Его звали просто "Учитель"

Северюхин Олег

В сборник вошли повести «Дервиш» и НКВД-фэнтези «Его звали просто Учитель».

Разведка была и остается самой древнейшей профессией на нашей Земле. Мы многое не знаем, о чем-то догадываемся, но иногда в нас просыпается генетическая память, открывающая страницы далекой истории и мы оказываемся там, где делалась большая политика. Французский рыцарь, офицер корпуса пограничной стражи, казачий хорунжий и писарь иранского шаха, генетически связанные между собой и их приключения при выполнении специальных заданий в интересах Российской империи. В 1918 году большевики создали Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, ЧК. Обуреваемые благими побуждениями, они создали систему общественных законспирированных контролеров за деятельностью ЧК, которых назвали «учителями» с правом обращения к первому лицу государства. Очень скоро власть опомнилась и стала уничтожать учителей и их учеников как опасных животных

 

 

Дервиш

[1]

(Огромная память)

[2]

 

Жизнь и удивительные приключения господина Севернина

История неправдоподобная лишь только потому, что все написанное в ней — правда.

 

Глава 1. Попытка объяснения с недоверчивым читателем

— Ваше Высокопревосходительство, Отдельного корпуса пограничной стражи полковник Севернин представляется по случаю выхода в отставку, — я выпалил это одним махом и одновременно щелкнул каблуками щегольских сапог.

— Здравствуйте, Николай Иванович, прошу Вас садиться к столу. — Командир отдельного корпуса пограничной стражи генерал лейтенант Пыхачев Николай Аполлонович взял посетителя под руку и провел к огромному длинному столу с двумя рядами стульев по сторонам. — Признаться, меня озадачил Ваш рапорт об отставке. Что за возраст 55 лет? Молодой человек еще. — Генерал улыбнулся в роскошные седые усы. — Ваш опыт и знания настолько ценны для нас, что я Ваше прошение не подписал, а порекомендовал Вас на научную работу в качестве историографа корпуса пограничной стражи для обобщения наиболее эффективных методов охраны границ Российской империи. На завтра Вы записаны представляться Его императорскому Величеству. Что Вы скажете о причине выхода в отставку и как вы отнесетесь к возможному предложению пойти на преподавательскую работу в Николаевскую академию?

— Благодарю Вас, Ваше высокопревосходительство, за заботу, — сказал я, — но причиной отставки является и возраст, определенный для службы в офицерских чинах и желание осмыслить прожитую мною жизнь. Мне кажется, что я уже прожил тысячу лет, а оставшееся время будет наполнено такими огромными потрясениями, что мне уже никогда не придется насладиться отдыхом отставной жизни и не увидеть в добром здравии мои добрых и преданных друзей.

— Полноте, Николай Иванович, откуда у Вас такие мрачные мысли, — добродушно сказал генерал. — Посмотрите в окно. На дворе 1913 год, Россия находится на пике экономического и политического могущества. Просвещенный Государь наш ценит своих подданных, он даже пошел на введение парламентаризма, вплотную подойдя к достижениям западных демократий. Россию ждет великолепное будущее, и мы с вами в двадцатом веке будем свидетелями событий мирового значения. Если бы заглянуть вперед лет так на десять, то мы увидели бы убеленного сединами генерала Севернина, члена Государственного Совета, решающего вместе с Государем вопросы насущного развития России.

— Ах, Николай Аполлонович, мы столько лет знакомы и я не перестаю удивляться Вашему энтузиазму и молодой энергии, с которой Вы подходите ко всем делам, — с улыбкой сказал я. — Глядя на Вас, забываешь свой возраст и можешь сразу сесть в седло, выхватить шашку и закричать: «В атаку, вперед!» Большое спасибо за поддержку, Ваше Высокопревосходительство, я приму предложение о переходе на научную работу и прошу рапорту об отставке не давать хода.

— Вот и прекрасно, Николай Иванович, я буду рад служить дальше вместе с Вами. А осмыслить свою жизнь надо и написать о ней. Опыт Вашей работы имеет достаточно большое значение не только для корпуса погранстражи, но и для обеспечения безопасности государства в целом. Помнится, на одном из вечеров в офицерском собрании Вы рассказывали очень интересную притчу о женщине и сундуке. Не напомните мне ее мне? — спросил генерал. — Кажется, что этот тот случай, когда и Вам ее необходимо вспомнить.

— Попробую вспомнить, Ваше Высокопревосходительство.

Один уважаемый человек возвратился домой раньше обычного. К нему подошел его преданный слуга и сказал:

— Ваша жена, моя госпожа, ведет себя подозрительно. Она находится сейчас в своей комнате. Там у нее огромный сундук, который достаточно велик, чтобы вместить человека. Я думаю, сейчас в нем есть что-то еще. Она не позволила мне, вашему старому слуге и советчику, заглянуть в него.

Хозяин вошел в комнату жены и нашел ее чем-то обеспокоенной, сидящей перед массивным деревянным сундуком.

— Не покажешь ли ты мне, что в этом сундуке? — спросил он.

— Это из-за подозрений слуги или потому, что вы мне не верите? — спросила жена. — Не проще ли будет взять да открыть сундук.

Жена показала мужу ключ от сундука и сказала:

— Прогоните слугу и вы получите ключ от сундука.

Хозяин приказал слуге выйти, жена протянула ему ключ, а сама вышла из комнаты.

Долго размышлял муж, сидя перед сундуком. Затем он позвал слуг, они отнесли сундук в отдаленную часть сада и закопали, не открывая.

И с тех пор об этом ни слова.

— Вот-вот именно, уважаемый Николай Иванович. В самую точку. Ваша работа всегда была очень секретной, пусть останется в тайне то, что Вы делали, но как Вы это делали, описать надо, чтобы молодые офицеры учились на Вашем примере. А все-таки, муж был очень умный человек. И лицо сохранил, и честь жены, и примерно наказал и предупредил тех, кто мог запятнать его репутацию. Вот именно!

С этими словами командир Отдельного корпуса пограничной стражи встал, показывая, что аудиенция окончена, тепло попрощался со мной и проводил до дверей кабинета, как очень уважаемого человека, пусть даже в не очень высоких чинах.

Возвращаясь домой, я думал о том, что же я напишу, и поверят ли мне люди? Разве можно поверить человеку, заявляющему, что он живет почти тысячу лет? Ни один здравомыслящий человек в это не поверит. Даже я, скажи мне кто-то подобное, не поверю. Это невозможно даже теоретически. Даже, если исходить из теории, что нормальный срок жизни человека составляет сто пятьдесят лет, то я вроде бы в шесть раз превысил срок, отведенный Богом для жизни человека. Но это так и я попытаюсь вас убедить в этом.

 

Глава 2. С чего все началось

Я всегда был не такой, как все. Мой отец, отставной гвардейский поручик, получил тяжелое ранение во время Крымской кампании и приехал в свое имение в сопровождении пленного французского лейтенанта месье Шарля.

Месье Шарль был недоучившимся студентом Сорбонского университета, репортером провинциальной газеты, начинающим поэтом и прозаиком, не получившим должной известности и поэтому пошедшим служить в экспедиционный корпус, отправляемый в Россию.

