– Ежегодный разлив Нила – великая загадка, – задумчиво заметил Аврам. Мы с ним вдвоем смотрели на рыбака, забрасывавшего сеть в необыкновенно мутную реку. Его грациозный размах и всплеск, с которым сеть упала в воду, казались мне невероятно привлекательными. Рыбак же, стоя во весь рост в крошечной утлой лодчонке, выдолбленной из цельного бревна, уже выбирал тонкую сетку, перехватывая ее руками. Вскоре он втащил ее в лодку и вытряс на дно кучку серебристой мелкой рыбешки.
– В чем же загадка? – спросил я.
– Вода в реке поднимается в такое время, когда в Египте нет никаких дождей. И откуда же она берется? – ответил мой собеседник вопросом на вопрос.
– Неужели в твоем итинерарии нельзя найти хотя бы подсказки?
– Итинерарий простирается лишь до сих пор, – ответил драгоман, неопределенно ткнув подбородком куда-то вверх по течению. – О том же, где находятся истоки реки, никто ничего не знает.
Аврам продемонстрировал свою карту номенклатору, когда мы ходили к нему, чтобы сообщить о трагическом происшествии с туром. Павел настоятельно посоветовал нам как можно скорее покинуть Рим, пояснив, что это прежде всего поспособствует нашей безопасности. Он сообщил также, что в ближайшие дни в Святую землю отправится большая группа паломников и что он сможет посодействовать тому, чтобы мы с нашими животными вместе с ними добрались до порта Бриндизиума. Оттуда паломники поплывут морем в Яффу, а затем двинутся в Иерусалим, мы же сможем по суше направиться в Багдад. Аврам же предложил другой, более быстрый путь – из Бриндизиума на корабле до египетского города Александрии и далее, до места нашего назначения. Развернув свиток, он показал номенклатору, что имел в виду.
– Вот это побережье Египта, а это – Александрия, – сказал он, указывая на значок с изображением замка. – Эти линии, похожие на комок зеленых червей, обозначают дельту Нила – он впадает в море через множество рукавов. А вот это, – продолжил раданит, проведя пальцем по прямой черте, начинавшейся от самого восточного из рукавов, – канал, соединяющий Нил с Эритрейским морем. Отсюда можно доплыть на корабле до самого Багдада.
Номенклатор воспользовался возможностью блеснуть эрудицией:
– Если я не ошибаюсь, об этом канале писал еще Геродот. Его построили фараоны, а император Траян углубил и расчистил заиленные участки. Но ты уверен, что этим каналом до сих пор пользуются? – Он с совершенно искренней тревогой взглянул на Аврама. – Движущимся пескам очень трудно преградить путь.
– Пока что все сведения, указанные в карте, подтверждались, – резонно ответил мой помощник.
Павел обернулся ко мне:
– Зигвульф, мне кажется, твой драгоман дает хороший совет.
– Значит, мы отправимся в Египет и пересечем его по каналу, – сказал я.
Несколько месяцев назад, в Ахене, Алкуин предложил мне тот же самый путь. И действительно, плавание по Средиземному морю прошло без каких-либо осложнений. В Александрии таможенные стражники первым делом отвели нас к правителю города. Он был подданным халифа и, узнав о цели нашего путешествия, сразу же дал нам позволение продолжать путь. Аврам дал управляющему портом большую взятку, и рабочие порта без промедления перегрузили наших животных на два больших речных корабля, которые регулярно совершали плавания по реке.
И вот менее чем через шесть недель после отъезда из Рима мы плыли по протокам с покрытыми бурной зеленью берегами, направляясь в глубь Египта. Глядя на рыбака, вновь забросившего сеть, я нисколько не сомневался в том, что принял верное решение.
– Как по-твоему, та ночь в Колизее могла иметь какую-нибудь связь с саксами, из-за которых ты так волновался? – спросил вдруг Аврам.
Я ни с кем не делился имевшимися у меня подозрениями, и потому своим прямым вопросом раданит застиг меня врасплох.
– Почему ты так решил? – растерянно промямлил я.
– Во-первых, покушение в Каупанге, когда на тебя напали с ножами, – ты рассказывал о нем номенклатору. Во-вторых, гибель Протиса на арене Колизея. С тем же успехом жертвой мог оказаться и ты.
– А может быть, кто-то пытается погубить зверей и сорвать посольство, которое Карл отправил к халифу, как ты и предполагал, – возразил я.
Драгоман наклонил голову и остановил прищуренный взгляд на рыбаке, который теперь выпутывал из сети что-то похожее на ветку:
– Нам нужно все время быть начеку.
И снова его слова обескуражили меня.
– Даже здесь? В Египте?
Мой спутник повернулся ко мне. Я заметил, что его лицо сильно загорело под средиземноморским солнцем: он сделался настолько смуглым, что мог бы и сам сойти за египтянина.
– Не заблуждайся, – покачал он головой. – Наше прибытие в Александрию не осталось незамеченным.
– Но мы же сейчас находимся во владениях халифа, в безопасных землях.
Драгоман скривил губы в скептической гримасе:
– А прислушивался ты в Александрии к разговорам грузчиков или надсмотрщика над портом, когда тот разговаривал со своими помощниками?
Я не понял смысла этого вопроса, и Аврам тут же пояснил:
– Они разговаривали по-гречески. Пусть Александрия входит во владения халифа, но ее обитатели в глубине души все еще считают себя греками. Несколько веков они были гордыми гражданами Византийской империи и сейчас, если понадобится, с готовностью поддержат ее интересы.
Дальнейших объяснений мне не требовалось. Алкуин в Ахене предупредил меня о том, что грекам очень не понравится желание Карла отправить дары их врагу-сарацину. Ведь для них халиф Багдада – ближайший сосед и постоянный враг. Вспомнил я и работорговцев-хазар, которых встретил в Каупанге. По пути на север они обязательно должны были пройти через Византию. Торг они покинули за несколько дней до покушения на меня, и Озрик заподозрил в них греческих шпионов. Потом в моей памяти сам собой всплыл образ облаченного в темную рясу священника-грека, служившего на похоронах Протиса. Греческое было самым многочисленным из всех землячеств иноземцев, имевшихся в Риме. У них были свои церкви, лавки и даже гильдии. На каждого паломника-сакса, которого можно было бы встретить на римских улицах, можно было насчитать самое меньшее полсотни греков. У них, безусловно, имелись и мотивы, и средства для того, чтобы устроить то несчастье, которое привело к смерти Протиса.
– Протис ведь тоже был греком, – сказал я. – Пусть даже греки пытаются помешать нашему посольству добраться до халифа – мы все равно должны помнить, что один грек пожертвовал жизнью, пытаясь помочь нам.
