое дело! А то набросилась на человека…

Письмо от тети Дуси было очень обстоятельным с перечислением всех соседей и их приветов. Самое главное, о чем спрашивал ее Женька, уместилось в одну строчку: «А Витя пропал. Шура не знает, что и думать. Может, ты знаешь? Отпиши».

Как это пропал? Что за дела? Может быть, сбежал?.. И тут впервые, по-взрослому, у Женьки защемило под ложечкой. Не он ли виноват? Как можно было бросить товарища, так грубо, по-мальчишески жестоко? Честно говоря, Женька нечасто вспоминал Витьку. Чего там? Живет, хлеб жует. В детдоме, в Сибири где-нибудь. Война кончится — вернется в Москву. Вот и все Женькины мысли. Но теперь! Теперь еще одно беспокойство засаднило в душе. Вот так и бывает. И как не вспомнить мамину поговорку: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Письмо от отца, которому Женька, как бы в оправдание своих «приключений», отослал вырезку из газеты со статьей Дубинского, было коротким и строгим. Там были такие слова: «Я не выражаю восторгов, сын, в отношении твоих героических подвигов — война не детское дело. Но уж если так вышло, помни, что мы теперь одни с тобой на всем белом свете, и хотя бы в память мамы береги себя. Кто-то один из нас должен вернуться с войны. Должен!»

Слова были жестокие, беспощадные, но как радовался Женька этому письму! Отец жив! И все остальное уже летело мимо…

Номера полевой почты были строго закодированы, зашифрованы по сочетанию цифр и литер, а то бы знали отец и сын, что разделяли их сейчас на этой войне всего каких-нибудь двадцать-тридцать километров.

Да, теперь Женька был настоящим бойцом! В его рюкзачке лежали письма из дома, и кто знает, что эта такое, поймет и чувства, которые испытывал воспитанник. Именно воспитанник! Это было таким же воинским званием, как и любое другое. К нему так и обращались: «Товарищ воспитанник» — и на «вы». По имени теперь его называли только свои.

Беда, что без специального разрешения Женька, как он того ни хотел, не мог сам разыскать капитана Еремеева, ныне командира батальона в полку Дягилева. Еремеев сам навестил Женьку.

Будучи по делам в штабе дивизии — это было в тот самый день, когда в подразделениях бойцам и командирам вручались знаки «Гвардия», — Еремеев встретил Маслова. Майор остановил его.

— Сергей Михайлович, ты давно не видел своего спасителя?

— Давно, Олег Андреевич… Все не выберусь. Сам знаешь…

— Поздравил бы воспитанника с «Гвардией», вернее сказать, пока только с этим, — Маслов хитро посмотрел на капитана.

— Ну, если ты такой заботливый, — улыбнулся Еремеев, — дал бы на часок мотор, хоть в одну сторону, елки-моталки… Извини, не учел… — вдруг сказал Еремеев, вспомнив, что Маслов после госпиталя еще ходил с палочкой, припадая на раненую ногу.

Но Маслов, как мы уже знаем, не любил отступать.

— Бери, Сергей Михайлович. Одна нога там, другая здесь. Привет передай… Ох и не любит меня твой Берестов!

— Да что ты! Просто не знаешь этого мальчишку! Душа нараспашку! Елки-моталки!

— Ладно тебе, уж и пошутить нельзя…

Они сидели на поваленном дереве и молчали. Припекало солнышко, и совсем не думалось о войне… Бывает же такое с людьми — не хочется говорить ни о чем и ни о ком, просто сидеть рядышком и молчать, молчать сразу обо всем на свете.

— Ты чего медаль не носишь? — вдруг спросил Еремеев.

Женька улыбнулся. Расстегнув карман гимнастерки и достав медаль, долго держал ее на ладони.

— Вот она…

— Зубной порошок есть? — деловито осведомился Еремеев. — Почистить надо, чтобы блестела.

— Почистим, — так же деловито ответил Женька. И вдруг спросил: — А не накажут? Без документа…

— Так вся дивизия знает. Сам генерал, елки-моталки!

Потом они бродили в лесу и снова молчали. Мужчины! А как иначе назвать их теперь?

На прощание Еремеев прижал к себе Женькину голову, долго стоял так, чувствуя запах мальчишеских волос, и вдруг сказал:

— Ты все Калашниковым бредишь. Говорил мне Зайцев… Подумай. Разве мало ты дел сотворил? На взрослого мужика хватит. Побереги себя, слышь, Жень… А там сам гляди, ты ж упрямый как вол, елки-моталки, — и добавил совершенно серьезно: — Непредсказуемый ты человек, Берестов.

Женька был поражен. Он в тайне хранил это свое сокровенное, а Еремеев словно орешек раскусил… Но Женька не вскинулся, не сделал удивленных глаз.

— Я подумаю… — тихо сказал он.