На поле брани лейтенант Шарль встретился с поручиком Северниным и в ходе сабельного поединка оба офицера получили довольно значительные ранения. Месье Шарлю пришлось выбирать: либо он тащит раненого поручика в расположение своих войск, становится героем, получает орден Почетного легиона, но раненый поручик умирает. Или он тащит поручика в расположение русских войск, становится пленным, но спасает жизнь поручика. Этим он обрекает себя на изгнание с Родины, которая и раньше не жаловала своего пасынка, лишив во время революции родителей и отдав на воспитание в приют военного типа. Терять месье Шарлю было нечего, и он на себе потащил истекающего кровью поручика Севернина в русский лагерь.

Поручик добился, чтобы койка лейтенанта Шарля стояла рядом с его кроватью в лазарете и чтобы к французскому офицеру относились со всем подобающим уважением к достойному противнику.

Месье Шарль вылечился раньше моего отца и добился разрешения сопровождать его в имение для поправки здоровья. К этому времени два офицера были достаточно дружны, чтобы дружбу их можно было назвать закадычною.

Когда родился я в 1858 году, месье Шарль жил в нашем имении на правах ближайшего родственника. Русским языком он овладел в превосходной степени и совершенно не стремился побывать во Франции, у которой отношения с Россией складывались не вполне дружественно.

Как-то так получилось, что месье Шарль стал моим воспитателем, получая за эту работу очень достаточное вознаграждение, от которого он долго отказывался, но был вынужден уступить настояниям моих родителей.

Мой воспитатель Шарль был настоящим полиглотом. С его помощью я в совершенстве овладел французским и арабским языками, которые выучил играючи. Месье Шарль постоянно высказывал удивление моим способностям, а более обстоятельный разговор по этому поводу у нас состоялся позднее.

— Николя, — говорил он, — ваши способности к иностранным языкам меня удивляют. Мне надо обдумать это.

Я даже не представлял, до чего мог додуматься этот милый человек, дававший мне уроки поэзии и мужества.

Я до сих пор помню строки французского поэта Делиля в подлиннике и в переводе господина Межакова:

   Jaloux de tout connaitre, un jeune amant des arts,    L'amour de ses parents, l'espoir de la peinture,    Brulait de visiter cette demeure obscure,    De notre antique foi venerable berceau.    Un fil dans une main, et dans autre un flambeau,    Il entre, il se confie a ces voutes nombreuses,    Qui croisent en tous sens leur routes tenebreuses.    Il aime a voir ce lieu, sa triste majeste,    Ce palais de la nuit, cette sombre cite,    Ces temples ou le Christ vit ses premiers fideles,    Et de grands tombeaux les ombres eternelles. [3]

Месье Шарль учил меня фехтованию на рапирах. С отцом мы фехтовали на дворянских шпагах, получая со стороны замечания месье Шарля.

С детства я умел скакать на лошади, преодолевать препятствия, не боясь упасть на землю. Страх был не таким сильным, как ироническая улыбка месье Шарля.

Перед отъездом в кадетский корпус месье Шарль сказал мне:

— Николя, мне кажется, что Вы очень необычный человек. Ваши способности обусловлены памятью предыдущих поколений, как будто Вы уже прожили несколько жизней. Для Вас это пока непонятно, но, когда вам будет казаться, что Вы уже были в каком-то месте или знаете каких-то людей, доверьтесь собственным чувствам и поверьте в то, что Вы уже проживали эту жизнь.

Конечно, я ничего не понял из того, что говорил месье Шарль, но с достоинством кивнул головой в знак согласия с его словами.

 

Глава 3. Выход в самостоятельную жизнь

В Сибирском кадетском корпусе я закончил формирование себя. Я был в первой десятке учеников и по моему желанию был выпущен подпоручиком в Туркестан, в отдельный корпус пограничной стражи.

Я вел жизнь аскета, являясь примером в службе и поведении, занимаясь изучением фарси и местных обычаев. Чтобы вести такую жизнь, мне приходилось редко появляться в шумных офицерских компаниях и не заводить ни с кем приятельских отношений.

Мне приходилось напускать на себя холодность, чтобы волевым усилием скрыть мою пылкую натуру. Иногда в воле открывалась небольшая щелочка, и тогда моя натура становилась настолько светской, что все уже забывали о том, что еще совсем недавно она говорила, что черное это черное, а не серое, как уверяли все окружающие.

Последняя стычка с афганскими контрабандистами утвердила мой авторитет в офицерском собрании, а орден Святого равноапостольного князя Владимира четвертой степени с мечами и бантом на шаг продвинул меня в офицерской карьере.

Через три года уже поручиком я поступил в Николаевскую военную академию и по ее окончании вновь вернулся в корпус пограничной стражи помощником начальника штаба пограничного полка, расквартированного в губернском городе N.

Штабс-капитан с академическим значком был завидной партией. Полковые и губернские дамы томно вздыхали при встрече, находя меня похожим на Печорина или Чайльд-Гарольда, и искали поблизости Бэлу, которая могла бы меня увлечь.

А на прошлом литературном вечере в дворянском собрании произошел невероятный конфуз.

Свои произведения представили два молодых писателя и известная своим поэтическим даром сестра надворного советника Найденова — Наталья Петровна, считавшаяся первой красавицей в губернии, в чем ежедневно и ежечасно уверяли ее пылкие поклонники.

Стихи были нежные и посвящены сбежавшему любимому коту. Стихи очень простые, запомнить их невозможно, потому что каждый человек говорит почти такие же слова своему любимому котейке:

   милый мой котик    белый пушистый животик    лапки пушистые мягкие    будишь меня по утрам    ласково жмешься к ногам    я по тебе так скучаю    где ты сейчас, я не знаю    жду тебя денно и нощно    снишься ты мне темной ночью    когти твои золотые    глазки твои голубые    жду тебя милого друга    твоя навсегда подруга    приходи так тебя жду    ночью одна я не сплю

Стихотворение читалось речитативом с нежным придыханием и получило бурные аплодисменты собравшихся ценителей искусства.

Дамы бальзаковского возраста утирали слезы крохотными батистовыми платочками, подозревая, что одним котяткой здесь дело не обошлось. Молодые девицы, не стесняясь, плакали крупными слезами. Офицеры гарнизона целовали поэтессе руки, а более ловкие ухитрялись поцеловать и податливые пальчики. Поэтические натуры наперебой говорили, что госпожа надворная советница встала в один ряд с Пушкиным и Байроном, совершив переворот в мировой поэзии.

По неизвестной причине все присутствующие на литературном вечере почти одновременно обратили внимание на то, что я не участвовал во всеобщем ликовании. Я задумчиво сидел на последнем стуле, опершись на эфес шашки руками и положив на них подбородок. Каким-то образом в губернию поступали золотые изделия и английская мануфактура. О золоте особых беспокойств не было. Чем больше золота войдет в государство, тем богатее оно становится, лишь бы это золото не вывозили без разрешения и без уплаты пошлин. Это забота таможни. Но мануфактура подрывала российское производство. И где-то группы контрабандистов проходят, минуя пограничные дозоры. Но где?

Заметив общее внимание к себе, я встал, отвесил общий поклон, негромко звякнув серебряными шпорами, повернулся и пошел к выходу.

— Господин капитан, а вам стихи не понравились, — кокетливо спросила Наталья Петровна.

— Мадам, это не стихи, а причитания по случаю кончины вашего кота, — довольно бестактно ответил я, жестоко ревнуя к окружающим ее молодым людям.

— Мой кот, слава Богу, не умер, он жив, здоров, только где-то гуляет, — парировала поэтесса.

