1

В кабинете личной резиденции Колчака лучи заходящего солнца, проникая в окна, стелили косые световые полосы на персидский ковер, заставляя его ворс искриться.

Встретились два адмирала императорского Российского военно-морского флота. Обнявшись, долго не разжимали объятий. Придирчиво осмотрели друг друга, однако не высказали впечатлений о происшедших переменах в своих внешних обликах.

Встрече предшествовал неожиданный для Колчака случай, когда, возвращаясь с совещания из американской военной миссии, он на Атаманской улице в толпе горожан узнал адмирала Кокшарова. Через два дня Кокшаров получил через адъютанта письмо с приглашением быть у него на обеде.

Обедали втроем. Третьей была Анна Васильевна Тимирева, знакомая с Кокшаровым по Петербургу, когда он знал ее, как жену вице-адмирала Тимирева.

Кокшаров нашел в облике Колчака большие перемены. Он похудел, заметно сутулился. На лице усилили суровую характерность морщины. Еще чеканней по форме стал прямой тонкий нос. Более нервными жесты. Бросалось в глаза частое потирание рук, как будто они постоянно зябли. Черные глаза смотрели холодно и жестко.

Колчак за столом курил. Кокшаров, взволнованный долгожданной встречей, а главное, ее сердечностью со стороны Колчака, забыв о запретах докторов, пил коньяк, а закуривая папиросу, всякий раз виновато спрашивал разрешения у Тимиревой.

За обедом Колчак настойчиво расспрашивал Кокшарова о времени, прожитом на Урале, когда там была власть возглавляемого им омского правительства. Его особенно интересовало настроение беженского общества в Екатеринбурге. Он убедительно просил Кокшарова сказать ему всю правду о распрях военного командования, будучи уверен, что именно эти распри и привели к уступке большевикам Урала.

Кокшаров рассказывал подробно обо всем, что знал, предупреждая, что беженская масса, влившаяся теперь в Омск, слишком хаотична в своих неустойчивых настроениях, всецело поглощена меркантильными заботами о своем личном благополучии.

Колчак понимал, что старик говорит сущую правду. Он уже успел в этом убедиться лично, соприкоснувшись кое с кем из видных особ, прибывших из Екатеринбурга. Колчак был доволен, что Кокшаров был прежним твердостью своего характера и в их отношениях сохранилась дружеская искренность.

Колчак, заложив руки за спину, энергично ходил по кабинету, иногда замедляя шаги, будто сдерживал привычную стремительность походки. Он в форме генерала. На офицерской гимнастерке на груди Георгиевский крест. Галифе вправлены в хромовые сапоги.

Кокшаров сидел в кресле. Он в форме адмирала и на груди у него тоже Георгиевский крест, полученный за доблестную храбрость команды, вверенного ему корабля, в трагическом для русского флота бою при Цусиме.

Сейчас собеседникам хотелось говорить только о том, что могло их волновать в момент, когда на просторах необъятной России продолжал бушевать ураган гражданской войны. Но от полного доверия друг к другу их все же удерживала осторожность. Оба понимали, что гражданская война могла у каждого изменить суждения, несмотря на то, что сильна закалка кастовой флотской дисциплины. Не исключалась возможность иных умозаключений, ибо непредвиденные ими революционные чрезвычайные обстоятельства заставляли по-новому думать, анализировать прошлое, принимать решения, часто идущие вразрез с привычными сословными убеждениями.

— Владимир Петрович, все рассказанное за обедом для меня ценно тем, что убедило меня в правдивости моих личных заключений. Но, к сожалению, это уже печальное прошлое. Урал во власти большевиков. Мне бы хотелось услышать ваши свежие впечатления об Омске. На новый глаз все кажется иным. Но прошу говорить со мной не как с Колчаком, обличенным верховной властью на территории Сибири, а как с Александром Васильевичем, которому вы неизменно оказывали ваше необычно ценное для меня уважение.

— Александр Васильевич, я охотно выскажу свои еще очень поверхностные наблюдения, ибо они меня чрезвычайно волнуют. Но, естественно, с оговоркой считать их моим личным мнением.

— Это великолепно. Честно говоря, давно не слышал от окружающих искреннего личного мнения. Меня чаще заставляют выслушивать декларативные вещания, которым, по сути дела, ей-богу, грош цена. Вам повезло в Омске.

— Чем?

— Что живете в доме Кошечкина.

— Помогла случайность.

