Успех набега весьма улучшил настроение товарищества. Свирепость варягов никуда не подевалась, но они выказывали Ивару уважение, граничившее с восхищением. Очевидно, это было великой редкостью — найти девушек-близняшек среди этих племен, не говоря уже о столь привлекательных, как те, которых мы полонили. Много говорилось об «удаче Ивара», и все гордились и поздравляли себя с тем, что вступили в это товарищество. Только я оставался угрюм, тревожась из-за осквернения святилища. Pacca научил меня уважать такие места, и для меня случившееся было святотатством.
— Тебя все еще беспокоит тот пустяшный деревянный идол, Торгильс? — спросил Ивар в тот вечер, садясь рядом со мной на банку.
— Ты что, никаких богов не почитаешь? — спросил я в ответ.
— А чего тут почитать? — ответил он. — Погляди-ка на этот сброд. — Он кивнул в сторону варягов на ближнем корабле. — Тот, кто не поклоняется Перуну, чтит своих предков. А я даже не знаю, кто были предки моей матери, а уж тем более — моего отца.
— Почему бы и не Перун? Судя по тому, что я слышал, это тот же бог, какого в северных странах называют Тором. Бог воинов. Разве ты не можешь поклоняться ему?
— Мне не нужна помощь Перуна, — доверительно сказал Ивар. — Он не помог мне, когда я был подростком. Я сам проложил себе дорогу. Пусть другие верят в лесных ведьм с железными зубами и когтями, или что Чернобог — черный бог смерти — хватает нас, когда мы умираем. Когда я встречу свой конец, мое тело, если только от тела что-нибудь останется для похорон, пусть похоронят сотоварищи, как им то будет угодно. Меня-то здесь больше не будет, чтобы тревожиться из-за их верований.
На мгновение мне захотелось рассказать ему о своей приверженности Одину Всеотцу, но сила его неверия удержала меня, и я свернул разговор на другое.
— Почему, — спросил я, — наши холопы приняли участие в охоте за рабами с такой охотой, коль скоро они сами — рабы?
Ивар пожал плечами.
— Холопы готовы сделать другим то, от чего сами пострадали. Так им легче принять собственное положение. Разумеется, оружие я у них отбираю, как только они сделают свое дело, и они снова становятся холопами.
— А ты не боишься, что они либо новые пленники попытаются сбежать?
Ивар мрачно усмехнулся.
— А куда они денутся, сбежавши? От дома они далеко, даже в какую сторону идти, не знают, да если и сбегут, первые же, кто их встретит, снова обратят их в рабство. Ничего иного им не остается, как принять свою участь.
Однако Ивар оказался не прав. Двумя днями позже он дал пленникам-мужчинам чуть больше свободы. Поначалу ручные и ножные цепи были прикреплены к корабельным ребрам, так что узникам приходилось сидеть на корточках на днище. Ивар же приказал цепи снять, чтобы люди могли стоять и двигаться. Но ради вящей предосторожности оставил их скованными попарно. Это не помешало двум нашим пленникам прыгнуть за борт. Они бросились в воду и даже не попытались спасти свои жизни. Наоборот, они нарочно подняли руки и ушли под воду под тяжестью оков, так что, как ни ярились варяги, а повернуть и вытащить их не поспели.
Великая река так расширилась, что казалось, будто плывем мы по морю, и теперь, поставив парус, мы за день проходили куда больше. Ладьи наши были забиты рабами и пушниной до отказа, а значит, и причин останавливаться где-либо у нас не было, разве только пополнить запасы снеди в прибрежных городах, которые стали появляться все чаще. Горожане узнавали нас издали, потому что только у варяжских ладей из северных стран были такие выгнутые очертания, и местные торговцы уже поджидали нас, принося то, что нам требовалось.
Для рабов мы купили снеди, в основном соленой и сушеной рыбы, да еще дешевых украшений, чтобы украсить женщин.
— Хорошо одетая девушка-рабыня стоит в десять раз больше, чем та, что выглядит неряхой, — сказал мне Ивар, — а если у нее к тому же славный голосок и она умеет петь и играть на каком-либо инструменте, тогда за нее можно выторговать любые деньги.
В одном из самых больших городов на реке он взял меня с собой на рынок, где у него была условленная встреча с тамошним купцом. Этот человек, хазар-иудей, занимался торговлей рабами. В обмен на раба, которого варяги особенно невзлюбили, он отдал немалое количество ярко окрашенных тканей на одежду для женщин, ожерелий из зеленого стекла, бус и запястий, да еще толмача, знавшего языки, на которых говорили ниже по реке.
— А что насчет мужчин и детей, которых мы взяли? — спросил я Ивара, пока мы в лавке хазара ждали товара.
— Дети — это как получится. Веселых да способных продать легко. Девочек обычно покупают лучше, чем мальчиков, хотя если у тебя найдется смышленый парнишка, тебе в Миклагарде, великом городе, очень даже может повезти, особенно, если у парня светлая кожа и синие глаза.
— Ты хочешь сказать — для мужчин, которым нравится такое, или для их жен?
— Ни то, ни другое. Хозяева велят отрезать им яйца, а потом учат их. Из таких получаются верные слуги, писари, хранители книг и все такое. Иных покупает императорский двор, и эти порою высоко возносятся, имея власть. Среди советников императора есть и скопцы.
Интересно, подумал я, что ждет близняшек, которых мы поймали. Хазар-иудей думал купить их, но Ивар и слышать об этом не захотел.
— Евреи — наши соперники на невольничьих рынках, — сказал он. — Но они всего лишь посредники. Сами они набегов не устраивают — берегутся. А вот если я смогу продать близняшек сам, из первых рук, товарищество не прогадает.
Он поручил обеих девушек попечению своей любимой наложницы. Та обращалась с ними хорошо, учила, как умываться и заплетать волосы, как умащать лицо мазями, как носить одежду и украшения, купленные нами. Она требовала, чтобы девушки скрывали лица от жара солнца под густыми завесами, чтобы не испортить светлую кожу. А о том, чтобы на них посягнул кто-нибудь из мужчин — об это и помыслить невозможно. Все знали, что нетронутые близнецы ценятся куда выше.
Тем временем становилось все жарче. Мы отложили тяжелые одежды и ходили в свободных рубахах и просторных хлопковых портках со множеством складок. В этих просторных портках легче было работать на ладье, да и не так жарко. А жара была уже летняя. В сумерках мы приставали к песчаному берегу и ночевали, нежась на легком ветерке, под пологами, которые были нами закуплены. Густые леса вдоль реки остались позади, и она текла по плоским открытым землям, на которых паслись стада местных племен, говорящих, по словам нашего толмача, на языке народа всадников, живущих дальше к востоку. Когда мы встречали корабли других речных странников, те разбегались от нас, как испуганная рыбешка. И неважно, принимали ли нас эти люди за русов или варягов — было ясно, что слава о нас идет дурная.
Однажды жарким вечером вдруг раздался крик Вермунда:
— Ивар! Там, на берегу! Сарацины!
Что-то его взволновало. Я оглянулся, чтобы посмотреть, что там такое. Далеко впереди на берегу виднелась маленькая прибрежная деревушка, а рядом с ней — кучка длинных низких палаток, сделанных из какого-то темного материала. Перед палатками же на берегу — дюжина речных лодок.
Ивар вглядывался, щурясь от блеска на водной глади.
— Торгильс, опять ты принес нам удачу, — сказал он. — Ни разу не видел, чтобы сарацины забирались так далеко на север.
И он приказал кормчему править к берегу. Памятуя о нашем набеге за рабами, я подумал было, не собирается ли Ивар накинуться на этих чужаков и ограбить их, как обычный разбойник.
Я сказал об этом Вермунду. Тот в ответ фыркнул.
— Перун знает, чего Ивар в тебе нашел. Сарацины странствуют под хорошей охраной, обычно это — Черные Колпаки.
Когда мы подошли ближе к месту, куда можно было причалить, я понял, что он имел в виду. Из палаток высыпали люди в длинных темных одеяниях с капюшонами и расположились на берегу, глядя на нас. Они развернулись строем обученных воинов и были вооружены мощными с виду луками с двойным изгибом, которые и направили на нас. Ивар стал на носу нашей ладьи и, разведя свои загорелые руки, показал, что он безоружен.
— Скажи им, нам нужно поговорить о торговле, — велел он толмачу, и тот прокричал что-то через разделяющее нас пространство.
Вождь Черных Колпаков махнул рукой, показывая, где мы должны причалить — недалеко от палаток, но все-таки ниже по течению. К моему великому удивлению, Ивар кротко подчинился. Впервые я видел, чтобы он подчинился чьему-то приказу.
Потом он послал толмача поговорить с незнакомцами, пока мы располагались на ночлег. По приказу Ивара мы предприняли больше, чем обычно, предосторожностей.
— Придется подождать, мы просидим здесь несколько дней, — сказал он. — Нам нужно показать себя.
К тому времени, когда толмач вернулся, мы уже расставили наши палатки ровным рядом, и любимая наложница Ивара отвела девушек-рабынь в их отдельную палатку, стоящую рядом с шатром предводителя со всеми его коврами и подушками.
— Сарацин сказал, что придет к тебе завтра после своих молитв, — доложил толмач. — Он просит приготовить товар для осмотра.
