Те три дня, что показались вечностью, мы с Фаранак просидели, съежившись, у себя в лачуге, словно затравленные лисы в норе. Ютились мы в полутьме и в заметно растущей вони. Пищей пробавлялись холодной из опасения, что дым от очага может привлечь внимание. Дневную норму воды составляли четыре мелких плошки на человека, а в отхожее место мы пробирались тайком, боясь произвести малейший звук. Фаранак большую часть времени спала, а я, расположившись поближе к двери, напрягал слух в попытке уловить, что там делается снаружи. Для закупоренного в темноте это была, пожалуй, единственная надежда прояснить, что все-таки происходит вокруг. А вокруг стояла почти полная, неуютная тишина. Притихли даже дети и собаки, а временами казалось, что городище и вовсе покинут и люди из него ушли. Занять ум было особо нечем, и я взялся размышлять, отчего все-таки Беортрик подал мне предупредительный знак как раз перед тем, как тудун выхватил нож. Было ясно, что саксонец однозначно причастен к заговору – иначе зачем он наполнял золоченый череп до краев, заботясь о том, чтобы Кайям напился допьяна? Но почему он решил предупредить меня, хотя до этого упорно избегал, оставалось загадкой.
Незаметно я заснул, где сидел, прямо на ступеньках, ведущих от порога вниз, а очнулся от громкого настойчивого стука в дверь. Голова у меня была оперта о дверные доски, так что стук грохотал, будто по мозгам. Всполошенный и словно похмельный, я неловко поднялся, чуть не скатившись при этом со ступенек. Во рту было сухо и мерзко. Сквозь щели тянулись горячие, веселые полосы света. Оказывается, уже давно взошло солнце, а значит, пряткам шел уже третий день.
– Зигвульф, ты там живой? – послышался из-за двери знакомый голос.
Это был Беортрик.
Я оглянулся через плечо. Фаранак все еще спала – из-за глухоты она, судя по всему, не расслышала грохотания в дверь.
Я отомкнул засов и осторожно приоткрыл дверь, не зная, чего ожидать. После трехдневного сидения в сумрачной лачуге свет солнца был таким ослепительным, что я невольно зажмурился и прикрыл глаза ладонью. Беортрик стоял на улочке один. Одет он был столь же добротно, что и в прошлый раз.
– Я пришел за тобой, – объявил он.
На лице его не было ни тени раскаяния в том, что пять месяцев назад он меня откровенно бросил. Вид мой бывший попутчик имел уверенный, слегка непринужденный.
– Пойдем, – повторил он.
– Куда ты меня собрался вести? – спросил я, чувствуя в своем голосе злую обиду.
– На погребение, – ответил саксонец.
– Здесь престарелая женщина, – сказал я, кивая в глубь комнаты. – Моя обязанность за ней смотреть.
– Она теперь не твоя забота, – грубовато отозвался неожиданный гость.
Заново проникнуться к Беортрику доверием было не так-то просто. Мелькнула даже мысль, не вернуться ли к идее побега (зря, что ли, готовил седло и самодельную сбрую?), но саксонец уже удалялся по тропинке вверх.
Я заспешил следом. В голове мельтешили вопросы, точно так же вдогонку друг за другом. Хотелось спросить, отчего мой спутник не признал меня тогда, на празднике зимнего солнцестояния, и чем он занимался эти долгие зимние месяцы. Но Беортрик, похоже, был не в настроении разговаривать, и между нами, пока мы шли, установилось неловкое молчание. Мы прошли через городище, постепенно отдаляясь от реки, и при этом я украдкой оглядывал встречные проулки. Ничего здесь особо не изменилось, хотя людей на улицах и в переулках стало вроде как меньше обычного. Но и весеннее переселение, безусловно, еще не началось.
Наконец, скрывать любопытство стало выше моих сил.
– Не было ли чего слышно от короля Карла или архиепископа Арна? – собравшись с духом, задал я вопрос.
