1

В лесном распадке, верстах в шестидесяти от Омска, совсем под боком у железнодорожного полустанка Сыропятское, по вольготному раскинулось хлебное сибирское село. Речка делит его на две неравные части, и глядят на нее с двух сторон окна домов и изб. Речка руслом не широка, но обилие и бег воды в ней богатые. Лес вокруг села веселый, лиственный, водятся в нем и ели.

Верстах в двух (с сибирским гаком) от села излажена запруда, и речка наполнила водой овражек глубоким омутом. На запруде слив, а возле него водяная мельница. Ее строения, хозяйский дом на каменном фундаменте, крытый двор с глухостенными амбарами обступили рябины и плакучие ивы, а потому даже с проторенной дороги к мельнице ее сразу глазом не сыщешь.

Владеет мельницей вдова Капитолина Агафоновна Брусникина. Мужа от нее судьба отняла за год до германской войны. Мужик по облику был богатырь, но с изъяном. Хромал на левую ногу из-за увечья в коленке. Смерть свою мужик сам сыскал, и опять по несчастному случаю. По вешней воде надумал сам чинить водяное колесо мельницы, да оплошал.

Капитолина Агафоновна женщина видная и ростом, и складом тела, и пригожестью лица. По мнению всех, кто знавал ее, владела характером, коего на двух мужиков хватит. По годам уже вступила на ту жизненную тропу, когда бабья плоть от вдовства начинает уросить.

Мельницей правила с крепким расчетом на прибыли, красной нитью характера была у нее тяга к деньгам, а, от прочего вдовьего житья дружила с хмельным. По ее словам, пила с горя. Для своего одиночества не могла подобрать сожителя, потому требовала, чтобы он был молчалив, послушен ее желаниям и не мечтал соединиться с ней законным браком. Дала зарок кольцом свою судьбу ни с кем не спаивать.

Капитолина Агафоновна грамотная. Читает романы. Водятся они у нее от приложений к журналу «Нива», а из книжек узнает, как надо женщине любовь править, чтобы стать счастливой. Не раз правила любовь. Телу покой временный находила, а душевную пустоту заполнить до сей поры так и не могла.

Зачин Советской власти в Сибири пережила без особых тревог. От прав на мельницу ее не отвели в сторону, то ли не успели, то ли просто оставили до поры до времени хозяйствовать, потому работа мельницы всем нужна. Колчак объявился, и она уверилась, что так и узаконилась до конца своих дней мельничихой.

Работали на мельнице под ее приглядом только женщины. Завела этот порядок, когда обеднела губерния мужиками, угнанными царской волей на войну. По всей стране бушевал ураган гражданской войны, а в Сибири хлеба родились богатые, а потому без устали перетирали жернова мельницы душистое зерно своими тремя поставами…

***

В это утро Капитолина Агафоновна заспалась. Не слышала петухов. Пробудилась от стука в ворота и лая во дворе сторожевых псов. Соскочив проворно с постели, метнулась к окну, хотя знала, стучали пришедшие из села на работу женщины.

Распахнув створы окна, высунувшись в него, мельничиха недовольно крикнула:

— Ну, чего зыбаете, телки? Чать слышу!

Четыре женщины у ворот наперебой пожелали хозяйке доброго утра и перестали стучать.

Не закрыв окно, Капитолина Агафоновна, взглянув на иконы, торопливо перекрестилась, накинула на плечи платок и в ночной рубахе вышла в сени, остужая ступни босых ног о холодные половицы. Дойдя до двери, отодвинула лязгнувший железный засов на них, по ступенькам крыльца сошла в полутемный двор, и ее сразу обступили три сторожевые лохматые дворняги. Открыв калитку, мельничиха, оглядев пришедших женщин, уже добродушно заговорила:

— Тоже, вижу, зенки ото сна едва раскрыли. Никак к ведру утрошний ветерок?

— И не вспоминай, — ответила рослая женщина в солдатской шинели. — Кажись, опять, как вчерась, будет поддувать. Из меня ночесь ветерок весь душевный покой выдул. Сон гнал. Спать будто охота, а сна нет.

