Очевидный отказ Беортрика содействовать был, пожалуй, наихудшим моментом той зимы. Еще не одну неделю после этого дух мой метался между отчаянием от бедственности моего положения и горечью от безразличия моего спутника. Я никак не мог отделаться от воспоминания о том бесстрастном, если не сказать бесчувственном, взгляде. Воскрешать в памяти тот момент было все равно что пробовать языком больной зуб: воспротивиться нельзя, а в итоге все равно вспышка боли.
Но впереди меня ждало еще большее огорчение.
Как-то днем в начале марта, когда сосульки на наличнике нашего оконца уже подпитывали своей капелью талые воды весны, на пороге у моей старухи появился кто-то из кагановой стражи. Он пришел, чтобы отвести меня в сруб кагана: я должен был предстать перед каким-то иноземцем, а если точнее, то посланником. Сердце во мне взыграло. Я уже и позабыл об уготованной мне каганом роли заложника. Кто знает, может, король Карл решил возобновить с непокорными аварами прерванные отношения? В каком-то недоумении счастья я даже осмелился предположить: уж не архиепископ ли Арн, прознав каким-то образом о моем пленении, приложил к происходящему руку?
В сравнении с прошлым разом зал аудиенций кагана был освещен не в пример ярче. В комнате были расставлены десятки масляных светильников. На высоких железных лапах горели также свечи толщиной в руку, внося свою лепту в общую задымленность, от которой щипало глаза. В комнате вовсю шел пир. Сундуки и прочее убранство были отодвинуты так, чтобы по центру за низким столом могли сидеть два десятка гостей, размещенных на скамьях друг напротив друга. Во главе стола на своем деревянном троне восседал каган. Слева от него устроился тот дородный, похожий на жабу авар. Ну а по правую руку, по всей видимости, и находился иноземный посланник. С обидным разочарованием я вдруг понял, что передо мною абсолютный чужестранец. Мелькнула даже нелепая мысль: он случайно не из тех человечков, в существование коих верят многие из англов? Дело в том, что посланник был крохотным – ну просто карлик! Он сидел, а у самого голова возвышалась над столом не выше каганова плеча. Прямо как дитя лет десяти, выросшее во взрослого, не прибавив ни единого дюйма в росте. Вместе с тем на нем была красивая, изысканного шитья мантия в серую и золотистую полоску, а чело обрамляли ажурные темные кудряшки. Думается, стой я с ним рядом, я бы уловил тонкий аромат духов, который сейчас заглушался грубыми, аппетитными запахами жареной вкуснятины – говядины, баранины, – от которых в животе у меня плотоядно заурчало.
Маясь раздумьем, что это за человек, я оглядел оба ряда гостей: ведь сия залетная птица, должно быть, припорхнула сюда со своей стайкой. Разочарованность моя лишь усилилась, когда среди аварской знати я заметил двоих явных чужеземцев. Оба были смуглокожими, в плащах из белой шерсти с алой оторочкой, а на плече у каждого виднелись броши с каменьями. Один, постарше, был с коротко подстриженной шевелюрой проседью, а второй, помоложе, с такими же опрятными кудрями, что и посланник по соседству с каганом. Мне показалось – как потом выяснилось, ошибочно, – что они были из римской аристократии.
Внимание мое возвратилось к той троице во главе стола. Каган в эту минуту тянулся взять что-то со стола. Вот он поднял этот предмет, и сердце мое гулко стукнуло. В сладком, как бы предсмертном отчаянье я увидел, что в руке он держит золотой кувшин. Даже на расстоянии можно было определить, что по форме он точь-в-точь, как тот сосуд, похищенный в Падерборне. Расстояние мешало мне разглядеть, украшен ли он изображением конного триумфатора, но что-то подсказывало мне: вот оно. Ум мой поплыл. Я попытался представить, какими путями мог золотой сосуд попасть обратно в Аварию. Безусловно, это не могло быть простым совпадением – дескать, какой-то вор сбыл эту вещь дельцу, а тот вместо того, чтобы переплавить ее в слиток, взял и перепродал сосуд тем же аварам. Мелькнула мысль о том, что кувшин был украден по заказу. Но если это так, то кто-то должен был знать, что мы с номенклатором тайно изъяли эту вещь у папского распорядителя Альбина, а затем я доставил ее в Падерборн.
Куда ни глянь, сплошные недомолвки…
Я озадаченно оглядел роскошество золотой и серебряной утвари, выставленной на стол, дабы впечатлить посланника. Поглядеть здесь действительно было на что: кубки, блюда, свыше дюжины чаш разных форм и размеров – в основном простые, без изысков и украшений. А вот на ближнем ко мне краю стола стояла небольшая чашка удивительного исполнения. Размером с согнутую ладонь, пузатенькая, она стояла на четырех ножках, и с одной стороны ремесленник придал ей вид бычьей головы – да-да, с рыльцем и рожками! Озирая стол, я заметил еще одну такую же. Получается, пара. И тут до меня дошло, что и золотой сосуд в руках кагана тоже, возможно, был частью пары, а в Падерборне был похищен его близнец.
