— Дом Саади, ты видишь их? — Снорри Два Мизинца быстро раздевался, стукаясь коленями о сиденья в глубине кареты. Экипаж подскакивал на корнях елей и сосен, которые вылезли на полузаросшую лесную дорогу, словно сговорившись развалить дряхлое средство передвижения. Эму неслись как сумасшедшие, наклонясь вперед, роняя перья, высекая искры когтями из редких, попадавшихся на дороге булыжников. Корона металась среди нависающих дремучих крон, птицы замолкали, пугаясь тревожного грохота колес.

Рахмани несильно хлопал кнутом по пушистым спинам птиц, с трудом удерживаясь на месте кучера. Кипящее озеро было близко, но погоня не отставала…

Первым делом Два Мизинца отклеил бороду, длинные свисающие усы, и лицо его сразу резко, неуловимо изменилось, как меняется дно старого котла после чистки речным песком. Пропали сизые мешки под глазами, вытянулись и окрепли щеки, выдвинулся вперед жесткий подбородок. Вор из Брезе расстегнул застежку шапки, которую никогда не снимал в городе, и оказалось, что его лохматые волосы — всего лишь парик. Парику было что скрывать, ибо череп длиннолицего мужчины мало походил на черепа почтенных ютландских горожан. Выше лба кость плавно раздваивалась, напоминая вытянутые семядоли, а за ушами трепетали нежно-розовые пересохшие жабры. Под широким, не по размеру, одеянием горожанина обнаружились тонкая кольчужная сеть и белая крестьянская рубаха. Крепко сбитое тело в нескольких местах перетягивали узкие ремни с набитыми кармашками.

— Пока никого не вижу, — ловец пожевал губами, оглядываясь на полет порванной паутины. — Поторопись, прошу тебя…

Шестеро эму заложили дикий вираж, едва не легли на бок, вытаскивая карету из крутого поворота.

— Дом Саади, ты уверен, что это орден? Ты уверен, что это посланцы Доминика?

— Больше некому, Снорри. Они давно пытаются схватить меня за хвост…

Рахмани кривил душой, чтобы не запугивать и без того нервного предводителя воров. Карета вылетела на обрыв, нависающий над скалистым берегом Кипящего озера. В ноздри ударила серная вонь, темное марево охватило близкий горизонт, дорога превратилась в еле заметную тропку во мху. Рахмани отпустил сразу двух фантомов и удерживал их напряжением воли больше двух мер песка.

Первый фантом побежал назад по извивам колесной колеи, усыпанным сосновыми колючками, и благополучно растворился, потеряв связь с хозяином. Зато второй, посланный Рахмани вперед, через скалы, очень скоро наткнулся на отражение и рассыпался. Рахмани подарил двойнику малую толику огня, достаточную лишь для того, чтобы внести смятение в стан врага.

Двойник Рахмани швырнул вперед огненный шар, как только поросший лишайниками гранит задергался перед ним в пляске смятой фольги, но шар тут же вернулся и уничтожил двойника. Последнее, что ловец успел увидеть прозрачными глазами своего повторения, — это скользящие над полями мха зыбкие фигуры в серых капюшонах…

Преследователи выдали себя. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо тем, что они себя выдали. Плохо тем, что они подозревали о его слабостях и его надеждах. Каким-то образом они догадались, как замкнуть его в кольцо. Но было еще кое-что, серьезно обеспокоившее Саади. Те, кто шел по следу, только притворялись монахами из ордена Доминика.

Верные псы папы, с которыми предпочитает не спорить сам император, умеют многое. Но зашивать пространство в мешок отражений им не под силу.

Снорри рос в размерах. Тесного пространства кареты становилось мало для его истинного, по-своему красивого, но слишком уязвимого организма. Он изо всех сил упирался конечностями в стены, чтобы не разбить голову, и со страхом наблюдал в окно, как движется сосновый бор. Сколько себя помнил Вор из Брезе, начиная с листа гигантского лотоса, на котором мыла его мать, он всегда жил в напряжении. Каждый день мог стать последним, а самый безобидный звук мог оказаться шелестом ловчей сети или взмахом ножа, перерезающего сухожилия. Даже много лет спустя после шороха ловчей сети, после тысяч дней, проведенных в неволе, и тысяч дней, проведенных на свободе, среди уважения и страха окружающих, он продолжал бояться.