— А я почему заспалась? Тоже из-за ветра. До самой полуночи с боку на бок перекатывалась, кровать расшатывая. Не надул бы дождя.

— Да не будет мокрети. Месяц, сама знаешь, ужо надвое переломился, а во весь свой круглый лик только разок, да и то не шибко, дожжичком ополоснулся.

— Дай-то бог. Почаевничаем и за дело. Ноне рожь из второго амбара будем молоть. На селе че слышно?

— Да будто ничего, окромя, что кривая Авдотья вчерась соседа оглоблей огрела.

— За что?

— Будто за то, что его ребята у петуха перья из хвоста выдергали.

— Ну что скажешь. Война, а народ из-за петушиных перьев дерется. Про красных чего слыхать?

— Да чего ты тревожишься. Чать сама знаешь, что Колчак их сюды не пустит. А потом, Агафоновна, до нашего села далеко, да и на отшибе мы малость.

— Какое на отшибе. Железка-то под боком. Поди, слышишь, как чугунка голоса подает. А ты баешь, на отшибе. Для красных, голубушка, никакого отшиба нет. Я их повидала.

— Мы тоже видали.

— Вы им сродни, а я, по ихому разумению, притеснительница. Ладно, калитку запирайте на оба засова, потому ноне надо дышать с усторожливостью.

В полдень из-за наскоков порывистого ветра шелест листвы приглушал плеск воды на приводном колесе. Сруб мельницы содрогался от бега жерновов всех трех поставов. День стоял солнечный. На бледно-голубом небе проплывали облака самых причудливых очертаний.

Свернув с дороги, у ворот остановились две крестьянские подводы. С телег нехотя слезли шестеро солдат разных по возрасту, вооруженных винтовками. Трое из них безбородые. На телеге, запряженной сивой лошадью, из соломы торчало дуло пулемета.

Командир отряда — молоденький прапорщик при шашке и карабине крикнул:

— Разгружай!

Два солдата сняли с телеги пулемет и поставили возле самых ворот.

Прапорщик снова скомандовал:

— Гриценко, постучи в окно.

Солдат, к которому относилось приказание, влез на завалинку и постучал кулаком в оконный наличник.

Возчики, свернув цигарки, сели на телеги с намерением тронуться в путь, но безбородый солдат успел лошадь поймать за уздечку и повелительно закричал:

— Погодь!

Прапорщик, не дождавшись из дома ответа на стук, выстрелил из карабина в воздух.

Возчики, огрев лошадей кнутами, вскачь покатили по дороге в село. Во дворе залились лаем собаки, а женский голос явно с неудовольствием спросил:

— Кто это, прости господи, среди бела дня ружейным огнем балуется?

— Приказываю открыть ворота! — крикнул прапорщик.

— А вы кто будете?

— Ты кто такая?

— Хозяйка! По фамилии Брусникина.

— С тобой говорит прапорщик Знаменцев, прибывший с отрядом для охраны мельницы.

— Да зачем же такое беспокойство. У меня, чать, запоры надежные.

Разговаривая из двора, Капитолина Агафоновна в щель в створе ворот уже успела убедиться, что действительно у ворот приятный на лицо офицер и солдаты.

— Открывайте немедленно.

— Сейчас. Сами понимаете, время такое, что без заперти нельзя. У меня хлебное добро.

Погремев задвижками, мельничиха открыла калитку. Вышла в сиреневом сарафане, запорошенном мукой. Приставив руку козырьком над глазами, осмотрев непрошеных гостей, церемонно поклонилась:

— Милости прошу!

Прапорщик отдал солдатам приказание:

— Вносите пулемет и боеприпасы во двор!

Солдаты выполнили распоряжение. Их появление во дворе было встречено лаем собак.

Мельничиха с удовольствием разглядывала прапорщика. Он не скрывал удивления от встречи с такой неожиданной хозяйкой.

— Шинелка-то на вас будто не нашего покроя?

— Английская.

— То и гляжу, не по вам она.

— Как вас звать? — спросил прапорщик, перейдя в обращении на вы.