— Я знаю подробности. Иногда моя разведка бывает близка к истине. Кошечкин в Омске довольно загадочная фигура. Он, как черт от ладана, сторонится политики, но со всех сторон окружает себя дельными и бездельными политиками, а поэтому в курсе всего происходящего лучше меня. Вы, конечно, уже убедились, что в его доме встречаются самые несовместимые по враждебности политические группировки, находя между собой полную совместимость за его застольем. Наверняка кое с кем уже встречались.

— Встречался. Но от встреч с политическими краснобаями скорей сожалею. Все слышанное от них не ново и успело набить оскомину. Все рецепты — кому из сословий принадлежит право спасать Россию от большевиков. За некоторые рецепты просто хочется бить по физиономии. Все предрекают нужное только им будущее России без большевиков, а от реальных возможностей для достижения своих чаяний увиливают. Но несмотря на все, у меня уже есть впечатление об омской политический ситуации, благодаря соприкосновению с реальностью окружающей меня людской жизни.

— Я слушаю, Владимир Петрович.

— Александр Васильевич, почему до сих пор нет вашего приказа о высылке из пределов Омска беженцев, отягчающих споим присутствием его и без того хаотическое состояние? Я говорю о беженцах-обывателях. Имейте в виду, что к числу их можно отнести и меня, ибо благодаря физической немощи я легко могу стать обывателем. Итак, о беженцах-обывателях. Я сожалею о их несчастье, сам в таком же положении. Но уверяю вас, что среди них есть люди, утратившие стойкость разума и души. Они утеряли вконец достоинства патриотов, превращаясь в бессмысленное сборище, способное питаться слухами, а, благодаря бездумному их восприятию, они становятся угрожающими сеятелями паники.

Прошу мне верить, Александр Васильевич, в Омске симптомы паники, которую мне так недавно пришлось пережить на Урале, начиная с Екатеринбурга. Паника — страшная особа. У нее способность забираться в стойкие сознания. А что произойдет, если паника проникнет в ряды армии, а ведь в ней уже есть случаи перехода к красным.

Кокшаров замолчал, раскуривая новую папиросу.

— Я вас слушаю, Владимир Петрович.

— О неблагополучии в армии вы, конечно, знаете. Но обывательская паника может привести ее к развалу психологическому, положение на фронте нестабильно.

Политические группировки в маскараде омского единства заняты главным образом только тем, что, угождая взаимным мещанским чаяниям, развенчивают идеи борьбы с большевиками. Обыватель хочет знать правду, чтобы верить, что возглавляемое вами правительство выполнит все взятые на себя обязательства по освобождению России от власти большевиков.

Сибирь велика, гоните лишних из Омска, гоните на фронт офицерство, свившее себе кормушки при штабах, министерствах, при иностранных миссиях, этих, прости меня господи, привязавшихся к нам прихлебателей.

Колчак довольно рассмеялся.

— За характеристику иностранных миссий говорю спасибо, хотя, благодаря им, я олицетворяю здесь власть.

— Прошу простить за свою чрезмерную, граничащую с бестактностью откровенность. Но наша долгая дружба на флоте дает мне на это право.

— Говорите со всей откровенностью.

— Я знаю вас, Александр Васильевич, как сильную личность. Вам не занимать воли. Так почему именно сейчас вы стараетесь стоять в стороне всего происходящего вокруг вас, на фронтах, на просторах Сибири? Почему не наведете нужный вам порядок как главнокомандующего армий и верховного правителя? Почему не стукнете кулаком? А ведь стукнуть все равно придется, уверяю вас, адмирал Колчак. Вот, пожалуй, и все. Я поделился, повторяю, личными впечатлениями с примесью обычной для меня старческой злости. А я зол. Зол главным образом на себя, что всю прожитую жизнь убаюкивал себя достоинствами своего сословия, но революция убедила меня в банкротстве этого сословия.

— Все сказанное вами почти истина. Мне кажется Владимир Петрович, что вам не совсем понятно мое положение в Сибири. Это естественно. Вы знаете меня как человека с волей, упорством, знанием и опытом моряка. Но уверен, простите за такую категоричность, вам совсем непонятно, почему именно мне вздумалось стать политиком. Вы знаете, что я подвержен тщеславию.

Кокшаров улыбнулся.

— Видите, говорю правду. Как говорится, из песни слова не выкинешь.