— Что ж, у вас есть возможность выйти на улицу и позвать его, а если он не откликнется, то завести себе нового, — сказал я и вышел.

 

Глава 4. Дуэль

На следующий день губернский город был взбудоражен известием о том, что надворный советник Найденов Николай Петрович, чиновник VII класса, вызвал на дуэль штабс-капитана Севернина за оскорбление им Натальи Петровны на поэтическом вечере. Дуэль назначена на пять часов утра. Кто вызвался быть секундантом, сохранялось в глубокой тайне, чтобы не навлечь на секундантов наказания за участие в дуэли.

Эта новость крутилась во всех гостиных, обсуждалась в городском парке, каждый старался припомнить что-то известное о дуэлянтах. Николай Петрович, добрейшей души человек, в армии никогда не служивший, был правой рукой вице-губернатора по гражданским делам и имел большую известность в губернии.

Пограничный штабс-капитан Севернин за свою внешнюю холодность, независимость и недурное лицо, пересеченное тонким шрамом, всеми считался губителем женских сердец и, естественно, бретером, признавая шансы Николая Петровича на победу в дуэли ничтожными.

Многие уже видели Наталью Петровну в черных траурных одеждах и жалели это невинное создание, пострадавшее от руки нового Мефистофеля, которому никто больше не подаст руки и не примет в своем доме, разве что тайно от всех.

Но больше всех страдала Наталья Петровна. Уязвленное самолюбие и невнимание Севернина вызывали такую ненависть к этому человеку, что она была готова казнить его всеми известными способами, а потом лежать и плакать на его могиле, проклиная всеми проклятиями, которые только можно придумать, чтобы не дать ему забыть ее, чье сердце он разбил своей холодностью и невниманием.

Ранним утром она валялась в ногах Николая Петровича, пытаясь отговорить его от участия в дуэли, но он был человек чести и не мог не поехать. Кроме того, он вызывал на дуэль, и к месту дуэли должен приехать первым. Подняв с колен безутешную женщину, он нежно поцеловал ее, сказал: «Прощай, Наташа» и вышел на улицу к поджидавшей его пролетке.

Весь город затаенно ждал известий. В девять часов не было никаких известий. В двенадцать тоже. Не было на службе ни Найденова, ни Севернина. В больницу не поступало известий о каких-либо ранениях. Город терялся в догадках.

А мы вовремя встретились на месте дуэли. Я подошел к Николаю Петровичу и громко заявил, что раскаиваюсь в своем несносном поведении, готов прилюдно принести извинения Наталье Петровне и Николаю Петровичу, как человеку честному и благородному, и, если ни у кого нет возражений, то приступить к самой дуэли.

Любезнейший господин Найденов сказал, что он принимает мои извинения и не сомневается в благородстве моих помыслов.

— А с Наташей я поговорю сам, — сказал Николай Петрович, — и мы будем рады видеть вас у себя.

Чтобы закончить дело, я предложил накрыть поляну, на которой мы должны были стреляться. Соответствующие продукты и приборы мною были уже приготовлены. Я не сомневался в благополучном исходе дуэли, потому что ни при каких условиях я не стал бы стрелять в Николая Петровича, а если бы он убил меня, то припасы пригодились бы на тризне за упокой моей души.

Накопившееся нервное напряжение спало, вино показалось таким вкусным, а собравшиеся — такими прекрасными людьми, что мы и не заметили, как пролетело дневное время.

Примерно часов в пять пополудни на главной улице губернского городка показалось вместительное ландо, в котором ехала развеселая компания, в центре которой находились изрядно пьяные господин Найденов и я в расстегнутом мундире, во весь голос распевающий грузинские куплеты из модной оперетки «Котэ и Кэто»:

   Как родился я на свет,    Дал вина мне старый дед,    И с тех пор всю жизнь мою    Я вино, как воду, пью.    Если б я не пил вино,    Я б засох давным-давно,    Даже бочка без вина    Рассыхается до дна.

Мне баском подпевал Николай Петрович, и эта идиллия изумила весь город. Все ждали кровавой драмы, а всё закончилось взаимным примирением. И еще каким.

Ландо остановилось перед стоящей у дома Натальей Петровной, два дуэлянта вывалились из него и встали на колени перед красавицей, еще более прекрасной при свете заходящего солнца. Я поцеловал подол ее платья, как знамя, и сказал:

— Любезная Наталья Петровна, ради Бога, простите меня, я вел себя совершенно возмутительнейшим образом. Ваши стихи так же прекрасны, как Вы сами, и я готов читать их с утра до вечера.

Что-то подобное пытался сказать и Николай Петрович, но у него лучше получалось покачивать головой в такт моим словам.

Чтобы закончить эту сцену, Наталья Петровна простила нас и увела Николая Петровича домой. Я встал с колен, застегнул мундир и уехал в расположение полка, где квартировал.

 

Глава 5. Роковая любовь

Оживление в губернском городке быстро улеглось, так и не достигнув своего апогея. При встрече с Николаем Петровичем мы любезно раскланивались, но никаких контактов между мной и Натальей Петровной не было. Наоборот, бывшая неприязнь еще более усиливалась. Не проходило и дня, чтобы Наталья Петровна при упоминании моего имени не отпустила какой-нибудь колкости. Естественно, это доходило до моих ушей, но я вообще выслушивал эти сообщения с полным равнодушием, отдавая весь свой досуг службе, так как приближались праздники по случаю годовщины образования полка, тезоименитства Государя Императора и конноспортивные состязания в честь этих дат.

В торжественный день был отслужен молебен во здравие Государя Императора и всей августейшей фамилии. Из собора губернская элита поехала в манеж пограничного полка, расположенный рядом с городом на живописном берегу реки. Для гостей были сооружены трибуны, в армейских палатках в рощице были накрыты праздничные столы.

На своей Тайне я проскакал рядом с экипажем Найденовых, приветственно и без улыбки кивнув головой. Мне показалось, что утихавшая ко мне ненависть Натальи Петровны вспыхнула с новой силой, и она пожалела, что согласилась ехать с Николаем Петровичем на этот праздник. Похоже, что ее приводил в ярость мой скромный мундир корпуса пограничной стражи, отороченный нежно-зелеными кантами.

Наконец, начались конноспортивные состязания. В соревновании офицеров участвовало десять человек. Для рубки лозы и вольтижировки я переоделся в среднеазиатскую полевую гимнастерку и простую фуражку с зеленым верхом. На фоне темных мундиров я был белым пятном и бросался в глаза темно-красной капелькой ордена Владимира там, где у хороших людей находится сердце.

Лошади проходили через восемь препятствий, затем всадник шашкой должен был срубить шесть круглых шаров. Вроде бы и немного, но к финишу лошадь и всадник подходили сильно уставшими. Несмотря на лето, от потных спин лошадей шел пар, а всадники с раскрасневшимися лицами спешивались и проводили в поводу своих лошадей, чтобы дать им отдышаться, а затем передавали коноводам для растирания ног соломенными жгутами.

Объявление распорядителя: «Капитан Севернин, лошадь Тайна» — привели в состояние нервной дрожи меня и мою лошадь. Я несся на своей Тайне прямо на Наталью Петровну, то пригибаясь, то привставая на стременах, чтобы облегчить лошади полет через препятствие и не сводя с этой женщины взгляда.