Тычок в ребра заставил меня опомниться. Мой сопроводитель добивался, чтобы я смотрел впрямую на кагана. Аварский правитель указывал на меня пальцем и вместе с тем что-то говорил сидящему рядом малышу-посланнику. Тот вежливо кивал, и его манерность меня впечатляла. Судя по всему, он понимал язык аваров. Они обменивались фразами еще несколько минут, и по ходу этого разговора посланник несколько раз поглядел на меня с абсолютно отрешенным лицом. Ну а я стоял, где стоял, ожидая, что меня подзовут.
Однако этого не произошло. По окончании разговора каган небрежно махнул в мою сторону рукой: мол, увести. Сопроводитель, не мешкая, вывел меня на улицу. От отчаяния и горькой, уничижительной иронии к самому себе я готов был расплакаться. Кто ты есть, думал я, и кем ты стал теперь? При этом я нутром чуял, что виденный мною золотой сосуд был парой тому, что уплыл из Падерборна. И если бы я мог каким-то образом завладеть им и доставить его архиепископу Арну, то моя миссия оказалась бы выполненной. Но что такое мечты в сравнении с действительностью? Призрачный туман. Может статься, что свободы мне не видать вовек. И жизнь свою я закончу прислужником у аваров, отвергнутый и забытый окружающим миром. Невыносимая тошнота безвременья снедала меня.
* * *
Когда наутро я выходил из лачуги с пустой бадьей, настроение мое было по-прежнему сумрачным. К несказанному удивлению, снаружи на улице меня дожидался тот коротышка-посланник. Одет он был столь же прихотливо, как и на вчерашнем пиру, только теперь на нем был плащ с лисьим воротником и парчовый берет с оторочкой. Стоял посланник без сопровождения.
– Если у тебя есть пара свободных минут, мы могли бы перемолвиться словом, – сказал он на отменном франкском, нежно и чуточку загадочно улыбаясь.
На секунду я оцепенел, но быстро собрался с мыслями.
– Уж чего, а времени у меня предостаточно, – ответил я с гордым безразличием, а сам поспешил открыть перед ним дверь.
Войдя, он учтиво поклонился Фаранак, глянувшей на него подозрительно и вместе с тем с любопытством. Мне хватило начатков аварского, чтобы понять смысл его слов:
– Почтенная госпожа, буду благодарен, если ты позволишь мне поговорить с твоим слугой.
Сомнительно, чтобы старуха по своей глухоте его расслышала. Он же в ответ лишь с надменной резкостью втянул ноздрями воздух и, повернувшись ко мне, сказал:
– Имя мое Никифор. Я посланник Ее величества императрицы Ирины к Кайяму, кагану аваров. – Сделав паузу, он насмешливо и внимательно оглядел убогую комнатушку. – Каган Кайям утверждает, что Его величество король Карл послал тебя сюда чинить беды.
– Каган Кайям заблуждается, – резко ответил я.
Мне было любопытно, для чего этот человек все-таки явился. Ирине, императрице Константинополя и повелительнице греков, до моей скромной персоны вряд ли есть дело, а разочарований с меня хватит.
– Каган убежден в обратном, – с вежливым достоинством осадил меня Никифор. – Он говорит, что ты был застигнут с большим количеством золота и картами аварских укреплений. Он считает, что деньги предназначались для оплаты восстания, а то и для найма возможного убийцы.
– Жизни кагана я не угрожал ничем, – сказал я, не пытаясь скрывать недоверия к этому коротышке-греку. – Судя по тому, что он никому не позволяет носить при себе оружия, врагов у него достаточно и без меня. Так что множить их число я не собирался.
Посланник с примирительной улыбкой развел руками:
– Прошу понять меня правильно. Прошлой ночью каган мне заявлял, что не прочь подвергнуть тебя пыткам. Так он надеется установить, к кому именно из аварских вождей ты думал обратиться с теми деньгами. Я-то думал, что смогу его переубедить.
Во мне, сковывая дыхание, взрастал душный страх.
– Король меня никуда не посылал. Указания мне давал Арн, – рассказал я гостю.
– Архиепископ Зальцбургский?
Я кивнул, в очередной раз впечатленный осведомленностью греческого посланника.
– И что же добряк архиепископ приказал тебе сделать с этими деньгами? – нежно вопросил он. – Чтобы воздействовать на кагана, мое объяснение должно быть убедительным.
Что же в самом деле ему ответить? Я знал, что архиепископ Арн намеревался как-то выставить этот сосуд против папского распорядителя Альбина, но, как и почему, мне было невдомек. По каким-то причинам за обладание тем сосудом гибли люди.