— Прошу мне верить. Любя величие России, сознавая обреченность монархии, я не был против Февральской революции до тех пор, пока не убедился, что страна сжималась в руках Временного правительства — пронырливых, бесчестных и бездарных политиков, худшим олицетворением которых был Керенский.

Кокшаров видел возбуждение Колчака, непрерывное потирание рук и жалел, что опрометчиво начал беседу.

— Керенский пытался стать врагом большевиков, но оказался незадачливым стяжателем власти для самовозвеличения. Я же считаю себя непримиримым сословным врагом, или, как теперь модно говорить, классовым врагом всех идей Октябрьской революции. Стал им ради спасения России от бреда рабочих завладеть в ней единоличной властью. Для меня вероломна идея диктатуры пролетариата. Нельзя не признавать, что лозунги Октябрьской революции хлестки и заманчивы для всякого политического сброда, но нас большевикам не так просто скинуть со своего пути. Борьба становится все безжалостней, однако не сомневаюсь, что положение моего правительства и его власти в Сибири остается прочным, потому что мы с хлебом и с золотом.

Колчак говорил о своей непримиримости к большевикам.

— Владимир Петрович, я не считаю себя политически безграмотным. Свершение Октябрьской революции не было для меня неожиданным, ибо до этого были июльские дни. Я был знаком с учением Маркса, и его интернациональность для меня неприемлема.

Я не крепостник. Но политика на фундаменте марксизма послужила для меня основой превратить себя в противника большевизма. Хотя признаю, что у рабочих есть умный, волевой лидер. Кое-что из написанного Лениным мною прочитано. Прочитано не без внимания. Его мысли четки, для темного русского мужика слишком смелы, а главное, преждевременные для претворения их в реальность жизни русского народа. Большевизм и не принял. Я монархист и, как ярый враг Советской иласти, буду до конца стремиться к победе над всем, что стремится Октябрьская революция навязать России. Белым нужна личность, способная стать равной личности Ленина. Мы должны найти эту личность. Должны, И тогда победим.

Остановившись у окна, Колчак замолчал.

— Вам нравится Иртыш, Владимир Петрович? — неожиданно спросил он о реке. Не дождавшись ответа, продолжал: — Частенько любуюсь красотой могучей сибирской реки. Мне так тоскливо без моря. У Иртыша колоссальное будущее, но для этого нужна наша победа. Вот почему еще в Лондоне я ухватился за мысль с помощью англичан, с помощью интервенции создать в Сибири незыблемый заслон против власти большевиков. А укрепившись, из Сибири нести освобождение от них всей стране. Я во главе Сибири. Мне нужна для осуществления замысла победа моей армии. Но пока. Положение на фронте вы знаете.

Колчак сел в кресло за письменный стол, достав из кармана перочинный нож, начал нервно отстругивать от подлокотника стружки, не обращая внимания на удивленный взгляд Кокшарова.

Нервность хозяина мгновенно передалась гостю; Кокшаров торопливо закурил папиросу, от слишком глубокой затяжки закашлялся, пересиливая кашель, поднялся и прошелся по кабинету.

— Александр Васильевич?

Колчак перебил его.

— Чувствую ваш вопрос. Он с вашей стороны естествен. Ибо кто, как не я, должен дать правдивый ответ. Говорю честно. Пока не знаю, но надеюсь, что на фронте наконец добьемся перевеса. Мне кажется, это сделает Каппель.

Колчак, втыкая лезвие перочинного ножика в подлокотник кресла, заговорил о другом:

— Поверив в Лондоне в искренность королевского правительства, я уверенно стремился к осуществлению идеи о Сибирском заслоне от большевиков. Я знал, что английские вожделения об интервенции не бескорыстны, но я надеялся создать сильную армию, руками которой будет восстановлено величие России.

Интервенция готова выкачивать из страны богатства. И, как видите, я один из ее пособников. Мое единовластие стало фиктивным. Я становлюсь мишенью для обвинения именно только меня в неудачах на фронте. Все, кто должны безропотно выполнять мои приказания, начинают за моей спиной мыслить по-своему, заводят интриги против меня. Находятся даже такие, которые, от избытка дурной голубой крови, пытаются совать нос в мою личную жизнь. Не удивляетесь оборотной стороне медали моей верховной власти? Кое-кому из высшего общества Омска не нравится, что возле меня Анна Васильевна Тимирева. Месяц назад до меня дошли слухи, что группа монархистов потребовала от омского владыки, чтобы он урезонил меня расстаться с ней, выслав ее из Омска. По их мнению, ее присутствие возле меня роняет чистоту моего мундира. Вы представляете, как я был взбешен.

