После печального происшествия с Джафаром и Фаизой что-то во мне переменилось. Я впала в депрессию и ушла в себя. Абдулла с таким вдохновением строил планы относительно поездки в Ливан, что даже сумел убедить меня в том, что этому ничто не сможет воспрепятствовать.

Карим проявлял сдержанность. Он говорил, что пыл нашего сына значительно поубавится, когда связанные с поездкой в Ливан трудности выйдут на передний план.

Я разозлилась на мужа и на повышенных тонах недоверчиво спросила, как может он оставаться таким спокойным в то время, когда те, кому мы посвятили наши жизни, изводят меня, переполняя сердце печалью.

С загадочной полуулыбкой на губах Карим напомнил мне о том, что паспорт Абдуллы был надёжно заперт в его сейфе, и тот никак не мог покинуть пределы королевства.

Из-за того, что сопротивление, оказываемое мною планам Абдуллы, носило спорадический, неорганизованный характер, оно не оказывало на него никакого действия. За несколько дней мои когда-то хорошие отношения с сыном стали натянутыми, и мы почти не разговаривали.

И не было ни одного обитателя нашего дворца, который не пребывал бы в отчаянии и не кипятился. Пока Абдулла собирал свои чемоданы, Амани скорбела по поводу того, что так мало смогла сделать в смысле усовершенствования нравственности брата и старшей сестры. Подогреваемая верой, Амани принялась шпионить за нашими работниками. Пришедшая в ужас от того, что она называла разбродом нашего персонала, состоявшего из шестидесяти слуг, – поскольку обнаружила среди них немало тайных романтических увлечений, – Амани с решительной прямотой заявила о необходимости обращения в мусульманскую веру тех из них, кто исповедовал христианство или индуизм.

После сотен ссор с дочерью, связанных с ее бездумным и неразборчивым давлением на тех, кто исповедовал религию, отличную от нашей, я наконец была вынуждена признать, что в ее лице имею достойного противника, в своем упорстве превзошедшего даже свою мать. Много часов я проводила в одиночестве в своей комнате, размышляя о жизненных путях своих детей.

Когда трое моих отпрысков были еще крошками, они вносили в мою жизнь огромную радость и придавали ей смысл. В дни раннего детства только Маха вносила хаос, и я не ожидала опасности за каждым углом. В те золотые времена минуты родительского счастья значительно перевешивали темные моменты, наполненные страхами и волнениями относительно дальнейшей судьбы этих крохотных созданий, которым я дала жизнь.

Теперь, когда мои дети становились взрослыми, я пришла к неутешительному выводу о том, что единственное условие счастливого материнства и то, похоже, зависело от случайного шанса, потому что ни мои слова, ни действия никак не могли повлиять на непредсказуемое поведение детей.

Я, как человек, совершенно не привыкший мириться с неудачами, слегла в постель, пожаловавшись Кариму на то, что все в моей жизни пошло не так, как я рассчитывала. Упадок моих душевных сил пришелся на тот период, когда бизнес Карима быстро расширялся. Поскольку свободного времени у него выдавалось мало, он почти не мог ни утешить меня ни освободить мою душу от меланхолии, этой непрошеной гостьи, что вывела меня из равновесия, заставив бросить радостную погоню за счастьем.

Я с каждым днем чувствовала себя все более одинокой. Подавляя в себе все эмоции, кроме жалости к самой себе, я стала плохо спать и слишком много есть, быстро набирая лишние фунты. Из-за того, что на меня по-прежнему не обращали внимания те, кем я пыталась командовать, у меня катастрофически начал портиться характер, и я не могла сдерживаться ни в отношениях с семьей, ни в отношениях со слугами. Я даже приобрела отвратительную привычку накручивать волосы на пальцы, дергать и кусать их. От этого они стали короче и реже. Это продолжалось до тех пор, пока Карим, заметив мою привычку, саркастически не сказал, что решил, будто я наняла нового, более рьяного парикмахера, а оказывается, я просто веду себя как малое дитя, вырывая волосы.

Я не замедлила огрызнуться, несправедливо обвинив Карима в том, что он никого не любит, кроме самого себя, и по этой причине мне одной приходится следить за нашими детьми.