Однако мои слова не произвели на драгомана особого впечатления:
– Протис был уроженцем Массалии. Для него Греция была тем местом, где совершали подвиги герои древности. Ни он сам, ни его город не имели ровно никаких связей с Византией.
Тут мы оба резко обернулись на пронзительный восторженный крик. Кричал, конечно же, Вало. Стоя на носу нашего кораблика, он размахивал руками и выкрикивал что-то нечленораздельное. Я поспешил выяснить, что же привело его в такое возбуждение.
– Там! Там! – восклицал парень, указывая трясущимся пальцем на тростники, возвышавшиеся вдоль берегов реки.
Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Местность, в которой лежала дельта, была настолько плоской, что моему взгляду открывалось необъятное бесцветное небо да плотная и высокая, выше человеческого роста, стена тростников, тянувшаяся вдоль обоих берегов. Если же в этой стене обнаруживался хоть небольшой просвет, в нем открывался лишь невысокий обрыв, испещренный промоинами, оставшимися после подъема воды, и трещинами, которые образовывались в пропеченной солнцем бледно-коричневой корке глины. Я не видел ровно ничего необычного.
– Что случилось? – раздраженно спросил я сына егеря. Мысленно я все еще пытался сложить воедино все то, что мы только что обсуждали с Аврамом, а простодушие Вало порой бывало весьма утомительным.
– Там! Прямо у воды! – продолжал он громко кричать.
Хромая по широкой палубе, к нам подошел Озрик.
– Чему Вало так радуется? – спросил я у него.
– Крокодил, – лаконично ответил сарацин.
Тогда я, наконец, увидел этого удивительного зверя. Просто сначала я принял его за полузатонувшее бревно, лежавшее на земле возле самых тростников. Но вот он двинулся вперед, и по воде разбежалась чуть заметная рябь. Сначала появилось широкое рыло цвета мокрой бронзы, со вздутыми ноздрями, и два выпуклых глаза. Судя по бронированной спине, бесшумно разрезавшей воду, и по выступавшему над поверхностью хвосту с острым гребнем, зверь был отнюдь не маленьким. Я прикинул, что в длину он должен был достигать футов пятнадцати. Стоявший рядом со мной Вало ахнул, умудрившись выразить одним коротким звуком и восторг, и испуг. Я помимо воли отступил на шаг, гадая про себя, способно ли это животное преодолеть небольшое расстояние, отделявшее нас от него, и наброситься на наше судно. Однако лодочник-египтянин, не моргнув глазом, провел корабль мимо, а крокодил вновь погрузился в воду и сделался неотличим от полузатонувшего бревна.
– Ты видел слезы у него на глазах? – спросил меня задыхавшийся от возбуждения Вало.
– Трудно было разглядеть, – ответил я уклончиво.
Пока мы плыли из Италии, сын Вульфарда упрашивал меня еще раз просмотреть бестиарий и составить список животных, которые могли бы попасться нам по пути через Египет и в дальнейшем. Я выполнил его просьбу, несмотря даже на то, что из книги редко можно было ясно понять, в каких краях водится тот или иной зверь или птица. Но крокодил был исключением из этого правила. Бестиарий утверждал, что крокодилы суть порождение Нила и что шкура у них настолько тверда, что они не чувствуют даже ударов большими и твердыми камнями. У них страшные зубы и когти, и они откладывают яйца на берегу, где самец и самка по очереди охраняют их. Также в книге было сказано, что ото всех остальных зверей крокодил отличается способностью двигать своей верхней челюстью.
– Вало, крокодилы не плачут, – сказал Озрик. Он, как и я, отнюдь не был уверен в точности всех сведений, приведенных в книге. Бестиарий утверждал, что крокодил проливает слезы перед тем, как съесть человека, и продолжает беспрестанно плакать после этого.
– Ты же видел зверя своими глазами! – упрямо возразил Вало. – Он был точно таким, как на картинке.
– Но в книге написано, что крокодилы спускаются в воду только по ночам, а все светлое время проводят на суше, – напомнил ему Озрик. – Так что, как видишь, где-то может быть ошибка.
– Можно спросить лодочника, он должен знать, – предложил я.
Пробравшись мимо клетки тура, занимавшей едва ли не всю середину судна, мы оказались на корме, где у руля сидел хозяин нашего корабля, престарелый, обветренный, костлявый мужчина с торчавшими, как щетина, коротко подстриженными волосами, облаченный в грязную, некогда белую накидку. Я начал спрашивать его о крокодилах и их привычках, но он плохо понимал мой сарацинский язык, и даже когда решивший присоединиться к нам на корме Аврам пришел мне на помощь и стал переводить, все равно продолжал недоумевающе смотреть на нас.
– Покажи ему картинку из книги, – предложил Вало.
Я полез в свои пожитки и достал бестиарий. Там были две картинки с изображением крокодила. На первой зверь лежал на берегу реки и из его пасти свисала голая нога не до конца проглоченного человека. Лодочник посмотрел воспаленными глазами на картинку и энергично закивал.
– Видишь! – радостно воскликнул сын егеря. – Крокодилы едят людей!
Я попытался мимикой продемонстрировать плачущего зверя, но старик не понял меня, и тогда я показал ему вторую иллюстрацию. На ней из брюха крокодила сквозь шкуру выползала другая, отвратительная на вид тварь. Если верить пояснению, это был самый страшный враг крокодила – водяная змея гидра. «Известно, – сообщал бестиарий, – что настоящие гидры всегда враждебно относятся к крокодилам, и обычно, видя спящего на берегу крокодила с открытым ртом, гидра вымазывается в скользкой грязи и легко проскальзывает ему в глотку. Крокодил просыпается, проглатывает ее, гидра же, расщепив ему брюхо на две части, не только выживает, но и благополучно выбирается с другого конца».
Старик долго хмурился, разглядывая картинку, а потом отрицательно покачал головой.
– Почему бы не показать ему других египетских животных, которые вызывают у нас сомнения? – предложил Озрик.
Я принялся листать страницы и добрался до гиены. Ни Озрик, ни я не верили, что такое животное действительно существует – слишком уж гротескными казались его покатые плечи, резко согнутый книзу в сторону хвоста хребет и омерзительная морда. На картинке зверь, нагнувшись над открытым гробом, пожирал лежавший там человеческий труп. И к моему изумлению, старый лодочник опознал гиену с первого взгляда. Он принялся энергично кивать, издал странный звук, напоминавший рычание пополам с кашлем, улыбнулся, сплюнул за борт сгусток мокроты и указал пальцем на надпись под картинкой.
– Он хочет знать, что там написано, – сказал Аврам. – Если ты прочтешь вслух, я попытаюсь перевести.