— Дом Саади, мне нечем дышать, они ткут отражения, — Снорри забарабанил в переднее окошко. — Клянусь, мы уже проезжали эту развилку и этот ручей…

— Ты прав, становится душно, — как можно небрежнее подтвердил ловец. Краем глаза он видел, как бушующий водный горизонт противостоит колдовским чарам. Сосны и скалы придвигались, наползали, понемногу сжимая бирюзовую горловину неба, только озеро по левую руку оставалось пока свободным. Птицы неслись что было мочи туда, где обрыв обрушился и дорога полого спускалась к бурлящей воде. В лицо Рахмани летели комья земли.

— Это орден, да? Я чую их издалека, псы в красных сутанах, — ворчал Два Мизинца, развязывая тугие ремни, стянувшие спину. — Скорее, дом Саади. Со стороны озера нас не возьмут. Кипящая вода им не друг.

Снорри расстегнул пряжку одного из ремней на плече. Прошептал что-то и коротко сплюнул через плечо. Его грудь начало распирать изнутри.

— И не подглядывай, ты мне мешаешь! — потребовал Снорри, заметив косой взгляд ловца в зарешеченном оконце. Отвернувшись, он распустил брючный ремень. Брюки лопнули с треском, освобождая затекшие суставы. Рахмани почувствовал, как спина немеет от тысяч невидимых колючек. Так происходило всегда вблизи чужого колдовства. Снорри слишком быстро возвращался в родное тело.

— Я не собирался за тобой подглядывать! — рассердился Рахмани. Он старался вдыхать ртом. От темной горячей воды несло тухлятиной, хотя трупы в озере не плавали. Внезапно ловец вспомнил недавний разговор в харчевне, где кто-то упомянул старинную прусскую легенду. В легенде Кипящие озера назывались «воротами ада», настолько сильно туманы разносили серный аромат.

— Ах, дом Саади, я и забыл, что у тебя глаза на затылке!

— Глаза у нас устроены одинаково, просто ты в детстве был ленивый и не хотел учиться. — Ловец снял куртку, размотал пояс и потихоньку начал замедлять дыхание. Эму свернули на откос, колеса больше не прыгали, вместо этого начали увязать в песке. Пелена жарких брызг висела над каменистым пляжем. На кудрях, щеках и голых плечах ловца оседали горькие капли.

— Своему ремеслу я выучился получше, чем другие!

— Снорри, ты гордишься тем, что умеешь ловко воровать?

Рахмани с трудом остановил разгоряченных птиц под обрывом. С трех сторон ощетинился корнями мрачный бурелом, с четвертой стороны клокотали гейзеры Кипящего озера. Рахмани слушал, как с хрустом разминает суставы его вынужденный напарник, и неспешно разглядывал врагов. Обычным зрением он их, естественно, не видел, слишком плотно сгустились отражения. Но он отчетливо различал биение их подлых сердец и их фанатичную злобу. Одни из них удерживали отражения, чтобы противостоять ударам его огня, другие быстро ткали сеть.

Орден послал ткачей. Но доминиканцы никогда не занимались колдовством!

— Можно подумать, что ты не воруешь! — воскликнул Снорри. — Воровать пытаются все, но не всем дано. Кому не дано стать мастером — тот становится ханжой и притворяется, что радеет за добродетель…

— И что же я ворую? — вернулся в себя Рахмани. Он дышал медленно, медленнее, чем спящий в берлоге медведь, медленнее, чем вдыхает заколдованная дракониха в глубинах вулкана.

Ткачи, закрытая секта. Итак, орден отступил от им же установленных правил — не иметь ничего общего с порождениями иной тверди. Папский престол обратился за помощью к закрытым сектам Порты, к изуверам, взявшим в идолы Августина, но извратившим его писания…

— Ты воруешь подарки Тьмы у короны, — моментально нашелся Снорри. — Все подарки заранее принадлежат Его величеству, тебе это ведомо лучше меня. Сколько красивого и сколько нелепого ты перепродал мне?