Колчак, воткнув ножик в столешницу, заходил по кабинету.

— А я бываю теперь бешеным.

— Архиерей посмел явиться к вам?

— Посмел. Но я огорошил престарелого Селиверста, поставив на видном месте письменного стола фотографию Тимиревой. Владыка, заметив ее, поинтересовался, чей это портрет. Я охотно показал фотографию. Она ему поправилась. О требовании своих посланцев он не заикнулся, но попросил два фунта золота для золочения нового Евангелия, написанного от руки в честь наших грядущих побед. Мне кажется, разговоры в городе продолжаются. От меня скрывают, оберегая мои нервы.

— Напрасно. Скажите, почему вы не всегда в форме адмирала?

— Уступка моим генералам. Армия флот никогда не жаловала. Омские генералы обидчивы и капризны, как опорные тенора. Адмиралом я появляюсь только перед иностранцами, моими союзниками и в армии. Завтра получите приказ о зачислении вас в Ставку. Знаете языки и будете иметь дело с союзниками, а я наконец буду знать правду об их намерениях.

— Вуду носить форму генерала?

— Нет, останетесь адмиралом, Владимир Петрович. С вами мне будет легче.

— Вам известна судьба моего сына?

— Нет. Погиб на юге?

— Жив. Остался на флоте у большевиков.

— Не может быть? Как это произошло? Он прекрасный офицер.

— На мой вопрос ответил кратко. Верит большевикам, ибо с ними народ.

— Теперь мне понятно, почему ваши письма не дошли до меня. Разведке известно, и она заботилась о чистоте моего мундира.

— С назначением могут начаться пересуды о моей благонадежности на таком высоком посту.

— Не сомневайтесь, будут. Но вы, надеюсь, сумеете их прекратить. Неужели сын так и сказал: «верит большевикам, ибо с ними народ»? Может быть, его заставили? Большевики умеют подчинять себе чужую волю.

— Нет, это его собственное желание.

— Как вы спокойно говорите об этом? Офицерство Красной Армии — залог ее побед. У них не мало офицеров, и при том талантливых, способных дерзать. «Верит большевикам, ибо с ними народ». Но со мной, с нами в Сибири тоже народ. Или с нами другой народ? Но повторяю, что моя армия заставит народ Сибири сражаться и победит все зло, причиненное России Октябрьской революцией. Заставит.

Кокшаров промолчал.

На ковре уже не было солнечных световых полос.

2

Притушив свет солнечного дня, иссиня-черная туча, поминутно вдоль и поперек рассекаемая огненными стрелами молний, окатывала землю грозовым ливнем. Туча, полонив небо, как огромный табун вороных коней гналась за поездом, мчавшимся под охраной бронепоезда к линии фронта в район Кургана. Причиной для внезапной поездки адмирала Колчака в армию послужило невероятное происшествие. Полк генерала Николаева, уходя с позиций на отдых, был остановлен на марше при попытке перейти на сторону противника.

Случаи единичного перехода солдат и офицеров к красным уже не были для адмирала новостью. Он об этом знал, хотя долгое время подобное от него старательно скрывали.

Измена полка во главе с боевым командиром и всеми офицерами ошеломила Колчака настолько, что он не мог решить, какую меру наказания применить к преступной воинской части, не сомневаясь, что в данном случае его решение должно быть категорично действенным, способным заставить задуматься в армии всех, кто начинал малодушно терять уверенность в победу, над большевиками.

Наблюдая бушующую грозу, адмирал ходил по салону пульмана, останавливаясь у окон. Он в летней адмиральской форме. В Омске поговаривали, что Колчак нравится себе именно в летней форме. Начальник Осведверха генерал Клерже, утверждая популярность Колчака среди населения, приказал плакатами с особой адмирала в белом кителе заклеивать стены зданий и заборы в сибирских городах.

Ослепляющие вспышки молний, мгновенные изменении в окраске и форме туч, потоки воды, заливавшие стекла окон, на минуты отвлекали адмирала от мрачных мыслей, и тогда известие об измене пока казалось дурным сном. Он не мог допустить, что подобная отвратительная реальность могла произойти в его армии, признанной совершить патриотический долг освобождения России от бредового намерения большевиков установить в стране власть диктатуры пролетариата.

