Утро только что начиналось, но секретарь графа Бодуара уже давно напился шоколада и работал за большим столом хитрой итальянской работы, занимавшим почти треть комнаты, когда ему доложили о приезде Клотильды.

— Хорошо, пусть подождет.

Батист отошел от двери, чтобы передать ответ Клотильде, а аббат продолжал писать. Но работа уже не клеилась.

С некоторых пор племянница точно задалась целью выводить его из терпения. Что ей нужно в такой ранний час? Она ведь знает, что он занят особенно важными делами. Ее легкомыслие положительно растет не по дням, а по часам. Ребячится с утра до вечера, ни о чем серьезном с нею невозможно говорить, скучает без общества, рвется в Париж и не хочет понимать, что в ее положении помышлять о светских развлечениях и знакомствах более чем глупо, опасно и бестактно. Совсем забыла, что у нее нет другого способа спастись от заключения в монастырь, кроме вступления на то поприще, к которому ее готовили с детства и от которого она теперь так упорно уклоняется. А прежде она это понимала. Давно ли скептически относилась она к попыткам вернуть ей имя и состояние, на которые она имеет право? А теперь совершенно не то: какой-то бес пустоты и светскости начал смущать ее. Увлекается нарядами, возобновила сношения с монастырскими подругами; недостает только, чтобы она задумала замуж выйти за какого-нибудь проходимца, который, в надежде на богатое приданое, удостоит облагодетельствовать племянницу аббата Паулуччи своим плебейским именем! А тут, как на зло, ее дело в России тормозится; из последнего письма де Бретейля видно, что ему не удалось поколебать решение царицы не давать хода челобитной на корнета Углова. Какая-то там, говорят, влюбленная в этого корнета девчонка возбудила участие монархини.

Работа не клеилась. Аббат отложил в сторону перо, откинулся на спинку кресла и, возвысив голос, приказал сказать Клотильде, что он ждет ее.

Почти тотчас же дверь растворилась, и она вошла.

— Ну, что скажешь? Мы тебя ждали не раньше воскресенья, — начал аббат, не оборачиваясь к двери и отрывисто, недовольным тоном произнося слова. — Я не дальше, как вчера, заезжал к Потанто: он сказал мне, что ты занимаешься с этим русским, который живет у них. Хотя я, по правде сказать, не понимаю, для чего тебе русский язык, когда ты решилась у нас не служить, — ворчал он, продолжая отвертываться от племянницы, так как знал по опыту, что может сердиться на нее только до тех пор, пока не видит ее лица и что ей стоит только заговорить, чтобы смягчить его гнев. Но Клотильда молчала, и аббат воспользовался этим, чтобы излить всю желчь, накопившуюся у него против нее. — Да, ошиблись мы в тебе! Напрасно только тратили деньги и время. В эти три года мы подготовили бы себе другого деятеля, более способного, чем ты. Да что про это толковать! — прибавил он, безнадежно махнув рукой. — Будем довольствоваться хоть малым, и если ты приехала, то изволь сделать мне поскорее копии с этих трех черновиков.

С этими словами он вынул из бюро несколько бумаг и стал просматривать их.

А Клотильда все молчала и не трогалась с места. Только шелест ее платья да порывистое дыхание выдавали ее присутствие в комнате. Это продолжалось с минуту. Наконец, сделав над собою усилие, она заговорила глухим, изменившимся голосом:

— Не беспокойтесь разбирать эти письма, дядя, я их переписывать не буду.

Аббат с изумлением обернулся к ней. Никогда не позволяла она себе так говорить. С ума, что ли, сошла она? Но едва только успел он взглянуть на племянницу, как гнев его сменился испугом.

— Что с тобой? Ты больна? Что случилось? — спросил он.

— Ничего особенного со мной не случилось, — ответила она, сдержанно и холодно отстраняя руку, которую он протягивал к ней. — Я приехала сказать, что решила исполнить ваше желание. Если кавалер д'Эон едет в Лондон, то вы можете сказать ему, что я согласна сопровождать его, — прибавила она неестественно твердым голосом.

Невольно отшатнулся аббат от нее, чтобы пристально всмотреться в ее бледное, осунувшееся лицо с сверкающими лихорадочным блеском глазами, а затем заявил, что желает знать причину такого внезапного решения.

Молодая девушка с досадой пожала плечами и отрывисто возразила.

— Зачем вам знать это? Обещаю вам исполнять в точности все ваши приказания, отказаться от собственной воли, сделаться в руках ваших живым трупом.

— У тебя большое горе, — мягко заметил он.