– Пока у власти был Кайям – нет, – качнул головой Беортрик. – У него к франкам была нелюбовь.
– Ты, я вижу, исключение, – не устоял я от соблазна его поддеть.
Укол, видимо, пришелся в цель, поскольку мой спутник ответил:
– Я старался держаться от Кайяма подальше.
– Весьма мудро с твоей стороны, – сухо одобрил я. – Я слышал, ты тут снискал расположение некой аварской женщины?
– Она не из Кайямова племени, – отозвался саксонец с плохо скрытым раздражением, и на этом разговор у нас прервался.
Северную оконечность городища мы прошли молча. Между тем за окраиной, там, где небольшая лощина образовывала естественный амфитеатр, собралась толпа аваров. К нам они стояли спиной, и все смотрели перед собой на две ямы, вырытые в мягкой земле. Одна была размером с обычную могилу, другая длиннее, шире и глубже. Рядом со второй ямой кучей лежали боевые трофеи и всякое добро. Настроение у зрителей было невеселым, лица угрюмыми. Среди них виднелось несколько женщин, а вот детей заметно не было. Беортрик уверенным шагом прошел через толпу, которая раздалась перед ним. Когда мы подошли к переднему ряду, я оказался бок о бок с одним из греков свиты Никифора – тем седовласым, что присутствовал на пиру у Кайяма.
– Приветствую, – обратился он к нам на франкском с заметным акцентом. – Будем надеяться, что процедура не затянется.
Я поглядел направо. Невдалеке там стоял жаболицый тудун, и Беортрик сместился ему за плечо. Возникало четкое ощущение, что саксонец теперь входит во внутренний круг этого человека.
Направление моего взгляда не укрылось от грека.
– До скончания дня Кажд будет провозглашен новым каганом, – сообщил он мне.
Я стоял достаточно близко, чтобы видеть обе ямы. Более крупная из них пустовала, а в другой находился Кайям. Лежал он на спине, в полном кольчужном доспехе, и был препоясан широким кожаным поясом с массивной золотой бляхой и инкрустацией из крупных, судя по всему, полудрагоценных камней. На голове его был железный шлем с золотым тиснением. Шею бывшего кагана покрывал лазоревый шарф, скрывающий смертельную рану.
На дальнем краю могилы кучкой теснилось примерно с дюжину аваров-мужчин. Держались они натянуто, бросая исподлобья напряженные хмурые взгляды. Видимо, это были уцелевшие старейшины рода Кайяма. К удивлению, некоторым из них было дозволено иметь при себе оружие – лук с колчаном, меч, копье с вымпелом…
Тут по толпе прокатился сдержанно-одобрительный ропот, и все головы повернулись в ожидании. По склону спускался конюший, ведя в поводу статного гнедого жеребца. Конь был оседлан, но шел без седока. Холеная шкура лоснилась, грива и хвост были расчесаны и заплетены косичками, а копыта смазаны до блеска. Сияла и переливалась под весенним солнцем богатая сбруя. Все бляхи и пряжки были из золота, так же как и оголовье с грациозно кивающим плюмажем. Не конь, а совершенство и загляденье! Взоры влек к себе золотой нагрудник. Гепид Кунимунд, помнится, утверждал, что примерно такой же он возил на починку к золотых дел мастеру. Жеребца конюший неспешно подвел к более крупной яме, открепил повод и шагнул назад. Конь остался стоять на том же месте. Чутко прядая ушами, он поднял свою великолепную голову и оглядел толпу огромными влажными глазами.
Навстречу животному из толпы выступил кам. На нем была уже знакомая рубаха с амулетами и все тот же колпак со скрывающей лицо челкой из бус и лент. Однако я при первом же взгляде определил, что это вовсе не та сморщенная карга, что три дня назад брызгала слюной мне в лицо. Этот колдун был, по меньшей мере, на голову выше, и походка у него была иная – не суетливая трусца, а молодой энергичный шаг. Безусловно, под этим одеянием скрывался мужчина.