Карим сдержался, но его взгляд устремился вдаль, и мне показалось, будто он, не выходя из комнаты, покинул меня. Когда настроение снова вернулось к нему, он сказал, что пытался вспомнить успокоительные строки, которые он прочел однажды, о воспитании непослушных детей. Карим процитировал: «Вашим детям вы можете передать вашу любовь, но не мысли, ибо у них есть свои собственные».

– Кахлил Джибран, – сказала я.

– Что?

– Это строка из «Пророка». Это я прочла тебе эти самые строки, когда ты ждал рождения своего первенца.

Строгое лицо Карима потеплело, когда улыбка тронула его губы, и я подумала, помнит ли он о тех счастливых, мгновеньях, которые так много лет назад мы провели вместе с нашим новорожденным сыном.

Но, по всей видимости, это было не так, потому что он отпустил мне комплимент, сказав:

– Султана, ты удивительное создание. Как можешь ты помнить такие вещи?

Карим всегда удивлялся тому, что если я что-то услышала или однажды прочла, то могу потом точно воспроизвести это по памяти.

Это признание порадовало меня, но причины моей неудовлетворенности были слишком глубоки и разнообразны, чтобы комплимент мог повлиять, на мое настроение. В стычке с детьми моя безумная страсть заставила меня забыть о ясном, логическом складе ума моего мужа. Поскольку сражаться мне было не с кем, я продолжила нападки на Карима. Презрительно усмехнувшись, я сравнила его с Нероном, этим безумным римлянином, остававшимся слепым к несчастью даже тогда, когда его империя была объята огнем.

Разозленный непрекращающимися оскорблениями, Карим решил отказаться от заботливого участия и предоставил мне возможность подумать над репликой, которую он бросил мне на прощание. Его оскорбительные слова прозвучали так:

– Султана, у тебя все есть. Все же ты всего боишься и ничего не понимаешь, Я предвижу, что в один прекрасный день ты попадешь в заведение, специально предназначенное для психически больных людей.

Я зашипела, как змея, и Карим ушел. Дома он не появлялся на протяжении двух дней.

Вскоре после нашей горячей перепалки я сидела и одной рукой бессознательно теребила волосы, а другой листала один из многочисленных иностранных журналов, когда мне на глаза попалась статья, в которой говорилось о редкой болезни, поражающей исключительно женщин, в результате чего они выдирали себе волосы до тех пор, пока не становились совершенно лысыми. Облысев, эти несчастные продолжали выдирать и поедать свои брови, ресницы и прочие волосы, покрывающие тело.

Я оставила свои волосы в покое. Неужели у меня эта болезнь? Я бросилась к зеркалу, чтобы посмотреть на себя, и принялась искать на голове проплешины. Мои волосы и в самом деле выглядели поредевшими. Теперь меня охватило настоящее беспокойство, поскольку от тщеславия я так и не избавилась, и мне совсем не хотелось лысеть! Кроме того, мусульманская религия запрещает женщине быть лысой.

Время показало, что болезни у меня не было, так как в отличие от женщин, описываемых в статье, мое неравнодушное отношение к красоте позволило мне довольно быстро избавиться от дурной привычки.

Несмотря на спасенные волосы, я все боялась, что утратила любовь к жизни, и тогда я сказала себе, что если не покончу с изматывающей депрессией, то годы возьмут свое, и я рано постарею. Почувствовав к себе жалость, я представила, как буду умирать медленной смертью, испытывая постепенное угасание всех чувств.

Из этого самоуничтожающего состояния меня вывела моя дорогая сестра.

Сара, мой задумчивый гений, почувствовала снижение моего жизненного тонуса и начала проводить со мной большую часть времени, поднимая своим безраздельным вниманием мое настроение. Она хорошо понимала мои чувства, так как знала, что я оказалась в плену переживаний из-за Абдуллы и Амаии.

Моя сестра с чувством сострадания посмотрела на меня, когда я слезно жаловалась ей:

– Сара, если бы мне пришлось начинать жизнь сначала, мне кажется, я бы этого не вынесла.

Губы Сары слегка изогнулись в улыбке:

– Султана, из нашей семьи мало кто выжил бы, если бы начинал жизнь сначала, – заметила она.