— Ты сознательно смешиваешь все в кучу, — терпеливо возразил ловец, обшаривая взглядом подступающий к горячему озеру бор. Он нащупывал щель, в которую можно будет плюнуть очистительным огнем. — Меня учили борьбе со злом. Какой-то человек объявил, что темная сторона тверди принадлежит ему. Это недобрый человек. И что с того, если этот человек боится шаг ступить в собственные владения? Разве король может объявить себя господином воздуха или господином солнца? Разве ты, Снорри, боишься входить в свой дом?

— Иногда побаиваюсь, — признался вор. Рахмани услышал, как он еще дважды сплюнул и дважды прочитал оберег на поющем языке Суматры. Спины Рахмани коснулись новые иглы чужого колдовства, ощущение было такое, как будто отлежал мышцы. Снорри Два Мизинца слишком тяжело возвращался в свое тело.

— Нельзя украсть то, что никому не принадлежит, — поучительно изрек Рахмани. — Я переселился на Зеленую улыбку именно затем, чтобы отдать всем то, что пытался присвоить себе кто-то один. В мире много зла, Снорри, и твое воровство — не самое печальное зло…

Корявые сосны, повисшие на границе бора и каменистого откоса, спускавшегося к озеру, чуточку придвинулись. Или это ему только почудилось?.. Рахмани не заметил, что ноги его сами выстукивают гимн детей Авесты, гимн его отца, высокого дома Саади, хранителя «Книги ушедших»…

— А я переселился сюда на пять лет раньше тебя и занялся тем же самым, — простонал, выбираясь из кареты, Снорри. Только снаружи он мог освободить от чар перевоплощения поясничный отдел позвоночника и острое седалище. — Я стал отбирать мелочи у богатых ярлов, но никогда не трогал бедняков. Разве это не восхитительно — утащить алмазы из перевязи ярла Скверрика и напоить целый квартал? Я забрался к нему в замок по голой стене, а внизу входы охраняли сорок рыцарей! А как насчет изумрудов из башни принцессы Твиргл? Я продал их скупщикам и построил приют для сирот! А золотая библия, которая исчезла из драконьего гнезда прямо в Сочельник? Разве не радовались бедняки, с которыми я всегда щедро делился?

— Конечно же, пьянчуги в кабаках всегда радуются, когда ты им наливаешь! Замечательный способ поделить деньги богачей, — неодобрительно процедил Рахмани. — Только не забудь, что вытащить золотую библию из гнезда ты сумел благодаря своему маленькому отличию от местных жителей. Если бы не твои ноги водомера, воры не избрали бы тебя главой Гильдии. Так что свое почетное место ты заполучил не совсем честно, не забывай об этом. Про Вора из Брезе слагают легенды восторженные школяры, это правда. Но не забывай, что тебя упрятали бы в зверинец и показывали бы вместе с аллигаторами и ящерами, если бы не Марта Ивачич…

…Рахмани не любил напоминать своим многочисленным должникам об их долгах, но Вора из Брезе порой приходилось ставить на место. Тем более что от рабства в передвижном зверинце Снорри спас не он, а Женщина-гроза. За ребенка-водомера из редкого племени с островов Большой Суматры охотники просили десять мер золота. Охотники невероятно рисковали, похищая детей водомеров, поскольку с белыми на Суматре общались единственным способом: стреляли в них отравленными иглами из духовых трубок. После чего парализованных работорговцев подвергали разнообразным малоприятным смертельным процедурам в честь местных богов. Иногда вооруженные работорговцы объединяли силы и совершали дерзкие рейды, захватывая сотни невольников. Иногда они возвращались на рынки Шелкового пути с удачей, но порой гибли в ядовитых болотах Суматры… Тем более ценны были молодые водомеры, способные к мимикрии.