Преодолев все препятствия, я выхватил сверкающую на солнце шашку с арабской вязью и с диким воплем понесся срубать «головы» чучелам. Поразив все цели и проходя на галопе вдоль трибуны, я остановил свою лошадь, поднял ее на дыбы и с шашкой в руках внимательно посмотрел на Наталью Петровну, приводя ее в ужасный трепет только от мысли о том, что этот дикарь может сделать с нею.

Втайне я надеялся, что получу первый приз, но жюри из старших офицеров полка и вице-губернатора постановило, что первое место занял командир первого батальона подполковник Михайлов. Да так оно и было. Все препятствия он прошел аккуратно, не сбив ни одной перекладины, и рубил чучела уставной саблей, а не каким-то афганским трофеем, который уместен только в зоне боевых действий.

После вручения главного приза гости и участники соревнований переместились к палаткам, где их ждали столы, накрытые попечительством офицерского и дворянского собраний.

Звание одного из лучших наездников полка нельзя назвать неудачей. Я спокойно пошел к штабной палатке, где лежала моя парадная форма, как вдруг услышал за своей спиной быстрые шаги.

Обернувшись, я увидел стремительно идущую ко мне Наталью Петровну. Она шла, сжав кулаки, ее глаза пылали ненавистью. Подойдя ближе, она размахнулась, чтобы ударить меня, но я перехватил ее руку, притянул к себе, а другой рукой крепко обхватил за талию. Наталья Петровна вся обмякла и закрыла глаза.

Приподняв ее на руках, я пошел к палатке, вальсируя на посыпанной желтым речным песком дорожке. В палатке я усадил ее на крепкий деревянный стул. Сам сел на другой, возле деревянного шкафа, на котором был разложен мой мундир.

Наталья Петровна посмотрела на мою улыбку и ее глаза быстро наполнились слезами. Они потекли по ее щекам, превращая лицо молодой женщины в лицо ребенка, который плачет от обиды, закрывшись в своей комнате.

Не говоря ни слова, я привлек к себе ее лицо, аккуратно промокнул слезы, и поцеловал сначала в уголки глаз, затем в щечки, подбородок и очень нежно прикоснулся к ее губам.

— Наталья Петровна, Наташа, Наташенька, я люблю Вас, — прошептал я, и мое сердце запело мелодию нежности к этому небесному созданию, чья любовь могла убить или воскресить любого человека, прикоснувшегося к ней.

В этот же день в присутствии офицеров нашего полка я просил у Николая Петровича, как у старшего брата, руки Натальи Петровны.

 

Глава 6. На пороге тайны

Если меня спросить, что такое счастье, то я твердо отвечу, что счастье — это моя жена Наташенька. Никто не понимал меня так, как она.

Наталья Петровна показала себя прекрасной хозяйкой, устроив мой быт так, что приглашение в наш дом считалось чем-то вроде поощрения или награды.

Все было безоблачно, пока однажды утром я не увидел свою жену в слезах. Мне с большим трудом и с помощью множества поцелуев и ласковых слов удалось выяснить причину ее слез.

Оказывается, что я всю ночь говорил что-то на неизвестном языке, кого-то обнимал, то краснел, то бледнел и все время повторял женское имя Гульнар.

— Кто это такая? Ты ее сильно любил и до сих пор вспоминаешь о ней? — допытывалась Наталья Петровна.

Что ей сказать? В Туркестане великое множество красивейших женщин, расцветающих подобно весенним цветам и увядающим в период быстро приходящей осени.

Связывать свою судьбу с Туркестаном я не собирался и поэтому издали любовался этим цветником, не вторгаясь в его пределы и не срывая прекрасный цветок, который завянет в стакане воды.

Знакомых женщин там не было. За честь поруганной женщины они мстят. Причем мстят очень жестоко. Но ни у кого из ревнителей местных законов не было повода обвинить меня в нарушении обычаев. Все это я без утайки рассказал своей жене.

— Николай, — сказала мне Наташенька, — я с утра пойду к брату посмотреть, как он живет, затем нужно зайти к мадемуазель N, я все-таки не оставляю надежды соединить братца моего Николая Петровича с нею узами законного брака. Хватит ему бобылем жить. Он воспитал меня, не создал семью, и я должна ему помочь. А ты, Николенька, попробуй вспомнить и записать то, что тебе приснилось. Можешь даже написать в стихах, — улыбнулась жена. — Поверь, я ни чуточку не буду ревновать тебя к твоему сну. Может быть, немножко. Мне кажется, что в этом сне кроется какая-то тайна.

Поцеловав меня, Наталья Петровна ушла. Я лежал в постели, благо день был воскресный, и кроме военно-исторического кружка в офицерском собрании в пять часов пополудни не было никаких служебных мероприятий.

Прикрыв глаза, я попытался вспомнить этот сон.

 

Глава 7. Сон

Дорога никак не кончалась. Вообще-то это не была дорога в прямом понимании этого слова. Просто на песке чисто интуитивно угадывались следы путника, прошедшего много часов (или веков?) назад. Странно, почему ветер не мог засыпать их? Достаточно его легкого дуновения, чтобы послушные ему песчинки, легко перекатываясь, заполнили углубления на песке. Они и заполнили, но не полностью, оставив крохотные ямочки, видимые только тогда, когда пригнешься ближе к песчаной поверхности. След отклонялся от нужного мне направления на северо-восток, но сама мысль о том, что дорога не идет в никуда, придавала мне уверенность в правильности принятого решения идти по следам.

Моя шерстяная одежда спасала меня от жары днем и от холода ночью. Каждый, кто увидел меня, отошел бы в сторону, опознав во мне суфийского дервиша. Остроконечная шапка, халат с сурами из Корана, узловатая с наростами палка, рожок. Никто не знал, что можно ожидать от человека, изучающего поведение человека и его сокровенных намерений для установления высшей искренности перед Аллахом. Вдруг он действительно знает о тайных намерениях и отвратит милости Бога.

Все тайные намерения человека находятся рядом с противоположным полом. Познание Бога возможно только в экстазе, состоянии, близком к божественному. Такое состояние может дать женщина мужчине или мужчина женщине. Быть женатым, значит избрать только один путь познания божественной истины. Даже, взяв себе четырех жен, мы получаем всего четыре пути божественного познания. Но у человека множество возможностей своего совершенствования и приближения к Богу через мистическую и естественную любовь. Но как же быть с Кораном? Сура 24 говорит:

«Прелюбодея и прелюбодейку — побивайте каждого из них сотней ударов. Пусть не овладевает вами жалость к ним в религии Аллаха, если вы веруете в Аллаха и в последний день. И пусть присутствует при их наказании группа верующих. Прелюбодей женится только на прелюбодейке или многобожнице, а прелюбодейка — на ней женится только прелюбодей или многобожник. И запрещено это для верующих».

В этом сокрыта какая-то тайна, запрещающая людям любовью постигать божественное. Сливаться в экстазе с Создателем. Мы знаем все и не знаем ничего. Верно сказал Хайям:

   Не спрашивай меня о том, что так превратно,    О прошлом, будущем… Жизнь — ветра дуновенье.    Считай добычею бегущее мгновенье —    К чему заботиться о том, что невозвратно?