— Страна шелка, вот что такое Сарациния, — сказал мне Ивар, утирая капли пота с бритой головы. Он потел больше обычного. — Я там никогда не бывал. Это за горами, далеко на юг. Их правители любят девушек-рабынь, покупают, особенно красивых да искусных. И платят честным серебром.
Вспомнив о Бритмаэре, королевском монетчике, и его хитроумном плутовстве, я усомнился в правоте Ивара.
— Коль скоро страна называется страной шелка, отчего они платят серебром?
Ивар пожал плечами.
— Нам заплатят шелком, когда мы продадим наши меха в великом городе, а сарацины предпочитают серебро. Иногда идут и самоцветы из их краев. Вроде этих, — он притронулся с уху, украшенному жемчужными запонками и бриллиантом.
А я подумал, неужто жизнь моя опять замыкается на себя. Ведь это Бритмаэр поведал мне о том, что огненные рубины появляются из страны за горами.
Посему прибытия таинственного сарацина я ждал с особенным любопытством — поглядеть, каков он из себя.
Не знаю, чего я ожидал. То ли великана, одетого в блестящие шелка, то ли тощего бородатого мудреца. Сарацин же оказался маленьким, веселым, пузатым человечком со светло-коричневой кожей и темными глазами. Одет он был в простое платье из белой хлопчатой ткани, куском такой же ткани была обмотана голова, а на ногах — простые кожаные сандалии. К моему разочарованию, на нем не было никаких украшений. Учтивые же повадки особенно отличали его рядом с мрачной свитой Черных Колпаков, которые смотрели точно с таким же подозрением, как тогда, когда собирались отогнать нас от берега. Сарацин же, напротив, улыбался всем. Он семенил по нашей стоянке на своих коротких ножках, лучезарно улыбаясь равно холопам и русам. Он отечески погладил по головкам обоих детей Ивара, и даже сам над собой посмеялся, когда споткнулся о растяжку палатки и чуть не упал головой вперед. Однако же, как я заметил, его настороженный взгляд ничего не упускал.
Наконец Ивар повел его туда, где ждали девушки-рабыни. Их палатка походила на рыночную, но когда мы подошли, входное полотнище по приказу Ивара было еще опущено. Кроме Ивара, сарацина, его охраны да толмача, пошел и я как человек, приносящий удачу. Остальные же Черные Колпаки держались в отдалении. Перед завесой мы остановились. Последовало молчание, и я заметил, как два Черных Колпака обменялись быстрыми взглядами. Они, видно, боялись засады и шагнули было вперед, чтобы проверить. Однако малыш-сарацин оказался проворней их. Ему нравилось то, как Ивар показывает товар. Коротким жестом он остановил охрану, а сам стал ждать, явно с нетерпением и с веселой улыбкой на лице. Ивар шагнул вперед, взялся за край занавеса и отбросил его, открыв живописную картину. Девушки-рабыни стояли в ряд, скромно сложив руки спереди, одетые во все самое роскошное, что только смогла раздобыть наложница Ивара — развевающиеся платья, яркие пояса, разноцветные ожерелья. Волосы у них были вымыты и причесаны так, как было к лицу каждой. У некоторых в волосы были вплетены цветы.
Я же всматривался в лицо сарацина. Он окинул взглядом выставленных в ряд женщин, и улыбка растянула его губы, как будто ему стало очень весело. Потом я увидел, как взгляд сарацина остановился, и глаза его на мгновение чуть-чуть расширились. Он смотрел в конец ряда, куда наложница Ивара поставила близнецов, так что солнце, проникая сквозь ткань палатки, омывало их ярким светом. Это было смелое решение — никак не украшать этих двух девушек. Только простые хлопчатые платья, перепоясанные простыми светло-синими шнурами. И ноги у них были босые. Близняшки являли собой саму девственность и чистоту.
Я сразу же понял — Ивар, можно сказать, уже продал свой товар.
Тем не менее, понадобилась неделя, чтобы договориться о цене. Ни сарацин, ни Ивар не занимались этим напрямую. Таков был обычай торговли: два толмача встречались, предлагали каждый свою цену, хотя, само собой, цену назначали хозяева. Ивар не доверял человеку, которого дал ему хазар-иудей, посему велел мне сопровождать нашего толмача всякий раз, когда тот посещал стоянку сарацина для переговоров, и не спускать с него глаз. Задача оказалась непростой, ибо эта парочка вела переговоры не на словах, а на пальцах. После обычных приветствий, испив какого-то сладкого напитка, они садились наземь лицом друг к другу, соприкасаясь правыми руками. Руки же накрывали тканью, чтобы их не было видно окружающим, и начиналась торговля. Скрытые от глаз знаки, прикосновения пальцев и ладоней означали предложения и ответы — это был особый язык. Мне же оставалось только сидеть, смотреть и пытаться что-то понять по лицам.
— Это невозможно, — сказал я Ивару, вернувшись на нашу стоянку с одной из таких встреч. — Я не могу сказать тебе, честна ли, справедлива ли торговля, или оба они заключили сделку между собой, а тебя обманывают.
— Неважно, Торгильс, — ответил он. — Я все равно хочу, чтобы ты был там. Ты приносишь мне удачу.
И я продолжал посещать стоянку сарацина и тем привлек его внимание к своей особе. Его звали Салим Ибн Хаук, и был он и купцом, и послом. Он возвращался из посольства к булгарам, живущим на этой реке, от своего господина, которого называл калифом Аль-Кадиром. Встреча с нашим товариществом стала для него таким же даром судьбы, как и для нас. Ему было поручено собрать сведения о чужих землях, и теперь он хотел побольше узнать о русах.
Черный Колпак был послан, чтобы привести меня в шатер Ибн Хаука.
— Приветствую тебя, — сказал веселый маленький человечек через толмача. Ибн Хаук, скрестив ноги, сидел в своем шатре на ковре под легким на гибких опорах прозрачным пологом, пропускавшим ветер. Перед ним стоял низкий деревянный столик, а в руке сарацин сжимал металлический стилус. — Я был бы очень благодарен, если бы ты рассказал мне что-нибудь о твоем народе.
— Ваша милость, не уверен, что могу рассказать вам достаточно много, — ответил я.
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Не тревожься, — сказал он, — я хочу узнать только о ваших обычаях. Я ведь не соглядатай.
— Не в этом дело, ваша милость. Я прожил среди русов всего несколько месяцев. Я не из них.
Он явно был разочарован.
— Ты отпущенный на свободу раб?
— Нет, я присоединился к ним по своей воле. Мне хотелось повидать мир.
— Ради наживы?
— Ради клятвы, которую я дал моему другу перед его смертью. Они же направляются в великий город Миклагард.
— Вот это замечательно.
И он что-то начертал стилосом на странице, лежащей перед ним, и меня удивило, что он пишет справа налево. А еще это были те самые письмена, которые преследовали меня с тех пор, как я увидел их на монетах ожерелья Эльфгифу.
— Простите меня, ваша милость, — обратился я к нему. — Что это вы пишете?
— Просто заметки, — ответил он. — Не волнуйся. Нет никакого колдовства в этих значках на бумаге. Они не крадут знаний.
Он думал, что я неграмотный, как и большинство членов товарищества.
— Нет, ваша милость. Я просто недоумеваю, как ваше письмо передает произнесенное слово. Вы пишете в противоположном направлении, чем мы, но начинаете от верха страницы, как и мы. Если страниц больше одной, то какая страница первая? То есть, я хочу понять, вы переворачиваете страницы слева направо или наоборот? Или, может быть, существует другой порядок?
Он очень удивился.
— Ты хочешь сказать, что умеешь читать и писать!
— Да, ваша милость, меня научили латинскому и греческому письму. И еще я знаю руническое письмо.
Он отложил свой стилус, и на лице его отразился восторг.
— Я полагал, что нашел всего две драгоценности для своего господина. Теперь вижу, что обрел сокровище и для себя. — Он помолчал. — И да будет тебе известно. Да — я действительно пишу справа налево, но только буквы, а цифры — в противоположном направлении.
Сарацин несколько раз призывал меня в свой шатер, чтобы расспросить, и удерживал многие часы, расспрашивая обо всем, что его интересовало. Это же могло послужить одной из причин, почему он не торопил переговоры о продаже близняшек, а это, в свою очередь, означало, что наше товарищество задержалось на время большее, чем должно. Варяги не удосужились выкопать отхожие места, и наша поначалу опрятная стоянка стала грязной и вонючей. А я в своих странствиях заметил, что при таких условиях скоро приходит моровое поветрие, и, на сей раз, первой жертвой оказался сам Ивар.