Марта Ивачич посетила невольничий рынок в маске, в закрытом портшезе, как и положено замужней иноземке с Хибра, делающей покупки от лица супруга. Вокруг ее портшеза звенели доспехами гоплиты, предоставленные для охраны самим диадархом Леонидом, который в то время еще не занял трон Искандера Двурогого. Диадарх Леонид сходил с ума по вычурной иноземке, которая разогревала его бешеный пыл тем более, что носились упорные слухи о ее невольничьем прошлом и даже о ее юности, прошедшей в храмах дэвадаси, где молодая жрица готова усладить любого мужчину…

Диадарх предоставлял домине Ивачич охрану и бессильно скрипел зубами от присутствия в ее портшезе этого кудрявого выскочки, этого колдуна с наглой улыбкой! Рахмани в нагретом сумраке орехового дерева вдыхал благовония Женщины-грозы и грел шершавые ладони между ее бедер. Женщина-гроза прикасалась нижней губой к его глазам и щекам и позволяла трогать себя, извиваясь, как пойманная в кулаке змея. Но как только губы Рахмани открывались для признаний, высокая домина запечатывала их поцелуем; ее прохладный язык проникал столь глубоко, что слизывал остатки мыслей с воспаленных мозгов ее любовника. Корона Великой степи дробилась мелкими ромбами, протекая сквозь решетку портшеза, снаружи тяжело шагали солдаты, а на помостах нараспев расхваливали свой товар татуированные мужчины в птичьих масках.

— Молчи, прошу тебя, — шептала молодая домина, кося маслянистым взглядом сквозь решетку окна на хмурые забрала гоплитов. — Молчи, ты обещал…

— Я обещал, что помогу тебе угадать звук струны, но я не обещал усыпить свое сердце…

— Молчи, молчи, я снова видела сон… — Она пустила пальцы Саади еще глубже и коротко застонала, прикусив зубами его влажное от пота плечо. — Я снова видела сон, как мы с тобой деремся над бурной водой…

— Мы деремся? — рассмеялся Саади. — Но это смешно…

— Мы деремся над бурной прозрачной водой, но не касаемся воды ногами и не касаемся друг друга руками. В наших руках нет оружия, но мы скрещиваем смертельные удары. Я наступаю, а ты обороняешься с улыбкой. Когда ты обороняешься, мне особенно страшно, мне страшнее вдвойне, потому что я слышу твою тоску и твою безмятежность…

— Тебе было страшно во сне от моей тоски? — Рахмани перестал улыбаться.

— Да, я снова проснулась, мокрая от ужаса. Меня напугала твоя тоска, ибо ты тосковал по мне. Ты тосковал по мне, как по покойнице, хотя я еще была жива. Ты тосковал по мне, потому что тебе предстояло меня убить… Молчи, молчи, поцелуй меня…

— Но тебе же известно, что мне запрещено убийство…

— Молчи, молчи, это где-то здесь…

Перед вооруженными македонянами, хозяевами тверди, рыночная мелочь расступалась шустро и бессловесно. Женщина-гроза повелела остановиться возле помостов, где торговали редкостями — пигмеями с Плавучих островов, черными циклопами из страны Нуб, людьми-перевертышами, людьми из грибниц Огненной земли, людьми-зубастыми рыбами и прочими диковинными разумными и полуразумными. За огромные деньги, зная соответствующий пароль, здесь можно было приобрести даже нюхачей, монополию на торговлю которыми, под страхом казни, по всей планете держала Александрия.

Но Марта и Рахмани искали не нюхача.

Помост был пуст, как и положено месту, где торгуют самым редким и дорогим товаром. Продавцы сидели на краю и степенно пили зеленый чай.

— Ты узнаешь? — улыбнулась в темноте Женщина-гроза и вытащила из сафьянового футляра потертый хур. — Именно здесь ты выкупил меня во второй раз…

— Кто-то всегда возвращает нас обратно, — прошептал Рахмани, разглядывая инструмент, хранивший бараний жир с пальцев дюжины поколений шаманов.

Рахмани надел маску и, как положено мужчине, затеял разговор с продавцами. Его спутница нежно трогала струны хура, прислушиваясь к угасающим нотам. Хур звучал то печально, как песня вдов, то раскатисто, как бег торгутских табунов.