Я шел третьи сутки по рисованной от руки карте, от колодца к колодцу, на встречу с человеком, знавшим секрет волшебного лука, стрелявшего сотней стрел одновременно. Великий визирь Коканда отправил меня на поиски этого секрета, снабдив тремя чистыми изумрудами для оплаты трудов. И, наконец, мне назначена встреча в аравийской пустыне, где нет никого, но сама пустыня напоминает оживленную базарную площадь, на которой слухи разносятся мгновенно, подобно легкому ветерку, то обрастая подробностями, то возвращаясь назад с готовым ответом. Так и мне пришел ответ о возможности завершения моей миссии, и даже было нарисовано то место, где меня будет ждать знающий человек.

Я уже давно должен быть на месте, но никак не мог увидеть условного знака — одинокого пенька пальмы у высохшего колодца.

Два раза я видел миражи в виде полноводных озер. Было трудно преодолеваемое желание бежать к озерам, окунуться в чистую прохладную воду, досыта напиться и лечь у воды в негу идущего с воды ветерка. Но я знал, что в этом районе нет никаких водоемов, и реально осознавал, что мираж он и есть мираж.

Внезапно я почувствовал запах дыма и мяса, жареного на углях. Есть зрительный мираж, но есть и обонятельный мираж у человека голодного. Я попытался отогнать от себя мысли о близком жилье, но запахи не проходили.

С трудом взобравшись на бархан, я увидел палатку, трех привязанных верблюдов и дымящийся костер в стороне. Это просто невероятно.

Из последних сил я перевалил через бархан и, пошатываясь, пошел к палатке. На подходе к стоянке верблюдов что-то вспыхнуло в моих глазах, и я провалился в темноту.

 

Глава 8. Сладкий мираж

Очнулся я от прохлады на лице. Я лежал на мягкой кошме, мое лицо закрывало влажное полотенце, рядом булькала вода. Сняв полотенце, я увидел девушку-арабку лет двадцати. Вообще-то, восточные женщины созревают рано, но чувствовалась, что прекрасное создание имело сильные руки, которые не дали мне подняться и подложили в мое изголовье подушки, чтобы я мог полусидеть или полулежать.

— Кто ты? — спросил я.

— Я - Гульнар, а ты кто? — ответила девушка.

— Я - заблудившийся путник пустыни, — попытался пошутить я.

— Твое имя на арабском наречии звучит восхитительно, — улыбнулась Гульнар.

Я никак не мог понять, на каком языке мы разговаривали. Я могу поклясться, что никогда не знал этого языка, но разговаривал на нем так, как будто впитал его с молоком моей матери. И Гульнар совершенно не опасалась меня, хотя я был чужеземцем, правда, сильно загоревшим и давно не бритым.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я.

— Я здесь живу, — просто сказала Гульнар.

— Одна или со своей семьей?

— Одна.

— Но почему одна?

— Я жду свое счастье.

— Прямо здесь?

— Да, прямо здесь.

— Кто тебе сказал, что здесь ты встретишь свое счастье?

— Моя бабушка рассказывала мне, что в день одиннадцатой луны ко мне придет белый человек, знающий наш племенной язык. Это и будет твое счастье. Жди его. Каждый год в день одиннадцатой луны я приезжаю сюда и жду свое счастье. Вот ты и появился.

Гульнар улыбнулась и погладила меня по лицу.

— А ты знаешь, что такое счастье? — спросила девушка.

— Трудный вопрос ты задала. Никто на свете не знает, что такое счастье. Человек стремится к нему, но, достигнув, видит, что это не совсем то счастье, которое ему нужно и снова ищет его.

— А, по-моему, — сказала Гульнар, — счастье это когда кого-то сильно любишь. Вот я как увидела тебя, так сразу и полюбила, не раздумывая о том, что будет потом. А ты меня любишь?

Ее вопрос поставил меня в тупик. Но только на мгновение. Я же сплю. Мне все это снится. Во сне происходят совершенно невероятные вещи. Завтра я проснусь и, вероятно, к обеду уже забуду о том, что мне снилось.

— Я тебя люблю, — сказал я Гульнар.

— Я так и знала, что ты — мое счастье, — звонко засмеялась девушка.

Легко вскочив, она стала танцевать в палатке, позвякивая серебряными украшениями, то подходя ко мне, то отбегая в дальний угол палатки, показывая, как она меня ждала, и как я шел к ней.

— По нашим законам не надо проводить каких-то сложных обрядов, — сказала Гульнар, — достаточно выйти на улицу и три раза крикнуть, что ты берешь меня в законные жены и мы с тобой уже муж и жена. Давай, иди на улицу и кричи.

Взявшись за руки, мы выбежали из палатки, и я громко три раза крикнул:

— Я, заблудившийся путник пустыни, беру Гульнар в законные жены!

И так же пустынное эхо три раза повторило мои слова. Моя жена стояла рядом со мной улыбающаяся и счастливая.

— Ее бабушка была удивительно умным и проницательным человеком, — подумал я.

Взяв мою руку, Гульнар повела меня к костру.

— Пойдем, посмотрим, что я готовлю на наш свадебный ужин, — сказала она. — Сегодня у нас плов из баранины. В него мы добавим инжир, изюм и миндаль. Я знаю, что мой господин это любит. И для придания сил я приготовлю яхни. Ты сам попробуешь это острое блюдо из мяса. Только мои поцелуи будут способны потушить пожар в твоей крови.

Гульнар весело щебетала, помешивая что-то в небольших казанках, от которых исходил великолепный запах.

— Боже, какой реальный сон, — думал я о Гульнар. — Достаточно ли она уверена в том, что я — ее счастье. Понравится ли ей в моем доме? Я же не смогу жить с ней в пустыне. Что я буду здесь делать? Я обязательно отдам Гульнар в университет, и она будет учительницей. Войдет в класс, а все дети встанут и будут гордиться тем, что у них такая красивая учительница.

Мои думы прервала Гульнар. День клонился к закату.

— Пойдемте к столу, мой господин, — пригласила она и мы, держась за руки, вошли в палатку.

Керосиновый фонарь на столбе освещал маленький ковер, на котором были разложены кушанья. Присев на коврик, Гульнар подала мне лаваш, который я привычными движениями разорвал на маленькие куски и предложил своей жене.

Плов был великолепен. Такого я не ел никогда в жизни. Бараний жир пропитал каждое зернышко риса, золотое от шафрана, а миндаль и инжир придали ему аромат цветущего сада. Мухаммед повелел есть все руками, чтобы не портить вкус еды никакими посторонними предметами.

Вероятно, я бы не оторвался от плова, если бы Гульнар не внесла яхни. Жареное мясо с приправами было настолько вкусным, что просто таяло во рту. И только, когда я стал насыщаться, я почувствовал, насколько были остры специи, с которыми жарилось мясо. Пиала зеленого чая освежила меня, я сложил в молитве руки, возблагодарил Всевышнего за блага, данные нам, и вышел на улицу.

Было уже совсем темно. Яркие звезды светили на небе. В костре еще тлели угольки, а из пустыни повеяло ночной прохладой. Гульнар уткнулась лицом в мою спину и стояла тихо, как бы боясь вспугнуть эту тишину и прервать прекрасный сон.

— Пойдемте, мой господин, — прошептала она, — я приготовила нашу постель.

Пока я гасил фонарь, Гульнар успела юркнуть в ложе, состоящее из одеял и круглых подушек, лежавших в дальнем углу палатки.