 

19

Пасмурным днем, 9 мая, ровно за три года до великой Победы, в центре небольшого поселка, на широкой поляне, перед двухэтажным зданием школы, где теперь разместился штаб дивизии, рдели полковые знамена. Они возвышались на правых флангах групп, прибывших для награждения. Перед строем поставлен большой длинный стол, покрытый красной кумачовой скатертью, и прямо на нем разложили ордена и медали. Справа от стола знамя гвардейской дивизии. У знамени караул — знаменный взвод. Все очень степенно и торжественно. Тишина…

И вдруг зычный голос прокричал:

— Группы, смирно! Равнение на середину!

На пороге штаба показался командир дивизии…

Женька, естественно, впервые в жизни на подобной церемонии. Он стоит, замерев, последним на левом фланге своей группы, напряженно вслушивается в знакомый высокий голос Маслова, читающего бумагу.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР, — выделяя каждое слово, читает Маслов, — о присвоении звания Героя Советского Союза… сержанту Зайцеву Александру Федоровичу. Посмертно.

Саше? Зайцеву? Женькино сердце забилось, заныло…

Саша! Герой! Такой же, как Чкалов, Папанин!.. С кем еще мог сравнить своего друга Женька? Но Сашу Зайцева не воскресишь… Горечь и радость… Вместе! Опять — вместе.

А Маслов все выкликает звания, фамилии, имена, отчества… Командиры и бойцы, чеканя шаг, подходят к столу, где им вручаются награды.

А тут еще и дождь хлынул. Капал, капал да и хлынул, тот самый, что в «начале мая». Сплошная стена воды! Стол с документами и наградами тут же внесли в дом.

— Кому награды вручены, могут быть свободны, остальным зайти в помещение! — крикнул Маслов. И добавил: — Знамена в чехлы!

Зафыркали машины, увозящие награжденных. Загомонили бойцы, громоздясь на грузовики. Оставшиеся, кто смеясь, кто ругая дождь, побежали в дом.

В коридоре школы как раз в шеренгу по два и уместились. Открыли дверь класса и туда внесли знамя дивизии и стол. Маслов, стоя в дверях, уже выкликает фамилии согласно списку… Все четко, без волынки…

А по дощатому полу шагать куда звончее, каждый шаг с оттяжечкой получается. Это Женька умеет!..

Вдруг сосед больно толкает его в бок. Опять чего-то не усек!.. «Тебя», — шипит он. А Женька только теперь слышит «Евгений Петрович».

Как же это я? — спохватился Женька. Он шагал строевым шагом к дверям класса и видел сейчас только одного генерала — невысокий, худощавый, бледное продолговатое лицо и лысый, ну совсем лысый, как будто парикмахер каждый день его наголо бреет… Женька идет… Надо доложить? Или нет? — проносится в Женькиной голове. Хорошо, что генерал, улыбнувшись, заговорил первый.

— Вот, значит, какой у нас воспитанник! — И, повернувшись к начальнику штаба, сказал громко: — И на морковку вовсе не похож… Благодарю за подвиг! — тряхнул генерал Женькину руку. — Поздравляю с высокой наградой! — Он берет со стола и протягивает Женьке маленькую книжечку, на которой лежит орден, прижатый большим пальцем генеральской руки.

— Служу трудовому народу! — почти кричит Женька, забыв сначала повернуться лицом к строю. Конечно, все перепутал!

А генерал вдруг говорит:

— Слушай, Берестов, мы тут посоветовались… Может быть, тебе…

— Никак нет, товарищ генерал! — выпалил Женька, заранее предугадав дальнейшее.

Генерал, прерванный на полуслове, сделал обиженный вид и покачал головой.

— А чего бы ты хотел? Говори, раз отличился… — и, как бы оправдываясь за такую свою уступчивость, оглядев присутствующих, добавил: — Сегодня твой день. Заслужил.

Женька замялся и вдруг увидел Мещерякова. Он стоял в строю третьим от косяка двери, рядом с Ратовым, и упорно глядел на Женьку. Вдруг комиссар опустил веки. Или показалось? Да нет, точно! Опустил! Вот оно что, вот оно когда! И Женька сказал громко:

— Переведите меня к разведчикам, товарищ генерал!

Генерал удивленно поднял короткие тонкие брови, но сказал вполне серьезным тоном:

— Ладно, Берестов, если это твоя единственная просьба… Только ведь надо у командира спросить.

Худой, поджарый Калашников оказался тут же. Женька испугался с некоторым опозданием — ведь он не знал о присутствии «Учителя».

— Товарищ Калашников, возьмете воспитанника? — спросил Богданюк.

Калашников одернул гимнастерку, сказал твердо:

— Товарищ генерал, таким ребятам в школу надо ходить… — Он даже не взглянул на Женьку.

— Не хочет тебя Калашников брать. Ты понял это?

Несколько секунд длилось неловкое молчание. Женька оробел, но все еще стоял перед генералом, держа в руке книжечку с орденом, и вдруг решился, решился, как тогда, когда увидел на железнодорожных путях немецкие танки…

— Я сам читал! Товарищ генерал! Вот, написано… — Из кармана гимнастерки Женька поспешно достал аккуратно сложенную газетную вырезку и протянул генералу. — А что мы-то, хуже, что ли?