Я стал читать, то и дело останавливаясь, чтобы дать драгоману возможность перевести мои слова:
– «Челюсти гиены столь сильны, что зубами своими может она перекусить все, что попадется, потом же проглоченное дробится на мелкие кусочки у нее во чреве. Один год гиена бывает мужеского рода, а другой – женского. Шея у нее не гнется, посему, дабы увидеть, что сзади деется, принуждена она оборачиваться всем своим телом».
Я вскинул глаза на старика кормчего, чтобы понять его отношение к услышанному. Он же сидел с ничего не выражавшим лицом, в расслабленной позе, положив руки на костлявые колени.
– «Гиены способны подражать звукам человеческих голосов, – читал я. – Они окликают путешественников по именам, а когда те выходят из шатров, то набрасываются на них и разрывают в клочья».
– Откуда же гиена может узнать мое имя? – со своей извечной прямотой задал Вало один из тех вопросов, на которые невозможно дать ответ.
Я сделал вид, будто не услышал его реплики, и продолжил читать:
– «Буде пожелает, гиена испускает звук, каковой похож на рыганье блюющего человека. И когда псы сбегаются на свежую блевотину, то нападает и пожирает их».
– Вот, значит, что делал старик, – подражал рыганью гиены, – сказал Озрик. – Теперь уж если я услышу такой звук неподалеку от своей палатки, то даже не подумаю выходить из нее и смотреть, что там происходит.
* * *
Через три дня выяснилось, что план безостановочного водного путешествия неосуществим. Днем наши лодки не спеша двигались по рукаву дельты Нила, преодолевая течение то на парусах, то на веслах, а ночью стояли на якоре неподалеку от берега. Несмотря на сильную дневную жару, наши крупные звери чувствовали себя на удивление хорошо. Лодочники устроили над их клетками навесы, уберегавшие зверей от яростного египетского солнца, и щедро поливали тура и медведей водой из ведер, когда казалось, что те начинают испытывать неудобства. Нильская вода, пусть даже и теплая, все же приносила животным облегчение. У белых медведей хватало ума проводить почти все светлое время суток во сне и бодрствовать по ночам. Вало подстригал густую шерсть собак и регулярно выпускал кречетов полетать. Лодочники, восхищенно следившие за полетами птиц, относились к сыну Вульфарда чуть ли не с благоговением и с удовольствием высматривали все, что могло показаться ему интересным. Если бы не их заботы, мы так бы и не заметили многих местных животных.
Чаще всего нам попадались крокодилы. Порой сразу по полдюжины этих уродливых тварей лежало бок о бок в подсыхающей прибрежной грязи и грелось, с широко раскрытыми пастями, на солнце. Вало с видом триумфатора указывал мне на то, что эти животные действительно могли двигать верхней челюстью – как и говорилось в бестиарии. А вот гидр, злейших врагов крокодилов, мы не видели ни разу, и у меня совершенно вылетело к тому времени из головы, что мы с сыном егеря говорили еще и о гипналисе – той змее, укус которой убил египетскую царицу Клеопатру.
Если бы я вовремя задумался о пересохших и растрескавшихся глинистых берегах реки, то последующие события не вызывали бы у меня столь сильного разочарования. Когда мы добрались до места, где от реки отходил канал, то обнаружили там внушительное поселение из выбеленных солнцем домов и вместительные навесы под тростниковыми крышами – для товаров. На берегу, поодаль от воды, праздно лежало множество лодок и барок. Русло же канала оказалось совершенно сухим.
– Если бы вы попали сюда два месяца назад, то увидели бы совсем другую картину, – сказал мне надсмотрщик над каналом, разводя руками в жесте полного бессилия. – Канал действует только в то время, когда вода в Ниле стоит достаточно высоко. А когда разлив спадает, вода уходит и из канала; там остаются лишь отдельные лужи.
Мы сидели на подушках, наваленных прямо на полу его конторы, куда во время высокой воды купцы приносили подать за разрешение пройти по каналу. Комната была большой, удобной и обставленной в местном стиле: низкие столики и резные шкафы, где хранились деловые записи. Жалюзи на оконных проемах позволяли любому ветерку свободно гулять по помещению, а толстые глинобитные стены дома надежно преграждали путь царившей снаружи жаре.
– Уже сейчас в канале есть участки, по которым не проплывет и детская игрушечная лодочка, – продолжил хозяин, поерзав на подушках, чтобы устроиться поудобнее. Он был очень тучен, и когда сидел, скрестив ноги, его бедра горами вздымались под одеждами. Тонкая золотая цепочка, которую он носил на шее, лишь кое-где выглядывала из-под жирных складок кожи.
– Неужели в канал нельзя пустить воды? – поинтересовался я, подумав, что Протис непременно спросил бы что-нибудь в этом роде. На меня вдруг накатила печаль из-за того, что с нами больше не было юного грека. Он бы обрадовался возможности поискать какие-нибудь необычные решения нашей проблемы.
– Если даже и пустить, толку не будет, – ответил надсмотрщик. – Все равно канал придется закрыть, потому что вода или высохнет под летним солнцем за несколько недель, или уйдет через дно и берега. К тому же потребуется придумать что-то такое, чем поднимать грузы с уровня реки и перегружать их на канальные барки.
Он немного помолчал, меряя меня оценивающим взглядом, и добавил:
– Вы не первые, кто попадает сюда после того, как канал закрывается.
Я молча ожидал продолжения, и наш собеседник, отмахнувшись от мухи, описывавшей круги прямо перед его лицом, действительно заговорил снова:
– Если груз срочный, можно собрать караван.
– Караван? – переспросил я, прикинувшись, будто не понимаю, о чем речь, хотя на деле ждал, когда же он выскажет свое предложение полностью. Аврам уже выяснил, что значительную часть своего дохода этот человек получает, сдавая в наем людей, которые должны были бы заниматься поддержанием канала в рабочем состоянии.
– Вдоль канала, почти до восточных болот, идет дорога. А от нее есть ответвление прямо на порт ал-Кулзум, – рассказал надсмотрщик. – Сухопутная дорога займет лишь на несколько дней больше, чем путь по воде. Плохо лишь, что придется нанимать повозки, тягловый скот, носильщиков и стражу… это, увы, потребует дополнительных расходов. – Он умолк, очевидно, желая дать мне возможность осмыслить свои заключительные слова.
Я решил, что хотя бы для виду следует поторговаться:
– Не понимаю, зачем нам охрана. Разве наместники халифа не обязаны заботиться о безопасности путешественников?
– Стража нужна для защиты от диких зверей, – ответил, не задумываясь, мой собеседник. – В пустыне за болотами полно львов.
– И гиен? – осведомился я, постаравшись вложить в свой голос саркастические нотки. Однако, к моему удивлению, надсмотрщик согласился со мной:
– Конечно. Львов и гиен. Они бродят вместе и нападают на путешественников.