При нем была короткая пика с древком, украшенным красным оперением. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, кам остановился перед конем, доверчиво стоящим меж двумя конюшими. Медленно воздев руку, он сноровисто, за одно мгновение, вогнал пику животному в правый глаз. Судя по всему, острие вонзилось прямо в мозг: конь пал в тот же миг и завалился на бок в яму, а из головы у него продолжало торчать копье, на котором трепетали перья. Толпа издала многоголосый стон скорби, в котором вместе с тем слышалось и одобрение.
– Какая никчемная трата! – сокрушенно вздохнул рядом грек. – На выучку такого животного уходят годы. Потому-то аварская конница столь грозна. Своих лошадей они доводят до совершенства.
Вперед вышли родичи Кайяма. В отверстую могилу они бросили оружие, которое было при них – лук, колчан, копье с родовым вымпелом… Последним вниз полетел Кайямов меч. Когда это было сделано, к толпе обратился кам:
– Мы, аварский народ, – возгласил он, – приносим жертву огню, воде и мечу, а также чести того, кто ушел от нас!
Он прошел туда, где в переднем ряду ждал тудун. Как и в праздник зимнего солнцестояния, колдун извлек из мешка золоченый череп, высоко его поднял и воззвал к священной силе неба. Затем он поместил череп тудуну в протянутые руки.
– В десять раз быстрее, чем коронация в Константинополе, – удовлетворенно отметил грек. – Да еще включая похороны.
– Каким, интересно, Кажд будет каганом? – спросил я, мысленно прикидывая, легче ли мне будет обретаться при новом аварском правителе.
Грек удостоил меня лукавым взглядом:
– Дома у нас есть поговорка: «Гадюке, не пожравшей другую гадюку, драконом не бывать». Думаю, начало Кажд положил достойное.
* * *
С окончанием погребального обряда Беортрик повел меня обратно. Сердечности между нами не было – скорее наоборот. Не было и разговора. Мы дошли до центральной площади, и я уже собирался свернуть в проулок, ведущий к лачуге Фаранак, когда саксонец указал мне на один из деревянных домов напротив каганова сруба.
– Кое-кто вон там хочет с тобой поболтать, – сказал он. – За час до сумерек я за тобой вернусь.
И он ушел, не дав мне даже возможности спросить, кто хотел со мной поговорить и зачем.
У дверей дома стояло двое аварских стражей, и мне подумалось, не встречу ли я там такого же пленника. Стражники, когда я приблизился, оглядели меня с любопытством, и после секундного колебания один из них отступил в сторону и махнул рукой: входи. То, что открылось внутри, меня ошеломило. Мрачный сырой интерьер аварского жилища кто-то полностью преобразил. В деревянных стенах были прорублены дополнительные окна, открытые ставни которых пропускали воздух и солнечный свет. Утопленный пол был поднят, застелен половицами и укрыт обширными холстами, хитро разрисованными под мозаику. Ряд перегородок отмежевывал от центральной комнаты небольшие альковы. В комнате же стояли изысканные стулья с обивкой, несколько столиков, кушетка с подушками, а также небольшой письменный стол. С потолка свисали изящные светильники из стекла. Несмотря на белый день, один или два из них были зажжены, что показалось мне несколько странным. Однако, уловив в воздухе нежный аромат духов, я понял, что в этих светильниках горят ароматные масла.
Занавесь на входе в один из альковов раздернулась, и наружу явилась мелкая фигурка Никифора, греческого посланника. Одежды на нем по качеству были под стать интерьеру – длинная, тонкой шерсти туника красовалась чистейшим лимонным цветом, а из-под нее проглядывали зеленоватые туфли. Невольно напрашивалось сравнение с дорогой наряженной куклой.
– Ну что, у нас теперь новый каган? – без всяких преамбул спросил Никифор.
– Кам вручил золоченый череп Кажду, – сказал я.