Мы взглянули друг на друга и, не выдержав, расхохотались.

Сестра моя была просто прелесть. Нельзя сказать, что у Сары совсем не было собственных проблем. У нее самой был неуправляемый ребенок, и все же, когда я особенно остро нуждалась в ее помощи, она пришла ко мне. Если четверо из пятерых детей моей сестры стремились к совершенству, то Нашва, которая родилась в один день с Амани и теперь вступила в пору отрочества, находила удовольствие в противостоянии.

Под большим секретом Сара сказала мне, чтобы я благодарила Господа за то, что Амани ударилась в религию, поскольку у нее с Нашвой была прямо противоположная проблема. Ее дочь неумолимо влекло к представителям противоположного пола. Асад уже дважды замечал, что в музыкальном магазине в торговом центре города она встречается с саудовскими подростками.

С залитым слезами лицом Сара призналась мне в том, что дочь ее неистово кокетничает с каждым мужчиной, которому приходится вступать на территорию их дворца. И дрожащим голосом она поведала о том, что неделю назад Нашва затеяла недвусмысленный разговор с двумя молодыми филиппинскими водителями. Один из братьев Нашвы случайно подслушал беседу, а когда ее об этом спросили, Нашва прямо призналась, сказав, что должна хоть как-то развеять монотонность жизни в Саудовской Аравии.

Асаду пришлось уволить молодых водителей и нанять мусульман постарше, которые будут чтить законы и не станут обращать внимания на своенравное поведение женщин его семьи.

А в это самое утро Сара слышала, как ее дочь разговаривала по телефону с подругой. Девчонки в деталях обсуждали приятные физические данные старшего брата подруги. Саре показалось, что Нашва положила на этого юношу глаз, и теперь решила, что ей придется пересмотреть возможность посещения ее дочерью этого дома.

Безответственное поведение Нашвы беспокоило Сару, накладывая на ее лицо печать озабоченности. С горечью она сказала, что одним из просчетов природы оказалось то, что красота и добродетель ее дочери шли разными путями. Нашва, по словам моей сестры, была красавицей с невинным лицом, которой, к огромной жалости, недоставало добродетели.

Я вынуждена была согласиться, что мои трудности с Амани бледнели на фоне проблем моей сестры, связанных с Нашвой. У меня, во всяком случае, было хоть одно утешение – благочестивость Амани находила одобрение в глазах религиозных властей, в то время как поведение Нашвы могло опутать Сару и Асада бесконечной паутиной саудовской религиозной и правовой системы.

И снова меня стала мучать мысль о том, что все же моей дочерью была Нашва, в то время как Амани по духу была ближе Саре. Я уже собиралась спросить об этом Сару, но вдруг меня охватило волнение, что за таким беспочвенным предположением может последовать действительный обмен дочерьми. Тогда я напомнила себе о том, что в моей стране лучше вести борьбу с упорным религиозным фанатиком, чем с юной особой, одолеваемой сексуальными желаниями.

Чтобы поднять настроение сестры, я сказала ей, что мы, родители, когда вопрос касается наших детей, зачастую не видим в них ничего, кроме плохого. Я стала думать, какие хорошие черты Нашвы можно было бы привести в пример, но так ничего не смогла вспомнить.

Сара и я некоторое время хранили молчание и только обменивались взглядами. Нам не надо было говорить – мы понимали друг друга без слов.

Думая о дочери, сестра завела разговор о прогрессе цивилизации. Наши дети, огражденные от всех житейских проблем, купающиеся в невероятной роскоши, получающие высоконравственное воспитание, удовлетворяющие все свои духовные устремления, тем не менее ничего не выиграли в своем развитии от такой тщательно продуманной организации их жизни.

Сара пришла к выводу, что человеческий характер вытекает непосредственно из человеческих генов и что ее дети вместо заботливо ухоженных растений могут вырасти с таким же успехом дикими сорняками.

– Кроме того, – со смехом сказала она, – те, кто в одном возрасте были радикалами, в другом могут стать реакционерами, так что никому не дано знать, что вырастет на самом деле из наших отпрысков.