Но мысли об измене полка настойчивы. Только на днях адмирал Кокшаров с присущей ему прямотой говорил о неблагополучии в армии. Кокшаров осторожен в любых суждениях. Ему можно верить. Колчак подумал, что обязан быть твердым, безжалостным во всех своих решениях. Он не смеет допускать никаких психологических разладов и должен считать решения свои всегда правильными и не подлежащими обсуждению.

И Колчак вновь позавидовал большевикам, в их политике ему казалось все яснее и проще. Партия рабочих и крестьян ведет борьбу с экплуататорами, классовую борьбу.

Облака, клубившиеся в туче, стали рыжими. Гроза теряла мощь. Гром реже сотрясал воздух, только крупные капли дождя все еще барабанили по стеклам. И вдруг блеск молнии, ожила мысль о приятной вести, которая забылась из-за измены полка: неизвестный ему полковник Несмелов каким-то чудом вывел из окружении остатки дивизии.

И Колчак улыбнулся, в армии все уж не так плохо, если наряду с изменой есть и подвиг, способный заставить армию забыть об отступлении, которое она не может забыть с момента ухода с Урала…

Гроза пронеслась, но дул ветер.

Вновь светило яркое солнце. По земле быстро проползали пятна густых теней от облаков. На западе фиолетовый горизонт все еще озаряли блеском вспышки молнии.

Роща плакучих берез вперемежку с осинами вплотную подступала к постройкам железнодорожного разъезда, а потому хорошо был слышен беспокойный шелест ее листвы.

Поезд Колчака стоял на запасном пути. Около его вагонов часовые конвоя главнокомандующего и офицеры штаба. У западного семафора виден силуэт дымящего бронепоезда.

Адмирал в салоне пульмана, в присутствии начальника штаба генерала Лебедева и генерала Дитерихса, слушал доклад полковника Коростылева, помешавшего полку генерала Николаева уйти к красным.

Тучный Коростылев хриповатым голосом, раскрасневшись от волнения, сбивчиво, с повторами, подробно обрисовал картину происшествия с преступным полком.

— Не смею скрыть, не добавив, ваше превосходительство. Только счастливая для меня случайность помогла моей части спасти честь армии от позорного предательства.

Коростылев, закашлявшись, замолчал. Генерал Лебедев тотчас спросил:

— Каким образом узнали о замысле измены?

— Видите ли. Если одним словом, то все произошло так. Солдат из полка Николаева пришел в мою часть к своему земляку. Пришел, так сказать, с намерением и его сманить на воинское преступление. Однако мой взводный Еремеев, услышав их разговор, посчитал своим долгом немедля довести до моего сведения. Я же, в свою очередь, тотчас взял на себя смелость разоружить полк Николаева, чтобы в корне пресечь измену.

Адмирал наблюдал в окно, как на перроне перед вокзалом выстраивался крамольный полк.

— Сколько людей в полку? — спросил, не оборачиваясь.

— Ваше превосходительство, полк Николаева в последних боях с противником понес значительный урон в личном составе.

— Короче, полковник. Мне нужна только цифра.

— Ах, только цифра. Шестьсот двадцать четыре рядовых при семнадцати офицерах.

— При разоружении полк оказал сопротивление?

— Так точно. В моей части девять убитых и пятнадцать раненых. Убитых в полку Николаева не считали, но есть в наличии раненые.

— Ваша фамилия?

— Коростылев.

— Благодарю за службу и поздравляю с чином генерала.

— Рад стараться, ваше превосходительство!

Обернувшись, Колчак увидел радостное лицо Коростылева. Отойдя от окна, пожал ему руку.

— Пойдемте, господа, на перрон. Надо все же взглянуть на этих мерзавцев.

Выйдя из вагона, Колчак, сопровождаемый генералом Дитерихсом и Коростылевым, перешагивая через рельсы, пошел к станции…

На перроне с крупными катышами промытой гальки и лужах дождевой воды стоял в две шеренги полк Николаева. Солдаты, намокшие под грозой, в большинстве были босы. Видимо, те, с кого были сняты русские сапоги, так как остальные — в японских башмаках. Все, конечно, без ремней, некоторые даже без гимнастерок, в грязном белье, с окровавленными повязками на головах, руках и ногах. Офицеры разных возрастов без погон стояли около своих подразделений.

Командир — генерал Николаев, коренастый старик с седым бобриком волос, стоял в двух шагах от шеренги, накинув шинель с погонами защитного цвета.

