Дело по постройке обители спешно двигалось вперед. Григорий целыми днями не покидал работ, и указывал, и сам во всем помогал, как мог. Силы у него будто утроились, и он то появлялся среди одной кучки рабочих, то его исхудалое лицо мелькало в другом конце расчищенной площади.

Гулко звенели топоры рабочих, прилаживающих бревна, и сруб церкви быстро поднимался вверх.

Одновременно с церковью росли и кельи для иноков, и трапезная, незатейливый забор кривой лентой обегал все место, расчищенное под обитель.

Все покупные материалы и продовольствие для рабочих шли из княжеской казны.

На ночь все отправлялись домой в город, и, кроме отрока да двух караульных, никого не оставалось на постройке.

Нередко сам князь наведывался сюда, чаще всего один, а то и с молодым княжичем или с Матурой.

Григорий привык к их посещениям и передавал Ярославу о том, что ему удалось сделать в это время.

— Как у тебя здесь хорошо, Гриша, — говорил княжему отроку княжич, — свободы, простору много, так бы и не ушел отсюда.

С нежною любовью посмотрел Григорий на княжича.

— Дозволь мне, батюшка, остаться у него здесь, — стал просить Михаил у отца, — поживу здесь хоть недельку…

Но Ярослав, напуганный смертью своего первенца, не разрешил княжичу остаться. Он скучал без сына и не мог и одного дня оставаться без него.

— Не теперь, сынок, после, по весне, смотри, лист уж желтеет, осень на дворе, холодно.

— А Грише-то не холодно разве здесь? — простодушно спрашивал мальчик.

Великий князь смутился.

— Он уже, сынок, привык, — ответил Ярослав.

Грустно было Михаилу покидать своего друга.

— Попроси, Гриша, батюшку, чтобы он меня здесь оставил!

Григорий печально взглянул на ребенка: он всей душой любил княжича и рад был бы, чтобы тот остался с ним.

— Нельзя тому быть, — сказал отрок, — нужно покоряться родительской воле.

И князь с княжичем уехали домой.

Осенний день рано угас, рабочие разошлись, и в недостроенных зданиях воцарилась тишина.

А князя ждала дома радостная весть.

Давно лелеянная надежда сделаться матерью улыбнулась молодой женщине. Краснея от смущения, Ксения сообщила об этом Ярославу.

— Да будет благословенно грядущее дитя, кто бы оно ни было, отрок или отроковица, — радостно проговорил князь, обнимая жену.

— Это нам Бог посылает, — пролепетала в свою очередь Ксения, — за твое благочестие, княже.

На другое же утро князь нарочно поехал за Волгу рассказать о своей радости Григорию.

— Велик Господь и в скорбях и в радостях, какие Он посылает людям, — прошептал Григорий.

Полный радостных чувств, плыл на дощанике Ярослав обратно в Тверь. Все радовало его, все веселило его сердце.

«Вот избавил меня Господь от тяготы душевной, и сохранил Григория, и наставил на доброе дело, — думал князь. — У меня добрая жена и хорошие дети — сын и дочь, Бог даст, и второй сын будет. С новгородцами я в мире, брат Александр в ладу со мною. Все, слава Богу, хорошо, радостно и любовно!»

И, не дожидаясь, пока дощаник пристанет к берегу, Ярослав выпрыгнул на прибрежный песок и поспешно стал взбираться к детинцу. Хотелось ему в такую минуту быть поближе к своей семье.

У входа в княжеские хоромы его встретили отроки.

— А мы, господине княже, за тобой на тот берег только что хотели ехать, княгиня спосылала нас.

По встревоженным лицам отроков князь сразу догадался о чем-то недобром.

— Что? Что такое приключилось?! — испуганно проговорил он.

И, отстранив рукою отрока, Ярослав быстро взбежал на крыльцо и поднялся в покои княгини. Здесь сенные девушки встретили его с заплаканными глазами.

Не расспрашивая их, князь прошел дальше, в опочивальню детей.

Раскинувшись в забытьи на лавке, устланной мягким персидским ковром, лежал княжич Михаил.

Около него вся в слезах стояла княгиня с княжной Анной.

— Что? Что такое?! — испуганно спросил Ярослав и бросился к сыну.

Тяжело дышавший княжич узнал отца и слабо ему улыбнулся.

— Разнемогся весь наш княжич, — со слезами ответила Ксения, — играл с отроками у крыльца на улочке, вернулся в хоромы, стал жаловаться на горлышко.

Беспомощно стояли окружающие перед больным ребенком.

Крупные слезы покатились из глаз князя, родительское сердце подсказывало ему, что не остаться в живых княжичу…

«Вот она, наша жизнь-то, — думалось Ярославу, — все тлен и прах! Счастье с горем живут, знать, неразлучно…»

Докторов в те времена было мало, да и те лечили плохо, только к домашним средствам да натираниям разным и прибегали в случае крайности, а всего больше надеялись на милость Божию.

Ярослав немедленно послал в собор, просил открыть царские врата и молиться за болящего княжича.

Увы! Тщетны были молитвы, и княжич Михаил отдал душу Богу.