Только я лег, как гибкое и горячее тело прильнуло ко мне, и мы прыгнули в глубокую пропасть наслаждений. В Индии ее называют нирваной. Мы по многу раз умирали от неистовой страсти и по стольку же раз возрождались от нежности, снизошедшей на нас с небес. Сансара была в нас, она объединила нас, мы были друг в друге, в каждом предмете, окружавшем нас. Я знал, что моя частичка навеки соединилась с телом Гульнар и что я всегда буду в ней.

Я проснулся с первыми лучами солнца. Гульнар лежала на моей руке, нежная улыбка украшала ее лицо. Тихо, чтобы не разбудить ее, я встал и вышел из палатки. День вставал в своей красоте. Поднявшись на пригорок, я увидел тот обрубок пальмы, к которому так стремился.

— За час я успею взять нужные мне материалы и вернуться сюда, пока Гульнар будет спать, — подумал я.

Быстро одевшись, я пошел к старому колодцу. Там я быстро купил чертежи механического лука и повернул назад. Но сколько я ни ходил, я никак не мог найти то место, где стояла палатка Гульнар.

Такого не может быть! Я не мог заблудиться. Палатка стояла именно здесь. Я даже чувствую тепло от палатки. Я начал раскапывать песок, чтобы найти угли от костра, но ничего не находил.

Я переходил от бархана к бархану, чтобы отыскать хоть один след моей прекрасной Гульнар, но безмолвная пустыня не давала мне никаких подсказок.

Как я мог уйти, не разбудив мою жену и ничего не сказав ей о необходимости отлучиться всего лишь на час? Как я мог оставить это нежное создание, которое дано мне в награду Всевышним? Как я мог променять свое счастье на какие-то мирские дела, от которых будет выгода другим людям, а мне достанется тоска по моей любимой жене?

Где ты, моя Гульнар? Отзовись!!!

Только позже я понял, что это была не Гульнар, а Бог, ниспославший мне ангела в образе женщины, чтобы возблагодарить меня за верное ему служение.

 

Глава 9. Сны кончаются

Мысли о Гульнар совершенно помутили мой разум, и я забыл об осторожности, не обратив внимания на то, как легко мне достались чертежи секретного оружия. За разглашение любых сведений о нем человека, в лучшем случае, сажали на кол или, в худшем случае, варили заживо в кипящем масле.

Посмотрев на свиток пергамента, я понял, что меня нагло обманули, забрав самый лучший из имеющихся у меня изумрудов.

Машины никакой не было. Не было машины, но сама идея, заложенная в рисунке, была настолько проста, насколько и гениальна. Мое чувство восхищения не поймет тот человек, который меня послал. У него вообще нет чувства юмора, что касается государственных дел, а тем более расходования государственных ценностей. Придется мне сейчас садиться и изобретать то оружие, за секретом которого я и был послан.

Чертеж, который я получил, был всего-навсего рисунком медной трубы, в которую лучниками поочередно выпускались стрелы. Один человек наводил эту трубу на противника и сосредоточивал поток стрел в одном направлении или рассеивал стрелы по фронту. Лучники, стреляя вместе, не прицеливаются в конкретную цель. Наводчик направляет безымянные стрелы по конкретной цели.

Над этим изобретением посмеются мои соплеменники, могу посмеяться и я, стоя на коленях на эшафоте. Будет смеяться и палач над человеком, купившим за изумруд бесполезную бумажку.

Надо придумывать новое оружие. Водя палочкой по песку, я рисовал обыкновенный лук, и вдруг мне подумалось, что лук мог крепиться на конце трубы, а большое зубчатое колесо с изогнутыми зубцами будет натягивать тетиву, срываясь с изогнутого выступа зубца. Помощник главного стрелка будет вкладывать стрелы одну за другой. Да! Именно так. И пусть кто-то докажет, что нет такого оружия, и пусть я отдаю приоритет в изобретении нового оружия за свою голову, но лучше быть живым созерцателем собственного изобретения, чем быть покойным изобретателем.

В старинных рукописях я уже встречал сведения о соединении лука (arcus) и баллисты (ballista). Самое трудное — это механизм натягивания тетивы. В сочинениях венецианца Марко упоминалось о маленьких китайских баллистах, стреляющих стрелами. Эти баллисты были настолько маленькими, что их можно держать в одной руке, а стрелять такими маленькими стрелами, что они полностью скрывались в теле противника, и их нельзя было достать, не разрезав тело.

Я не знал, что мне делать в создавшихся условиях. Вернуться назад ни с чем означало бы то, что род наш пресекся вместе со мной. Я последний рыцарь в роду д'Анси. Мой отец пал в одном из сражений с английскими рыцарями. Братьев и сестер у меня нет. Моя матушка вышла замуж за соседа, переехав в его имение и став женщиной с другой фамилией. Она присматривает за нашим замком, не имея обо мне никаких сведений.

Меня практически нет. В течение трех лет я не даю о себе вестей. Если кто-то узнает о том, что рыцарь франков в одежде дервиша идет впереди крестовых походов, то все дервиши будут объектами внимания соглядатаев арабских владетелей.

При желании лазутчика выявить достаточно легко. Для этого дервиша нужно помыть и то, что даровано нам Богом будет свидетельством того, что я не тот, за кого я себя выдаю. Любая восточная женщина в постели поймет, что с ней лежит не ее соплеменник и донесет стражникам. А, может быть, и не донесет, испытав доселе неведомое чувство. Как бы то ни было, но привлекать к себе внимание я не должен.

Что же мне делать? Прийти к своим, чтобы меня казнили? Это будет благородно, но бесполезно, для меня в первую очередь. Вообще не появляться у своих, продолжая выполнять задание, которое еще не выполнено? Да, это будет благородно и полезно для меня. Мне кажется, что единственная страна, которая может стать новой родиной — это Россия. Рассказывают, что это дикая страна, но в этой стране живут светлоокие люди, не боящиеся в малом количестве противостоять огромным отрядам кочевников и войскам базилевсов. На невольничьих рынках мне приходилось встречаться с урусами. Нужно купить себе русского раба, дать ему свободу и вместе с ним приехать в Россию, охраняя его по пути.

Я знал, что самый большой невольничий рынок находится в Крымском ханстве на берегу Черного моря. Но до этого мне нужно попасть в иранский город Ардебиль. И почему именно мне, французскому рыцарю, нужно именно в город Ардебиль? На этот вопрос не было никакого ответа, но я знал дорогу в Ардебиль и представлял, как выглядит этот город. Пресвятая Дева Мария, подскажи заблудшему сыну твоему, почему я должен ехать в Иран?

 

Глава 10. Ардебиль

На Ближнем Востоке никогда не было транспорта, сообщавшегося между странами. Все люди, кому нужно было куда-то добраться, шли пешком или ехали на лошадях и верблюдах поодиночке или с караванами. В одиночку ездили только отчаянно храбрые люди или те, кто совершенно не представлял, что это такое.

Мне повезло. За умеренную плату я купил себе ишака, который был достаточно сильным, чтобы везти меня, и вместе с караванами в течение двух месяцев я добрался до Ирана.

Глядя на заснеженную вершину горы Арарат, я понял, что нахожусь в районе Армянского нагорья между Талышскими и Курдистанскими горами. Что-то родное почувствовалось мне в этих местах. Вот сейчас откроется озеро Урмия и от него поползет лента дороги на Ардебиль. Отец мне рассказывал сказки о том, что в районе горы Арарат остановился ковчег посланника христианства Исы — Ноя с семьей и разными животными, спасшимися от наводнения.