Поскольку всегда было самым верным средством избавиться от собственных проблем – это узнать о проблемах другого человека, пусть даже глубоко любимого вами, то и я почувствовала, что значительно приободрилась.

Рассмеявшись, я согласилась с сестрой, сказав, что семена, посеянные нами, еще не все взошли. Подумав о том, что все в жизни находится в руках Аллаха, я решила, что больше не стану беспокоиться.

Сара пошла узнать, как обстояли дела у ее младших детей, оставленных на игровой площадке дворца, расположенной неподалеку от зоопарка Амани. Я же тем временем собиралась принять ванну и переодеться, после чего мы намеревались навестить Фаизу. С тех пор, как бедная девочка была насильно возвращена в королевство, ни Сара, ни я не виделись с ней, хотя не без удивления узнали о том, что она поправилась и даже начала принимать наиболее близких друзей и родственников.

Впервые за много дней ощутив позабытое уже спокойствие, я оказалась совершенно неподготовленной к неожиданному звонку мужа.

Голос его показался мне неестественно напряженным.

– Султана, пойди в мой кабинет и найди в сейфе паспорт Абдуллы.

– Зачем? – спросила я.

Карим велел мне замолчать и сделать так, как он приказал.

Подумав о самом худшем, я уронила на пол трубку и опрометью бросилась в домашний кабинет мужа, расположенный на первом этаже дома. Руки отказывались повиноваться, и мне потребовалось три попытки, чтобы справиться с комбинацией цифр номерного замка.

Свой паспорт муж держал в сейфе на работе, а паспорта детей и мой собственный находились дома.

Пальцы мои копались в многочисленных бумагах и документах. Паспорта Абдуллы не было!

Тогда до меня дошло, что вместо четырех я насчитала всего два паспорта. Посмотрев все еще раз, я убедилась в том, что паспорт Махи, как и паспорт ее брата, также отсутствовал.

Что произошло? Как могло это случиться? Никто, кроме Карима и меня, не знал цифрового шифра этого сейфа.

– Нет! – ужаснулась я, когда не смогла найти и специального разрешения, подписанного Каримом, которое давало женщинам нашей семьи право выезжать за пределы королевства без сопровождения родственников-мужчин.

Я пришла в смятение. Неужели Маха отправилась путешествовать одна? Или они с братом покинули королевство вместе?

В кабинете Карима зазвонил его личный телефон – муж мой устал ждать. Когда я взяла трубку, он закричал:

– Султана! Что происходит?

Я рассказала Кариму о моем неутешительном открытии.

– А доллары?

Я и не подумала проверить, на месте ли были деньги. В сейфе мы держали крупную сумму долларов, чтобы можно было срочно покинуть королевство, случись, скажем, в нашей стране религиозная революция. Это были деньги, предназначенные для выкупа с целью обеспечения себе безопасного выезда из государства, которые, как мы надеялись, нам не доведется использовать.

Я открыла большой ящик в верху сейфа. Так и есть! Сейф был пуст! По мере того, как росло наше волнение относительно спокойствия в стране, росла и сумма. Абдулла взял из сейфа более миллиона долларов наличными. Неужели мой сын совершенно утратил здравый смысл?

– Доллары пропали, – мрачно сообщила я.

– Отправляйся в школу и проверь, там ли Маха, а я еду в аэропорт.

– Торопись! – выкрикнула я. Я знала, что мой сын находился на пути в Ливан. Но как Маха оказалась вовлеченной в это дело? Естественно, Абдулла не мог взять сестру в такую опасную страну. От страха меня затошнило.

– Я попробую связаться с тобой из машины. Все. Сделай так, как я тебе сказал. Найди Маху!

Я схватила простое платье и поспешно натянула его через голову. Я надевала абайю, чадру и шайлу, бегая по всему дому в поисках Сары, которую намеревалась попросить поехать со мной к Махе в школу. Я крикнула Конни, чтобы та нашла Мусу, самого молодого из наших египетских шоферов, единственного человека, которого, насколько мне было известно из прошлого опыта, можно было убедить превысить дозволенную в городе скорость.

Школа Махи находилась в пятнадцати минутах езды на автомобиле от нашего дворца, но мы прибыли на место за десять. По дороге я рассказала Саре то немногое, что знала о случившемся.