— Агафоновна.

— Какая Агафоновна? Вы же не старуха какая. Как ваше имя?

— Капитолина.

— Это совсем другое дело. Так вот, Капитолина Агафоновна, буду у вас с отрядом на постое. За содержание и за заботу об нас будем платить.

— Милости прошу. Чать, не без понятия живу. Дом большой, всем места хватит. Будто не глянется вам что во мне?

— Почему?

— Да глядите на меня больно по-чудному, ну, будто вовсе с радостью.

— Красивая, вот и смотрю.

— Ну, скажите тоже!

— Чего скромничаете. Ведь знаете, какая из себя. В зеркало смотритесь?

— А как без этого. Только зеркало — стекло. Людская похвала вовсе другое.

— Где разрешите мне расположиться?

— Как где? В горнице, смежной с моей опочивальней.

— Можно взглянуть?

— Милости прошу. Только не обессудьте, живу бобылкой и на простой деревенский манер.

Прапорщик и мельничиха вошли в полумрак двора…

2

Прошло два дня. В селе уже знали, что у ворот мельницы круглые сутки ходят часовые с винтовками наперевес. По утрам туда наезжали подводы с мешками зерна, а к концу дня отъезжали с мукой. Сельчане при виде солдат под начальством офицера при золотых погонах становились молчаливыми, не баловались крепкими словечками, терли лбы ладонями, не понимая, зачем на такой тихой мельнице вооруженная охрана. Мужики посмелей спрашивали Капитолину Агафоновну, но она прижимала палец к губам: становилось понятно, что охрана на мельнице нужна.

Жизнь прапорщика и солдат шла сытно, спокойно, монотонно. Нижние чины, чередуясь, несли службу на постах возле ворот и амбаров. Прапорщик поставил в отведенной ему горнице пулемет у окна. Днем следил за порядком, чтобы солдаты не мешали работницам пустословием и не давали волю рукам. Работницы были привлекательны, а это главная приманка для мужских глаз. Первую ночь, привыкая к обстановке, прапорщик, не смыкая глаз, провел возле пулемета, выходя на двор при всяком тревожном лае собак. На вторую ночь он уже читал книжку, лежа на лавке на мягкой постели, излаженной заботливой хозяйкой.

Появление в усадьбе солдат, а главное, их молодого начальника, разом нарушило ритм поведения Капитолины Агафоновны. Уже в первый день за вечерний чай она села принаряженная, на что прапорщик не мог не обратить внимания: слишком броской по рисунку и расцветке была на ее плечах кашемировая шаль.

Особое внимание и забота поначалу смущали прапорщика: чувствовал он себя неуютно и сконфуженно под многозначительными оглядами женских глаз, но вскоре пообвык.

С утра второго дня прапорщик проявил желание помогать хозяйке по домашности, принес два ведра воды из колодца. Внимание, оказываемое мельничихе, не прошло мимо глаз солдат, и они, пользуясь его сидением в доме, смелей примерялись к женским характерам работавших солдаток.

Особенное беспокойство в разуме Капитолины Агафоновны завелось именно с заката второго дня, когда вернулась с прогулки. А все оттого, что во время гуляния произошло для нее и прапорщика с виду пустяшное, но нежданное для обоих происшествие.

Омут возле мельницы живописен. Капитолине Агафоновне захотелось показать древние ивы, росшие по его берегам. Беседуя, шли они рядом по тропинке, задевая друг друга локтями. Иногда молча любовались, как под лучами заката причудливыми шевелящимися кружевами теней отпечатывалась на земле бахрома ветвей.

Вдруг мельничиха запнулась за корень, прапорщик успел ловко ее подхватить. Упругое тело женщины от крепкого мужского объятия мгновенно сжалось. Замерев, она не пыталась освободиться от рук прапорщика. Тепло мужских, сухих губ ожгло шею. Вырвалась мельничиха из объятия, спросила нараспев не то с укором, не то с радостью:

— Да разве так дозволено обращаться со мной?