– Все те деньги были золотыми монетами. Их предполагалось переплавить для изготовления столовой утвари. Как я и сказал кагану, выполнить такие изделия под силу лишь аварским мастерам, – повторил я свою легенду, хотя, отвечая, заранее знал, что объяснение мое слабо и расплывчато.
Неверие в глазах Никифора мелькнуло лишь на миг – в следующую секунду он уже владел собой.
– А зачем она ему, та столовая утварь? – чуть насмешливо улыбнулся он. – Ну не в алтарь же? Я слышал, что нрава архиепископ довольно бесхитростного, но ведь не настолько, чтобы обращаться с заказом к ремесленнику, да еще языческому?
– А может, он хотел преподнести кагану подарок? – заартачился я. – Арн, как известно, отвечает за обращение аваров в христианство. Может, он таким образом изыскивает возможность установить с каганом добрососедство?
Прозвучало это опять же неестественно, но мною двигало ощущение, что чем меньше вести речь о сосуде с воином, тем лучше.
Между тем Никифор не отставал:
– А как должна была выглядеть та утварь?
– Чаша или кувшин, с образом конного воина. Который тащит за волосы пленного врага.
Глаза грека чутко сузились. Уже в который раз я подивился быстроте его мысли.
– В таком случае Арн не так сметлив, как мне казалось. У кагана такой кувшин уже есть. Даже, может статься, не один, а целых два.
– Два?
– У аваров большая любовь ко всему па€рному, – сказал посланник. – Это мы в Константинополе усвоили уже давно. И подарки им посылаем непременно в парах: то пару белых лошадей, то пару девушек-близняшек, что танцуют и поют, ну и так далее.
Он прервался и направил на меня взгляд своих проницательных глаз:
– Я так полагаю, монеты, которые ты вез, – золотые солиды?
Я кивнул.
– Где же, интересно, архиепископ Арн мог их раздобыть? – якобы с недоумением спросил Никифор. – Прав ли я, полагая, что речь идет об аварском кладе и что именно по этой причине при тебе была зарисовка Хринга?
Он меня, можно сказать, поймал. Врасплох. Мое замешательство дало ему ответ.
– Если дело и впрямь дойдет до дознания, – заговорщически подмигнул грек, – то советую не упоминать людям кагана, откуда взялись те монеты.
Он искоса глянул на Фаранак.
– Знаешь, как она потеряла своего мужа?
Я помотал головой.
– При взятии Хринга, – сказал мой новый знакомый.
С этими словами он подошел к двери и удалился, оставив меня стоять в полумраке и полной растерянности.
* * *
Само собой, после этого я был как на иголках. И немудрено: ведь в любую минуту меня могли схватить и поволочь к кагановым истязателям на дознание! А потому несколько дней спустя, завидев деловито шагающего к лачуге стражника, я испытал тошнотную мутную слабость. В это время я сидел на низенькой кровле лачуги, куда взобрался, чтобы ее подлатать, так как с весенней оттепелью там обнаружилась течь. Посмотрев на стражника сверху, я узнал в нем старшего дозорного, что четыре месяца назад взял нас с Беортриком в полон.
– Спускайся! – скомандовал он, глядя наверх. – Ты нужен!
Я ощутил, как по спине у меня скатывается холодная струйка пота. Если меня начнут допрашивать о моей миссии в Аварии, то при дознании логичней всего присутствие именно этого воина как свидетеля.
Когда я спустился на землю, он велел мне идти с ним, но при этом не сказал куда.
Мне хватило запаса аварских слов, чтобы объяснить, что очаг у Фаранак почти совсем угас, так что надо бы вначале подзапасти ей дров и хвороста.
– Некогда, – отмахнулся дозорный и двинулся прочь, не оглядываясь. Пришлось поспевать следом.
Мне представлялось, что целью визита Никифора было упредить меня, что предстоят допросы насчет золотых монет. Я отчаянно раздумывал, как мне построить рассказ при дознании. Уповать оставалось, пожалуй, лишь на то, что авары дадут мне проглядеть конфискованные ими записи, и тогда я разыщу ту копию метки золотых дел мастера, оставленной на сосуде с воином, – тот рунический символ, который я перерисовал в Риме. Тогда я смогу предъявить его как свидетельство, что в Аварию я прибыл единственно с целью разыскать того мастера, а солиды вез как материал для переплавки. На самом же деле единственной моей надеждой было то, что аварские дознаватели вызовут на допрос еще и Беортрика, а он выскажется в мою защиту. Но и это казалось маловероятным. Вероломный саксонец уже отверг в присутствии кагана свою осведомленность насчет цели моей миссии и теперь менять свои показания не будет ни за что. С мстительным и злым удовольствием я подумал: если Беортрик решит бросить меня один на один с моей участью, то за его предательство я отплачу тем же и расскажу аварам, что он принимал участие в той резне при взятии Хринга.