Семнадцать девушек из класса Махи, присутствовавшие на уроке истории, записывали что-то за учителем, которого видели на большом телевизионном экране, расположенном в центре классной комнаты. Урок велся в записи на видеопленке, поскольку в Саудовской Аравии мужчине-учителю запрещено вступать в личный контакт со своими ученицами.

Когда я ворвалась в класс, лицо Махи стало пунцово-красным. Увидев дочь, я нависла над ее партой и произнесла:

– Маха! Ты здесь!

Маха оттолкнула от себя мои руки и воскликнула:

– А где, по-твоему, я должна была находиться ?

Я сказала директрисе школы, что мне нужно забрать Маху домой. Не проявив ни малейшего любопытства по отношению к моему необычному поведению, та спокойно велела Махе собрать учебники. Она только поинтересовалась, не будет ли Маха отсутствовать более одной недели. Поскольку я ничего не знала, то ответила, что будет. Тогда начальница сказала, что попросит учителей Махи провести с ней уроки после ее возвращения.

– Мама! Что происходит? – спросила Маха, когда мы садились в автомобиль.

– Я боялась, что ты с Абдуллой.

– С Абдуллой?

Маха, которой в эту пору было всего семнадцать лет, в высшей школе для девушек была самой младшей. Сын, которому было девятнадцать, должен был в это время находиться в университете, учебном заведении, открытом только для мужчин.

Маха с удивлением уставилась на меня. – Мама, ты себя ведешь как ненормальная, – она вопросительно взглянула на Сару, ища в ней подтверждения. – Тетя, в чем дело?

Сара объяснила загадку с паспортами, обмолвившись, что мы не понимаем, зачем Абдулле понадобилось брать паспорт Махи.

Тут наши взгляды с Сарой встретились, и мы без слов поняли, что подумали об одном и том же,

– Фаиза! – одновременно произнесли мы имя девушки.

Я приказала водителю отвезти нас в дом Фуада и Самии.

– Немедленно!

Теперь план Абдуллы мне стал совершенно ясен. Мой сын взял паспорт Махи для жены Джафара, Фаизы! Абдулла задумал спасти ее. Под именем Махи должна была выехать Фаиза! Фаиза, а не Маха должна была с моим сыном отправиться в Ливан! С закрытым чадрой лицом женщине в Саудовской Аравии ничего не стоит выехать за границу, имея на руках чужой паспорт.

Когда Маха поняла значение поступка Абдуллы, она взмолилась, чтобы мы вернулись домой.

– Мама! Пусть они уедут!

Это был трудный момент. Если я ничего не сделаю, чтобы уведомить родителей Фаизы, то окажусь соучастницей неблаговидного вмешательства сына в личные дела посторонних людей. Если же я стану причиной продолжительной или даже вечной разлуки Фаизы с человеком, которого она любила настолько, что посчитала возможным стать его женой, то вся моя борьба за права женщин в моей стране будет сведена на нет.

Несколько минут, показавшихся нам вечностью, мы с Сарой вопросительно смотрели друг другу в глаза, не зная, что предпринять. Ясные глаза Сары, казалось, заглядывали в мою душу. Я знала, что в этот момент моя сестра вспоминала ужасное сексуальное надругательство, которому подверглась во время первого замужества. Если бы наша мать не восстала против отца, рискуя собственным браком и возможной разлукой со своими дорогими детьми, Сара навсегда бы осталась сексуальной заложницей мужчины, которого ненавидела, и никогда бы не узнала той прекрасной любви, что пережила вместе с Асадом.

Принятое мной решение было результатом неприятия тех жестоких ограничений, которым подвергаются женщины моей страны. Желая походить на своих предков только в самом лучшем, я скомандовала Мусе:

– Отвези нас домой.

Маха рассмеялась и всю дорогу целовала меня, едва не задушив в объятиях.

Глаза сестры посветлели. Она улыбнулась, сжала мою руку и сказала:

– Не беспокойся, Султана, ты приняла верное решение.

В свою очередь, глаза Мусы невероятно широко раскрылись, он то и дело открывал и закрывал рот, напоминая мне перегревшуюся на жарком солнце птицу. Лицо его еще больше потемнело, и я видела, что он жестоко разочарован таким поворотом событий.