Продавцы неторопливо выводили и показывали диковинные товары, а Рахмани неспешно набавлял цену, кидая золотые пластинки на чашу весов. Лучи Короны плясали на шлемах и обнаженных мечах гоплитов, рынок ревел, как ревут буруны в фиордах, Женщина-гроза перебирала струны. Неторопливый торг прервался, когда заколдованный хур вместо ноты степной печали завибрировал звонко и жадно.

— Этот, — повелительно произнесла из глубины портшеза домина Ивачич.

Торговцы выволокли из-под помоста клетку, укрытую заговоренной желтой тканью. По ткани растекались письмена страны Бед, а внутри корчилось странное существо. Вроде бы очень смуглый юноша, невероятно гибкий, со слишком длинными и тонкими конечностями. Его вытянутая голова была замотана во влажное полотенце, над черными губами жужжали мухи, а глаза заволокло серой пленкой, как у умирающих рептилий. Рахмани поразили пальцы невольника — вытянутые, гибкие, как черви. Такими пальцами, пришло в голову Рахмани, легко вытаскивать драгоценные камни сквозь окна ювелирных лавок. Хур плясал в неподвижных ладонях домины.

— Мудрый выбор, — прошепелявил торговец, пытаясь проникнуть косым глазом сквозь вязь решетки. — Здесь почти взрослый водомер, очень скор и дик, но очень хитер и осмотрителен. Говорит на трех языках и понимает на шести. Может охранять владение снаружи, и если госпожа… если госпожа желает забрать раба на Хибр, то лучшего убийцы упырей не найти. Обучен играм в карты, в шахматы и в платок, сделает неприступной вашу гебойду со стороны воды и с воздуха…

— Достаточно, — поднял ладонь Рахмани. — Госпожа покупает.

— Зачем он тебе? — спросил Рахмани позже, когда носильщики тронулись в обратный путь мимо рядов со смуглыми тайскими танцовщицами, со связанными полудикими склавенами, с белокурыми дочерьми гиперборейцев и черноглазыми пышными девушками из страны Вед. — Зачем тебе урод? Хочешь преподнести его султану Горного Хибра? Если он изменчив, как хамелеон, его можно натаскать в тайную стражу или научить воровать…

— Хур запел, — ответила женщина. — Высокий лама Урлук двенадцать лет назад указал мне на сегодняшний день. В год противостояния, в месяц косых дождей, в день, когда любимый мужчина будет целовать мне колени, следует настроить хур и прийти туда, откуда начнется путь свободы. Хур заиграет возле того, кому также следует подарить свободу.

— …Любимый мужчина… — как эхо повторил Рахмани, но тут же спохватился. — Ты, как всегда, веришь своим волчицам и своим желтошапочникам! Отпустишь водомера на свободу? Но его моментально схватят снова, он слишком заметен! Что твои ведьмы еще наобещали тебе в детстве? Не приказали ли они тебе прыгнуть в колодец? Лучше признайся мне в этом сразу…

— А ты сам? Ты веришь своим пещерным старцам, — холодно парировала жена Ивачича. — Чем они лучше мудрецов в желтых шапках? Чем они лучше Красных волчиц, которые выучили меня целовать змей в жало и спать в обнимку с дикой пумой?! Твои старцы — такие же колдуны.

— Старцы из склепа хранят и приумножают знания, — тихо, но твердо ответил Рахмани. — А ламы и волчицы твоего народа несут людям суеверия.

— Мы опять ссоримся, дом Саади, — с горечью произнесла Женщина-гроза и отвернулась к окну. — Если знания старцев так важны, то почему их так ненавидят, и не только на Хибре, но даже на Зеленой улыбке, где поощряется книжная ученость?!

— Тебе известен ответ, — вздохнул Рахмани. — На Зеленой улыбке поощряется лишь та мудрость, которая угодна папе и монашеским орденам. На Хибре поощряется лишь та мудрость, которая заключена в священной книге султанов. Дети Авесты, укрывшиеся в пещерах, говорят миру, что истина едина и бог един. Есть семь зверей, и человек — первый среди них. Есть зло, которое следует изгнать из мира. Зло бесконечно, но мы сильнее его…

— Мать волчица говорила мне то же самое. Бот видишь, Рахмани, у нас один путь. — Женщина-гроза ласково взяла его за руку, и в темноте портшеза ее глаза блеснули солеными жемчужинами. — Оставайся на Великой степи, не ищи новых опасностей и новых законов чести.