Утроба его разжижилась. Вчера он был здоров, а сегодня уже ходил, спотыкаясь, и его непрестанно рвало. В его блевотине и в жидкости, вытекавшей из его кишок, обнаружились мелкие белые хлопья. Он вернулся в свою палатку и, несмотря на всю свою бычью силу, рухнул. Наложницы поспешили помочь ему, но они почти ничего не могли сделать. Ивар съежился. Щеки ввалились, кожа потускнела, стала бледно-серой, глаза глубоко ушли в глазницы. Время от времени он стонал и судорожно корчился, и кожа его на прикосновение была холодной. Дышал он короткими мелкими рывками, и к третьему дню дыхание прервалось. Я-то знал, что это месть оскверненного им деревенского сейда, но товарищество посчитало иначе. Варяги обвиняли сарацина либо его слуг в отравлении Ивара, и надо полагать, у них была на то своя причина. Когда я изложил Ибн Хауку признаки болезни Ивара, он немедленно лишил меня своего общества, и Черные Колпаки в тот же вечер свернули стоянку. Еще до заката сарацин и его люди погрузились на свои лодки и направились вниз по реке, прихватив с собой близняшек. Товарищество же посчитало их поспешный отъезд доказательством их вины.
Внезапная смерть для товарищества была вещью обыкновенной. Первым делом стали они подсчитывать, на сколько прибавилась доля каждого после того, когда Ивара не стало. После чего, из уважения к его памяти или, возможно, отыскав повод для доброй выпивки, решили отпраздновать по нему тризну. То, что последовало за этим, врезалось мне в память.
Они нашли черную вельву — ведьму — в соседней деревне. Кто она была и от кого научилась колдовству, я не ведаю. Ее знания состояли отчасти из того, чему я научился у Транда и Рассы, но было в них и нечто иное, злое и пагубное. Это была женщина, наверное, на шестом десятке, очень худая, но все еще деятельная и сильная. Когда она явилась, я думал увидеть на ней какие-нибудь знаки нойды — священный жезл, связку сухих грибов, меховые рукавицы-выворотни или низки оберегов. Но не увидел ничего, никаких отличий, кроме одного большого камня, зеленого с белым, отполированного и висящего у нее на поясе. Однако сомнений в том, кто она такая, у меня не было. Я ощутил исходящую от нее таинственную силу так же явственно, как запах гниющей туши, и от этого у меня закружилась голова.
Она потребовала поставить на берегу помост. И когда кончиком палки нарисовала его очертания на песке, мои страхи улеглись. То был деревянный настил, очень похожий на тот, который показал мне Pacca, когда водил по северным лесам. Помост высотой в человеческий рост — это место, где нойда предается бдению, когда пытается войти в мир сайво, сидя над землей на холодном воздухе, пока дух не решит покинуть его тело. Когда холопы принесли из лодок лес для постройки и поставили помост, вельва потребовала любимый нож Ивара. Этим ножом она вырезала руны на верхней перекладине, и, глядя на них, я содрогнулся. Прежде я видел эти руны один-единственный раз — на бревне, которое стало причиной смерти Греттира, бревне, которое повернуло секиру, чтобы ранить его. То были руны проклятия. Конечно же, вельва почувствовала мое смятение. Она обернулась и глянула прямо на меня, и злоба в ее взгляде была точно удар по голове. Она поняла, что я способен к ясновидению, и она бросила мне вызов — мол, попробуй, помешай мне. Я же был беспомощен и напуган. Она обладала силой и, я это знал, гораздо большей, чем я.
Похороны Ивара начались с наступлением темноты. К тому времени все товарищество уже было окончательно и бесповоротно пьяно. Варяги распоряжались холопами, а те втащили самую дырявую из наших ладей с речного берега на помост и разложили дрова вкруг и под нею. Потом старая карга взялась за дело сама. Она приказала снять шатер Ивара и установить его в середине ладьи. Туда холопы сложили все его ковры и подушки. Наконец, и само тело Ивара, одетое в парчовое платье, подняли на борт и уложили на подушки. Когда все было устроено по велению вельвы, та отправилась за любимой наложницей Ивара. Наложница, пухлая, кроткая женщина с длинными черными косами, которые она обматывала вкруг головы, как я полагаю, приходилась матерью, по меньшей мере, одному из сыновей Ивара, потому что именно она носила тяжелое золотое ожерелье, знак милости своего господина. Мне нравилась в ней та доброта, с какой она готовила близняшек к продаже. И я боялся, что теперь она попадет в руки столь злобных хозяев, как Вермунд или Фрогейр. Она одиноко стояла на убитой земле, там, где прежде была шатер Ивара, и я видел, как вельва шепнула ей что-то на ухо и схватила за руку.
Молодая женщина, ступая как во сне, двинулась за вельвой к помосту. Судя по этой ее неуверенной походке, я решил, что ведьма либо одурманила ее, либо опоила каким-то зельем. Само собой разумеется, все товарищество было в подпитии, да, признаться, я и сам был далеко не трезв. Охваченный страхом, я выпил несколько чаш меда, чтобы избавится от ощущения близящейся судьбы.
— И ты ступай-ка с ней. Ты ведь тоже ходил у него в любимцах, — язвительно бросил Вермунд, дыша перегаром мне в лицо.
Когда наложница дошла до помоста, два дюжих варяга схватили ее под руки и подняли на возвышение. Трижды они поднимали и опускали ее, совершая какой-то обряд, и я видел, как она шевелит губами, словно что-то поет или, может быть, молит о пощаде. На третий раз вельва вручила ей живого петушка. Молодая женщина замешкалась, и я услышал, как вельва прикрикнула на нее, погоняя. Что это был за язык, не знаю, но женщина сунула голову петушка в рот и откусила ее, и отбросила бьющееся тело прочь, на погребальную ладью. Фонтан петушиной крови рассыпался в воздухе.
Женщину еще раз подняли на помост и, спотыкаясь и пошатываясь, поместили на корабль ее господина. Влезая по дровам, она поскользнулась и упала бы, но вельва удержала ее. Четверо варягов, включая Вермунда, а вместе с ними и вельва поднялись туда же. В сумерках трудно было различить подробности, но, я видел, как наложница споткнулась — может быть, вельва нарочно толкнула ее — и упала внутрь шатра на подушки. Один из четырех варягов начал пьяно копаться в своих штанах. Потом залез на девушку и изнасиловал ее. Вельва стояла сбоку, равнодушно глядя. Каждый варяг брал девушку, потом вставал и, обратясь к нам, стоявшим у лагерного костра, выкрикивал:
— Это я сделал во славу Ивара.
После чего спускался с корабля, уступив следующему место.
Когда все четверо спустились на землю, вельва, нагнувшись, схватила девушку за волосы и втянула обмякшее тело в глубину шатра. Мерцающий свет костра освещал последний жертвенный обряд. Я видел, как вельва сделала петлю из своей опояски с сине-зеленым камнем и накинула ее на шею жертве. Потом, упершись ногой в лицо девушки, откинулась назад и сильным рывком затянула петлю. Наконец, сняв с пояса нож Ивара, она вонзила его в человеческую жертву.
Только после этого вельва сошла вниз, взяла ветку из костра, ткнула ее в дрова, сваленные вокруг корабля. По летней жаре дерево было сухим, и огонь занялся тотчас. Ветер раздул пламя, и погребальный костер ярко вспыхнул. Огонь втягивал в себя воздух, и я, защищаясь от жара, прикрыл лицо руками. Пламя ревело и трещало, посылая вверх столбы ярких искр. В самой сердцевине огромного пожара в ткани шатра, скрывавшего тело Ивара, вдруг появились огромные дыры. Грязные края этих дыр расширялись, пожирая ткань с такой быстротой, что через мгновенье от шатра остались одни опоры, торчащие, как вызов пеклу. Но вот шесты шатра обрушились внутрь на тела Ивара и его убитой наложницы.
В ту ночь я упился до полного забвения. Жар, исходивший от пламени, вызвал сильнейшую жажду, но пил я ради того, чтобы забыть об увиденном. Вокруг меня варяги бражничали и праздновали. Они пили до тех пор, пока не извергали из себя выпитое, вытирали бороды и снова пили. Двое из них вступили драку из-за воображаемого оскорбления. Они схватились за мечи и кинжалы и, не попадая в цель, кололи друг друга и рубили, пока не ослабели настолько, что не могли продолжать. Другие, упившись медом и элем, падали без чувств на землю. Те, кто еще мог стоять на ногах, шли, спотыкаясь, к палатке, где спали девушки-рабыни, и пьяно набрасывались на них. Вельвы нигде не было видно. Она исчезла, ушла в свою деревню. Меня мутило от выпитого, я заполз в тихий угол за какими-то тюками с грузом и уснул.
Проснулся я с мучительной головной болью, тошнотой в желудке и дурным вкусом во рту. Давно уже рассвело, и солнце стояло высоко. День вновь обещал быть знойным. Держась за тюки, чтобы не упасть, я встал на ноги и посмотрел туда, где был погребальный костер Ивара. Там не осталось ничего, кроме груды обугленных поленьев и пепла. Уцелел только остов помоста вельвы. Рядом с ним на обугленной земле ветер шевелил куриные перья.
Кое-кто из холопов бесцельно бродил по стоянке, не зная, чем заняться. Их хозяева, те, кого я мог видеть, лежали на земле без движения и храпели.