Авар, пришедший за мной, шагал размашисто и быстро. Утро выдалось тусклым и безрадостным, с хмурой свинцовой синью низкого неба. Воздух уже утратил свою зимнюю жесткость, и по бокам от тропы дотаивали острые хребты грязно-серых сугробов. Казалось, отовсюду сочится вода: на тропе ступить было некуда от мутных глинистых луж – или огибай, или шлепай прямо по ним. Вокруг слышалась людская речь, причем не только на аварском, но и на других наречиях, которых я не распознавал. Как видно, зимняя столица каганата была домом не только местным, но и заезжим кочевым племенам и народам. Так мы дошли до площадки перед срубом кагана, но, к моему удивлению, не остановились, а двинулись безостановочно дальше. Так далеко от лачуги Фаранак я еще не забирался, а потому понятия не имел, куда именно мы держим путь. Вскоре деревянные строения сменились раскидистым лабиринтом шатров, кибиток и хижин. По дороге мы миновали пустые стойла и загоны для скота, где земля была взбита в слякотную жижу. Видимо, авары уже частично выгнали свои табуны и стада на весенние пастбища.
Наконец, мы подошли к отгороженному участку на краю городища. Здесь аккуратными рядами стояли двухколесные арбы, груженные оснасткой, памятной мне еще по участию в походе короля Карла. Это были части камнеметных орудий и тяжелых стрелометов. Иными словами, мы пришли на орудийный двор.
Здесь работали артели людей, занятых ремонтом, и здесь же мой сопроводитель передал меня под чье-то начало. С несказанным облегчением я понял, что приведен не на дознание, а всего лишь в помощь при ежегодном ремонте боевых орудий аваров. Это подтвердилось, когда со мной заговорил на франкском долговязый, нескладного вида человек, к которому я был приставлен подручным.
– Гляди-ка, сразу несколько гнезд на натяжном валу лопнуло, – посетовал он, досадливо оглядывая крутильный механизм онагра. – Дождевая вода вон залилась, подмерзла, дерево возьми и тресни. Говорил я им: ставите машины на зимовку – первым делом запечатывайте гнезда.
«Им» – это, видно, аварам. Сам говоривший на авара не походил, и я спросил, откуда он родом.
– Из Ломбардии, – ответил тот. – В плен попал во время первой аварской войны. Десять лет без малого прошло. Обратно в свои края, возможно, уже и не попаду. Да и ладно. Здесь к наладчикам относятся с должным почтением.
– Я вот тоже пленник, – заметил я, – но не могу сказать, что мне это так уж нравится.
– А это смотря как ты себя проявишь. Авары от каждого иноземца ждут, что он умно владеет своим ремеслом. Видно, потому и тебя сюда определили. – Ломбардец кивком указал на людей, копошащихся вокруг орудий. – Кого здесь только нет! Гепиды, греки, славяне, франки… Есть среди них рабы, есть и вольные. Некоторые вон обзавелись семьями и уже сами себя считают аварами.
Он озабоченно поцокал языком: обнаружилось еще одно гнездо, поврежденное морозом.
– Придется все это разобрать.
– Боюсь, проку от меня тебе будет негусто, – признался я. – Опыта у меня в этом деле нет.
– Ничего, нахватаешься.
Мы взялись разбирать онагр, и, надо сказать, впервые со дня моего пленения я получал удовольствие от того, что делаю. Была некая отрада в нехитрой возне, использовании клиньев и рычагов для спасения механизма, сбережения его от дальнейшей порчи. К тому же мой напарник был словоохотлив, а имея за спиной десяток лет жизни среди аваров, мог ответить кое на какие вопросы, вызывавшие у меня недоумение. Например, я спросил его об обряде с кружащимся колдуном.
– Это действо проводится у них ежегодно, в день зимнего солнцестояния, – просветил меня мой товарищ по плену. – Кам – так они называют своего заклинателя духов – наделяет кагана силой на весь грядущий год и вручает ему символ власти.
– Ты о золоченом черепе?
– О нем самом. Он у них передается из поколения в поколение. В незапамятные времена авары одолели некий народ, который был их злейшим врагом, обезглавили их верховного вождя, а череп его превратили в питейную чашу. Ну а начальник над войском аваров был в тот день избран первым каганом. И нынче тот, кому достается череп, признается на грядущий год вождем всех аваров.
Теперь понятно, отчего была так довольна старая Фаранак: ее племянник повторно утвердился каганом. Это же заставило меня задуматься, не является ли тот изображенный на сосуде победоносец, к седлу которого приторочена отсеченная голова, как раз тем самым первым каганом.
– А кто избирает кагана на грядущий год? – спросил я.
Ломбардец пожал плечами:
– Все наверняка согласовано загодя. Кам лишь провозглашает правителя. Авары веруют, что вся сила сущего ниспосылается каким-то там духом на небесах. А колдун во время обряда якобы к нему взывает и направляет ту силу в череп. Ну а череп вручает избранному правителю. Правитель пьет из черепа на пирах. Обычай довольно гнусный.