Вообще-то было странно, что посланник не присутствовал на погребальном обряде лично.
Как обычно, он будто прочел мои мысли:
– Я стараюсь избегать публичных церемоний. Близость толпы действует на меня, как бы это сказать, не лучшим образом.
Мною все еще владела растерянность, и я не отходил ни на шаг от порога комнаты.
– Мне сказали, что кто-то хотел со мной поговорить, – сказал я робко.
– Верно. Я попросил твоего друга, высокого саксонца, привести тебя после обряда сюда.
Я хотел было сказать, что Беортрик мне вовсе и не друг, но посланник уже сделал приглашающий жест.
– Ты, должно быть, голоден после всей этой маеты – шутка ли, столько простоять на ногах! Я как раз собирался трапезничать. Надеюсь, ты ко мне присоединишься?
От изысканности его манер я лишь острее ощутил свою собственную огрубелость и нескладность.
– Может, руки бы сначала помыть, – промямлил я.
– О да, разумеется! – Блеснув перстнями на пальцах, грек указал на один из альковов: – Там ты найдешь чашу, мыло и полотенце.
Отскоблив и смыв с рук и лица грязь и копоть, я взял лежащее возле чаши бронзовое зеркальце и оглядел свое лицо. Впечатление было такое, будто зиму я провел где-нибудь в пещере. Грязные сальные волосы свалялись, в бороде наметилась проседь, а глаза запали так, что и цвета было не разобрать – а ведь они у меня разные!
Никифор дожидался меня возле накрытого стола. После месяцев, проведенных на одной лишь старушечьей каше, рот мой заполнила голодная слюна. Глаза и те заслезились от вида колбас и разных сортов мяса, уложенных ломтиками на блюдах. Была там еще капуста, шпинат, а также несколько овощей, которых я не знал. На отдельном блюде стопкой возвышались пшеничные лепешки.
Посланник жестом указал мне на стул, а сам сел на высокий табурет с толстенной подушкой (я все никак не мог отделаться от ощущения, что сижу рядом с разодетым ребенком). За столом нам никто не прислуживал, так что беседа, судя по всему, обещала быть приватной.
– Ты здесь весьма уютно все обустроил, – сделал я неловкий комплимент. – Прямо под свои нужды.
– Опыт, только и всего, – приветливо согласился Никифор. – Посланником у аваров я уже в четвертый раз.
Так вон оно откуда, такое знание аварского! Мне также вспомнилась кличка, которую этот человек снискал у живущих здесь иноземцев: гадючий карлик. Странно, чего это он тратит такие силы, чтобы обаять меня?
– Начать советую с этого, – тем временем участливо предложил он, пододвигая мне глиняный горшочек с чем-то, похожим на тертый сыр. – Мне наконец-то удалось выжать из повара приготовление этого блюда!
– А что это?
– Рубленый цыпленок. Смешивается со взбитым яичным белком, а затем готовится в вине с добавлением меда.
Мы с Фаранак черпали еду ложками из коровьего рога, обрезки мяса подчас вынимали пальцами, а жижу и вовсе хлебали через край миски. Здесь же ложки были из серебра. Я осторожно попробовал предложенное мне блюдо. Вкус был просто несравненным.
– Каждый приезд учит меня, что брать с собой в следующий раз, – поведал Никифор, взяв кувшин с вином и наливая доверху два бокала. – Мебель при перевозке лучше разбирать. Ну а более крупные предметы я при отъезде оставляю здесь: все равно ведь, скорее всего, опять сюда пошлют. – Он поднял свой бокал. Как и вся столовая утварь, они были одновременно и искусны, и добротны: толстое стекло, играющее лазурно-оранжевой радугой граней. – Думаю, нынче мы можем отметить достижение совместной цели.
Вино я пригубил, осмотрительно прикидывая, куда он клонит.
Никифор же, поставив бокал на стол, продолжил:
– С успешным избавлением от Кайяма появляется надежда, что Кажд будет более сговорчив.