Я заговорила на французском языке, которого он не понимал.

– Посмотрите на лицо шофера, – сказала я сестре и дочери. – Он явно не одобряет моего поступка.

– А какой мужчина в этой стране одобрил бы право женщины самой выбрать себе мужа? – поинтересовалась Маха. – Назови мне хотя бы одного!…и я выйду за него замуж!

Я припомнила все события того дня и почувствовала неожиданное облегчение. Наконец моя беспокойная душа обрела покой, потому что я поняла, что в жилах моей дочери текла такая же кровь, как и у того просвещенного человека, который, правда, еще не знал о своем освобождении.

– Абдулла, – ответила я тихо. – Твой брат и мой сын. Абдулла такой мужчина.

В счастливом молчании я смотрела в лицо дочери, но образ его заслонили воспоминания прошлого. Я видела тельце моего первенца, лежащего в руках его матери. Чувства, что я пережила в день его рождения, в мгновение ока возродили во мне такую бурю радостных эмоций, которая по своей природе не могла длиться долго. Тогда я подумала, будет ли мой новорожденный сын поддерживать закабаление женщин в нашей стране, а следовательно, способствовать его укреплению. Я молила Аллаха, чтобы это было не так, чтобы влияние его на историю моей страны было благотворным и помогло внести изменения в жесткие традиции социального устройства Саудовской Аравии.

Трудно было дать спокойную оценку действиям Абдуллы, но глубоко в сердце я одобряла его поступок, зная, что в сыне осуществилась моя потаенная мечта. Ребенок мужского пола, рожденный мной, обязательно начнет преобразования в моей отчизне.

Каким смелым оказался мой сын!

Больше не заботясь о реакции Мусы, я заговорила по-арабски, напомнив Саре и Махе о том, что мужчины поколения Карима однажды уже внимали голосу разума и поднимали вопрос относительно женщин, но их голос в стычке с воинственными религиозными фанатиками не был услышан. Огорченная робостью мужчин моего поколения, я больше никогда не взирала на них с надеждой.

Но надежда в Саудовской Аравии не была потеряна, потому что мы, женщины, еще рождали мужчин, подобных Абдулле.

Я заявила Махе и Саре о своей уверенности в том, что мой любимый сын был принцем, который в один прекрасный день использует всю силу своего влияния на то, чтобы облегчить положение саудовской женщины.

Испытав в результате смелого поступка сына прилив энергии, весь остаток пути домой я уже не могла говорить ни о чем другом, вызывая негодование Мусы своим откровенным обсуждением полной свободы для женщин, в том числе и для его собственной жены, которую он, отправившись на заработки в Саудовскую Аравию, оставил жить со своими родителями в небольшой египетской деревушке.

Карим нетерпеливо ждал моего возвращения. Он как будто совсем не был удивлен счастью, которое источал весь мой облик. Я решила, что причину перемены моего настроения он, должно быть, отнес на счет нашей дочери, которая оказалась на месте. Он так и не узнал, что моя радость была связана с сыном и тем фактом, что Абдулла восстал, против несправедливости, обратившись в сторону свободной жизни для всех людей.

Маха, немного напуганная яростным блеском глаз отца, сославшись на какие-то неотложные дела, удалилась.

Сара, забрав детей, отправилась домой к Асаду, прошептав мне па ухо, чтобы я ей позвонила при первой же возможности.

Откуда-то издалека доносился то усиливающийся, то стихающий голос Амани, предававшейся общению с Богом.

Наконец я осталась с мужем наедине.

Я полагала, что строгость Карима связана с тяжестью бремени того открытия, что он сделал, и была совершенно не подготовлена к его безжалостным обвинениям.

О своих чувствах он заявил, даже не удосужившись ни о чем спросить меня:

– Султана, ты приложила руку к побегу Фаизы.

На короткое мгновение от этого обвинения я потеряла дар речи. Как человек, гнев которого не знает пределов, я перешла всякие границы и, совершенно выйдя из себя, замахнулась на Карима кулаком, намереваясь ударить по руке.