Лично я во время пира черепа в руках кагана не видел. О чем и сказал собеседнику.
– Верно, – согласно кивнул он. – Золоченый череп он достает на пирах, где собираются вместе все вожди племен, тарханы. И Кайям им показывает, кто над всеми глава.
Мне вспомнился тот авар с жабьим ртом, пожиравший взглядом, полным ненависти, вновь испеченного кагана с золотым черепом в руках. Этот человек был, похоже, соперником теперешнего правителя.
– Тебе не известен дюжий такой авар, у которого рот, как у большой лягушки? – спросил я. – Это, видимо, кто-то из приближенных?
– Тудун, – безошибочно определил мой напарник. – По своему чину он отвечает за западную границу, что делает его вторым человеком после самого кагана.
– Мне показалось, что Кайяма он как-то не жалует.
– Так ведь он из другого племени, – рассеянно заметил ломбардец, передавая мне один из деревянных рычагов, отвечающих за натяжение ворота. – Вставь конец рычага в тот зазор между рамой и барабаном ворота. Затем приподними, а я вдарю по краю этой вот киянкой.
Я поднатужился, и барабан чуть сместился на своей оси.
– Мне тут на днях довелось встретиться с греческим посланником, – сказал я, не желая прерывать разговор. После месяцев почти полного одиночества так приятно было тешиться беседой, особенно на знакомом мне языке!
Ломбардец глазами указал мне надавить на рычаг и еще два раза жахнул киянкой, после чего, шумно выдохнув, ответил:
– А, этот… Он обычно появляется об эту пору. Мы кличем его гадючим карликом.
– С чего бы? – спросил я, вновь налегая на рычаг.
– Где он, там всегда случается что-нибудь гадкое. Может, нам потому и приказано поторопиться с наладкой этих штуковин. Кто-то затевает поход.
С этими словами мой новый знакомый отошел на шаг и, взыскательно оглядывая онагр, отер лоб.
– Я не удивлюсь, если этот маленький хитроумец сейчас подначивает кагана возвратиться в Хринг, свою прежнюю столицу.
Я оторопел.
– Но ведь это чревато началом новой войны с Карлом! Не будут же греки поощрять нападение на франков? Если уж на то пошло, и те и другие – христиане, в отличие от закоснелых язычников аваров.
– Религия здесь ни при чем, – рассудил мой напарник. – Связанные войной с франками, авары не двинутся на греков. А если победят франки, авары, опять же, окажутся ослаблены. При любом из раскладов гадючий карлик вернется к себе в Константинополь довольный плодами своего вездесуйства.
– Ну а если верх одержат авары? – полюбопытствовал я.
– Тогда греки будут тем более довольны, – усмехнулся ломбардец. – Карл в своем могуществе им вообще поперек горла. Они пойдут на все, чтобы его как-то сдержать.
Он понизил голос так, чтобы со стороны не было слышно, и добавил:
– Среди аваров копится недовольство. Что-то такое зреет, и если прорвет, то всем нам, иноземцам, лучше будет зарыться куда-нибудь поглубже.
Я бы внял его предостережению, если бы мое внимание сейчас не было занято кое-чем другим: поверх его плеча, в отдалении, я углядел высокую фигуру, напоминающую Беортрика. Он руководил артелью, занятой поднятием на арбу камнемета.
– А ты не пересекался с еще одним франкским пленником? – спросил я. – Высокий такой, светлый, глаза бледно-бледно-синие. И на аварском хорошо говорит.
– Я знаю, о ком ты, – ответил ломбардец. – Только он не пленник. Живет с аварской женщиной, богатой. Двоюродной сестрой тудуна. Так что устроился он весьма неплохо.
Тот человек в стороне теперь отошел в сторону и стал виден отчетливей. Нет, это был не Беортрик.
Казалось бы, странно, но я почувствовал облегчение. Нельзя сказать с уверенностью, что я был бы рад встретиться с саксонцем лицом к лицу. Для чего? Чтобы получить очередной отпор? Передо мной замаячила новая тревога: если авары подтолкнут к войне короля Карла, это разрушит всякую надежду на обретение свободы. Пора было задуматься о побеге. И при этом полагаться целиком на собственные силы.
* * *
Возня с боевыми машинами продолжалась весь месяц. Каждое утро, закончив дела по хозяйству, я оставлял лачугу Фаранак и добросовестно отправлялся на орудийный двор, прежде чем за мной приходил кто-нибудь из аварских стражников. Так, за счет своей помощи, я рассчитывал втереться к аварам в доверие. Заодно это позволяло мне разнообразить пути следования через городище, а также присмотреть стойло, откуда можно будет выкрасть пару лошадей, на которых и отправиться к границе Аварской марки, где я окажусь вне досягаемости. Вспоминая путь, по которому нас с Беортриком доставили в столицу кагана, я усвоил, что дорога занимает три с лишним дня. Со сходом снега можно будет отправиться в обход главных дорог, деревень и стойбищ, так что посланным в погоню сыскать меня будет не так-то просто. Потихоньку я начал готовить и вещи, необходимые при побеге. Среди завалов барахла Фаранак я нашел старое, но вполне годное седло, порванную уздечку, которую заштопал, а также подсумок под еду, которую я стал понемногу подворовывать из запасов старухи. Роясь в хламе, я нашел и моток кожаных ремешков, пошедших на сбрую. В одном из них я распознал ту самую завязку, которой были стянуты мои запястья, когда стражники вели меня к лачуге. Эту полоску кожи я не без удовольствия приспособил к поводьям моей будущей запасной лошади.