— Всю эту ночь я продумала: поступить ли в монастырь или посвятить жизнь служению вам, и решила, что являться перед вечным Судией, не уплативши своего долга перед вами, было бы нечестно, — сказала Клотильда, оставляя вопрос дяди без ответа.

Он подошел к двери, запер ее, затем сел в кресло у камина с догорающими угольями и, указав ей на другое кресло против себя, сказал:

— Ты судишь правильно. Садись и потолкуем. О, не бойся, тайн твоих я не коснусь и требовать твоего доверия не стану! Если ты не чувствуешь потребности открыть мне свою душу, это — твое дело; я должен только знать: можешь ли ты быть нам полезна при том нравственном состоянии, в котором ты теперь находишься?

— Я совершенно здорова, мои силы и способности все те же.

— Хорошо. Ты меня никогда не обманывала, и я не могу не верить тебе. Перейдем к делу. Почему ты непременно хочешь служить с кавалером д'Эоном?

— Потому что он отправляется в Англию.

— В Россию ты, значит, ехать не желаешь? — спросил аббат, не спуская с племянницы пристального и пытливого взгляда.

Она вздрогнула, и по ее лицу пробежала судорога, точно от прикосновения горячего железа, но, тотчас же овладев собой, она решительно вымолвила:

— Не желаю.

— Жаль. Там у нас теперь завязываются интересные интриги. Царица Елизавета сделала манифестацию в пользу малолетнего сына великой княгини. Есть полное основание надеяться, что он будет объявлен наследником престола вместо отца, а его мать — регентшей. Нам нужна там особа, которая служила бы нам, как Каравакша в былое время, понимаешь?

Клотильда молча кивнула.

Тогда аббат продолжал:

— Мне нечего говорить тебе, что обстоятельства, равно как и лица теперь уже не те, что двадцать лет тому назад, и что такая личность, как Каравакша, при такой умной и просвещенной принцессе, как великая княгиня, большой пользы нам теперь не принесла бы. Тут нужна такая девушка, как ты, которая подружилась бы с великой княгиней и, в качестве лектрисы или учительницы языков, вошла бы с нею в самую тесную духовную связь. Неужели тебя такая роль не соблазняет? Поразмысли о моем предложении, прежде чем отказаться от него; не пришлось бы каяться.

— Я своего решения не изменю, дядя, никогда.

— О, не произноси этого рокового слова, дитя мое! Не зарекайся ни в чем! Как жизнь наша, так и воля наша в руках Господа Бога! — воскликнул аббат.

— Я пришла сказать вам, дядя, что готова ехать с кавалером д'Эоном хоть сейчас, и даже, чем скорее, тем лучше, но лишь в том случае, если вы исполните мою просьбу.

— Какая просьба? Ты знаешь, что я ни в чем не могу отказать тебе.

— Даю вам клятвенное обещание, — начала девушка, поднимаясь с места и торжественно возвышая голос, — что я исполню в точности все ваши приказания и буду служить вам и кому вы велите без рассуждений, без ропота и устали, как Христу, Спасителю моему. Обещаю вам беречь свое здоровье, чтобы оно в нужную минуту не изменило мне. Обещаю не поддаваться никаким искушениям, ни ласкам, ни страху, ни угрозам, ни любви; обещаю вам оставаться глухой к чужим мольбам и советам, слепой до всякой прелести. День и ночь буду я молить Бога, чтобы каждый мой вздох, каждая слеза, каждое слово и помышление принесли те плоды, которые нужны вашей цели. Но вы должны сейчас, не медля ни минуты, написать барону де Бретейлю в Петербург, что отказываетесь от вашей претензии на сына моего отца, корнета Владимира Углова, и почтительнейше просите царицу забыть про вашу челобитную. К этому вы прибавите, — продолжала она, не обращая внимания на изумление и негодование дяди, — что вследствие новых обстоятельств вы пришли к убеждению, что ваша просьба не имеет тех оснований, которые вы ей ошибочно приписывали.

— Это уже слишком! Ты хочешь заставить меня лгать? — запальчиво воскликнул аббат.

— Это будет не ложь, а чистая правда, и я вам сейчас докажу это, — спокойно возразила Клотильда. — Вы ведь хлопотали обо мне, чтобы вернуть мне состояние и имя, на которые я имела, по вашему мнению, право…

— По закону! По закону!