Хорошо знакомый с моими повадками, Карим, в отличие от меня, был готов к атаке. Он отступил в сторону и увернулся от удара.

За прошедшие годы Карим отточил свои реакции до совершенства, так что в наших ссорах он казался сдержанным, к на его фоне я всегда представала не в лучшем свете. И сегодняшний день не был исключением.

– Султана, сейчас не время для драк. Наш сын и Фаиза покинули королевство, – муж схватил меня за плечи. – Ты должна сказать мне, куда они собираются.

Никакие мои доводы не могли убедить мужа в том, что я никакого отношения к планам Абдуллы не имела и что наш сын вполне мог унаследовать мой превосходный дар к обману.

Я почувствовала себя в шкуре городского воришки, которого заподозрили в краже пропавшей буханки хлеба. Так мое прошлое аукнулось мне в настоящем, на невинную женщину обрушилась настоящая лавина обвинений.

Дорогой ценой платила я за свое бунтарство.

Я полагала, что поведение Карима, как моего мужа, должно было быть более достойным, о чем и сказала ему.

Карим недоумевал, как мог он верить мне. Он сказал, что женился на женщине, которая была наполовину ангелом и наполовину дьяволом, и дьявол во мне зачастую руководил ангелом, а там, где речь касалась жизни женщин, я вообще не могла говорить без лжи и действовать без вероломства!

Разозлившись как никогда – ибо кто из людей способен выносить ложные обвинения с улыбкой па лице, – я плюнула Кариму под ноги и вышла из комнаты, пообещав больше никогда не вступать в разговор с человеком, за которого вышла замуж.

Карим тогда изменил тактику, решив, что без моей помощи вряд ли сумеет отыскать сына и вернуть дочь Фуада. Карим сказал, что если был неправ, то просит прощения, но я должна спасти сына от дальнейшего участия в оскорбительных для другого мужчины действиях и ввязывании в чужие семейные дела.

Но, заподозрив, что за этим стоят совсем другие мотивы, к его просьбе о прощении я осталась безучастной и, зажмурившись, чтобы не видеть его лица, сделала знак рукой, чтобы он ушел.

Как только дверь захлопнулась, от радости удовлетворенного чувства мщения не осталось и следа.

Где находился мой сын? Был ли он в безопасности?

В течение пяти дней дом наш не знал покоя, потому что ни Карим, ни я не могли общаться друг с другом миролюбиво. Амани молилась и плакала, а Маха пела песни о любви и праздновала побег Фаизы.

***

Есть ли в жизни что-нибудь более приятное, чем успех?

Одержимая одной целью, Фаиза сумела избежать ловушек, расставленных ее семейством, и воссоединилась со своим любимым.

Реакция Фуада и Самии на отчаянный побег их дочери превзошла все мои ожидания. Готовая в любой момент броситься к Кариму, чтобы умолять его, используя свое положение, защитить нашего единственного сына, я была приятно поражена тем смирением, с которым воспринял Фуад поведение своей дочери.

На пятый день после исчезновения Абдулла позвонил нам с Кипра, маленькой островной страны, расположенной недалеко от берегов Ливана. Наша реакция Абдуллу ничуть не испугала, и он твердо, несмотря на наши протесты, заявил, что осуществил акт справедливости, воссоединив снова Джафара и Фаизу.

У меня перехватило дыхание, когда Абдулла признался, что час назад Фаиза звонила родителям и те, оставив гнев, просили только об одном, чтобы им была предоставлена еще одна возможость принять Джафара как своего сына, Фуад сказал дочери, что если она и Джафар не отвернутся от них, то и он обещает не «вступать в те же бурные воды во второй раз».

Как справедливо замечено, человек отвергает компромисс, когда чувствует свою силу, и идет па соглашение, когда слаб. Угнетаемые страхом никогда больше не увидеть свою прекрасную дочь, Фуад и Самия пришли к выводу, что лучше бы им принять ее брак с человеком, стоящим гораздо ниже их по благосостоянию и социальному положению.

Но, склонная к подозрительности, я подумала, что, возможно, это трюк, чтобы заманить Джафара в страну, где он был совершенно бесправен. Оказавшись в Саудовской Аравии, он мог бы попасть за решетку под любым благовидным предлогом, если бы Фуад только этого пожелал.