Все складывалось вроде как в пользу моего дерзкого замысла. Каждый новый день был солнечнее и теплее предыдущего, а зимняя столица кагана словно оживала. Семьи готовились сниматься со своих зимовий, а потому в узких проулках царила сутолока. Зимняя одежда, половики и тряпье выносились и вывешивались на просушку, двери и окна открывались, входы шатров скатывались для большего доступа воздуха. Лошадям задавалось больше корма на выгулах, чтобы основательней подготовить животных к весеннему переезду. А стало быть, с побегом надо было не мешкать, поскольку летнее становище кагана могло, вполне вероятно, сместиться еще дальше от границы с Аварской маркой, а значит, и скакать до нее мне пришлось бы дальше. Время отбытия предрешилось для меня, когда однажды утром, на пути к орудийному парку, мимо меня проскакала небольшая группа аваров, направлявшаяся в глубь городища. Судя по добротности одежд и выделке сбруи и седел, это были не менее чем вожди племен. Ломбардец сказал, что это тарханы, проведшие зиму в более отдаленных поселениях. А прибыли они на большой совет, который созывается непосредственно перед весенним переселением. На совет длиною в день будет вызван кам, применить свой дар ворожбы и прорицания будущего. В его ответственность входит предсказание погоды на весь год, размеры пажитей, а также прорицание, ждать ли мира между родами и племенами или же быть войне. Ввиду торжественности и важности этого события работы на орудийном дворе были приостановлены.
Лучшей возможности ускользнуть и не придумаешь.
Тем же вечером, вернувшись в лачугу Фаранак, я собрал сбрую и подсумок с краденой едой и спрятал все это под изъеденным молью одеялом сразу за дверью. Все взвесив, я отказался от первоначальной мысли выбраться ночью в темноте: слишком велик был риск вызвать переполох у собак, что стерегли здесь чуть ли не каждый второй дом. Вместо этого я решил дождаться завтрашнего полудня. Тогда я смогу внаглую подойти к конюшне – открыто, с седлом в руке, – выбрать двух подходящих лошадей и уехать. Если же кто-то на пути остановит и спросит, то я скажу, что мне велели выгулять животных.
Наутро, пока Фаранак еще спала, я проделал свои обычные хлопоты по хозяйству. Сходил за водой, очистил от золы очаг, принес запас дров. И всякий раз, выходя наружу, я приценивался к погоде. Она была на славу: весенний озорной ветерок, в небе легкое солнце, рядом с которым белели пухлые облачка… Проулок возле дома был пуст, если не считать пары увлеченных игрой детей. Все тихо, никто не смотрит. Я вернулся в лачугу, подтопить напоследок огонь, и хотел уже откинуть одеяло, под которым лежала сбруя, как вдруг дверь с треском распахнулась, едва не слетев с петель, и внутрь ввалились двое аварских стражников. Гневно заверещала Фаранак, но на нее не обратили внимания, а меня, схватив под локти, выволокли наружу. Сопротивляться было бессмысленно, да к тому же я так растерялся, что ничего не смог сделать. Авары были пьяны – это чувствовалось как по идущей от них вони перегара, так и по их неестественной воинственности.
Меня они бесцеремонно потащили по проулку. Переваливаясь и оскальзываясь, мы шли той самой тропой, по которой я нес с реки воду. По дороге один из стражников, завернув ноги внутрь, стал заваливаться и непременно бы шлепнулся, если бы не ухватился за меня. Вместе мы заложили поворот направо и через пологий склон вышли к невысокому травянистому пригорку с видом на реку. Здесь был сооружен большой навес, открытый с боков. Было видно, что под его балдахином происходит собрание. Отсюда взору открывалась картина, чем-то напоминающая празднество зимнего солнцестояния. По центру, на виду у зрителей, опять совершал медленные извилистые движения кам, только сейчас большинство людей сидело на земле. В переднем ряду восседал каган, а рядом с ним тудун. Никифора видно не было, а кроме того, отсутствовали женщины с детьми. Судя по всему, это было то самое собрание совета вождей, о котором мне рассказывал ломбардец. Правда, он умолчал, что здесь еще и крепко пьют. Каждый тархан держал в руке кружку или чашу, либо посуда стояла рядом с ними на земле. Сам Кайям пил из золоченого черепа. На моих глазах он сделал долгий глоток и выставил череп для долива. И тут я ошарашенно увидел, что вино кагану, угодливо нагнувшись через плечо, подливает Беортрик. Свои блондинистые волосы наймит-саксонец сбрил, а одет он был как зажиточный авар – в длинные мягкие сапоги, просторные штаны и длинный кожан с воротом из черной овчины. Вот, отойдя, он занял место в небольшой стайке прислужников, стоящих за спинами господ. На меня саксонец даже не взглянул, хотя я стоял непосредственно напротив него, в каком-нибудь десятке туазов.