— Пусть будет по закону. Но какой закон может заставить меня принять это имя и состояние, когда я от того и другого отказываюсь? Я была до сих пор Клотильда Паулуччи и до последнего издыхания останусь ею. Клянусь памятью своей матери, что, если вы не согласитесь исполнить мое желание, мы никогда больше не увидимся. Я поступлю в монастырь без взноса, на самую низкую должность и никогда во всю свою жизнь не приму от вас никакой помощи… О, дядя! — воскликнула она вдруг, падая пред ним на колена и умоляюще протягивая к нему руки. — Неужели вы не видите, как я несчастна? Сердце мое разбито… личной жизни у меня больше нет и никогда не будет: на что же мне имя и состояние? Зачем делать человека несчастным из-за меня? Но я молода, красива, умна, талантлива; я выросла возле вас, училась в вашей школе, прониклась всеми вашими взглядами; могу быть полезна вам, а через вас и Франции. Я могу сделаться для вас тем, чем сделалась бы моя мать, если бы несчастье поразило ее не после, а перед вступлением ее на поприще, к которому готовил ее отец, точно так же, как вы готовили меня к нему. Дядя! Дядя! — продолжала она, с тоской схватывая руку, которую аббат протянул, чтобы поднять ее, и прижимаясь к ней губами. — Вы заменили мне и мать и отца, вы клялись моей матери, напутствуя ее на смерть, что никогда не покинете меня! Не покидайте же меня в самую тяжелую минуту жизни! Я знаю, что вам тяжело, что сердце ваше обливается кровью при мысли отказаться от мщения, от счастья смыть пятно с памяти вашей покойной сестры и дать мне имя; я знаю, что в эту минуту вы испытываете то, что испытали, когда к вам привезли ее, опозоренную и обезумевшую от отчаяния. Я все это знаю и все-таки умоляю вас дать мне минуту… не счастья, нет, — счастья для меня не существует на земле, — а хоть минуту душевного спокойствия после испытанных мною нравственных пыток! Откажитесь от преследования невиновного человека, и я буду благословлять вас до последнего вздоха, чему бы вы меня не подвергли за жертву, которой я требую от вас, что бы вы меня ни заставили делать, с кем бы ни заставили жить.

Аббат не прерывал племянницы. Его душа была полна такого смятения от воспоминаний, которые она каждым своим словом будила в нем, что он не в силах был произнести ни слова. Да и что сказал бы он ей? Она была права. Он был слишком проницателен и слишком хорошо знал человеческое сердце, чтобы не понять, что она права и в том, что теперь, с разбитым сердцем, без личной жизни, с одним только стремлением забыться и уйти от самой себя, она им будет вдвое полезнее, чем тогда, когда она жила собственной жизнью, с жаждой наслаждений…

И поседевший в политических боях дипломат знал по житейскому опыту, что всегда счастье одних строится на слезах и отчаянии других и что удачам победителей всегда служат пьедесталом разбитые сердца и загубленные жизни.

«Таков закон природы, значит, так надо, значит, того хочет Бог», — повторял он себе, чтобы заглушить боль сердца. А оно продолжало нестерпимо ныть и, чтобы скрыть страдание, отражавшееся на его лице, он отвернулся от Клотильды, продолжавшей смотреть на него умоляющим взглядом, подошел к столу и стал что-то писать дрожащей рукой.

Минут через десять аббат поднялся с места и, указывая на написанный нервным почерком листок, приказал племяннице переписать его набело.

— Что пропущено, дополни… ты мой слог знаешь. Надо торопиться. Кавалер наверно уже нашел себе спутника. Но ты не беспокойся: без нашего согласия он никого не может взять, — проговорил он отрывисто, продолжая избегать встречаться с Клотильдой взглядом.

Не дожидаясь, чтобы она села к столу, он вышел из комнаты и прошел на половину графа де Бодуара.

Тот сидел за ранним завтраком в столовой.

— Ваше сиятельство, надо скорее готовить секретные депеши в Лондон: спутник кавалеру д'Эону нашелся, — заявил Паулуччи голосом, звучавшим глухо от усилия казаться спокойным.

— Отлично! Но присядьте же. Не хотите ли позавтракать со мною? Прибор аббату! — обратился граф к одному из лакеев, стоявших за его стулом.

Но аббат отказался от завтрака и только присел в кресло, которое лакей поспешил пододвинуть ему к столу.

— Кого нашли вы в секретари к кавалеру? — спросил граф.

— Моя племянница соглашается сопровождать его, — сдержанно произнес аббат.

— Клотильда? — с изумлением воскликнул граф де Бодуар. — Да ведь она наотрез отказалась.

— А теперь согласна. Капризна, как все женщины, — заметил, пожимая плечами, аббат. — Во всяком случае нам на нее положиться можно.