Поднявшись на перрон, Колчак при виде пестрой толпы бывших солдат своей армии даже остановился. Постояв в раздумье, резко свернул к солдатским шеренгам, всматриваясь в людские лица, надеясь хотя на одном из них увидеть раскаяние. Но солдатские лица были хмуры. Во всех глазах только злость. Злость явная, без малейшего смягчения ее силы. Солдаты не опускали виновато глаза перед его взглядом.

Колчак еще в вагоне, слушая Коростылева, решил, что вынесет приговор за измену, повидав лично людей, осмелившихся в его армии нарушить солдатский долг в войне за спасение России. Сейчас он хотел увидеть раскаяние в совершенном преступлении, а потому шел мимо шеренги медленно, чувствуя на себе в каждом солдатском взгляде только ненависть.

Колчак понимал, что солдаты знали, что именно от него сейчас зависит их существование под ярким солнцем на земле, досыта напоенной грозовым ливнем.

Колчак остановился перед молодым офицером с потухшим взглядом серых глаз и спросил:

— Ваш чин?

— Теперь это несущественно.

— Я спрашиваю.

— Я ответил.

Секунды адмирал и офицер смотрели друг другу в глаза. Адмирал первый отвел взгляд и, подойдя к Коростылеву, громко сказал:

— Полк расстрелять!

Растерявшись от услышанного приказания, Коростылев спросил шепотом:

— А офицеров?

— Всех расстрелять!

— Каким образом?

— Сообразите сами. Надеюсь, сможете? Командира ко мне в поезд.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Колчак быстро пошел по перрону рядом с Дитерихсом.

— Согласны с моим решением?

— Конечно, Александр Васильевич. Другим будет неповадно.

— Мне давно надо было так действовать, и не только в армии. Понимаете, о чем говорю?

— Понимаю, Александр Васильевич.

Колчак взглянул на Дитерихса. Ему стало противно генеральское неискреннее и покорное согласие.

С перрона послышалась солдатская песня. Ее запели приговоренные к смерти. Колчак вздрогнул.

У своего пульмана он увидел начальника личного конвоя полковника Удинцева, разговаривающего с высоким полковником без левой руки, и спросил Дитерихса:

— С кем это Удинцев?

— Впервые вижу этого полковника.

Адмирал, подойдя к офицерам, спросил:

— Кто вы?

— Полковник Несмелов, ваше превосходительство.

— Явились наконец? Отказались явиться немедленно, так как спали?

— Так точно, спал. После трех суток бдения, выполняя офицерский долг в вверенной вам армии.

— Пора иметь понятие о дисциплине.

— Я о ней знаю, потому и вывел попавшие в беду части.

— Как это произошло?

— Разве не получили моего подробного донесения?

— Пока не получил.

— Любопытные дела творятся у вас в штабе. Что я спал, вам успели донести, а вот нужное донесение где-то залежалось.

— Рад видеть офицера, способного жертвовать жизнью за мое имя.

— Ваше превосходительство, я жертвую жизнью за Россию, но под вашим командованием.

— Что ж, и за это достойны благодарности.

Колчак с удовольствием смотрел на волевое лицо полковника.

— Могу быть свободным, ваше превосходительство?

— Да, конечно, вы свободны. Повторяю, был рад повидать вас.

Колчак протянул руку Несмелову:

— Я еще увижусь с вами.

Несмелов, отдав честь, пошел к перрону. Колчак смотрел ему вслед.

— Черт знает, почему такой колючий, — сказал он вслух ни к кому не обращаясь.

***

С явным пренебрежением бледнолицый дежурный адъютант открыл перед генералом Николаевым дверь в салон пульмана.

Колчак, склонившись над столом, просматривал послужной список генерала, неожиданно обнаружив в нем запись о пожаловании капитану Николаеву офицерского ордена святого Георгия третьей степени за бои под Ляояном.

Не взглянув на пришедшего, резко предложил:

— Садитесь.

Но генерал не воспользовался предложением.

Подняв глаза, Колчак внимательно посмотрел на Николаева. На правой щеке генерала рваная рана, возможно, от удара нагайкой. На левом плече разорвана мокрая гимнастерка. Оба вздрогнули, когда донесся четкий хохоток пулеметов. Колчак подумал, что Коростылев все же нашел более простой способ расстрелять полк.

— Слышите, генерал? — спросил Колчак.