— Ты просишь невозможного, Женщина-гроза. Ты мне не скажешь, зачем тебе водомер?

— Ты возьмешь его с собой, Рахмани.

— Что-о?!

— Ты возьмешь его с собой на Зеленую улыбку и там выпустишь. Я оплачу расходы. На Зеленой улыбке торговля людьми почти везде запрещена, он сумеет приспособиться.

— Ты купила его, чтобы отпустить?

— Да. Он будет свободным.

— Но… зачем? Это тебе тоже нашептали ламы?

— Да, Рахмани. Старцы многому тебя научили. Ты сделал огонь своим братом, ты научился перешагивать пространство и драться без оружия, но ты не научился верить в знаки.

— Я верю в знания, Женщина-гроза.

— Я скажу тебе… Если ты обещаешь, что выпустишь паучка из клетки на Зеленой улыбке.

— Ладно… обещаю, — Саади снова растворился во влажном блеске ее улыбки. Когда он вынырнул из ее бездонных зрачков, Марта рассказала ему то, что предсказал ей лама Урлук…

Спустя много лет Рахмани передал эту историю Вору из Брезе, который от изумления чуть не забыл о том, что надлежит закончить превращения. Снорри Два Мизинца так и застрял с разинутым ртом, наполовину в облике бесцветного горожанина, наполовину в облике водомера…

— Так что это Марта Ивачич выкупила тебя, паучок. У тебя еще будет возможность поблагодарить ее, Снорри. Поторопись, я прошу тебя, скорее!

Рахмани незаметно освободился от обуви, чтобы надежнее ощущать земную твердь. Он уже не сомневался, что придется драться здесь, на берегу. Попытаться сейчас сбежать — значит подставить спину. Меньше всего на свете ему хотелось вступать в очередной, нелепый и бесполезный бой. Каждое насилие отзывалось болью и прядью седых волос. Насилие противоречило основам Учения.

— Женщина предсказала, что я подставлю тебе спину над воротами в ад?! — Снорри гулко захохотал. — Не могу поверить, что ты, поклонник вечной мудрости, веришь гадалкам.

— Да, тогда мне это тоже показалось ерундой, — поморщился Саади. — Как видишь, чародеи с Великой степи умеют видеть сквозь годы. Раньше я этому не верил. Я не верил, что мудрость опыта и гадание могут греть друг друга, как две ладони… Что мне еще тебе напомнить, Снорри, чтобы ты перестал ржать? Хочешь, я припомню, как ты обокрал церковь Воскресенья? А кто похитил кассу женской богадельни в Крыжычах? А кто помог утонуть предыдущему председателю воровской гильдии?! Как видишь, я следил за тобой все эти годы. Я не удивился, когда обнаружил тебя в Брезе, в новом качестве. Я даже сам предложил тебе сбывать подарки Тьмы, чтобы не терять тебя из виду. Ты был неплохим товарищем эти годы, не могу сказать про тебя дурного… Но все эти годы мне не давал спать вопрос, зачем я рисковал, вывозя тебя на Зеленую улыбку. Я отлично помнил пророчества Женщины-грозы, но не мог ответить на вопрос, каким образом меня спасет этот жадный воришка…

Две долговязые фигуры в сером обходили по берегу, скрываясь за ложными отражениями. Еще двое в капюшонах подбирались по воде. Они обжигались, они кололи ноги об острые камни, но упорно разматывали невидимую сеть. Сети Рахмани не боялся. Больше всего он боялся кого-нибудь зашибить насмерть. Молнии танцевали у него на ладони, жгли руку до самого плеча и не находили выхода своей ярости. Огонь всегда яростен, у него нет друзей.