Я ехал и не понимал, почему я нахожусь в Иране и мне все здесь знакомо? И мое имя Реза Мухаммади. Мой отец был муаллим и преподавал фарси в медресе Ардебиля. Наша семья была не сильно зажиточной, но мы и не бедствовали. Моя мать Алине-ханум была самой нежной из матерей, и я рос избалованным ребенком. Я горько плакал, когда мой отец дирижировал линейкой, а я повторял за ним, глядя на крючки с точками, нарисованные на пергаменте: алиф, бэ, пэ, тэ, сэ, даль, заль… Зато я раньше всех научился читать и писать, и моя арабская каллиграфия была известна даже во дворце губернатора Ардебиля.

Закончив обучение в медресе, я был взят писцом в канцелярию губернатора и стал хотя и не важным, но достаточно значительным чиновником. Мне было приятно, когда знакомые и сослуживцы называли меня агаи Реза. И мой отец, и особенно моя мама были горды тем, как высоко вознесся их сын.

Своему возвышению я был обязан не только своим способностям, но и тому, что начальник канцелярии Рустам-ходжа был другом молодости моего отца. Потом я узнал, что они вместе обсуждали вопрос моей женитьбы, но Рустам-ходжа попросил отца не торопиться с этим делом, потому что мне нужно было укрепиться на службе, а затем уже заводить семью. У него есть на примете достаточно влиятельная семья, где подрастает прелестная девочка, а глава семьи будет рад породниться с достопочтенным родом Мухаммади.

— Да ниспошлет Аллах благословение на наши с тобой задумки, — сказал начальник канцелярии, — но твоему сыну уготована великая судьба.

На следующий день меня вызвал к себе Рустам-ходжа и сказал, что для моего служебного роста мне нужно выучить русский язык и что он уже приготовил для меня учителя.

По его знаку в комнату вошел человек огромного роста с русыми волосами, русой бородой и голубыми глазами.

— Знакомьтесь, агаи Реза, это ваш учитель, — сказал Рустам-ходжа. — Его имя Никанор и он русский. Одновременно с вашими основными занятиями вы будете изучать русский язык и традиции Руси, потому что она наш сосед, с которым нужно поддерживать отношения не только мира, но и готовности в любой момент отнять у нее то, что по праву принадлежит Великому Ирану еще со времен императора Дария.

Не так давно прошла русско-персидская война, в которой мы потерпели поражение и были вынуждены подписать договор, по которому мы выплачиваем контрибуцию, и отдали многие территории государству Российскому.

Русский язык оказался трудным в грамматике. Хотя таким трудным он кажется только тем, у кого грамматика отличается от большинства применяемых в мире грамматик. Все европейские языки имеют примерно такую же грамматику, как и русский язык. Даже китайский язык не сильно отличается от этих языков. Пугают только иероглифы. А в фарси основа предложения в самом конце. Вначале можно складывать любые слова по теме, но зато в конце предложения ставится глагол в местоименной форме прошедшего, будущего или настоящего времени. Поэтому все персы в начале повествования с интересом кивают головой, а когда дело доходит до глагола, кивают уже осмысленно и говорят — «балэ» (да), то есть поняли, о чем хотел сказать этот уважаемый человек.

Усердие, привитое моим отцом, помогло мне достаточно хорошо овладеть русским языком, и я был направлен в Тегеран в число служащих по особым поручения Великого визиря.

Весь Тегеран был наполнен слухами о предстоящей войне с русскими из-за убийства русского посланника Грибоеда. У себя на родине он был знатный и знаменитый человек, а в Тегеран прибыл для требования исполнения подписанного мирного договора.

Европейцы всегда и везде торопятся. Так и посланник Грибоед топал на шаха ногами и кричал:

— Плати немедленно контрибуцию, иначе мы твой Иран пушками разбомбим.

Фетх-Али-Шах, да ниспошлет ему Аллах тысячу лет жизни, смиренно отвечал:

— Фардо.

В переводе это обозначает «завтра». Но ведь контрибуцию нужно было собрать, а это было трудно сделать за несколько дней.

Грибоед топал ногами в палатах шаха и кричал, что он сыт «завтраками» и еще требовал отпустить из гаремов жен знатных людей. Неверный, да простит его Аллах, пытался залезть в постель почтенных мусульман. Ему отдали двух жен из гаремов, и он их стал держать у себя в доме, где не было женщин, и никто не знает, что он с ними делал.

Мир не без добрых людей. Слухи распространяются очень быстро, и почти весь Тегеран знал о том, как оскорбительно к правоверным ведет себя посланник русского царя.

Самые озлобленные люди с палками и камнями бросились к русскому посольству. Охрана встретила их выстрелами из ружей. Вооруженные люди оказались и в огромной толпе. Все посольские сотрудники и охрана были перебиты. Конечно, это можно было предотвратить, если бы Грибоед стал вести себя так, как это положено в странах Востока. Но, хотя снова были осложнены отношения с русским царем, зато честь Ирана была спасена. Весь мир узнал, что нарушение дипломатического протокола расценивается как преступление в отношении государства и его шаха.

Шах отправил своего гонца Эривань, чтобы главноначальствующий русской армией доложил своему царю о происшествии и о том, что посольство Ирана выехало в Петербург для проведения мирных переговоров по улаживанию конфликта с русским Посланником.

Главой делегации был назначен внук Фетх-Али-Шаха, седьмой сын наследника престола Аббаса-Мирзы шестнадцатилетний принц Хозров-Мирза. В состав делегации с особой миссией был включен и я.

Начальник дипломатического департамента вызвал меня и сказал:

— Реза Мухаммади, Великий шах доверяет тебе особую миссию и особое доверие, как человеку, знающему русский язык, а так же впитавшему вместе с этим языком русское мужество и выносливость. Ты повезешь вот этот драгоценный камень, которым мы хотим заплатить за смерть Грибоеда.

С этими словами начальник департамента достал из золотой шкатулки продолговатый камень желтого цвета, прозрачный с надписями на гранях: «Бурхан-Низам-шах второй. 1000 год», «Сын Дехангир-шаха Джехан-шах. 1051 год» и «Владыка Каджар-Фатх али-шах Султан. 1242 год». Алмаз играл всеми гранями, а надписи только оттеняли его красоту.

— Этот камень нельзя везти ни в шкатулке, ни в руках, потому что только один человек может знать, где находится этот камень — принц Хозров-Мирза. Согласен ли ты, Реза Мухаммади, быть его доверенным лицом для перевозки камня? — спросил начальник департамента.

Как я мог отказаться от предложения, которое делается только раз в жизни и приближает простого смертного к шахскому трону? Мой глубокий до земли поклон говорил о благодарности за сделанное предложение.

Начальник департамента хлопнул в ладони, и подошедший скороход повел меня по покоям шахского дворца. Кто представляет себе современный европейский дворец, тот будет очень разочарован, проходя по анфиладам дворца шаха. Наши строители вкладывали душу в строительство зданий и отдавали дань внешней отделке, используя узоры арабского письма или расцветку из обожженной и глазурованной глины, заставляя отделку сверкать на солнце как женщину, усыпанную бриллиантами.

Наконец мы вошли в покои, где располагался шахский лекарь, довольно пожилой ходжа, которому Аллах даровал способности различать полезные и вредные растения и повелел хранить здоровье одного из наместников Аллаха на земле — всемилостивейшего шаха Ирана.