Я осторожно и медленно пробрался через лагерь и спустился к воде. Я чувствовал себя оскверненным, и мне страшно хотелось отмыться, хотя речная вода казалась далеко не чистой. Она была темно-коричневой, почти черной. Я снял с себя грязную рубашку и обмотал ее вокруг пояса, как набедренную повязку, и снял свои просторные варяжские порты. Медленно и осторожно я вошел в реку, пока теплая вода не дошла мне до середины бедер. Я постоял немного, подставив спину теплому солнцу, чувствуя, как ил просачивается между пальцами ног. Это была заводь почти без течения. Я осторожно наклонился вперед, опасаясь, что резкое движение вызовет приступ тошноты. Потихоньку я приблизил лицо к темной воде и готов уже был плеснуть водой себе в лицо. Но еще не погрузив пригоршню, остановился и посмотрел на свое отражение. Лучи солнца падали под таким углом, что плечи мои и голова отражались лишь смутным очертание. Вдруг я покачнулся, меня охватила страшная слабость. Голова закружилась. Меня обдало холодом, и я был готов потерять сознание. Я решил, что это с похмелья, но потом понял, что когда-то видел точно такое же отражение. Это было тогда, когда я заглянул в колодец прорицания, который показал мне Эдгар, королевский егерь, в лесу в Нортгемптоне. И не успел я осознать это, как вдруг в зеркале реки мелькнуло что-то блестящее. Я принял это за серебристый блеск рыбы, но тут же узнал отражение лезвия и занесенную руку, держащую нож, и упал на бок в тот самый миг, когда убийца ударил.
Левое плечо обожгла мучительная боль. Удар, нацеленный мне в спину, прошел мимо. Забурлила вода, послышался бешеный рев, я почувствовал пальцы, вцепившиеся в меня, но соскользнувшие по влажной коже, и еще одну вспышку боли — второй удар ножа разрезал мне левый бок. Я бросился вперед, отчаянно стараясь уклониться от кинжала. Снова рука попыталась удержать меня, схватив за рубашку, обмотанную вокруг пояса. Я окунулся в воду, извернулся и оттолкнулся ногами. Тина не отпускала, и я испугался. Мои колотящие ноги коснулись ног нападающего. Даже не видя его лица, я знал, кто это. Наверняка Фрогейр. Он возненавидел меня с того дня, когда я унизил его перед другими варягами, бросив кости. Теперь, когда Ивара не стало, пришло время для его мести.
Я извивался, как лосось, убегающий от остроги. Фрогейр был сильным и ловким человеком, наученным биться ножом в рукопашной. И он прикончил бы меня с легкостью, когда бы не последствия ночного пьянства. Или ему хотелось вытащить меня из воды и повернуть так, чтобы я увидел в лицо своего убийцу, а потом перерезать мне горло. Так или иначе, но вместо того, чтобы пырнуть меня, он сделал ошибку, попытавшись подтянуть меня за рубаху. Узел развязался, и я выскользнул из его рук.
Фрогейр отшатнулся, а я воспользовался возможностью и поплыл. Боль в раненом левом плече была столь сильна, что я забыл о ране в ребрах. Ужас гнал меня, и придавал мне силы шевелить руками и ногами — так я сделал несколько отчаянных бросков. Я понятия не имел, в каком направлении плыву. Я знал только, что мне нужно убраться подальше от Фрогейра. Я слепо бросился вперед, ожидая, что сейчас его рука схватила меня за лодыжку и вытянет обратно.
Меня спасла нагота. Другого объяснения я не могу придумать. Фрогейр был речным человеком. Он умел плавать и без труда мог бы догнать свою раненую жертву, но на нем были варяжские порты со множеством складок, и намокнув, они мешали ему. Я слышал, как он бросился за мной, сначала вброд, а потом и вплавь. Когда первый страх немного отпустил, я огляделся, чтобы понять, куда я бегу. Я плыл прямо от берега в речной простор. Я заставил себя дышать глубже и загребать руками в илистой воде равномернее. Только сделав с две сотни гребков, я рискнул оглянуться. Фрогейр прекратил погоню. Он возвращался на берег, и я видел его затылок. И знал — он будет ждать меня там, на берегу, на тот случай, коль у меня достанет глупости туда вернуться.
Совершенно измученный, я перестал барахтаться и встал ногами на дно. Красное пятно крови расходилось от моего плеча. Я слыхал об огромных рыбах, обитающих в этой реке — говорили, что они длиннее человека, — и подумал, не едят ли они мясо и не привлечет их моя кровь. Я взмолился Одину о помощи.
Скользкое и старое спасительное бревно плыло по реке, настолько погрузившись в воду, что я не заметил его, пока оно не коснулось меня, и я, отпрянув, испугался, что это та самая рыба-мясоед. Потом с благодарением обнял руками скользкое дерево и возложил на него всю свою тяжесть. Очередной круг моей жизни замкнулся, подумал я. Плавучее бревно привело к смерти моего побратима, а теперь другое плавучее бревно продлит мне жизнь, коль скоро я сумею удержаться за него. Лучше истечь кровью до смерти, чем утонуть. Я стиснул зубы от боли в плече, крепко закрыл глаза, сознательно ища облегчения в темноте.
* * *
Что было дальше, не помню, пока не очнулся от какого-то кислого запаха. От него у меня защипало в носу и слезы потекли из глаз. Струйка жидкости, острой и вяжущей, пролилась мне в горло, и я закашлялся. Кто-то обтер мне лицо губкой. Я открыл глаза. Очевидно, уцепившись за бревно, я потерял сознание — я не мог понять, как оказался на ковре лежащим навзничь. И перед моими глазами стояло толстощекое лицо Ибн Хаука. На этот раз вид у него был серьезный. Он сказал что-то на своем языке, и я услышал голос толмача.
— Как ты оказался на бревне?
Я облизал губы и ощутил вкус уксуса.
— Меня пытались убить.
Сарацин даже не стал выяснять, кто пытался. Он знал.
— Значит, повезло, что один из моих Черных Колпаков заметил тебя.
— Вам нужно уходить, — торопливо сказал я. — Человек, который продавал вам рабов, Ивар, умер. Его товарищи думают, что ты отравил его. Теперь у варягов нет предводителя, они очень опасны и попытаются нагнать вас и отнять девушек-близнецов.
— Другого я и не ожидал от этих варваров, — ответил он. — Мы уже плывем вниз по реке.
Я попробовал сесть.
— Мой господин просит тебя лежать спокойно, — сказал переводчик. — Ты потревожишь повязку.
Я повернул голову и увидел, что левое плечо у меня перевязано. И снова почувствовал запах уксуса и удивился, откуда это.
Ибн Хаук ответил прежде, чем я успел спросить.
— Уксус помогает от поветрия, — сказал он. — Он нужен для того, чтобы очистить тебя от болезни, которая убила Ивара. Теперь спи. Мы не будем останавливаться, поплывем в темноте. Не думаю, что твои русы нас нагонят. А если и нагонят, то Черные Колпаки переведаются с ними.
Я расслабился и подумал о новом повороте судьбы. Все, что у меня было — моя драгоценная пушнина и моя одежда, и даже нож, подарок Транда, которым я дорожил, — все потеряно без возврата. Все оказались в руках варягов, и они, наверное, разделили добычу между собой. Я порадовался, что отдал огненный рубин Аллбе. Я лишился всего, у меня даже не во что было одеться. Под просторной хлопчатой тканью, укрывавшей меня, я был гол.
Ибн Хаук лично ухаживал за мной, пока мы плыли вниз по реке. У него был запас целебных снадобий из его страны, и он, приготовив припарки из трав и специй, прикладывал их к моим ранам. Он, безусловно, был очень искусен в этом деле, потому что, в конце концов, раны затянулись так чисто, что шрамы были едва заметны. Каждый раз, когда он приходил переменить повязки, он пользовался возможностью расспросить меня об обычаях варягов и тех земель, где я побывал. Он никогда и не слыхивал об Исландии или Гренландии, и конечно, ничего не знал и о Винланде. Но он слышал о Кнуте, короле Англии, и имел некоторые смутные представления о северных землях.
Когда я сказал ему, как сожгли тело Ивара, он был потрясен.
— Это совершенное варварство, — сказал он. — Неудивительно, что поветрие косит этих речных разбойников. Моя религия требует совершать омовение перед каждой молитвой, но твои бывшие товарищи по путешествию, как я заметил, куда менее чистоплотны, чем ослы.
— Не все такие, — сказал я. — Есть люди, знающие травы и их свойства так же, как и ты, и настоящие варяги, люди, которые происходят из северных стран, очень чистоплотны. Они постоянно купаются, содержат в чистоте волосы и ногти и следят за своей внешностью. Я это знаю на собственном опыте — мне приходилось иметь дело с тяжелыми камнями, которыми они гладят свою одежду.
— Сжечь тело дотла, — заметил Хаук, — это отвратительно.
— А как поступают в твоей стране? — спросил я.
— Мы хороним наших мертвых, — ответил он. — Нередко могила бывает неглубокой, потому что земля у нас каменистая, но мы кладем мертвых в землю как можно скорее, прежде чем начнется разложение. Солнце у нас очень жаркое.
— Христиане поступают так же — хоронят мертвых, — сказал я и повторил то, что когда-то, давным-давно, говорил Транд: — Понимаешь, для тех, кто привержен исконной вере, это — оскорбление умершего. Мы — потому что и я приверженец исконной веры — считаем отвратительным оставлять тело человека на разложение и съедение червям. Мы предпочитаем, чтобы оно было уничтожено чисто и опрятно, чтобы душа вознеслась в Валгаллу.