– Кайям уж и впрямь балансировал на грани, – осторожно согласился я.
Мой собеседник подался ко мне и доверительно, вполголоса, спросил:
– А на аварский разъезд вы наскочили по неосторожности или из расчета?
Ум у меня заметался. Неизвестно, что было лучше сказать.
Между тем посланник, отстраняясь, мягко хохотнул:
– У аваров все в итоге упирается в золотые солиды. Либо подкуп, либо награда.
Ах вон оно что! Он, видимо, считает, что пояс с деньгами, привезенный мною в Аварию, предназначался в уплату недругам Кайяма. А утверждение, что я якобы искал золотых дел мастера, – это так, для отвода глаз. Золото же должно было подвигнуть аваров на переворот. Никифор так поднаторел в искусстве тайного злодейства, что воспринимал его как должное и от других ждал подобного же созвучия в мыслях и деяниях. Неудивительно, что его кличут гадючим карликом!
– Ты преуспел в отвлечении нашего неутешного друга Кайяма, и это весьма важно, – заметил он. – С твоим появлением он перестал различать, откуда опасность грозит ему на самом деле.
Сведущий вид посланника красноречиво свидетельствовал, что он причастен к убийству Кайяма и утверждению Кажда в качестве нового кагана. Интересно, сколько золота он сам вбухал для достижения этой цели…
– Так что теперь все стороны могут, наконец, вздохнуть, – сдержанно произнес я.
– Теперь минет по меньшей мере год, прежде чем Кажд упрочится настолько, что позволит себе развязать хорошую войну. А то и больше, – протянул Никифор задумчиво, словно уже продумывая какую-то новую хитрость, которая напустит аварские племена друг на друга и спутает новому кагану все замыслы.
– Разумеется, Кажд будет держать ухо востро пуще своего предшественника: как бы не свергли, – согласился я.
– Чтобы учинить наверху переворот, достаточно всего одного человека с кинжалом, – заверил меня посланник. – Авары уязвимы, поскольку составляют лишь правящую верхушку, не более. А найти недовольных угнетателями не составит труда.
– Отбирайте этого вашего человека тщательней, – посоветовал я. – Я сам сделал ошибку, доверившись одному гепиду, пастуху из Хринга. А он на поверку оказался предан своим новым хозяевам. Так я и оказался в плену.
– Вместе с твоим саксонским другом. Расскажи-ка мне о нем.
Изысканным движением Никифор обмакнул кусок лепешки в острый рыбный соус и, посасывая его, изготовился слушать.
– О нем мне известно немного, – начал рассказывать я. – Он был приставлен ко мне проводником и сопроводителем в моей миссии.
– А ты уверен, что это не он выдал тебя аварам? Может статься, и небезвозмездно?
Что и говорить, ремарка проницательная. Учитывая то, как Беортрик меня бросил, она весьма и весьма подогревала мое недовольство, если не сказать негодование, им. Возвращаясь в мыслях к дню нашего пленения, я вспоминал, как целиком зависел от саксонца в роли переводчика. Ведь я понятия не имел, о чем он там говорит с Кунимундом. Кто знает, может, он был с тем гепидом в сговоре? Ну а сейчас-то Беортрик зажил на славу, и дела его блестящи! Среди аваров житье у него куда лучше, чем в Падерборне. Может, в том и состоит полученная им мзда?
– Прямых свидетельств измены у меня нет, – застроптивился все же я.
Никифор на это лишь элегантно пожал плечиками и поглядел туманным, хитрым и плутовским взглядом. Этот прирожденный змей-искуситель был, несомненно, доволен, что посеял во мне семена сомнения. Не сохраняй я бдительность, он бы наверняка оседлал меня и стал использовать во всех тех интригах, которые в изобилии плодил его извилистый ум.