Прапорщик виновато склонил голову, а Капитолина Агафоновна пошла по тропе и запела вполголоса. Так и вернулись к мельнице — она впереди, а прапорщик сзади. Но шли медленно-медленно.

К вечернему чаю прапорщик к столу не вышел, встревожив Капитолину Агафоновну. Корила она себя, что не то спросила после поцелуя и, должно, этим обидела. Поцелуй помнила. Ложась спать, ощущала его тепло на шее. Скоротала ночь беспокойно. Раза два вставала, пила на кухне холодную воду. Ложась снова в постель, слушала собачий лай. Петушиная побудка так и не дала заснуть. Поднявшись, приоткрыв дверь в горницу, со вздохом заглянула. Прапорщик крепко спал у пулемета. Капитолина Агафоновна с ласковой улыбкой отошла от двери, не закрыв ее…

Разбудили прапорщика голоса и смех женщин, разговаривавших с солдатами. Потянувшись и позевав в охотку, он обратил внимание на приоткрытую дверь на половину хозяйки. Он помнил, что сам плотно закрывал ее. Встал, заглянул в комнату. На разворошенной постели в голубой рубашке сидела хозяйка. Глубоко задумавшись, она гребнем расчесывала волнистые каштановые волосы. Переведя взгляд на покатые плечи мельничихи, прапорщик, зябко передернув плечами, закрыл дверь. Открыв настежь окно, долго глядел на шагавшего возле ворот часового, но так и не мог вспомнить его фамилию.

3

На пятую ночь ущербная луна маячила на небе ободком цыганской серьги. Ветер, дувший весь день, к ночи совсем одичал. Из-за него на селе собакам муторно. Лают псы наперегонки, вразнобой. Чуют тревожность в природе. Доносит ветер их лай до мельницы, а на ее дворе и свои псы не унимаются.

Косматит шквальный ветер дряхлые ивы вокруг омута. Нет света от лунной серьги, только небо желтит вокруг себя.

На кухне на стене ходики, расписанные вокруг циферблата чайными розами. Выстукивают они секунды. Начнешь вслушиваться в стукоток и покажется, будто кто-то торопится подсчитывать барыши на счетах.

На столе стынет самовар. Мельничиха моет посуду, а мысли о прапорщике, ушедшем проведать посты на усадьбе.

Радостно на душе у Капитолины Агафоновны, что прапорщик сегодня весь день возле нее. Всего пять дней прошло, а мельничиха так привыкла к прапорщику, что кажется, вовсе не случайно появился в доме, привела его судьба, и с ним она найдет счастье. Она уже чувствует будущее счастье. Знает, что только молодость офицера мешает ей зажать его накрепко в руках. Узнала, что родом он из Саратова. В шестнадцатом году после школы прапорщиков ушел на фронт. После революции возвращался домой, но в Казани был мобилизован в колчаковскую армию…

***

В опочивальне на комоде горящая лампа с прикрученным фитилем. Перед иконами неугасимая лампадка с веселым огоньком в красном стаканчике. Мельничиха распустила волосы и, не раздевшись, встала на молитву, после каждого креста отвешивая земные поклоны.

Услышав, как знакомо скрипнула створа двери из горницы, поднялась с колен. Обернувшись, смотрела на прапорщика. Стоит в дверях. Ворот у гимнастерки расстегнут. Стоит и смотрит на нее в упор, а от этого у нее во рту сухота. Сама не зная почему, вдруг спросила:

— Стало быть, все же сдогадались? Боялась я.

— Чего боялась?

— Молодости вашей. В вашу пору мужики без догадливости о смелости.

Прапорщик, дунув, погасил на комоде лампу, медленно пошел к ней. Густой полумрак в горнице.

— Да погоди, несмышленый. Дай разбалакусь.

Но объятие сжимало все крепче и крепче, и она прошептала:

— Ну, как знаешь!

***

Захлебываясь, лают собаки во дворе мельницы.

Ветер стукает створой отвязавшегося ставня по окну в горницу, где стоит у окна пулемет и прислоненный к нему карабин, а на столе возле раскрытой книжки лежит шашка.