После чего, разумеется, мне пришлось объяснять, что такое Валгалла, а Ибн Хаук поспешно записывал.
— Твоя Валгалла очень похожа на ту долину, куда, как верят некоторые из нас — очень странное суеверие, — попадают те, кто падет в битве, отдав жизнь за своего вождя.
Он был столь дружелюбен и общителен, что я воспользовался возможностью и спросил у него, видел ли он когда-нибудь драгоценные камни цвета голубиной крови, внутри которых горит огонь.
Он сразу же узнал описание.
— Конечно. Мы их называем лалами. У моего господина есть такие — они гордость его королевской сокровищницы. Самые лучшие он получил в дар от других великих властелинов.
— Ты знаешь, откуда они берутся?
— На этот вопрос нелегко ответить. Торговцы самоцветами называют эти камни «бадакши», и это, наверное, как-то связано с названием страны, где их находят, — сказал он. — Говорят, их месторождения находятся высоко в горах, на границе со страной, которую мы называем аль-Хинд. Это место хранится в тайне, но кое-какие слухи доходят. Говорят, что рубины прячутся в глыбах белого камня, которые при помощи зубил раскалывают с великой осторожностью, чтобы найти камень внутри. Когда находят маленький камень низкого качества, называют его «пеший воин». Камень получше известен как «всадник», и так далее — самоцвет «эмир», самоцвет «визирь», до самого лучшего — самоцвета «император», который и отбирается для семьи калифа.
В столь умном и поучительном обществе время в плавании на юг летело быстро, и я с искренним сожалением услышал как-то вечером сообщение Ибн Хаука, что наши пути скоро разойдутся.
— Завтра мы достигнем внешней границы Румияха, — сказал он. — Полагаю, нас встретит пограничная стража. Великая река там поворачивает к востоку, а дорога на Румиях, куда ты хочешь добраться, лежит к югу и западу. Тебе придется перейти с этой реки на другую, которая приведет тебя к порту, где ты сможешь сесть на корабль и, наконец, после перехода в две-три недели, доберешься до столицы, до Константинополя, или, как вы его называете, Миклагард.
Наверное, вид у меня был удрученный, потому что он прибавил:
— Не беспокойся. Странник всегда поможет страннику, а моя вера говорит мне, что всякий милосердный поступок будет вознагражден. Обещаю сделать все, чтобы ты добрался до Миклагарда.
И только когда начальник пограничной стражи пришел к Ибн Хауку, я воистину оценил, сколь влиятелен мой скромный странствующий товарищ. Начальник стражи, наемник-печенег, нанятый со всей конницей его родичей, охранял ничейную полосу между империей и обширными землями, расположенными к северу. Печенег был либо от природы надменен, либо ждал мзды. Он говорил с Ибн Хауком грубо, требуя доказательств того, что он посланник. Ибн Хаук спокойно достал маленькую металлическую табличку. Длиной она была в полпяди, а шириной в три пальца. На ней было что-то начертано греческими письменами, хотя сомневаюсь, что печенег способен был их прочесть. Но этому вояке грамотность не требовалась. Табличка была из чистого золота. Увидев ее, он отступил и стал очень подобострастен.
— Не желает ли чего-либо посланник? — спросил он. Мол, он будет счастлив оказать помощь.
— Позволь мне и моей свите продолжать путь, — мягко ответил араб, — и будь так добр, обеспечь сопровождение этому молодому человеку. Он везет сообщение его величеству императору.
У меня хватило ума не разинуть рот от удивления. Едва печенег вышел из шатра, я спросил:
— Ваша милость, что имелось в виду под сообщением для императора?
— А, это? — Ибн Хаук отмахнулся. — Никогда не мешает послать поклон от калифа императору Румияха. Надо полагать, их высоко ценят. Императорский двор находит удовольствие в обмене любезностями, а несоблюдение оных посольская палата может почесть за оскорбление, когда узнает, что я посетил уголок имперской территории, не послав несколько льстивых слов великому императору ромеев, ибо так он себя именует. Ты и отнесешь сообщение от меня. И ты же поможешь начертать его греческими письменами.
— Однако не понимаю, с какой стати печенегу брать на себя заботу о моем путешествии?
— У него нет выбора, — ответил Ибн Хаук. — Имперская служба выпускает золотые опознавательные таблички только для представителей столь же могущественных правителей. Каждая табличка несет в себе власть самого императора. Если печенег не исполнит своих обязанностей, ему повезет, коль он удержится на своей должности, а не попадет за решетку. Чиновники Константинополя продажны и тщеславны, но они терпеть не могут неповиновения. Чтобы облегчить твое путешествие, я дам тебе достаточно серебра, чтобы подсластить их по прибытии. А теперь давай составим послание, которое ты повезешь.
Вот так в первый и последний раз я получил урок перевода с сарацинского на греческий. Задача эта показалась мне не слишком сложной, и с помощью толмача я начертал то, что мне представлялось разумным воспроизведением цветистых поздравлений и похвал Ибн Хаука императору, или, базилевсу, как византийцы называют своего правителя.
— Вряд ли он вообще увидит это письмо, — заметил Ибн Хаук. — Скорее всего, его засунут куда-нибудь в дворцовом архиве и забудут. Жаль, я ведь очень горжусь своим изящным почерком.
Он и вправду очень заботился о своем почерке, аккуратно выводя чернилами строки на свежем гладком пергаменте. Он напомнил мне монахов, виденных мною в скриптории монастыря, где я недолго служил послушником. Его почерк был произведением искусства. Я сказал ему об этом, и он стал еще веселее обычного.
— Ты заметил, — сказал он, — что здесь я пишу иначе, чем писал, делая заметки о твоих странствиях. То был мой повседневный рабочий почерк. Это письмо я начертал нашими государственными письменами, которые используются для важных сообщений и надписей, копий нашей священной книги и всего, что носит имя моего господина. А это напоминает мне: тебе понадобятся деньги на дорожные расходы по пути в Константинополь.
Так и началась последняя стадия моего путешествия в Миклагард. Я был одет в хлопчатое арабское платье и снабжен монетами, которые впервые увидел на шее королевы Англии, и которые, как я теперь знал, были вычеканены во имя великого калифа Багдада.
Много было писано о великолепии Константинополя, города, который мы, северяне, называем Миклагардом, а другие называют Метрополисом, Царьградом — либо просто Великим городом. Но нигде не читал я о явлении, каковое поразило меня, когда я прибыл в устье узкого пролива, на котором стоит Константинополь. Явление это таково: морская вода течет по заливу только в одном направлении. Это противоестественно. Каждому мореходу известно: коль у моря есть приливы, то есть и отливы, и течение в такой узине должно быть переменным. А коли приливов нет вообще или они слабы, как в Константинополе, вода вообще не должна двигаться. Но кормчий грузового судна, которое доставило меня в этот залив, уверял, что море здесь всегда течет в одном направлении.
— Вода тут всегда течет с севера на юг, — твердил он, видя мое недоверия, — да и течение порою бывает сильнее, чем на большой реке. — Мы шли между двумя скалистыми мысами, которые отмечают северный вход в пролив. — Говорят, в древние времена, — продолжал он, — эти скалы могли сойтись и раздавить в щепки любой корабль, какой попытается проскочить мимо них. Это, конечно, сказки, а вот то, что вода течет всегда в одном направлении — это правда.
Я заметил, что корабль ускорил бег, войдя в пролив. На отмели ватага мужчин вручную волочила вверх по течению какое-то судно, впрягшись в бечеву. Это напомнило мне, как холопы в стране русов тащили наши легкие ладьи.
— А теперь я покажу тебе кое-что еще более замечательное, — сказал кормчий, довольный, что может преподать невежественному иноземцу чудеса его родного порта. — Корабль вон там — тот, который будто стоит на якоре, на стрежне. — Он указал на бочкообразное маленькое торговое судно, которое словно бросило якорь далеко от берега. Хотя зачем корабельщикам грести, коль судно стоит на якоре, непонятно. — Этот корабль вовсе не стоит на якоре. Здесь до дна не достанешь самой длинной веревкой. Кормчий велит вывесить за борт большую корзину с камнями. Так вот, тот корабль пытается поймать глубинное течение. Оно идет в другую сторону, с юга на севере, и тащит корабль в том направлении.
Я удивился, но ничего не сказал. А пролив впереди нас расширился. Его берега с дворцами и загородными домами открывались и обрамляли картину невиданную, невозможную, невероятную. Константинополь открылся весь.