Он отлично знал, что у меня нет иного выхода, кроме как нанять караван. Канал будет закрыт еще много месяцев, и даже если белые медведи переживут продолжительный жаркий сезон, вряд ли я встречу в Багдаде теплый прием, если явлюсь туда к самому концу года с измученными, изголодавшимися зверями.
Я с лицемерной высокопарностью заверил надсмотрщика в том, что буду чрезвычайно признателен ему, если он сумеет организовать караван для доставки моих зверей через пустыню. Он, с немалым трудом поднявшись на ноги, со столь же выспренним и наигранным дружелюбием заявил, что всей душой озаботился моим благополучием и успехом моего дела и постарается сделать так, чтобы караван мог отправиться в путь не позже чем через неделю.
Вало, поджидавший меня за дверью, переминался с ноги на ногу от нетерпения.
– Пойдем скорее! – взволнованно пробормотал он, когда я вышел.
Я, конечно, встревожился:
– Надеюсь, со зверями ничего не случилось?
– Нет-нет! – ответил мой помощник. – Я должен кое-что тебе показать.
С искаженным от волнения лицом Вало повел меня по улице, вдоль которой тянулись беленые и вдобавок обесцвеченные солнцем скромные домики с покоробившимися и растрескавшимися от жары деревянными дверями. Время уже близилось к полудню, и народу нам навстречу почти не попадалось. Небольшая стайка птиц, похожих на скворцов, темно-коричневых, с ярко-желтыми клювами и ногами, ковырялась в кучах мусора. Мы свернули в переулок между высокими глухими стенами, от которых кое-где отвалились большие пласты глины, оставив уродливые пятна, и оказались в тылу длинного здания, похожего на коровник. Из-за стены доносились какие-то странные, незнакомые звуки, больше всего похожие на крайне раздраженное мычание целого стада коров, сквозь которое время от времени прорезывались то сердитое рычание, то неимоверно мощная отрыжка. Я не мог даже представить себе, какие животные могут вот так непрерывно выражать свое недовольство. Вместе с Вало мы обошли угол дома, и перед нами оказалась целая шеренга странных созданий, выстроившихся около длинного желоба для водопоя. У них были голенастые ноги с раздутыми суставами, длинные, похожие на змеиные, шеи, а высотой они превосходили рослого человека. Несколько из них повернули головы, чтобы взглянуть на пришельцев, и приветствовали нас громкими неодобрительными стонами.
Мой спутник повернулся ко мне.
– Кто это такие? – спросил он растерянно.
– Верблюды, – ответил я. Мне довелось видеть их на мозаиках в римских церквях.
– Но они не похожи на верблюдов из книги, – резонно заметил Вало. Он был прав: у тех верблюдов, что были изображены в бестиарии, имелось по два хорошо прорисованных горба, а у зверей, стоявших перед нами, – лишь по одному горбу, покрытому неопрятными клочьями темно-коричневой шерсти. Вероятно, они линяли.
Мы подошли ближе. С каждым нашим шагом отрыжка, ворчание и стенания животных становились все громче.
– Может быть, это гигантское отродье оленя и коровы? – предположил Вало.
Один из верблюдов переступил широченными лапами, покрытыми шерстью, и наклонил голову, чтобы получше рассмотреть нас из-под длинных ресниц.
– Смотри! Верхняя губа раздвоена. Он может шевелить каждой половиной по отдельности, как кролик! – Изумленный сын егеря протянул руку и попытался дотронуться до рта животного.
Верблюд испуганно вздернул голову, и внезапно у него в животе что-то приглушенно, но гулко заурчало. Рот его открылся – я успел заметить длинные желтые зубы и испугаться, что зверь начнет кусаться, – но вместо этого он резко мотнул головой из стороны в сторону, вытянул длинные губы и выплюнул большой сгусток дурно пахнувшей зеленой жижи, обильно забрызгавший голову и плечи Вало. К вони собачьих экскрементов добавился запах гниющей травы.
* * *
Наш караван, выступивший в путь, насчитывал двадцать этих неуклюжих животных, на которых навьючили тюки с провизией и имуществом. Наездник сидел только на переднем верблюде, а все остальные – мы сами, стража, повара, прислужники, погонщики верблюдов, псари, которые вели на поводках наших собак, и еще какие-то люди, об обязанностях которых мне оставалось только догадываться, – шли пешком. Клетки с белыми медведями и туром установили на громоздкие телеги, каждую из которых тянула пара упряжных верблюдов. На третьей телеге поместили кречетов в клетках и большую бочку с запасом воды для нашего зверинца.
Наш путь пролегал вдоль канала через скудные земли, где были кое-где разбросаны нищие деревушки, в которых крестьяне мотыгами ковыряли бедную серую почву. Под пыльными пальмами сидели старики, а женщины с закрытыми плотной вуалью лицами удерживали любопытных ребятишек, высовывавшихся из темноты дверных проемов глинобитных лачуг. Скотины было очень мало – лишь немногочисленные тощие козы и несколько ослов. Основой всей жизни служили видневшиеся поодаль нескладные деревянные сооружения. Поначалу я решил, что это виселицы, но оказалось, что эти устройства предназначены для подъема воды из канала и представляли собой длинные шесты, закрепленные в высоких ко́злах примерно на одной пятой своей длины. На длинном конце висело привязанное веревкой большое кожаное ведро, а к короткому, обращенному к суше, был прикреплен тяжелый камень, служивший противовесом, благодаря которому наполненное ведро можно было поднять без особых усилий. Воду из ведра переливали в длинные желоба, из которых пили животные, или прямиком в оросительные канавы. Я поймал себя на том, что снова жалею об отсутствии Протиса, которого, несомненно, заинтересовало бы это необычное приспособление. Кое-где в канале еще оставалось достаточно воды: в этих местах верблюдов загоняли в русло, и они подолгу стояли в неглубоких лужах. Вало с безопасного расстояния наблюдал за тем, как они шумно втягивали в себя воду, утоляя жажду. Согласно бестиарию, верблюд предпочитает мутную воду и, перед тем как напиться, взбаламучивает ил со дна. Наши верблюды не делали ничего подобного, и, глядя на недоверие, не сходившее с лица сына Вульфарда, я предполагал, что он считает наших животных ненастоящими. Его вера в истинность сведений из бестиария была непоколебима.
– Если жара еще усилится, Мади и Моди могут и не выжить, – сказал я Авраму, когда мы вечером разбили лагерь на краю болот, где по вязкой почве не смогло бы пройти даже вьючное животное, не то что телега. Здесь дорога уходила в сторону от канала в необжитые земли.