Капитолина Агафоновна и прапорщик спят, обнявшись. У ворот мельницы уже не ходит часовой, снятый с поста вооруженными людьми. Обезоружены и остальные шесть солдат. От суеты чужих людей на дворе звереют собаки. В открытые ворота въехали шесть подвод.

Загремело упавшее ведро в сенях, разбудив мельничиху. Села рывком на кровати, похолодела, разглядев в дверях из кухни женщину с винтовкой наперевес. В соседней горнице громкие мужские голоса, а прапорщик спит…

Бледной лимонной полоской на горизонте занимался рассвет. Ветер не стихал. Шесть подвод, груженных мешками с мукой, выехали со двора мельницы. Следом за ними шесть солдат с прапорщиком.

Мельничиха вышла за ворота с вооруженной женщиной.

Прикрывая створу ворот, женщина крикнула:

— Посторонись!

— Сама затворю. Топай!

— Сама так сама. Не горюй. Чать, уразумела, кто мы? Хлеб взят по приказу партии.

— Стало быть, большевики? — не скрывая злобы, спросила мельничиха.

— Они самые. Живые и при вашем Колчаке. По скорости опять навестим, а главное без шума, по-доброму. Бывай!

Женщина побежала в сторону, куда уехали подводы и ушли вооруженные люди с шестью солдатами и прапорщиком.

Капитолина Агафоновна стояла у раскрытой створы ворот, а из ее глаз скатывались бусины злых слез, сдуваемые со щек порывами ветра…

4

В ту же ночь и над Омском висел ободок ущербной луны, похожий на позолоченный серп. По улицам, переулкам и площадям метался оглашенный ветер. Поднимал пыльный туман, перетрясал листву, высвистывал рулады под козырьками крыш, водил бугры волн на Иртыше, выплескивая их гулкими шлепками на берег.

Сегодня мичмана Сурикова из синематографа домой проводил по просьбе Настеньки добродушный старичок билетер. Настенька с Калерией Кошечкиной была занята на концерте с благотворительной целью: для нужд Красного Креста.

Поужинав в обществе адмирала Кокшарова, сославшись на головную боль, Суриков пошел во флигель, в котором занимал просторную комнату. Флигель стоял в роще в окружении берез. В ветреную погоду Суриков слышал, как ветви скребли железо крыши. У себя в комнате он пошарил на столе и под подушкой на кровати коробку с папиросами, но не найдя, раздосадованный вышел в рощу, намереваясь побродить по берегу Иртыша, как это делал частенько, когда мучила бессонница от боли в глазах.

Река упорно влекла к себе Сурикова. Плеск ее воды напоминал ему родную Волгу, на берегах которой в Костроме он родился. Особенно часты его прогулки стали за последнее время, когда попал он во власть мрачных раздумий о своей безрадостной судьбе слепца.

Адмирал Кокшаров и Настенька обратили внимание, что Суриков вдруг начал предпочитать уединение. На их вопросы он отшучивался, ссылаясь на усталость от таперской работы. Но сам он знал причину. В доме Кошечкиных он случайно услышал женский разговор. Неизвестные ему дамы говорили о Настеньке. Одна из сказанных фраз обожгла разум: «Такая ладная девушка, из такой хорошей семьи, а идет за слепого на мученичество».

Сказанные слова ошеломили. Суриков почувствовал свою беспомощность, свою ненужность. Как-то сразу он понял, что в окружавшей его жизни нелегко отыскать место даже зрячим. Постепенно он убедил себя, что должен отказаться от заветной мечты соединить свою жизнь с Настенькой. Да, он любил ее. До слепоты она обещала стать его женой. Все это дивное время было до его слепоты. А теперь? В чем он мог обвинить любимую, которая и теперь несла ему трогательную заботу, сама назначила дату свадьбы на сентябрь?

Но Суриков все настойчивей допускал мысль, что Настенька делает это из милосердия и сострадания к нему, и спрашивал себя, достоин ли он ее самопожертвования.

Он начинал говорить с Настенькой об этом, но всякий раз девушка отказывалась слушать его убедительные доводы, уверяя, что все будет так, как было решено в Екатеринбурге до его несчастья.