Город был великолепен. Я видел Дублин с Черного пруда, я проплыл по Темзе до лондонских причалов, но Константинополь далеко превосходил все, что я видел. Несравненный. Мне говорили, что в Константинополе живет более полумиллиона человек — в десять раз больше, чем в любом самом большом городе в мире. Судя по невообразимому количеству дворцов, общественных зданий и домов, занимающих весь полуостров, открывшийся мне, это не было преувеличением. По правую руку взорам открылась поместительная гавань, переполненная торговыми судами всех очертаний и обликов. Над причалами нависали здания, скорее всего амбары и склады, и еще причалы и корабельные мастерские. За всем этим возвышалась потрясающая воображение крепостная стена, окружавшая город, насколько мог видеть глаз. Но даже и эту грандиозную стену затмевали сооружения, находящиеся позади нее — поднимающиеся в небо очертания величественных башен, колонн, высоких крыш и куполов, выстроенных из мрамора и камня, кирпича и черепицы — не дерево, не глина, и соломенные крыши, как в тех городах, которые я видел. Но не величие города заставило меня потерять дар речи, не ощущение его вечности и нерушимости — я нес чудесное видение этого города в своем воображении с той поры, как Болли сын Болла пропел хвалы Миклагарду, а я дал Греттиру клятву обойти мир в память о нем. Ошеломлен до немоты я был другим: весь город был уставлен неисчислимым количеством церквей, часовен и монастырей, большая часть которых была выстроена таким способом, какого я никогда не видел раньше, — гроздь куполов, означенных крестообразным знаком Белого Христа. Многие купола были крыты золотыми пластинами, сверкающими на солнце. Я так и не смог осознать, что целью моего путешествия была величайшая в мире твердыня веры в Белого Христа.
Однако всласть поглазеть на все это великолепие мне не удалось. Течение быстро принесло наш корабль на якорную стоянку, которая, как гордо сообщил мне капитан, была известна в цивилизованном — он подчеркнул слово «цивилизованный» — мире как Золотой Рог, благодаря своему процветанию и богатству.
— На причале меня ждут мытари, чтобы проверить мой груз и взять с меня пошлину. Десятину отдам этим прожорливым негодяям в государственную казну. Но я попрошу их начальника, чтобы он послал кого-нибудь проводить тебя в имперскую канцелярию. Там ты и отдашь письмо, которое везешь. — Потом добавил многозначительно: — Тебе придется иметь дело с тамошними крючками, так что желаю удачи.
Мой выученный в монастыре греческий, как я скоро понял, заставлял людей лишь улыбаться либо вздрагивать. Так вздрогнул и дворцовый чиновник, принявший письмо Ибн Хаука от имени дворцового тайного приказа. Он заставил меня прождать целый час в унылой прихожей, прежде чем меня провели к нему. Как и предвидел Ибн Хаук, меня встретили с высочайшим чиновничьим безразличием.
— Оно будет присовокуплено к мемориям долженствующим порядком, — произнесло должностное лицо, коснувшись столь старательно начертанного письма Ибн Хаука кончиком пальца, словно оно было грязным.
— Пожелают ли мемории послать ответ? — вежливо спросил я.
Государственный чиновник скривил губы.
— Мемории, — сказал он, — изучают писцы имперского приказа записей. Они изучат письмо и решат, следует ли его просто сохранить в приказе или, если оно того заслуживает, передать хартуралию, — он заметил мое недоумение, — главному чиновнику. Он же в свою очередь будет решать, направить ли его дромосу в приказ иностранных дел или базилику, который возглавляет приказ тайных сношений. В обоих случаях потребуется одобрение секретариата и, конечно, согласие самого начальника, прежде чем вопрос об ответе будет выдвинут на обсуждение.
Его ответ убедил меня в том, что долг мой по отношению к Ибн Хауку совершенно выполнен. Его письмо увязнет на многие месяцы в имперских приказах.
— Не могли бы вы сказать, где мне найти варягов, — рискнул я.
На мой устаревший греческий секретарь презрительно выгнул бровь.
— Варягов, — повторил я. — Стражей императора.
Последовало молчание, он раздумывал над моим вопросом, и вид у него был такой, словно он почуял дурной запах.
— А, ты имеешь в виду императорские винные бурдюки, — ответил он. — Этот сброд пьяниц и варваров. Понятия не имею. Спроси у кого-нибудь еще.
Было совершенно ясно — он знает ответ на мой вопрос, но не собирается мне помогать.
Больше повезло мне с каким-то прохожим на улице.
— Иди по этой главной улице, — сказал он, — мимо портиков и аркад из лавок, пока не дойдешь до Милиона — это колонна с тяжелой железной цепью вкруг основания. Над ней есть купол, стоящий на четырех колоннах, больше похожий на перевернутую миску. Ты его не пропустишь. Это место отсчета всех расстояний в империи. Пройди мимо Милиона и сразу же поверни направо. Там ты увидишь большое здание, похожее на тюрьму, что и неудивительно, потому что оно и было тюрьмой. А теперь там стоят императорские стражи. Если заблудишься, спрашивай Нумеру.
Я пошел в указанном направлении. Вполне понятно, отчего я разыскивал варягов. В этом огромном городе я никого не знал. В мошне у меня было немного серебряных монет от щедрот Ибн Хаука, но они скоро будут потрачены. А единственными северянами, о которых мне точно было известно, что живут они в Миклагарде, были дружинники императорской личной охраны. Они прибывали из Дании, Норвегии, Швеции и некоторые — из Англии. Многие, как отец Ивара, когда-то служили в Киеве, прежде чем отправиться в Константинополь и проситься в императорскую охрану. Мне пришло в голову, что я тоже, пожалуй, могу попроситься в нее. В конце концов, служил же я у йомсвикингов.
Я и не подозревал, что намерения мои были столь же неуклюжи и причудливы, как мой греческий, однако даже в этом городе церквей Один присматривал за мной.
Наконец я добрался до Нумеры, и как раз в это время какой-то человек появился из двери варяжского общежития и зашагал через просторную площадь прочь от меня. Он явно был из варягов. Это было очевидно по росту и ширине плеч. Он на целую голову возвышался на толпой горожан. Они были невысокие, стройные, с темными волосами и оливковой кожей и одеты в обычную греческую одежду — свободные туники и штаны у мужчин, длинные развевающиеся платья и покрывала у женщин. А этот был в красной рубахе, и еще я заметил рукоять тяжелого меча, висящего у него на правом плече. А длинные светлые его волосы свисали на шею тремя косами. Я смотрел ему в спину, когда он шел сквозь толпу, и тут мне почудилось в нем что-то знакомое. То была его походка. Он шел как корабль, который покачивается и вздымается на волнах. Суетливые горожане расступались, давая ему дорогу. Они походили на реку, обтекающую скалу. И тогда я вспомнил, где я уже видел эту походку. У одного-единственного столь статного человека была столь размеренная поступь — и это был единоутробный брат Греттира, Торстейн Дромунд.
Я бегом припустился за ним. Совпадение казалось столь невероятным, что я не дерзнул вознести благодарственную молитву Одину на тот случай, если я ошибся. Я был по-прежнему в арабском платье, подаренном мне Ибн Хауком, и в глазах прохожих я, наверное, представлял собой странное зрелище — светловолосый варвар в развевающемся хлопчатом одеянии, грубо пробивающийся сквозь толпу в погоне за императорским стражем.
— Торстейн! — крикнул я.
Он остановился и обернулся. Я увидел его лицо и понял, что принесу Одину благодарственную жертву.
— Торстейн! — повторил я, подойдя ближе. — Это я, Торгильс, Торгильс, сын Лейва. Я не видел тебя с тех пор, как мы с Греттиром остановились на твоем хуторе в Тунсберге по дороге в Исландию.
На мгновение Торстейн оторопел. Видно, его сбила с толку моя сарацинская одежда и мое загорелое лицо.
— Клянусь Тором и его козлами! — пророкотал он. — Да это и впрямь Торгильс. Что ты здесь делаешь? Как попал в Миклагард?
Он хлопнул меня по плечу, и я вздрогнул — ладонь его угодила как раз по ране, оставленной ножом Фрогейра.
— Я приехал только сегодня, — ответил я. — Это долгий рассказ, но я попал сюда через Гардарики и вдоль по рекам с торговцами пушниной.
— Но почему же ты один и в самом городе? — спросил Торстейн. — Речных торговцев не впускают в город, если только их не сопровождает чиновник.
— Я прибыл как гонец от одного посланника, — сказал я. — Как я рад тебя видеть!
— Я тоже, — искренне отозвался Торстейн. — Я слышал, что ты, вернувшись в Исландию, стал побратимом Греттира. Значит, и мы с тобой связаны. — Он осекся, радость его как будто угасла. — Я иду на смену в дворцовую караульню, но у нас есть время выпить по стакану вина в таверне, — и, как ни странно, он схватил меня за руку и чуть ли не потащил с открытой площади под укрытие, в аркаду.
Мы зашли в первую же таверну, какая попалась, и он провел меня в заднее помещение. Там он сел так, чтобы его не было видно с улицы.
— Прости мне такую неучтивость, Торгильс, — сказал он, — но больше никто не знает, что Греттир был мне единоутробным братом, и я не хочу, чтобы об этом знали.
Поначалу я возмутился. Я никак не мог поверить в то, что Торстейн может скрывать свое родство с Греттиром, хотя его единокровный брат заработал дурную славу разбойника и изгоя. Но я очень ошибся в Торстейне.
— Ты помнишь, Торгильс, обещание, которое я дал Греттиру на своем хуторе в Норвегии? В тот день, когда вы с ним собирались отплыть в Исландию?
— Ты обещал отомстить за него, если его убьют несправедливо.