– В большой бочке должно хватить воды, чтобы поливать их, если покажется, что им нехорошо. Ночью телегу с водой будет караулить один из моих людей, – негромко ответил раданит.
Уловив в его голосе какую-то странную интонацию, я пристально взглянул на него:
– Ты все еще считаешь, что кто-то может попытаться сорвать наше посольство?
Такая мысль неотвязно крутилась и у меня в голове. Но советы драгомана до сих пор были очень полезны, и я знал, что и в этом случае следует прислушаться к его мнению.
– Чтобы достичь этой цели, достаточно выпустить воду из бочки, пока мы будем пересекать пустыню. Так что предосторожность не повредит, – ответил он.
Сомнения Аврама взбудоражили меня еще сильнее, и в ту ночь я долго не мог заснуть. Драгоман приобрел новое лагерное снаряжение взамен того, что ушло на дно с кораблем Протиса, и мы с Озриком спали в отдельной маленькой палатке. Мой друг крепко спал, я же ворочался, отмахиваясь от вездесущих насекомых, и прислушивался к подозрительным шумам, вспоминая те звуки, которые разбудили меня в ночь гибели Протиса. Перед самой полуночью я не выдержал и отправился проверить бочку с водой. Около нее я нашел исправно бодрствовавшего слугу Аврама. Удостоверившись, что все в порядке, я вернулся в палатку, но когда, наконец, уснул, ко мне явилось тревожное сновидение. Я находился на корабле, который плыл не по морю, а по суше. Управляя рулем, я прокладывал его путь между скалами и деревьями, по улицам городов и вверх по горным склонам. Этот сон вызвал у меня самую натуральную тошноту, а когда я на рассвете открыл глаза, то почувствовал мучительную головную боль. Судя по стонам и взревываниям верблюдов, их уже грузили для дневного перехода.
Озрик, проснувшийся раньше меня, стоя на коленях, сворачивал свой тюфяк.
– Ты не помнишь, что говорилось в «Онейрокритиконе» о корабле, плывущем по суше? – спросил я.
Сарацин сел на корточки и стал молча ждать моих объяснений.
Я пересказал ему свой сон. Сквозь полог палатки доносились крики, ругательства и удары палками по чему-то мягкому. Кто-то, похоже, загонял тягловых верблюдов в упряжку.
– Во-первых, объяснение может быть самым простым, – сказал Озрик. – Ты рассчитывал пересечь Египет по каналу на лодках. Вместо этого нам пришлось отправиться сушей. Такое путешествие гораздо труднее.
Он наклонился к посоху, лежавшему на земле рядом с его постелью, без которого ему, с его изувеченной ногой, было бы очень трудно подолгу идти пешком.
– Но раз уж ты спросил… В соннике действительно было упоминание о корабле, идущем по суше.
– И что же там говорилось?
– Что сон о плавании на корабле по суше среди скал и других препятствий предсказывает путешествие, сопряженное с множеством трудностей и опасностей. – Мой друг выпрямился и осторожно ткнул меня в бок концом посоха. – Насколько я понимаю, в этом нет ничего пророческого. Ты бы лучше встал, а то караван уйдет без тебя.
Вскоре, тем же утром, мы оказались на окрашенной в серовато-коричневые тона каменистой равнине. Здесь вообще не было земли – лишь голый камень с редкими вкраплениями песка и гравия. Мы углублялись в бесплодную пустыню, и колеса передвижных клеток то и дело подскакивали на камнях дороги, которая мало чем отличалась от бездорожья. Над нашими головами висело безжалостное солнце, его жар отражался от голого камня, мы будто шли в гигантской духовке. Растений почти не было, лишь иногда попадались чахлые сорняки, кусты, на которых шипов было больше, чем листьев, и редкие жалкие деревца со скрюченными, почти безлиственными ветками. Через каждые две-три мили мы останавливались и таскали ведрами воду из бочки, чтобы напоить животных. То, что оставалось в ведрах, мы выливали на зверей, чтобы хоть немного освежить их. Однако это был лишь самообман. Довольно скоро белые медведи начали громко пыхтеть, а их мех окрасился в нездоровый желтый цвет.
– Сколько еще дней мы будем идти по пустыне? – спросил я Аврама, когда караван остановился на ночлег. Верблюдов развьючили и согнали в кучу, а грузы сложили вокруг, на некотором расстоянии, чтобы около животных осталось свободное место. Погонщики разжигали костры из наломанных веток. При ясном небе ночь обещала быть холодной.
– Проводник говорит, что до моря, до ал-Кулзума, мы доберемся дня за четыре, – ответил драгоман и добавил, взглянув куда-то мимо меня: – Кажется, Вало что-то нашел.
Обернувшись, я увидел, что наш помощник действительно шел к нам, держа что-то в сложенных чашей ладонях. Не дойдя до нас пары ярдов, он гордо провозгласил:
– Это дитя!
Я наклонился посмотреть, что он так бережно нес, и в страхе отшатнулся. На ладонях сына егеря покоилась маленькая толстенькая змейка длиной с мое предплечье, покрытая словно присыпанной пылью коричневой чешуей, с разбросанными по телу темными пятнами и с широкой плоской головой.
– Совсем молоденький, – повторил Вало, поднимая змейку, чтобы я мог рассмотреть ее получше. У меня же волосы поднялись дыбом, и я непроизвольно попятился.
– Кто молоденький? – спросил я, покрываясь холодным потом. Я всегда боялся и ненавидел змей.
– Молоденький кераст. Его родители, наверно, где-то рядом.
В голове у меня все пошло кругом: я не мог понять, о чем говорил парень. К тому же я испытывал весьма неприятное подозрение, что эта змея ядовита. Однако в ладонях Вало она, по-видимому, ощущала себя в полной безопасности и поэтому не шевелилась и лишь высовывала и втягивала черный раздвоенный язычок.
– Посмотри ей на голову, над глазами, – потребовал мой помощник, сунув змею мне под самый нос. Я поспешно отступил, с трудом удержавшись от испуганного вскрика.
Но все же я увидел достаточно для того, чтобы понять, что имел в виду сын Вульфарда. Над обоими глазами змейки торчало по короткому шипу или, может быть, маленькому рогу. В памяти моей тут же всплыла одна из картинок бестиария, где как раз была изображена змея с рогами над глазами. Но вроде бы у этой змеи не было хребта и она могла сама собой завязываться в узлы. И, словно желая подтвердить мое мнение, змея пошевелилась и изменила положение – теперь она лежала, не свернувшись кольцами, а сжавшись тугими петлями.
– Она пряталась в песке, как и было сказано в книге, – похвастался Вало. – Рога у нее торчали вверх, чтобы приманивать птиц, вот я ее и выследил.
– Думаю, тебе надо вернуть ее туда, где нашел, – прохрипел я. – Вдруг ее родители отправятся на поиски? Тогда может случиться много нехорошего.