Вино он наливал из сосуда с воином.
Внимание всех тарханов было приковано к колдуну. Теперь кам, коленопреклоненный на траве, горбился, уперев лицо в колени. Затем он начал ритмично раскачиваться взад-вперед, напевно что-то бормоча приглушенным голосом, а через некоторое время снова сел неподвижно. Одежду ему составляли все те же причудливые лохмотья, а лицо, как и раньше, было укрыто тяжелой челкой из лент, свисающих с пернатого колпака. Вот он затряс головой из стороны в сторону, как осаждаемая слепнями лошадь, и ленты заколыхались, повторяя его движения. Затем кам нетвердо поднялся на ноги и достал из поясной сумки камень размером с кулак, округлый и гладкий, в синевато-белую крапинку. Он вытянул его на ладони, а другой принялся его поглаживать, медленно кружась при этом. Песнопение превратилось в заунывный вой, постепенно угасший, перейдя в молчание. Потом колдун рыгнул. По всей видимости, он тоже изрядно выпил. Стоя лицом к кагану, он высоким скрипучим голосом начал прорицать. Моего аварского было достаточно для понимания: колдун сулит доброе лето, в которое стада, отары и табуны аваров будут обильно плодиться и тучнеть.
Раз или два он слегка заикался, а голос его плыл. Колдун был, без сомнения, сильно пьян.
Оба мои стража удалились, оставив меня стоять перед аварскими вождями в одиночестве и глухом страхе. Сложно было взять в толк, зачем меня приволокли сюда, на совет, если только не проведали о моих приготовлениях к побегу.
Кайям задал колдуну вопрос. Он пожелал знать, не настала ли пора аварам прогнать с земель своих предков-врагов и воссоздать каганат во всей его былой славе.
Кам в ответ закрутился волчком и под постукивание-побрякивание амулетов на рубахе припустил прямиком ко мне. Я оцепенел. Остановившись на расстоянии вытянутой руки, колдун воззрился на меня. Из-за лент проглядывали его глаза – немигающие, свирепые и блестящие, как у птицы. Он бросил мне в лицо какие-то бессмысленные клекочущие слова, а затем поднялась его когтистая лапа с двумя вытянутыми пальцами, которая раздвоенным змеиным жалом потянулась к моим глазам. Я в безмолвном ужасе отпрянул. Но меня тут же цепко ухватила за плечо другая его рука, стиснув, чтобы я не шевелился.
Два пальца продолжали извиваться, а визжащий рот колдуна истекал слюной словно ядом. Сквозь туман испуга я невнятно что-то слышал про свои глаза, выдающие во мне предвестника великого зла. А за мной грядут те, кто желает нанести аварскому народу гибельный урон, говорил колдун. Не в силах унять тошнотную бешеную дрожь, я чувствовал, что белею лицом.
Когти кама – длинные, грязные – впились мне в плечо еще больнее, а жаркие брызги его слюны обдавали мое лицо. Вместе со слюной я ощущал какой-то мятный, чуть маслянистый запах – видимо, колдун нажевывал какую-то траву.
И тут до меня дошло, что кам этот – женщина.
По возрасту она не сильно отличалась от Фаранак. Может, была на несколько лет моложе и покрепче, – но все равно передо мной ярилась не более чем шумливая, обряженная в тряпье старая карга.
Возможно, она различила перемену, наступившую во мне с этим осознанием, или же запас яда в ней попросту иссяк, но она выпустила мое плечо и отступила назад. Я продолжал стоять, дрожа и судорожно глотая воздух, которым я все равно не мог надышаться. Страх надрывно уходил из меня. Видимо, перед этим собранием я предстал как образчик – как нечто, имеющее отношение к замыслам кагана насчет войны.
Колдунья возвратилась в середину круга. Там она простерла обе руки к небу, взывая о ниспослании силы сердцам, умам и оружию аварских воинов. С окончанием своей ворожбы руки она опустила, а голова ее бессильно свесилась на грудь. Затем ноги под нею прогнулись, и она, рухнув наземь, недвижно замерла безмолвной грудой наговорных амулетов.
Кайям поднял золоченый череп, символ своего владычества. Медным голосом – так, чтобы слышали все, – он возгласил, что призывает собрание в свидетели того, что знамения благоприятны, а народ аваров должен готовиться к войне под его началом.