— Вот почему я здесь, в Константинополе — из-за Греттира, — продолжил Торстейн. Голос его обрел новую силу. — Я приехал сюда, преследуя того, кто убил его. Потребовалось немало времени, чтобы выследить его досюда, и теперь я его нашел. Я не хочу, чтобы он знал, что я — рядом. Я не думаю, что он сбежит — слишком уж он далеко забрался. Но я хочу выбрать нужный момент. Я отомщу ему, но не хочу делать это исподтишка. Это произойдет на открытом месте, чтобы люди запомнили.
— Точно так же сказал бы Греттир, — отозвался я. — Но скажи мне, как именно Торбьерн Крючок оказался здесь, в Миклагарде?
— Значит, ты знаешь, что именно этот одноглазый ублюдок стал причиной смерти Греттира и Иллуги, — воскликнул Торстейн. — В Исландии это всем известно, но больше — нигде. Альтинг приговорил его к изгнанию за то, что он воспользовался помощью черной ведьмы, чтобы убить Греттира. С тех пор он все время скрывается. Он уехал в Норвегию, потом приехал сюда, в Миклагард, где мало вероятности столкнуться с исландцами и быть узнанным. На самом деле другие телохранители ничего не знают о его прошлом. Он нанялся на службу примерно год назад, не слишком подходил для этого, но подмазал кое-кого и добился, что его посчитали надежным воином. Это еще одна причина, почему я должен нанести удар в нужный момент. Дружине это дело не понравится.
Он немного помолчал, а потом сказал тихо:
— Торгильс, твое появление усложнило мою задачу. Я не могу допустить, чтобы мне что-то помешало совершить это или совершить не до конца. Я бы предпочел, чтобы тебя не было в Константинополе, хотя бы до той поры, пока я не улажу дела с Торбьерном Крючком.
— Есть еще способ, Торстейн, — сказал я. — Оба мы связаны долгом чести и памяти с Греттиром, ты — единоутробный, а я — названый брат. Как свидетель твоей клятвы Греттиру я обязан поддерживать тебя, коль скоро тебе понадобится моя помощь. Я уверен, что не кто иной, как Один, устроил эту нашу встречу, и он сделал это с какой-то целью. Покуда эта его цель не станет для нас очевидной, прошу, не прогоняй меня. Попробуй что-нибудь придумать, чтобы я мог остаться в Константинополе и быть у тебя под рукой. К примеру, почему бы мне не вступить в варяжскую дружину в качестве новобранца? Разумеется, не называя имени.
Торстейн покачал головой.
— Об этом и думать нечего. Сейчас желающих гораздо больше, чем свободных мест, и слишком многие стоят в очереди. Я заплатил немалую мзду, чтобы попасть в императорскую стражу. Четыре фунта золотом — вот сколько берут за место алчные чиновники, составляющие списки войска. Конечно, платят здесь немало, так что эти деньги можно вернуть через три-четыре года. Император достаточно мудр, чтобы держать своих телохранителей в довольстве. Это же единственное войско, которому он может доверять в этом городе козней и заговоров. — Он немного подумал, а потом добавил: — Может, и есть способ устроить так, чтобы ты был под рукой, но тебе придется вести себя очень осторожно. Каждый страж имеет право на одного слугу. Это низкая работа, но она даст тебе пропуск в главные казармы. А я правом на слугу еще не воспользовался.
— А что, если Крючок увидит меня и узнает? — спросил я.
— Держись в тени, — ответил Торстейн. — Варяжская дружина сильно приумножилась. Нас теперь почти пять сотен, и здесь, в Нумере, все не помещаются. Два-три отряда расположили в бывших бараках эксгибиторов — это греческая дворцовая стража. Их стало меньше, а нас больше. Вот там-то Торбьерн Крючок и живет — еще одна причина, почему мне трудно выбрать момент, чтоб отплатить ему за смерть Греттира.
Вот так я и стал слугой Торстейна Дромунда — не очень трудоемкое дело, как выяснилось позже. По крайней мере, для того, кто подростком служил при дворе этого великого щеголя, конунга Сигтрюгга из Дублина. Я давно уже научился расчесывать и заплетать волосы, мыть и разглаживать под прессом одежду и драить оружие и доспехи так, чтобы они блестели. И оказалось, именно то, как варяги гордятся своим оружием, дало Торстейну возможность отомстить, и гораздо раньше, чем он или я ожидали.
Византийцы любят показной блеск. Больше какого-либо другого народа из виденных мною они обожают роскошь и зрелища. Не могу припомнить ни единого дня, чтобы они не устроили какого-нибудь парада или церемонии, в которой басилевс играет ведущую роль. Это могло быть шествие из дворца, чтобы посетить службу в одной из множества церквей, торжественный парад в ознаменование победы или поездка в гавань на смотр флота и вооружений. Даже шествие на скачки, на Ипподром — на расстояние от наружной стены дворца меньшее полета стрелы, — устраивалось мастером церемоний и множеством его чиновников, у которых имеется невероятно длинный список правил и порядков — какой у кого ранг в дворцовой иерархии, как кого титуловать, кто старше кого, как к кому обращаться и так далее. Когда составляется императорское шествие перед выходом за дворцовые стены, эти назойливые люди снуют вокруг, проверяя, всякий ли стоит на месте, отведенном ему в колонне, и соответствует ли его рангу знак, который он несет — украшенный драгоценными камнями кнут, золотая цепь, таблички из слоновой кости с надписями, свитки жалованных грамот, меч с золотой рукоятью, золотой воротник в самоцветах и так далее. Со стороны узнать императорскую семью было нетрудно: только им дозволялось носить разноцветные одежды, и непосредственно перед ними и позади них шествовали телохранители — на всякий случай.
Варяги несли знаки своего ремесла: секиры и мечи. Секира — об одном лезвии — нередко украшалась завитками дорогого серебряного узора, древко же натирали воском до самой двуручной державы, обвитой затейливой шитой кожей. И лезвия, и древко были натерты до блеска. Тяжелый меч носили, как я уже упоминал, свисающим с правого плеча, но тут не обошлось без осложнений, связанных с украшением, потому что меч с золотой рукоятью был знаком спарфариев, придворных чиновников среднего ранга, чьи права и привилегии ревностно охранялись. Поэтому варяги изыскивали другие способы украшать свое оружие. В мою бытность в Константинополе предпочитали серебряные рукояти мечей, а иные воины делали рукояти из редких пород дерева. Почти все платили немалые деньги изготовителям ножен, чтобы те были покрыты алым шелком под стать их варяжским рубахам.
Не прошло и недели после того, как я приступил к обязанностям слуги Торстейна, когда в казарму Нумеры пришло сообщение от логофета, высокопоставленного чиновника. Басилевс и его свита должны были прошествовать к благодарственной службе в церковь Айя-София, и стража должна была обеспечить обычное императорское сопровождение. Однако этот логофет стоял слишком высоко, чтобы идти самому, он послал своего подручного, подчеркнул, что случай весьма важный, посему вся охрана должна быть на параде при всех регалиях. Шествие было назначено на три часа дня.
По своему обыкновению старшие военачальники приказали провести пробный смотр на обширной площади перед казармой Нумеры. Я смотрел на это из верхнего окна и должен признаться, что смотр произвел на меня впечатление. Варяжская стража внушала благоговейный страх — ряд за рядом шагали дюжие секироносцы, густобородые, достаточно свирепые с виду, чтобы нагнать страху на любого противника. Кое-кто из сослуживцев Торстейна, при его-то громадном росте, был выше его, а еще я заметил злодейскую рожу кривого на один глаз Торбьерна Крючка.
Едва завершился смотр, как я и остальные слуги поспешили на площадь, дабы забрать рубахи, ремни и все прочее, что нам следовало вычистить и привести в порядок до начала собственно шествия. А воины тем временем стали собираться отдельными кучками, чтобы потолковать, и тут я и увидел, что Торстейн подошел к той кучке, в которой стоял Торбьерн Крючок.
Я бросился туда.
Затесавшись в толпу, я старался не попасться Торбьерну на глаза, но подобрался настолько близко, чтобы видеть, что происходит. Как я заметил в бытность мою йомсвикингом, воины больше всего любят хвастать своим оружием, и варяги тоже занялись этим. Они показывали друг другу мечи, секиры и кинжалы и воздавали хвалы, в основном преувеличенные, каждый своему — превосходной уравновешенности, остроте и прочности клинка, и как он, не тупясь, рубит щиты, и число врагов, убитых этим оружием, и все такое прочее. Когда дошла очередь до Крючка, он отцепил ножны, вынул меч и гордо предъявил его.
Во рту у меня пересохло. Меч, который Крючок держал так, чтобы все его видели, был тот самый, который Греттир при моем участии выкрал из могильного кургана. Я узнал его сразу же. Это был необыкновенный клинок с волнистым узором на лезвии, свидетельствующем о высочайшем мастерстве франкских кузнецов-оружейников. Этот самый меч из руки Греттира, моего побратима, умирающего на грязном полу землянки на острове Дрангей, Торбьерн сумел вырвать, только отрубив ему пальцы. Я должен был рассказать Торстейну, как меч оказался во владении Крючка, но убийца Греттира сделал это за меня. Варяг, стоявший рядом с Крючком, захотел рассмотреть оружие поближе, и Крючок с гордостью протянул ему меч. Тот подышал на лезвие и указал Крючку на две зазубрины.