Мой собеседник небрежно опустил одну руку и перевалил змейку с ладони в ладонь, будто имел дело с обрывком веревки.
Мимо проходил один из погонщиков верблюдов. Бросив лишь один взгляд на змею, он испуганно вскрикнул и отскочил в сторону.
Аврам пришел мне на помощь:
– Вало, родители змейки очень сильно расстроятся, если не найдут свое дитя.
Сын егеря с видимой неохотой нагнулся и осторожно положил змейку на землю. Та сразу же вышла из своего безмятежного состояния, резко дернулась и, сильно извиваясь, поползла куда-то в сторону. Оказавшись на клочке мягкого песка, она приостановилась и, сделав несколько волнообразных движений, прямо на моих глазах погрузилась в песок и исчезла из виду. Лишь очень тщательно всмотревшись, я смог разглядеть на самой поверхности песка зловещую плоскую голову и два торчащих рога и мысленно поклялся, что на каждой следующей стоянке буду брать у Озрика посох и тыкать им в каждое мало-мальски подозрительное место на земле.
Той ночью мы впервые услышали львов. От их басовитого хриплого рыка по спине у меня бежали мурашки. Сначала он доносился издали, но постепенно приближался и, в конце концов, стал раздаваться с разных сторон, как будто страшные звери взяли наш лагерь в кольцо. Эти звуки – несколько протяжных рыков, за которыми следовали более короткие кашляющие всхрипы, сходившие на нет, будто из легких чудовищ, которые их издавали, вышел весь воздух до последней капли, – ни с чем нельзя было перепутать. Вцепившись в откидную створку нашей маленькой палатки, я выглянул наружу и увидел, что над кострами, в которые ночные дежурные то и дело подбрасывали дров, поднимались высокие языки пламени. Пляшущий огонь озарял неровным светом клетки с животными. Тур стоял неподвижно, вырисовываясь за решеткой огромным темным силуэтом. Возле клетки с белыми медведями, где устроился на ночлег Вало, привязав рядом собак, я не заметил никакого движения. Справа от меня, за кольцом костров, из темноты светилось несколько пар глаз. Похолодев от страха, я подумал, что наши собаки отвязались и сбежали. Собрав всю свою смелость, я совсем было решился вылезти из палатки, поджечь в костре какую-нибудь ветку и загнать псов обратно, но тут костер вспыхнул ярче, и я разглядел во тьме очертания трех или четырех диких животных, похожих на отвратительно изуродованных крупных собак. Пока я рассматривал мерзкие головы, чрезмерно развитые плечи и покатые крупы, животные развернулись и быстро скрылись из виду. Вскоре из темноты донеслись новые звуки – хоровое завывание, время от времени переходящее в хохот, – и я понял, что видел гиен.
Настойчивость и смелость львов вызывали у меня немалую тревогу. На следующий день и через день я видел этих рыжевато-желтых тварей совсем недалеко: они держались вровень с нами. Хищники брели по двое или по трое и даже не думали прятаться. Ну а наши караванщики приняли меры предосторожности. По обе стороны от нашей колонны шли люди с луками и копьями, а на ночлег мы останавливались задолго до темноты, чтобы было время нарубить колючего кустарника и устроить ограду вокруг площадки, куда сгоняли верблюдов. Костры теперь были куда больше, чем прежде, и горели они не в пример ярче всю ночь напролет. И обе ночи мы почти без перерывов слушали рык и кашель львов, которым гиены отвечали маниакальным хохотом и рыданиями.
– Они смеются над нами, – заметил как-то Озрик. Это была уже третья ночь, которую мы проводили в пустыне, и наша маленькая компания устроилась поблизости от одного из костров. Дикие хищники завели свои песни раньше, чем обычно, даже не дожидаясь темноты. В эту ночь в хоре запевали гиены.
– Они смеются не над нами, а надо львами, – возразил Вало. Я напомнил ему о сказанном в бестиарии: там писали о том, что эти звери представляют большую опасность, однако он не выказывал ни малейших признаков страха.
– С чего бы им смеяться надо львами? – полюбопытствовал сарацин.
– Потому что они рассчитывают пристыдить их и заставить действовать.
Озрик искоса глянул на меня. Он всегда старательно следил за своими словами, чтобы не дать Вало основания считать, что над ним посмеиваются.
– Я думал, что львов считают очень смелыми, – сказал мой друг осторожно.
– Гиенам кажется, что львы глупые, потому что они боятся скрипа колес наших повозок, – уверенно заявил сын егеря. Было ясно, что он запомнил то, что я уже несколько месяцев тому назад прочел ему в бестиарии, – что львы боятся скрипа тележных колес и кукареканья белого петуха.
– Но почему же гиены не боятся этих звуков? – спросил Аврам с другой стороны костра.
Его вопрос нисколько не смутил Вало.
– Они очень голодные, а еды у них нет. Вот они и хотят, чтобы львы убили кого-нибудь из нас, чтобы потом, когда мы похороним тело, раскопать могилу и съесть труп, – объяснил ему наш знаток животных.
Его слова перебил хриплый рев, превосходивший силой все, что мы слышали до тех пор, и буквально сотрясший ночной воздух. Он донесся из темноты, оттуда, где стояли выстроенные в ряд три повозки, составлявшие часть окружавшей наш лагерь баррикады.
– А ты, Зигвульф, как думаешь? Тоже считаешь, что гиены подбадривают львов, чтобы те напали на нас? – поинтересовался раданит, оборотившись ко мне.
– Вполне возможно, – ответил я. – Я каждую ночь вижу, как во тьме, совсем рядом с лагерем, светятся глаза трех-четырех гиен. Они наблюдают за нами и ждут.
– Омерзительные твари, – поддержал меня Озрик. – Не могу даже передать, насколько я буду счастлив, когда мы доберемся до ал-Кулзума.
– Гиены терпеливо крутятся вокруг нас, потому что знают: что-то должно произойти, – негромко сказал Вало.
Я услышал, как Аврам шумно втянул воздух сквозь зубы. Звук этот был подчеркнуто выразительным, и я сразу вспомнил, как он посмеивался над Протисом и его верой в Минотавра.
– Очень может быть, что Вало прав, – возразил я ему. – Возможно, гиены действительно знают будущие события. В бестиарии написано, что в глазу у них есть особый камень. Если взять его под язык, человек сможет прозревать будущее.
– Вкус у него наверняка отвратительный, – заявил драгоман и зевнул во весь рот. – Как бы там ни было, я иду спать.
Он поднялся на ноги и прошествовал к палатке, которую делил с тремя своими спутниками-раданитами. Мы с Озриком и Вало еще немного посидели у костра, и лишь когда сын Вульфарда отправился проведать на ночь белых медведей, удалились в нашу с сарацином палатку.