Не желая казаться грубым, я решил перейти на менее противоречивую тему. Роскошная сбруя принесенного в жертву коня напомнила мне о большой золотой бляхе, которую мой друг Павел раздобыл у торговца краденым. Бывший номенклатор тогда определил ее как образчик мастерства аваров, проделавший путь из их сокровищницы до самого Рима. Не исключено, что ушлый грек, с его знанием аваров и их жизненного уклада, мог сообщить на этот счет кое-какие дополнительные сведения. Я, как мог, скрывал от него причину, по которой архиепископ Арн послал меня в Аварию, но теперь увидел способ сменить предмет разговора, ничего при этом не говоря о самой золотой бляхе.
– А авары что, верят в существование грифонов? – спросил я как будто невзначай.
Столь неожиданный вопрос на секунду сбил моего собеседника с толку.
– Ты это из праздного интереса? – уточнил он.
– Да нет. На пути сюда, еще перед пленом, я случайно зашел к сельскому кузнецу. И он как раз отливал бронзовые бляхи с грифонами. – Я сделал паузу, а потом добавил: – А еще несколько лет тому назад я путешествовал в Багдад с партией необычных животных из зверинца короля Карла. Они предназначались в дар халифу. И вот с той самой поры у меня интерес к экзотическим созданиям.
Никифор поглядел на меня с обновленным интересом. Моя ремарка укрепила его во мнении, что я тайный соглядатай франкского короля.
– Мне бы хотелось как-нибудь услышать твой рассказ о той поездке, – сказал он. – Что же касается грифонов, то, по моему мнению, авары прознали о них через нас.
– Это как же? Эти звери что, обитают в императорском зверинце Константинополя?
Посланник обидно рассмеялся:
– Да нет, конечно! Грифоны – излюбленный мотив наших художников. Существа, являющие собой неусыпную грозность и силу. Вот уж сколько веков… Хотя сомнительно, чтобы они существовали на самом деле.
Признаться, во мне шевельнулось разочарование. Та поездка в Багдад подпитывала во мне пусть слабую, но надежду, что когда-нибудь мне выпадет удача своими глазами лицезреть грифона. В зверинце халифа я видел созданий, выходящих за рамки самого смелого воображения: гигантских кошек в черную и огненную полосу, с пугающе свирепыми желтыми глазами (служители говорили, что они ненасытно пожирают человечью плоть), пятнистого камелопарда с высоченной, как башня, шеей, тупенькими рожками и хвостом, как у коровы. Но если камелопард – это потомок длинношеего оленя и пятнистого леопарда, то почему, спрашивается, грифон не может произойти от спаривания льва и орла?
Никифор усмехнулся моей, как ему показалось, наивности:
– Аварские мастера по металлу – мастера копировать.
– Но откуда они знали, как выглядит грифон?
– От века мы посылали аварским правителям дорогие и броские подарки – ювелирные изделия, дорогие ткани, изящную столовую утварь… Так что у них в распоряжении была уйма предметов с образами грифонов.
Я подумал о разнообразии золотой утвари на пиршественном столе Кайяма. Более чем вероятно, что многие из тех чаш и блюд были изготовлены ремесленниками в Константинополе, а затем присланы аварам в виде подарков.
Но оказалось, что грек на этом не закончил:
– Мы их так разбаловали, что теперь каждый аварский каган ждет из рук любого прибывающего из Константинополя посланника щедрых подношений. Некоторые из них привез я лично.
Затем он улыбнулся с толикой злорадства и добавил:
– Понятно, не все они из чистого золота. Наши умельцы нашли способ делать к металлу примеси так, что подделки и не заметишь.
Остаток трапезы прошел по большей части в молчании, и когда в условленное время за мной прибыл Беортрик, я так и не уяснил, зачем грек хотел составить со мною разговор. Этот вопрос, когда мы отошли от дома, я задал своему бывшему спутнику.
– Хочет лучше тебя узнать, – сухо ответил тот, давая этим понять, что Никифор интереса для него не представляет.