— Молчи, дом Саади, прошу тебя, — умоляюще понизил голос Снорри, будто из глубин кипящего озера кто-то мог их подслушать. — Ты хитер в речах, дом Саади, тебя непросто переспорить. Но ведь и ты стал лучшим ловцом среди венгов, именно потому, что учился в пещерах. Ты осуждаешь меня за обман, а сам что? Разве не ходят легенды среди ярлов о чужаке, который за несколько лет стал лучшим и, вдобавок, умеет читать злые мысли заговорщиков? А что бы сказали почтенные тайные советники короля, ревнители креста и подпевалы у нунция, если бы прослышали о Слепых старцах?

— Они близко, но умело прячутся… — сменил тему Рахмани, медленно поводя подзорной трубой вдоль темно-зеленой границы соснового бора. Полузаросшая дорога петляла, исчезая в зарослях на далекой опушке. На ней еще до сих пор не осела пыль, поднятая колесами кареты, на которой прикатил ловец с приятелем. Птиц Рахмани выпряг и пустил обратно в город, они больше не понадобятся. Он не слишком переживал, что закончился относительно спокойный период жизни, ведь заранее было известно, что святые отцы выйдут на след. Рахмани с тревогой думал о поваре Хо-Хо и верном Ванг-Ванге. Получалось, что он их бросил, хотя такой исход тоже планировался заранее…

Снорри выплюнул в сторону леса третье сторожевое заклинание, но внятного отклика не последовало. В пределах действия заклинания враги не прятались, однако Вор из Брезе не доверял магии, когда речь заходила о хитростях ордена. Ходили слухи, что адепты ордена умели скрываться даже в плоских гобеленах и висящих на стенах коврах…

Рахмани неотрывно следил за клубнями темно-коричневых сосновых корней, которые оплели крутой песочный обрыв. Обрыв несомненно приближался.

Следовало очертить владения огня, но Рахмани медлил. Брат-огонь следует призывать в союзники в последний момент…

— Это точно, — согласился Вор из Брезе. — Самые лучшие ищейки никогда не встречаются на пути.

— Они рядом, они сжимают отражения вокруг нас…

— Я стараюсь, но не могу быстрее! Я закостенел в вашем чудовищном облике!

Старенькая, видавшая виды карета поскрипывала распахнутыми дверцами, стихал на траве стук страусиных ног, невнятно звучала бурлящая музыка ближайшего озера. Рахмани подождал еще немного, но на опушке бора не мелькнула ни единая тень. Однако спокойнее от этого не стало. Сеть разматывалась, погоня дышала в спину. Сеть враги заговорили добрым десятком заклятий из арсенала мадьярских колдунов, у Рахмани от такой концентрации злобы першило в горле. Он еще больше замедлил дыхание, раздумывая, в курсе ли гагенский нунций, кто выступает от лица доминиканцев…

— Дом Саади, там кто-то есть! Там, в воде! Дом Саади, еще можно вырваться…

— Нет, паучок, если мы сбежим, мы приведем их на остров.

— Но… им не пересечь кипящую воду! — не слишком уверенно возразил Снорри.

— Но мы не станем это проверять, верно?..

Ловец сосредоточился, оставил на открытом месте еще одну свою точную копию, а сам отодвинулся под защиту валуна. Призрачный кадавр неторопливо оглядываясь, заскользил в сторону леса, в точности повторяя походку хозяина. На ходу фантом извлек из ножен спату, в левой руке поднял короткоствольный мушкет. Когда до ближайших сосен осталось меньше двадцати локтей, Рахмани явственно различил ответный блеск меча. Фантом вспыхнул и рассыпался искрами.

Отражения сжимались.

— Это не доминиканцы, дом Саади! Я чую черное колдовство! Садись скорее, только не сдавливай мне бока. Ну, где ты там?!

— Поздно, Снорри. Не высовывайся.

— Что такое? Что значит — поздно?

— Я сказал — ляг за камень и не высовывайся. Воткни голову в песок!

— Но тут нет песка, дом Саади. Тут сплошные камни, причем горячие… Ой, святая дева, что это?..

— Вот именно, это не святая дева, — поправил Рахмани, медленно освобождаясь от рубахи. — Это гораздо хуже.