Мой друг начал снимать свои тяжелые сандалии и вдруг повернулся ко мне:
– Раз «Онейрокритикон» помогает нам толковать сновидения, то почему бы камню из глаза гиены на самом деле не помогать заглядывать в будущее?
Я настолько устал к тому времени, что не смог придумать какого-нибудь толкового ответа. К тому же я, впервые за все наше пребывание в пустыне, понял, что способен отрешиться от раздававшихся в темноте голосов диких зверей, и заснул, как только опустился на тюфяк.
* * *
Меня разбудил короткий возглас:
– Тур сбежал!
Я сел и потянулся к плащу, которым укрывался вместо одеяла. Было уже достаточно светло, чтобы разглядеть голову и плечи Аврама, заглядывавшего под откидную створку палатки. Я решил, что стоял тот предрассветный час, когда весь мир, кажется, молча ждет наступления нового дня. Тишину нарушало лишь негромкое чавканье и постанывание верблюдов. А вот львиного рыка я не слышал.
– Когда это случилось? – прохрипел я, с трудом шевеля пересохшими растрескавшимися губами.
Увидев, что я проснулся, драгоман понизил голос:
– Да всего ничего времени прошло! Мой человек, охранявший бочку с водой, услышал, как бык выпрыгнул из клетки, и сразу прибежал ко мне, чтобы поднять тревогу.
– Где тур сейчас? – спросил я, скатываясь с тюфяка и поспешно обуваясь. Я даже не встряхнул башмаки, как обычно делал, чтобы убедиться, что ночью туда не забралась какая-нибудь ползучая тварь.
– Стражник говорит, что убежал в пустыню, – развел руками раданит.
– Слава богу, что ему не приспичило направиться в лагерь! – сказал я. Мне не хотелось даже думать о том, что это чудовище могло бы учинить, напав на верблюдов или принявшись гоняться за людьми.
Я выполз из палатки, и мы с Аврамом быстро зашагали туда, где на фоне светлеющего неба с низко висящей серебряной луной вырисовывались три наших повозки. Костры еще горели, но пламя уже затухало – дрова нужно было беречь.
– Охраннику возле бочки показалось, что он где-то с час тому назад видел кого-то возле клеток, но он не уверен, – сообщил драгоман.
– А что говорят стражники каравана?
– Их я еще не спрашивал. Решил прежде всего доложить тебе.
Мы подошли к клетке тура. Ее дверь была полуоткрыта. Лунный свет вполне позволял разглядеть в песке следы, которые оставили огромные копыта выпрыгнувшего из клетки животного. Я вскарабкался на повозку и проверил дверные петли. Они были целы. Дверь всегда запиралась на два крепких деревянных бруска, толще моего запястья, которые вставляли в глубокие гнезда, расположенные на обоих косяках. Сейчас бруски валялись в стороне. Я заглянул в клетку. Там лежала наполовину съеденная куча сена, стояло ведро с водой, а на полу красовалось несколько лепешек вонючего турьего навоза. Тур не вырвался из клетки. Кто-то намеренно выпустил его.
Когда я спрыгнул наземь, возле повозки уже стояли все трое спутников Аврама.
– Как дела с белыми медведями? – спросил я у них.
– Только что все было в порядке, – ответил один из раданитов. – Я разбудил Вало, и он пошел проверить, не случилось ли чего с кречетами.
– Собаки? – продолжил я расспросы.
– Все целы и невредимы, – заверил меня слуга Аврама.
Получалось, что таинственный злоумышленник выбрал своей целью именно тура.
В полумраке показалась еще одна фигура. Это был Вало.
– С соколами ничего не случилось? – повернулся я к нему.
Сын Вульфарда кивнул.
Я обратил внимание на то, что звуки, которые издавали стреноженные верблюды, стали громче: тут и там раздавалось влажное кашлянье, с каким люди прочищают горло, и слышались звуки плевков. Потом я увидел шевеление среди погонщиков верблюдов, которые спали прямо на земле, завернувшись в свои накидки. Лагерь просыпался.
– Как только рассветет, нужно отыскать тура, – распорядился я. – Его будет легко найти по следам.
– И как же мы загоним его в клетку, когда найдем? – осведомился драгоман.
– Не знаю. – У меня вдруг опустились руки. Первая вспышка активности, вызванная случившейся бедой, прошла, и я, осознав размер несчастья, почувствовал, что на меня наваливается неумолимая слабость. – Что-нибудь придумаем. А сейчас нужно, как обычно, собрать вещи. Задерживать караван нельзя, а то Моди и Мади растают от жары.
Чтобы подготовиться к выходу, караванщикам потребовалось около часа. Сначала они совершили утреннюю молитву, затем выдали верблюдам порцию корма и сами расселись, чтобы позавтракать лепешкой и горсткой инжира, которые потом запили несколькими глотками воды. К тому времени, когда на верблюдов надели вьючные седла и навесили грузы, прицепив их к телегам, стало уже совсем светло, и следы тура, уходившие прямо в пустыню, были отчетливо видны.
Оставив Озрика присматривать за оставшимися животными, мы с Аврамом и Вало отправились в погоню. Отойдя едва ли на милю – за спиной было отчетливо видно все, что происходило в лагере, – мы поднялись на невысокий пригорок и разом остановились. Перед нами открылась небольшая ложбина с плоским дном, усыпанным мелким гравием, над которым кое-где возвышались небольшие валуны. И на этом гравии, вытянувшись во всю длину, лежал мертвый тур: его голова была неестественно вывернута, и грозные рога торчали в разные стороны. К туше припали пять львов. Наполовину погрузившись головами в растерзанное брюхо быка, они тянули и рвали мясо. Один из хищников заметил наше приближение и, подняв голову, уставился на нас большими желтыми глазами. Мы находились настолько близко, что видели, как на его челюстях блестела свежая кровь.
На мгновение, показавшееся необыкновенно долгим, мы застыли на месте, а потом очень медленно, с величайшей осторожностью, начали пятиться вниз по склону, подальше от огромных страшных зверей.
– Ничего не поделаешь, – прошептал я дрожащими губами. – Надо возвращаться к каравану.
– А как же рога? – вдруг спросил Вало.
Я так растерялся, что молча уставился на него.
– Для короля, – пояснил мой помощник. Лишь после этого я вспомнил оправленный в серебро огромный турий рог, который видел в кабинете Алкуина в тот день, когда он сообщил, что мне предстоит аудиенция у Карла. Мне казалось, что это произошло в незапамятные времена.
– Нет, Вало, это слишком опасно, – помотал я головой. Сын егеря расстроенно поджал губы. Ну конечно же, одной из обязанностей его отца, Вульфарда, было снабжать короля рогами зверей, добытых на охоте!