Внезапно все стихло. Впечатление было такое, будто каждый из присутствующих боялся сделать даже лишний вдох. Происходило нечто, мне непонятное. Кто-то из вождей уткнулся взглядом в землю, другие оглядывали круг… Не разговаривал никто. И никто не отзывался на призыв Кайяма. Подняв глаза, я потрясенно увидел, что взгляд Беортрика уперт в меня. Задержав его еще на мгновение, он чуть заметно дернул головой, словно говоря: немедленно уходи.
Не успел я двинуться, как Кайям сердито бросил золоченый череп и вскочил на ноги. Грузно покачнувшись, он обернулся к тудуну и разразился обличительной тирадой. Пьяным голосом он изрыгал на своего наместника проклятия и потрясал кулаками. Лицо его полиловело. Я уловил лишь то, что он обвиняет тудуна в трусости. Тудун в ответ медленно поднялся со своего места. Пьян он был значительно меньше, чем каган. С минуту он стоял в каменном безмолвии, и лишь желваки перекатывались у его стянутых в нитку широких губ. Затем его правая рука мелькнула к голенищу и обратно вынырнула уже с клинком. Остро сверкнула сталь, и тудун отточенным движением чиркнул кагана по горлу. Пенисто брызнула кровь, и в эти секунды часть вождей повскакала на ноги, опережая других, более пьяных. Совет погрузился в хаос: те авары, что были с оружием, набрасывались на намеченных ими жертв. Сторонники тудуна явились с ножами, а противники их оказались беззащитны.
Развернувшись, я побежал и не останавливался до самой лачуги Фаранак. На бегу я тяжело дышал. План побега был теперь неосуществим. Весть о резне, пронесшись по городищу, скоро всполошит всех. Так что подойти к стойлу и незаметно взять лошадей не получится: меня непременно обнаружат.
Влетев в дом, я захлопнул за собою хлипкую приземистую дверь и накинул засов. Сердце у меня бешено стучало, и я чуть не выпрыгнул из собственной кожи, когда в темном углу комнаты зашевелился силуэт. Тьфу ты – оказывается, это Фаранак поднялась со своих тряпок! Словно у старой кошки с негнущимися лапами, у старухи в доме имелось несколько лежанок, на которых она любила прикорнуть, свернувшись калачиком, – в зависимости от настроения, в том или ином месте среди своей рухляди. Секунду-другую я колебался, посвятить ли ее в то, что произошло на собрании вождей, а затем решил: утаивать правду бессмысленно. Видел я достаточно, чтобы понять: тудун со своими сторонниками настроен решительно и власть кагана будет искоренять со всей безжалостностью. Однако неизвестно, не потянется ли затем его рука и к родственникам Кайяма. Если да, то его сообщники довольно скоро нагрянут и сюда, за старухой Фаранак.
Известие о кровопролитии она выслушала настолько спокойно, что я подумал – может, она по глухоте своей ничего не расслышала? Я взялся повторять свои слова, подступив ближе и повысив голос чуть ли не до ора. Не дослушав и пары предложений, хозяйка осекла меня нетерпеливым жестом.
– Запри дверь на три дня, – злобно прошепелявила она, – и не шуми тут.
Видимо, она перехватила мой взгляд, мелькнувший на бадью с водой. Бадья была по-прежнему полна – значит, Фаранак к ней с утра не притрагивалась.
– Нам хватит, – сказала она.
– Ну а после трех дней? – посмел я задать вопрос.
– После будет новый каган, а старый предан земле.
– А ты не боишься за себя, после того что сталось с твоим племянником?
Водянистые, с красноватыми веками глаза старухи взглянули на меня, как на непроходимого тупицу.
– Так стал каганом и Кайям, – рассказала она.
– То есть он убил своего предшественника? – не сразу понял я.
– Тот явил слабость, – ответила старуха и добавила так, словно это объясняло и прощало все: – И вообще он был другого племени.
С этим она пошаркала прочь, что-то бормоча себе под нос.
Спустя полчаса стали слышны крики – в отдалении и непонятно где именно, но резкие и настойчивые. А затем я услышал шум: частый топот бегущих ног. Кто-то с судорожной стремительностью мчался по проулку возле нашего дома. Мимо двери этот человек пронесся, не сбавляя хода, и в его дыхании навзрыд чувствовались отчаяние и слепая паника. Не прошло и минуты, как послышался топот погони: несколько человек, мчавшихся стаей. Мимо нашей двери они тоже пронеслись без остановки, и было что-то жуткое в том целенаправленном молчании, которое они хранили на бегу, – ни возгласов, ни перекликаний, лишь дробный перестук ног, истаявший вскоре где-то вдали. Когда все стихло, я приник глазом к щелке в хлипких дверных досках. Но увидел я лишь серый забор домишки, стоявшего напротив. Может статься, соседи Фаранак тоже заперлись там у себя в тревожном выжидании.
Вокруг царило зловещее спокойствие.