Николаев перекрестился.

— Поздно креститесь! Вверенный вам полк перестает существовать из-за вашей подлости!

— Заблуждаетесь, адмирал. — В голосе генерала холодок металла. — Честные русские люди умирают за чистоту своей солдатской совести. Творить любую подлость пока ваше право.

Слова генерала, как удар хлыста, ожгли лицо Колчака, посеревшего от гнева. Адмирал готов был, по обыкновению, дать волю крику, но видя перед собой невозмутимого старика, сжав кулаки, уперся ими в стол.

Николаев стоял, закусив нижнюю губу, из которой по подбородку текла струйка крови.

Колчак видел перед собой седое бесстрашие. Видел генерала, храбростью и умением которого воевать он так часто восхищался. Колчак не мог понять, что случилось с боевым генералом, что привело его на тропу измены. Неужели просто сдали нервы от склоки с командованием? Что, наконец, заставило его убедить себя, офицеров и солдат полка перейти на сторону большевиков? Желая выяснить причину измены, Колчак и решил встретиться с Николаевым.

Хохоток пулеметов наконец стих.

Колчак не знал, как начать разговор, видя мороз во взгляде генерала. Кровь с подбородка Николаева капала на грудь, и он растирал ее ладонью на гимнастерке.

— Адмирал, — с трудом сказал Николаев. — Неужели вы действительно настолько ослеплены властью, что не сознаете всей мерзости вашего поступка?

— Какого? — выкрикнул вопрос Колчак.

— Ваш приказ без меня расстрелять полк. Зачем вам понадобилось унизить меня перед солдатами, заставив их думать, что я предатель?

— А на самом деле вы кто?

— Сейчас перед полком стал предателем, благодаря вашему коварству.

— Генерал! — Колчак ударил по столу кулаками. — Замолчите!

— Нет! Молчать не буду! Мой долг сказать вам все, что заставило меня вас презирать. Вы услышите от меня о себе правду, адмирал. Правда, которая заставит вас задуматься и, может быть, даже заставит понять вашу подлость, запятнавшую вашу честь русского офицера.

— Говорите.

— Ненависть к вам, адмирал, в моем сознании помнилась, когда я, после мучительных раздумий о ваших поступках, перестал верить в вашу честность русского патриота. Когда обрел доказательства, что привело вас к власти. Теперь мне ваше лакейское поведение перед иностранцами, перед отечественным офицерским и политическим сбродом просто омерзительно. Прикрываясь любовью к величию былой России, вы предаете ее.

— Николаев, вы выжили из ума.

— Нет. Наоборот, распознав вас, правда, слишком поздно, я нашел в себе трезвый голос совести. Решив унести полк к красным, я не был уверен, что меня там поймут, но зато тогда я перестал бы быть вашим помощником по разбазариванию величия России. В моих глазах, адмирал, вы честолюбец, возмечтавший ради личной власти продавать Россию иностранцам, пока в розницу. Но вы ошиблись в самом главном. Русские умеют думать. Ошиблись и в том, что сможете без конца обманывать своим наигранным патриотизмом таких, как я.

Идея увести полк к красным была только моя. Солдаты и офицеры, поверившие мне, заплатили за это жизнью. Вы пролили их кровь, благодаря слепому случаю. Солдат полка поделился об уходе со своим земляком, забыв, что вокруг ваши заплечных дел мастера. И если в вас, адмирал, еще не перестала жить человечность, я требую меня немедленно расстрелять.

— Не беспокойтесь, жить вам я не позволю. Но вы Николаев, георгиевский кавалер, а потому уберете себя из жизни сами.

— Почему же моего сына, капитана Петра Николаева, также георгиевского кавалера, вы расстреляли в составе полка. Скажете, что не знали об этом? Мой сын был тем офицером, у которого вы спросили о его чине.

Колчак нажал на столе кнопку звонка. Приказал вошедшему адъютанту:

— Дайте генералу оружие.

— Какое, ваше превосходительство? — спросил раскаявшийся адъютант.

— Хотя бы браунинг! Когда научитесь соображать!

***

Николаев вышел из салона, и в коридоре адъютант, недоумевая, передал ему браунинг.

Колчак, закурив папиросу, открыл окно.

Видел, как генерал Николаев пошел через пути к перрону станции, но, обернувшись, увидел в окне Колчака. Минуту постояв на месте, он снова пошел к поезду, но сделав несколько шагов, застрелился.