– Если подождать, пока львы насытятся… – начал он неуверенно.
– Нет! – прошипел я, уже с трудом сдерживая гнев, и даже взял парня за локоть на тот случай, если он попытается проскользнуть мимо меня и вернуться ко львам. – Оставим тура там, где он лежит.
То и дело оборачиваясь, чтобы удостовериться в том, что львы не преследуют нас, мы дотащились до каравана. Как ни странно, я испытывал облегчение. С первого же мгновения, когда тур попался мне на глаза в лесу, я невзлюбил этого зверя и все время боялся его. Он был чрезвычайно опасен для любого, кто приближался к нему, пусть даже для того, чтобы его накормить и напоить. Этот неизменно злобный и агрессивный зверь убил Вульфарда и Протиса и, окажись у него такая возможность, убивал бы снова и снова. Возможно, с моей стороны было странно рассуждать подобным образом, но я видел в этом звере некое изначальное зло. Конечно, я жалел о тех усилиях, которые мы затратили на протяжении минувших месяцев, чтобы дотащить громадного зверя в такую даль лишь для того, чтобы хищники растерзали его в пустыне. И все же я радовался тому, что мы потеряли тура, а не белых медведей, и твердо решил, что о судьбе огромного быка нечего скорбеть. Теперь важно было лишь одно – в целости и сохранности доставить в Багдад Мади, Моди и остальных зверей.
Но, чтобы преуспеть в этом, необходимо было выяснить, кто же выпустил тура из клетки. Ответ я получил почти сразу же после того, как мы нагнали караван. Озрик к тому времени уже тщательно расспросил обо всем погонщиков верблюдов.
– Одного человека недостает, – сообщил он мне. – Он исчез из лагеря еще ночью.
Я тут же вновь ощутил прилив возбуждения:
– О нем что-нибудь известно? Откуда он взялся?
– Он вроде бы присоединился к каравану с самого начала – нанялся этаким помощником на подхвате, причем чуть ли не задаром, – рассказал мой друг. – Все погонщики в недоумении. С работой своей он справлялся кое-как. Они говорят, что этот человек вел себя скорее как городской житель, а не как человек, которому доводилось ходить с караванами. Его даже как-то раз укусил верблюд.
– Они имеют хоть какое-нибудь представление о том, где он может быть сейчас?
– Погонщики считают, что он должен был уйти вперед. Дорога здесь довольно легкая, и до ал-Кулзума осталось лишь чуть больше суток пути. Я считаю, что он ускользнул ночью, чтобы избежать допроса.
– Как только доберемся до ал-Кулзума, нужно будет разыскать его и узнать, кто его нанял, – мрачно сказал я.
Как вскоре выяснилось, узнать что-либо о беглеце нам было не суждено. Мы двинулись в путь, и вскоре после полуденного привала я услышал крики возглавлявших караван людей. На земле, в нескольких ярдах от натоптанной дороги, валялся плащ. Один из погонщиков подбежал взглянуть на находку и увидел, что одежда густо перепачкана кровью и изорвана. Почти сразу же еще один наш человек закричал, указывая на горстку кустов, росших ярдах в пятидесяти поодаль. Оттуда неспешной трусцой, которую невозможно было спутать с движениями каких-либо других животных, удалялись в пустыню пять-шесть гиен. Караван остановился, и после короткого совещания между погонщиками десяток человек, вооруженных копьями, осторожно направились к кустам.
Мы с Аврамом двинулись вперед, туда, где стояли предводитель каравана и несколько погонщиков. Они передавали из рук в руки изорванный плащ и переговаривались на местном диалекте.
– Они уверены, что это одежда того человека, который сбежал ночью, – перевел мне драгоман.
Потеки засохшей крови в пыли точно указывали на место схватки. Отчетливо виделся и след, ведший прямиком к кустам.
– Судя по всему, этот злосчастный негодяй тоже попался львам, – сказал Аврам. – А когда из клетки вышел тур, показавшийся им более интересной добычей, они бросили труп человека и погнались за быком.
Среди камней, рядом с тем местом, где нашли плащ, валялась пустая фляга из тыквы. А еще в нескольких шагах – дешевая тряпичная котомка с длинной лямкой, чтобы вешать ее через плечо.
Я поднял котомку и заглянул внутрь. В ней оказалось пол-лепешки, кусок заплесневелого сыра и горсть фиников. Более чем достаточно для одного человека на один день, который должен был бы занять переход до ал-Кулзума. Вытряхнув пищу, я положил ее на плоский камень и еще раз заглянул в котомку. Там не оказалось ровным счетом ничего такого, что могло бы сказать хоть что-нибудь о ее владельце, – ни денег, ни каких-либо записок. Я сунул руку внутрь и пошарил там. Котомку делила на две части тряпичная перегородка, и в складке между нею и дном я нащупал пальцем что-то твердое. Вытащив этот маленький предмет, я показал его раданиту:
– Ты не знаешь, что это такое?
– Скорлупа от кардамонового семечка, – ответил он, лишь мельком взглянув на мою находку.
– Кардамонового?
– Это пряность из Индии. Ее используют при приготовлении пищи, чтобы придать ей изысканный вкус.
Небрежно отбросив скорлупку в сторону, я вывернул котомку наизнанку и потряс ее. В ней ничего больше не оказалось.
Тут люди, осматривавшие окровавленные остатки плаща, возбужденно загомонили, и мы поспешили к ним, чтобы узнать, в чем дело. Один из погонщиков держал на грязной мозолистой ладони вытянутой руки четыре золотых монеты.
– Он случайно нащупал их – они были зашиты в складку плаща, – сказал Аврам, прислушавшись к голосам.
– Задаток за то, чтобы он выпустил из клеток наших зверей, – с горечью сказал я. – Спроси, можно ли взглянуть на них поближе.
Раданит переговорил с главным караванщиком, и монеты под пристальным надзором погонщиков перешли ему в руки.
– По ним можно что-нибудь сказать? – спросил я.
Драгоман пожал плечами:
– Вряд ли. Это местные монеты, чеканка халифа, но такую сумму простой погонщик не заработает и за год.
Он вернул монеты счастливому погонщику, и мы поспешили к группе, обследовавшей кусты. Там обнаружилось человеческое тело, частично объеденное хищниками. Голое мясо уже облепили мухи. О погибшем мало что можно было сказать, не считая того, что он был хрупкого телосложения, с не натруженными руками и ногами и, вероятно, лет тридцати с небольшим от роду. Из одежды на нем не сохранилось ничего, кроме сандалий и рваной рубахи, и установить, как он выглядел при жизни, было невозможно – гиены успели сожрать почти все его лицо.