– Но зачем? Я ведь здесь никто…
Саксонец пожал плечами:
– На то, видно, они и посланники. Хотят быть осведомленными обо всех и обо всем.
Мы пересекали площадь перед кагановым срубом, когда до меня дошло, что именно туда Беортрик меня и ведет.
– Никифор, оказывается, участвовал в заговоре против Кайяма, – подбросил я ему мысль, втайне надеясь, что это замечание подтолкнет Беортрика разъяснить его собственную роль в убийстве. После месяцев почти полной изоляции в лачуге Фаранак я чувствовал себя обделенным: вот так взять и выключить человека из всего происходящего.
Но саксонец меня как будто и не слышал.
В бесплодном недоумении я попробовал подступиться с другого бока:
– Я что, все еще пленник?
– Это решать Кажду, – буркнул мой провожатый в ответ.
Вместе со мной он зашел в приемную кагана. Здесь, как и раньше, нас обыскали на предмет оружия, а затем ввели в саму комнату аудиенций. В сравнении с первым моим посещением здесь мало что изменилось: отличие было разве что в том, что на резном деревянном троне кагана теперь восседал Кажд. Стоящие по бокам тарханы были, видимо, из тех, кто помог ему разделаться с Кайямом. Остальное было без изменений: тот же избыток ковров и сундуков с добром, и свет столь же скуден и полон густого одуряющего дыма от толстых свечей, чадящих на массивных железных лапах, багрово тлеет костровая яма… Вдвоем с Беортриком мы простерлись ниц на ковре, изображая низкопоклонство. Мне мимолетно подумалось: может, гладкость перехода власти в каганате обусловлена как раз частотой ее смены?
Когда мы поднялись на ноги, новый каган обратился напрямую ко мне:
– Я возвращаю тебя твоему хозяину. Скажи ему, что я желаю замирения и не прочь установить меж нами добрососедство.
Резкий скрипучий голос Кажда вполне соответствовал его неблагостной внешности.
По мне растекалась какая-то шалая, искристо-хмельная радость. Она распирала меня так, что я едва ее сдерживал. Мой плен закончен! Вместо побега на краденой лошади я отбуду в путь достойно и чинно, с официальным соизволением. Всем своим лицом я, как мог, изобразил глубочайшую почтительность.
– Не бывать более войне между аварским народом и франками, – продолжал Кажд. Затем он сунул руку под кожан и поскреб под мышкой. Вши и блохи, оказывается, донимали даже самого высокопоставленного из аваров.
– Завтра мой народ отъезжает на свежие пастбища, – продолжил он. – Мы уже и так с этим затянули. Один из моих тарханов отправится с тобой. Ты приведешь его к королю Карлу.
Я учтиво склонил голову и ждал, что он скажет дальше.
Но правитель умолк и как будто ждал от меня ответных слов.
– Все твои приказания, великий каган, будут исполнены, – кое-как вымолвил я.
Ум мой все еще плыл от столь внезапной и нежданной перемены обстоятельств. Но тут сквозь дымку восторга вновь прорвался скребущий голос кагана:
– Повтори мои приказания.
Возможно, он проверял, хватило ли моего знания аварского на то, чтобы понять его правильно. Я скрупулезно повторил все его слова.
Кажд, самодовольно хмыкнув, развалился на троне и повернул голову к своим советникам в ожидании, какие соображения они выскажут.
Один из них – кажется тот, что говорил на франкском при первом моем допросе, – предложил, не сочтет ли каган уместным послать своему сроднику-монарху какие-либо дары.
Голова Кажда вновь поворотилась ко мне. Жабный рот приоткрылся в улыбке, видимо, призванной меня ободрить, хотя на деле я лишь сжался в смятении.
– Ну, так чем порадовать твоего короля? – обнажая бурые пеньки редких зубов, спросил правитель. – Отборными конями? Мехами богатыми?