Спустившись из рощи на песчаную отмель берега, Суриков сразу ощутил прохладу реки, пахнущую гнилью арбузных корок и тинной плесени. Река плескалась сегодня с яростным шипением. Ветер доносил по воде обрывки духовой музыки, редкие гудки пароходов, но зато совсем близко надрывно пела гармошка про отравившуюся Марусю. Бродя по берегу, Суриков с удовольствием вспоминал родную набережную Волги, и ему даже почудилось, что на реке горят знакомые ему огоньки бакенов, пароходов и сигнальные тусклые огоньки на мачтах пристаней.

Вслушиваясь в яростный плеск волн, Суриков перестал считать шаги от калитки из рощи. Обычно, пройдя шестьсот шагов по берегу, он возвращался. Сегодня он шел и шел, вспоминая родной берег Волги, а когда понял, что не вел счет шагам, остановился. Услышал впереди пьяные голоса и отвратительную по набору бессмысленных слов матерную ругань, повернул и пошел обратно. Но пьяные голоса приближались. Суриков снова остановился. Он не видел, как ватага пьяных солдат и грузчиков, выйдя из харчевки, увидев на берегу его силуэт, пошла к нему. Еще издали один из них крикнул:

— Эй, святая душа на костылях, дай закурить.

— Сам без курева, — ответил на просьбу Суриков.

Ватага подошла к мичману вплотную. От их дыхания пахнуло водкой и луком.

— Да ты, браток, тоже, кажись, солдатская душа?

— Да ты что, Митрич? Это сволота тыловая. Жалится, шкура, боевому солдату папиросу дать. Мы за таких кровь льем.

— Кто сказал? — резко спросил Суриков, повысив голос.

— Ну, я сказал! Аль не видишь? — ответил сиплый пропитой голос. — Гляди на меня.

Солдат в распахнутой кавалерийской шинели чиркнул спичку, на ветру мгновенно погасшую.

— Я слепой, господа!

В ответ ватага залилась смехом, а сиплый голос вплетал в него матерщину.

— Слепой? А в харчевку по-зрячему греб.

— Постойте, ребята, — урезонивал солдат, которого звали Митричем. — Да это вроде моряк.

— Все одно сволота, коли жалится солдата куревом угостить…

— Повторяю, я слепой.

— Сейчас разом станешь зрячим.

Сильный удар кулака в грудь сбил Сурикова с ног. Он ударился головой обо что-то острое. Вскрикнул от боли. Затих.

— За что ты его, Тишка?

— Да ради шутки. Видать, хлипкий, вот и не устоял.

Ватага окружила лежавшего Сурикова. Кто-то из солдат зажег спичку и с испугом выкрикнул:

— Офицер, братва.

— Брось трепаться, — зло бросил сиплый голос.

— Смотри, дура!

Солдат снова зажег спичку.

— Никак не шевелится?

Сразу вспыхнуло несколько спичек.

— Право слово, не шевелится. Не ровен час! Мотать надо!

На берегу по песку зашуршали торопливые шаги.

Совсем близко все тем же тоскливым мотивом продолжала рыдать гармошка об отравившейся Марусе.

Мичман Суриков лежал неподвижно…

Около полуночи, вернувшись с концерта, Настенька, помня обещание Сурикова подождать ее, вместе с Калерией зашли во флигель. Не найдя Сурикова, вышли в рощу и начали его громко звать, встревоженные побежали в дом. Адмирал Кокшаров позвонил в комендантское управление об исчезновении мичмана. Обитатели дома с горящими фонарями искали его в роще и на берегу Иртыша, но безрезультатно.

Мертвого Сурикова принесли с берега грузчики. Осмотрев труп и место происшествия, военный врач, присланный из комендантского управления, решил, что смерть наступила мгновенно из-за пробитого левого миска, которым покойник при падении ударился о торчавший из песка острый железный прут.

Равнодушно посочувствовав родственникам, врач, закурив папиросу, написал заключение, что смерть, видимо, произошла по вине покойного, так как после ранения он был слепым…