Генерал качнул головой и стал читать вслух:

«…Воспитанник Леня Разуваев не раз приносил ценные сведения. Находясь иногда по нескольку дней в немецком тылу…» — Он замолчал, пробегая глазами строчки, и вдруг проговорил тихо:

— Так ведь он погиб…

— Ну и что! — воскликнул Женька, и глаза его заблестели.

Командир дивизии хмуро взглянул на мальчика и молча вернул ему газетный листочек. Женька продолжал стоять у стола…

— Еще раз поздравляю, — негромко сказал генерал, — желаю успехов. Подожди пока. На крылечке, — тихо добавил он и вдруг подмигнул Женьке.

Сам генерал! Подмигнул!

Женька на крыльцо не вышел. Надо было сперва «прорубить» дырочку в гимнастерке.

В просторном классе, что в конце длинного коридора у лестницы, стоял струганый стол, табуретки. Пахло трофейным кофе, одеколоном и клеем…

Тут как из-под земли появилась девушка-сержант, подошла к Женьке и, сказав с улыбкой: «Давай помогу», протянула руку к вороту его гимнастерки.

Женька не сопротивлялся. Пальцы сержанта были теплые, ловкие, и пахло от них туалетным мылом… Она проколола коротеньким шильцем дырочку над карманом, потом обмазала ее края клеем — «Чтоб не махрилось, понял?» — и сама привинтила орден. Отошла на шаг, склонила набок голову. «Порядок. Ровненько. Носи на здоровье!» — засмеялась и убежала.

А Женька почувствовал грудью толстенький нарезной шпенек.

Награждение закончилось. Уже все разъехались, а Калашников от генерала пока не выходил. Однако Женька уже не сомневался, что командир дивизии «уговорит» капитана. Раз уж подмигнул!

Когда Калашников вышел в коридор, он увидел Женьку, стоящего лицом к окну. Темный силуэт мальчика выглядел еще меньше и худее, а кудрявая голова казалась слишком большой для тоненькой детской фигурки. «Ну что я буду с ним делать?» — миролюбиво подумал командир, а вслух сказал:

— За мной, боец, пойдем посмотрим, как здесь люди живут…

Сообразив, конечно, чем кончился о нем разговор у генерала, гордый и радостный, Женька шагал за спиной капитана, а тот шел молча, наклонив голову, заложив за спину длинные руки.

— Подожди-ка меня здесь, — не оборачиваясь, сказал Калашников и, свернув с дороги, широко зашагал по узенькой тропке.

Женька знал, куда ведет эта дорога. Ему стало грустно: где-то совсем рядом была Надя. Красивая, тихая, — добрая Надя. Разве позабудет мальчишка, как поцеловала она его и какие у нее прохладные мягкие губы? Хорошая эта Надя, почти как Юлька, только она уже взрослая… Все равно Женькино сердце сладко заныло, и ноги сами понесли его от дороги… Вдруг Женька остановился. Нет, он не пойдет — Надя подумает, что похвалиться пришел… Да и Калашников приказал: «Подожди здесь». Когда же теперь Женька увидит Надю? Ему бы только взглянуть на нее…

Калашников вскоре вернулся, махнул Женьке длинной рукой, и они пошли теперь лесочком, вернее обок его… Поселковые постройки остались позади. Пахло после дождя свежестью молодой травы, сырой весенней землей, а над головой пушились оливковым цветом нежные почки тополей…

А как там в Москве живет старый школьный тополь? Ведь уже год минул с тех пор… Год! Что это в человеческой жизни, мало или много? В общем, это дорога в триста шестьдесят пять дней, но дорога, которую перегородила война. А год войны — это огромный срок…

Женьке неловко все время молчать, словно ведут его, как бычка на веревочке, а Калашников шагает себе впереди, грызет веточку… Идти тут недалеко, Женька теперь уже прознал, где располагались разведчики…

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — вдруг нарушает молчание Женька. — А какое оружие воспитаннику положено?

Спросил и сам своего вопроса испугался.

Калашников не обернулся.

— Оружие? — Он будто удивился чему-то, даже плечом повел. — Да зачем оно тебе?

— А как же?.. — Женька не понял, то ли шутит разведчик, то ли испытать его хочет…

Калашников посмотрел из-за плеча на нового подчиненного и сказал серьезно:

— Ты разве не слышал, что я ответил генералу? Тебе учиться надо, — и, помолчав, добавил: — Вот закончишь нашу школу, тогда и получишь оружие. Такое, что его никто даже видеть не должен.

Женька аж остановился от таких неожиданных и непонятных слов командира. Хотел опять спросить, но не спросил, так и оставшись стоять с полуоткрытым ртом.

Калашников улыбнулся:

— Идем, идем. Поспеть надо…

— Да тут недалеко, товарищ капитан. Я знаю… — спохватился Женька.

— Недалеко? — прищурился Калашников, глядя куда-то поверх Женькиной головы. — Да нет, товарищ Берестов, далековато будет. Аж до самой Победы!