— Тебе надо бы обратить на это внимание. Жаль, столь прекрасное острие, и попорчено, — сказал он.
— Да нет, — хвастливо заявил Крючок, забирая меч обратно. — Это не простые зазубрины, я нарочно их оставил. Они появились в тот день, когда этим самым мечом я прикончил всем известного извращенца, изгоя Греттира Силача. Этот меч был его. Я же завладел мечом, а эти две зазубрины появились, когда я отрубил ему голову. Греттир Силач был не чета другим. Даже кости шеи у него были, как железные. Четыре добрых удара потребовалось, чтобы перерубить ему шею, — вот тогда-то лезвие и зазубрилось. Я не стану стачивать эти отметины даже по приказу верховного военачальника.
— Дай-ка мне глянуть на это оружие! — раздался чей-то голос.
Я узнал рокот Торстейна Дромунда и увидел, как Крючок отдал ему меч. Торстеин взвешивал меч в руке, отыскивая то, что настоящий меченосец называет «сладким местом», точку равновесия, в которой сходится вся сила удара, то место, которым рубящий клинок должен встретить свою цель. Потом так размахнулся мечом, что толпа расступилась, чтобы дать ему место, и к моему ужасу человек, стоявший передо мной, отступил в сторону, а я оказался на глазах Крючка. Он окинул взглядом кружок, и взгляд его единственного глаза остановился на моем лице. Я понял, что он сразу же признал во мне того, кого увезли с Дрангея после смерти Греттира. Я видел, как он хмурится, пытаясь сообразить, по какой причине я здесь оказался. Но было слишком поздно.
— Вот тебе в отместку за Греттира, сына Асмунда, которого ты предательски убил, — возгласил Торстеин, шагнув вперед в кругу глазеющих людей, поднял меч с зазубринами и с высоты своего роста опустил его рубящим ударом на незащищенную голову Крючка. Торстеин нашел сладкое место. Меч прошел сквозь череп Крючка, располовинив его, как дыню. Тот, кто убил моего лучшего друга, умер мгновенно.
На мгновение воцарилось ошеломленное молчание. Все смотрели на тело Крючка, распростертое на брусчатке площади. Торстеин же и не попытался бежать. Он стоял, сжимая окровавленный меч, и на лице у него было выражение глубокого удовлетворения. Потом он спокойно вытер кровь с меча, подошел ко мне и отдал мне меч со словами:
— В память о Греттире.
Как только весть об убийстве дошла до эксгибиторов, исполнявших надзорные обязанности, прибыл грек-военачальник, чтобы отвести Торстейна в темницу. Тот же не оказал никакого сопротивления, но спокойно позволил увести себя. Он был в мире с собой. Он сделал то, что должен был сделать.
— Ему не на что надеяться, — сказал начальник отряда Торстейна, глядя вслед. Это был суровый бывалый ютландец, десять лет прослуживший в страже. — Убийство вблизи дворца — это тяжкое преступление. Крючкотворы в императорских указах так нас не любят, что не упустят возможности повредить дружине. Они скажут, что смерть Крючка — это еще одна отвратительная ссора между кровожадными варварами. Торстейн, считай, уже покойник.
— Что я могу сделать, чтобы помочь ему? — спросил я, стоявший в первом ряду зевак.
Ютландец повернулся и глянул на меня, стоящего с мечом Греттира в руке.
— Ничего, коль скоро у тебя нечем смазать колеса правосудия, — сказал он.
Меч Греттира казался в моей руке живым существом.
— А как поступают, когда стражник погибает, исполняя долг? — спросил я.
— Его пожитки делятся между его товарищами. Таков наш обычай. Когда же у него остаются вдова или дети, мы продаем его вещи на торгах, и вырученные деньги отдаются им вместе со всей оставшейся платой за службу.
— Ты сказал, что Торстейн уже почти покойник. Ты можешь устроить распродажу его пожитков в казарме, в том числе и этого меча? Ты слышал от самого Крючка, как он украл меч у Греттира Силача и даже воспользовался им для смертельного удара, и ты видел, как Торстейн отдал его мне.
Ютландец удивленно смотрел на меня.
— Этот меч стоит двухгодичного жалованья, — сказал он.
— Я знаю, но Торстейн подарил мне это оружие, и я радостью выставлю его на торги.
Начальник отряда как будто заинтересовался. Он знал меня всего лишь как слугу Торстейна и, надо думать, ему стало любопытно узнать, какую роль играл в этом деле я. А может быть, он надеялся, что сам купит этот меч.
— Это не по уставу, но я подумаю, что тут можно сделать, — сказал он. — Хорошо бы провести торги так, чтобы о них не прознали греки. Раскричатся, мол, эти варвары столь алчны, что продают вещи Торстейна прежде его смерти. Уж кому-кому, а не им обвинять других в жадности. У них у самих руки-то загребущие.
— Я хотел спросить еще об одной вещи, — продолжал я. — Многие слышал, как Торстейн выкрикнул имя Греттира Силача перед тем как нанести удар Торбьерну Крючку. Никто по-настоящему не знает, почему он это сделал, хотя много говорят об этом. Коль торги устроить сегодня вечером, пока все только об этом и говорят, придет больше народу. Не только из его отряда.
И в самом деле почти половина варяжской дружины столпилась вечером во дворе казармы Нумеры, чтобы посмотреть на торги. Люди теснились даже в портиках, окружавших двор. Именно этого я и хотел.
Начальник отряда Торстейна, Рагнвальд, призвал всех к молчанию.
— Все вы знаете, что случилось сегодня днем. Торстейн по прозванию Дромунд лишил жизни своего соотечественника, Торбьерна Крючка, и никто не знает, почему. Торбьерн не может нам рассказать, потому что он мертв, а Торстейн находится в заключении в ожидании суда. Но вот этот человек, Торгильс, сын Лейва, заявляет, что может ответить на ваши вопросы, и он хочет выставить на торги меч, который Торстейн подарил ему. — Он повернулся ко мне. — Теперь твоя очередь.
Я поднялся на каменную колоду и оглядел собравшихся. Потом я поднял меч, чтобы все могли его видеть, и подождал, пока внимание всех не сосредоточилось на мне.
— Я хотел бы рассказать вам, откуда взялся этот меч, как его нашли среди мертвых, где он странствовал, и историю замечательного человека, который владел им.
И тогда я начал повесть о Греттире Силаче и о его замечательной жизни, начиная с той ночи, когда мы ограбили могильный курган, и далее — обо всем худом и добром, что мы пережили вместе: как он дважды спас мне жизнь, сначала в драке в таверне, а потом на борту тонущего корабля. Я все поведал об этом человеке: каким он мог быть ненормальным и упрямым, как часто его лучшие намерения приводили к беде, каким он мог быть грубым и неуправляемым, как он не понимал своей силы и все же старался оставаться честным с самим собой перед лицом напастей. Я описал его жизнь изгоя в диких краях, его победы в рукопашной схватке с теми, кто был послан убить его, и как, в конце концов, его одолело черное колдовство, которое напустила вельва, мачеха Торбьерна Крючка, и он умер на Дрангее.
Это была сага о Греттире, как я рассказал ее, и я знал, что слышавшие запомнят и станут повторять эту повесть, так что имя Греттира будет живо и прославленно в памяти. Я выполнял свое последнее обещание своему побратиму.
Когда я закончил повествование, встал ютландец.
— Пора выставить на торги меч Греттира Силача, — крикнул он. — Судя по тому, что мы сейчас слышали, смерть Крючка не была убийством, но делом честной мести, судимой по нашим собственным законам и обычаям. Я предлагаю, чтобы деньги, вырученные за продажу этого меча, пошли на расходы по защите Торстейна Дромунда в суде Константинополя. Я призываю вас к щедрости.
Тут случилось нечто замечательное. Пошли первые назначения цены за меч, но не таким образом, как я ожидал. Каждый стражник выкрикивал цену гораздо меньшую, чем я надеялся. Один за другим они выкрикивали цифру, и ютландец делал надрезы на палочке. Наконец, предложение цены закончилось. Ютландец посмотрел на надрезы.
— Семь фунтов золотом и пять монет. Круглым счетом, — заявил он. — Этого должно хватить, чтобы Торстейн избежал веревки палача и был приговорен к тюрьме.
Он окинул взглядом выжидающие лица.
— В моем отряде освободилось место, — крикнул он. — Я предлагаю заполнить его не путем найма, но с одобрения нашего общего собрания. Предлагаю, чтобы место Торстейна Дромунда занял названый брат Греттира, сына Асмунда. Вы согласны?
Общий согласный гул был ему ответом. Кое-кто из стражей ударил рукоятью меча о камень. Ютландец повернулся ко мне.
— Торгильс, ты можешь оставить меч себе. Пользуйся им, как должно варягу.
Вот так я, Торгильс, сын Лейва, вступил в императорскую стражу басилевса Метрополиса и был готов дать торжественную клятву верности человеку, которого называли «громовым ударом севера», а иные — последним викингом. Служа ему, я совершил путешествие в самую сердцевину мира, и военной добычи мне хватило на то, чтобы оснастить корабль шелковыми парусами и — будучи его разведчиком и послом — оказаться на расстоянии полета стрелы от того, чтобы возвести его на трон Англии.