– И то и другое свидетельствует о твоей щедрости и необыкновенном вкусе, о великий каган, – смиренно склонил я голову, в которую внезапно шарахнула мысль столь дерзостная, что я буквально поперхнулся. Удача повернулась ко мне лицом. Так, может, она побудет в этой позе еще немного?
Кажд чувствовал, что я собираюсь что-то сказать, но медлю, и терпение его иссякало. Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и возникла.
– О превеликий! – осторожно начал я. – Ты, наверное, помнишь, что в Аварию я приехал с неким поясом, содержащим золотые монеты.
При упоминании о золоте брови кагана мрачно сдвинулись. Вероятно, он ожидал, что я попрошу его вернуть королю Карлу золотые солиды.
– Те монеты, – поспешил я пояснить, – были предназначены аварским златоделам, чтобы переплавить золото и обратить его в чудесные украшения. Мой король наслышан о великой искусности аварских чеканщиков, и…
Лицо Кажда подернулось хмуростью подозрения: он выискивал в моих словах двойной умысел. Я затаил дыхание в страхе, что в своей дерзости зашел слишком далеко, что каган сейчас передумает и не доверит мне сопровождать своего посланника. Но Кажд прояснел лицом и повернулся к советнику, который предложил дары:
– Кубер, отбери что-нибудь.
Он щелкнул пальцами, и из тени вышел служитель с тяжелой связкой ключей. Он отпер один из громоздких сундуков и поднял крышку, чтобы тархан Кубер мог в нем порыться.
Наружу появилась пара золотых кубков, а также чудная винная чаша с ручками в форме виноградных листьев – и то, и другое легло на ковер к ногам кагана. Сосуда с воином среди этих даров, увы, не было. У меня же не хватало смелости попросить добавить к выбранным дарам еще что-либо.
И тут, вопреки всем ожиданиям, на выручку мне пришел Беортрик.
– Повелитель, – подал он голос, – королю Карлу следует напомнить о боевой доблести аваров.
Каган, озадаченно накренив голову, прищурился на саксонца:
– Что ж мне ему, по-твоему, послать – меч харалужный? Кольчужный доспех?
– Нет, повелитель. Это может быть истолковано как призыв к войне.
– Что ж тогда? – вопросил аварский правитель.
– Что-нибудь, подчеркивающее великие победы твоих предков.
Первым сообразил тархан Кубер. Он вернулся к сундуку и вынул из него сосуд с воином. Он поднес эту бесценную вещь Кажду, который принял ее и стал задумчиво поворачивать в руках. Кубер, придвинувшись, забормотал ему что-то увещевательное.
Последовала долгая задумчивая пауза: Кажд всматривался в изображение всадника. По всему было видно, что расставаться с кувшином ему очень не хочется. Наконец, он кивнул на золотую винную чашу, которая по-прежнему лежала перед ним на ковре. Кубер поднял и подал ее. Каган стал взвешивать обе эти вещи, по одной в каждой руке. Чаша была определенно тяжелей.
– Чашу положи обратно, а сосуд пусть непременно дойдет до короля Карла, – распорядился правитель, кивком веля советнику забрать золотые вещи. – Ты знаешь их язык, а потому поедешь моим посланником и доведешь до него мои чаяния, чтобы они были верно поняты. Ответ привезешь мне незамедлительно.
На этом аудиенция закончилась. Мы с Беортриком вышли наружу, где уже догорал светоносный весенний день.
От радости и облегчения я чувствовал себя невесомым.
– Что теперь? – совсем другим голосом спросил я саксонца.
– Да ничего. Завтра Кубер, по всей видимости, уже готов будет выехать. Встречаемся здесь в полдень.
– Спасибо тебе! – с чувством выдохнул я. – Спасибо за то, что так вовремя подал голос, и тогда, и теперь!
Беортрик ответил скупой улыбкой.
– А я теперь вижу, почему Арн выбрал именно тебя. Потому что соображаешь прытко.
В первый раз за все время я услышал, чтобы этот человек отпустил в мой адрес комплимент.