— Еще бы! Да лучше этого ничего не придумать! Но послушайте, если уж она в таком для нас благоприятном настроении, то не воспользоваться ли этим, чтобы отправить ее в Россию? Там нам теперь нужнее иметь преданного человека, чем в Англии. Как вы думаете?

— Нет, ваше сиятельство, ей надо сначала поработать с таким опытным человеком, как кавалер д'Эон. Одно дело — изучить предмет в теории и другое — применять познания на практике. Пусть поработает прежде с кавалером д'Эоном.

— Пожалуй вы и правы, но кого же мы пошлем в Петербург?

— Туда надо только отвезти депеши и ответ на письма великой княгини и Барского. Это можно поручить тому молодому человеку, который ждет здесь у моря погоды.

— Про него, кажется, ничего, кроме хорошего, не слышно. Он ведь все еще живет у ваших? Вы о нем справлялись?

— Справлялся и нахожу, что довериться ему можно, — с усилием произнес аббат.

Граф пристально посмотрел на него.

— Вам как будто нездоровится сегодня, Паулуччи? — спросил он с участием. — Вы очень бледны, и вид у вас утомленный. Всю ночь верно провели за работой?

— Да, я мало спал эту ночь. Но не в том дело, здоровье у меня железное, вынесу и это, — отрывисто возразил аббат и тотчас же, не давая своему слушателю продолжать допрос, прибавил, что должен доложить его сиятельству еще об одном деле, лично касающемся его.

— Что такое?

— Я отказываюсь от иска, начатого против того русского офицера…

— Почему? — с живостью прервал его граф. — Теперь самое время заняться им, и я собирался напомнить о нем в своем письме к великой княгине…

— Не трудитесь, ваше сиятельство, мы отказываемся вести дело.

— Но почему же? Ведь это для Клотильды? У нее нет ни имени, ни состояния…

— Состояние у нее будет: она — моя единственная наследница. Что же касается имени, то на том поприще, на которое она вступает, ей оно не нужно. Все равно придется всю жизнь скрываться под чужим именем, — сказал с горькой усмешкой аббат.

— Почем знать! Она молода и так красива…

— Что многих может прельстить? О, в этом я не сомневаюсь. Попытки уже были. Но, как и теперь, так и позже, эти попытки успеха иметь не будут. Что же касается того, чтобы жениться на Клотильде… На авантюристках не женятся, ваше сиятельство, и она не хуже нас с вами понимает это. Она воспиталась в этих понятиях. Готовя свою племянницу к тому поприщу, на которое она теперь вступает, я не скрыл от нее, чему она подвергается и от чего должна навсегда отказаться. Известна ей также история ее матери… О, она хорошо вооружена для борьбы и принесет нам немалую пользу, — в этом сомневаться нельзя! Самое опасное время для нее миновало, ей уже теперь и жалеть нечего: жить, как все, она уже не может…

Аббат смолк на полуслове, испугавшись признания, невольно сорвавшегося с его губ; но граф поднялся из-за стола, не возражая ему и не требуя объяснений.

Он прошел в кабинет и, если бы даже старый его приятель и не проговорился, он догадался бы, что его постигло неожиданное и страшное горе, по одному его голосу, по выражению его искаженного страданием лица, по всей его фигуре, сгорбившейся и осунувшейся за несколько часов, как после продолжительной и мучительной болезни. Ему это показали бы и зеркала, мимо которых они проходили, отражавшие рядом с его блестящей и статной фигурой жалкое и беспомощное существо, изнемогавшее под бременем душевной муки.

— Вас постигло горе, друг мой? Не могу ли я помочь вам? — спросил граф прочувствованным голосом, когда они очутились вдвоем в большой, глубокой комнате с запертыми дверями и с окнами, выходившими в парк. — Вы, я надеюсь, не сомневаетесь в том, что это было бы для меня большим счастьем…

Аббат не дал ему договорить.

— Кроме Бога, никто не может помочь нам, ваше сиятельство, — сказал он, почтительно целуя протянутую ему руку. — Если бы было иначе, то, не дожидаясь вашего милостивого предложения, я обратился бы к вам, как к человеку, ближе и дороже которого у меня нет на свете, — произнес он с достоинством.