Но родители Фаизы развеяли мой пессимизм.

В тот же день Фуад и его семья вылетели в Грецию, и в золотой стране, где мужчины были достаточно цивилизованными, встретились с Джафаром и Фаизой. Мысли, более ужасные, чем смерть, были отброшены в сторону, и Джафар и Фаиза наконец обрели счастье в единении с семьей, которая однажды бросила вызов законности их союза.

Для Фаизы было выправлено специальное разрешение выйти замуж за мусульманина из другой страны, и в одном из отелей Каира в Египте состоялась их второе, на этот раз более праздничное бракосочетание.

Карим и я вместе с нашими дочерьми также ездили туда, чтобы присоединиться к сыну для участия в торжестве.

Джафар и Фаиза настояли на том, чтобы гости обоего пола вместе прибыли на прием, даваемый в отеле «Мена Хауз». Их большая любовь даже сурового Карима заставила улыбаться, хотя как член королевской фамилии он испытывал стыд, что его сын посмел вмешаться в частную жизнь его друга. Напряженность Кариму помогли снять Фуад и Самия, признавшись ему в том, что другого конца не могло и быть, поскольку еще до похищения Фаизы Абдуллой, видя чрезвычайную печаль дочери, они уже стали подумывать над тем, что лучше было бы вернуть ее Джафару. Печаль Фаизы не могла оставаться незамеченной, и, как Фуад заверил моего смущенного мужа, они сами в день бегства Фаизы были уже готовы сдаться.

Мы видели, как обнимал Фуад Фаизу и Джафара, словно все они были одним целым. По счастливому взгляду Джафара и сиянию глаз было видно, что он любит свою молодую жену еще безумнее, чем раньше.

Это было что-то невероятное! Саудовская женщина с радостью была отдана в жены тому, брак с которым был запрещен.

Я прошептала Кариму на ухо:

– Видишь, даже прямую линию можно заставить искривиться!

Семейная трагедия была превращена в картину величайшей гармонии.

Поздно вечером того же дня мы с Каримом из внутреннего дворика нашей каирской виллы любовались красотой египетского неба.

Муж мой изумил меня искренним раскаянием и просьбой простить его. Мучаясь чувством стыда и любви, Карим пообещал, что впредь никогда больше не станет безосновательно подозревать меня в чем бы то ни было. Абдулла сказал ему, что в его план, связанный с побегом Фаизы, я не была посвящена. А цифровую комбинацию нашего сейфа Абдулле сообщил Карим. Но в горячке событий он забыл об этом!

Потом, словно вспомнив о чем-то, Карим полез в карман и извлек огромнейший из бриллиантов, когда-либо виденных мной, Камень был подвешен к золотой цепочке. Муж мой осторожно застегнул ожерелье у меня на шее, и я почувствовала прикосновение его губ к плечу.

Несколько лет назад я ненавидела горькую пустоту своего супружества. Всего месяц назад я с жадностью искала смысл жизни. Наступивший момент был благодатной почвой для всех видов эмоций – любви, сожаления и в большей степени смятения. Неужели Карим был тем редким типом саудовца, который сочетал в себе нежность, мужественность, практичность и ум? Неужели я ошибалась в своих оценках его характера?

Как мог саудовец соответствовать моему представлению о счастье, когда именно с саудовскими мужчинами я всю свою сознательную жизнь вела борьбу?

Я когда-то слышала, что скупец никогда не бывает удовлетворен своими деньгами, а мудрец – своими знаниями. Может быть, и я была женщиной, которой неведомо удовлетворение? Вероятность этого пугала меня.

Мне в голову пришла еще одна арабская пословица: «Если твой муж сладок, как мед, не слизывай его сразу».

Карим предстал передо мной в ином свете. Вспомнив о многочисленных оскорблениях, нанесенных ему, я молила Аллаха, чтобы он укоротил мой язык и увеличил силу ума.

Я улыбнулась мужу, и тут же почувствовала, как затягиваются многие душевные раны, нанесенные мне поведением Карима в ранний период нашего брака.

По необъяснимой причине шрамы мои стали почти незаметны.