Наступило молчание. Граф в раздумье несколько раз прошелся по комнате. Как ни жаль ему было своего верного друга, он понимал, что ничем помочь ему не может. Был уже такой случай, четверть века тому назад, когда оба они были еще молоды, полны сил и надежд. Тогда тоже начинали завязываться узы между Францией и Россией, столько раз завязывавшиеся и потом порывавшиеся. Граф вращался тогда в обществе сановников, поддерживавших этот союз, и король, тогда еще молодой и платонически увлеченный «северной девой», как тогда вошло в моду называть дочь Петра, интриговал против своих старых министров, отвергающих этот союз. Он знал, что царевна к нему неравнодушна, что она отказывает всем претендентам на ее руку потому, что питает к нему романическое чувство, и это не могло не льстить его юному самолюбию. Роман завязывался и развертывался через посредство таких блестящих, отважных и самоотверженных посредников, как Ла Шетарди, Дуглас, Лесток; король уже начинал увлекаться описанием красивой наружности «северной девы», ее длинной черной косы, влажным взглядом ее синих больших глаз, опущенных черными ресницами, величественным ростом и обаятельной улыбкой. Очевидцы распространялись про ее веселость, остроумие, очаровательную любезность, про то, что она говорит по-французски, как парижанка, страстно интересуется Францией и не устает расспрашивать про красавца-короля, с которым мечтал соединить ее покойный отец.

Да, это был настоящий роман, с тайными обменами портретов и писем, со сдержанными, но тем не менее красноречивыми признаниями, роман, длившийся много-много лет, то замирая и переходя в дружбу и даже в охлаждение, то снова вспыхивая и зажигая кровопролитные войны. За ходом этого своеобразного романа с одинаковым вниманием следили как в России, так и во Франции. И тут, и там дипломатические умы трудились над извлечением из него пользы. И тут, и там были жертвы, поплатившиеся годами слез за попытку принять в нем участие, как бедная Леонора Паулуччи например…

Теперь начинается нечто новое. Та же комедия, но с новыми актерами, с новыми декорациями и с новыми дирижерами. Удастся ли теперь достичь того, чего старые не могли достигнуть — союза между двумя народами, так мало схожими друг с другом?

— Но если Клотильда решилась ехать, то надо сказать ей, что медлить нельзя, — заметил граф, останавливаясь перед аббатом.

— Она предупреждена и готова отправиться в путь хоть сейчас. Ей известно, что время терять нельзя, если мы хотим помешать союзу Англии с Россией. Кавалер д'Эон не даром торопится. Он будет очень рад решению Клотильды, так как ему до сих пор не удалось найти секретаря. Но нам можно будет доверить ему теперь то, что раньше было бы опасно доверить: Клотильда будет поддерживать с нами секретную переписку, помимо официальной. Надо только дать ей ключ к шифру и снабдить ее еще кое-какими инструкциями. Я займусь этим сейчас.

— А известно ли ей, что она может быть представлена ко двору в Лондоне?

— Все ей известно, и она на все согласна.

— Прекрасно! Ступайте же к ней и скажите, что я хочу видеть ее перед отъездом. Да, вот что еще, — продолжал граф де Бодуар, возвышая голос, чтобы заставить аббата, дошедшего уже до двери в соседнюю комнату, вернуться, — как же насчет того молодого человека? Можно доверить ему письмо к великой княгине? Сумеет ли он выполнить, как следует, такое важное поручение? Не даст ли он себя арестовать на границе агентам Воронцова? Ведь царица Елизавета еще жива, и агенты ее наследника не дремлют.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, на него положиться можно. Я доверю ему также письмо к канцлеру по моему делу.

— В таком случае отлично. А не знаете ли вы, кто он именно? При дворе рассказывали историю с разбойниками, в которой, говорят, какой-то молодой русский, в одежде купца, проявил себя настоящим рыцарем, этот незнакомец спас жизнь молодому Клавьеру, который с сестрой — большой любимицей королевы, как вам известно, всюду разыскивает его и даже обращался для этого к начальнику полиции. Я кое что узнал про этого таинственного иностранца: в тайной полиции такого мнения, что этот герой — не кто иной, как молодой русский, который проживает в доме вашей сестры и которого мы знаем под именем Вальдемара.

— Очень может быть, что оно так и есть, — холодно заметил аббат, — и мне кажется, что все это — только лишняя причина спровадить его скорее на родину. Когда настоящее его имя сделается известно в городе, он нам уже тогда никакой пользы принести не может.

— Правда. Дайте же ему знать, чтобы он завтра явился ко мне: мы его в тот же день и отправим.

— Я этим распоряжусь, ваше сиятельство.

Граф сел к своему письменному столу, чтобы приготовить письма, которые должен был послать с Угловым, а аббат вернулся в комнату, где оставил Клотильду за перепиской письма к канцлеру Воронцову, с просьбой прекратить дело, начатое по челобитной, поданной им на поручика гвардии Углова, ровно полгода тому назад.