— Ты готов, мой мальчик, сослужить верную службу нашему повелителю? — спросил ходжа.

В знак согласия я кивнул головой и тут же получил сильный удар по голове.

Когда я очнулся, то увидел себя лежащим в комнате, покрашенной белоснежным мелом. На мне была белая рубашка, очень хотелось пить и что-то сильно болело в правом подреберье. Рядом со мной сидел ходжа и улыбался:

— Мне так жаль, что я не смог уберечь тебя от злоумышленников, проникших во дворец. Хвала Аллаху, они уже пойманы и казнены. Ты получил рану, которую я зашил. Она не опасна, поэтому наш милостивый повелитель оставил тебя в составе свиты принца Хосров-Мирзы, и ты поедешь вместе с ним. В дороге вылечишься.

Ходжа погладил меня рукой по голове, и я снова заснул.

 

Глава 11. Россия

Я очнулся от резкой боли в боку. Повозка подпрыгивала на мелких камешках, которые как будто стукали меня по больному месту. Рядом со мной сидел лекарь принца и что-то читал.

— Проснулся наш герой, — улыбнулся он и приложил руку к моему лбу. — Все в порядке, ты уже идешь на поправку, и скоро будешь скакать на коне рядом с принцем. Не может этот человек сидеть в отдельной кибитке, как предписано человеку его положения.

— Где мы? — спросил я.

— Мы уже подъезжаем к Эриванскому ханству, а оттуда поедем на Тифлис.

Значит, мы едем почти уже неделю и я все время находился в беспамятстве.

Я не переставал удивляться пейзажам, которые открывались мне на российской территории на Кавказе. Вроде бы все рядом. Вот он Аракс, отделяющий нас друг от друга, но на родной стороне красные горы, а здесь горы окрашены в живые цвета и покрыты растительностью.

От селения Балта дорога вела в горную долину, из которой начинался подъем к Дарьяльскому ущелью и Крестовому перевалу.

Два раза на нас нападали местные абреки, разглядев, что в караване иностранцев, сопровождаемом русским конвоем, можно хорошо поживиться.

Абреки были такими же, как и мы. Кто-то стрельнет из-за камня по колонне и сразу бежит в свой аул похвастаться, что он в одиночку убил пятьдесят человек, но врагов было так много, что он не смог прихватить доказательства совершенных подвигов.

Меня охраняли намного сильнее, чем самого принца. Принц ежедневно посылал человека справляться о состоянии моего здоровья.

Начальник русского конвоя в блестящих эполетах с бахромой подозвал к себе казака свирепого вида и сказал достаточно громко:

— Гаврила, будь неподалеку от этого умирающего. Улучи момент и сверни ему голову. Пусть упокоится душа его перед очами его Аллаха.

— Не сумлевайтесь, Ваше высокоблагородие, сделаем в лучшем виде, — гаркнул казак и поскакал в голову колонны.

Сердце мое сжалось в недобром предчувствии, и я стал постоянно оглядываться, особенно когда становилось тихо, чтобы вовремя разглядеть, не подкрадывается ли ко мне страшный бородатый казак Гаврила с огромными ручищами, в которых моя шея будет казаться шеей маленького куренка.

На второй день начальник конвоя подъехал ко мне и спросил, где я изучал русский язык. Я на фарси ответил ему, что я не понимаю по-русски и никогда не изучал этот язык. Офицер легко перешел на фарси и с улыбкой сказал, чтобы я не боялся русских. Если я захочу, то он похлопочет перед русским царем, чтобы меня взяли на службу, и я буду ходить в таком же мундире, как у него и все меня будут слушаться и бояться.

— Не бойся Гаврилу, драгоман, — сказал офицер. — Он и мухи не обидит. У него в станице такой же сын остался, и он все беспокоится, как у тебя здоровье. Если будет нужна помощь, кликни Гаврилу, он тебя спасет от любой опасности.

После этих слов я почувствовал себя в такой безопасности, что сразу задремал, восстанавливая свои силы после бессонной ночи. Я улыбался, когда мимо меня проезжал Гаврила, и он отвечал мне широкой и доброй белозубой улыбкой.

Эривань и Тифлис не произвели на меня особого впечатления. Особенностью этих городов было наличие домов европейского типа, большое количество людей в военных и чиновничьих мундирах и в одежде западного покроя. Но как хороши там были женщины в широких кринолинах, кружевных оборочках и невесомых зонтиках, сопровождаемые галантными мужчинами. Я тоже хотел быть одним из них в блестящей военной форме и чувствовать на своем локте невесомое прикосновение легкой, как перышко, женской руки.

 

Глава 12. Смертию смерть поправ

Нехороши дороги с Кавказа в Россию. Все мое тело разрывалось от боли во время тряски по камням. Рана кровоточила, и жизнь потихоньку выходила из меня.

Меня кормили самыми лучшими продуктами, самые сладкие фрукты несли мне, для меня в повозке везли огромную баклагу вкусного красного вина, и мне одному их правоверных разрешалось его пить для восстановления потери крови.

Выпив вина, я размышлял о жизни и улетал куда-то в заоблачные дали, где встречался с легендами персидской поэзии и понимал, что от праведной жизни могут получаться только праведные стихи, а жизнь полна того, что называется радостью и нельзя запрещать людям то, что создано Аллахом, да святится имя его.

   Благородство и подлость, отвага и страх —    Все с рожденья заложено в наших телах.    Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже —    Мы такие, какими нас создал Аллах!

Мудрые слова, как будто Хайям только что общался с Всевышним, и он вложил в его уста эти строчки. Не для того Аллах создавал прекрасные лица женщин, чтобы кто-то, кто считает себя умнее Аллаха, закрывал их черной тряпкой. Может, он еще захочет закрыть и солнце черным покрывалом, чтобы солнечный луч не освещал самые прекрасные места на земле.

Если ты надел чалму и отрастил бороду, выучил алфавит и научился читать Коран, то ты сразу стал самым умным? Ничего подобного. Никто не может менять то, что создано Аллахом. Вчера в минуту озарения Хайям поддержал мои сомнения.

   Душой ты безбожник с Писаньем в руке,    Хоть вызубрил буковки в каждой строке.    Без толку ты оземь башкой ударяешь,    Ударь лучше оземь всем тем, что в башке!

Когда человек начинает учить иностранные языки, ему приходится учить культуру, нравы и обычаи народов, их песни и стихи и сравнивать это с тем, что происходит в твоей стране.

Когда человек не понимает другого человека, то он начинает чувствовать в его помыслах что-то недоброе, враждебное, а стоит только научиться понимать слова, предложения чужой речи, то ранее враждебный мир становится почти таким же, как и твой собственный.

Стоит людям научиться понимать друг друга и между людьми строятся нормальные отношения, если только они будут уважать друг друга.

Возьмем для примера мою страну. Раньше Персия была великой, много стран и разноязычных людей были подданными персидского царя. Но пришел другой царь — Македонский и разрушил все. Разрушил и Великую Персию, но персидское государство не исчезло и не забыло царя Македонского.

Почему? Потому что Александр Македонский призывал всех жить в мире и особенно не церемонился с теми, кто к его призыву не прислушивался. И даже сейчас люди усмиренных областей крепко думают, прежде чем что-то сделать, потому что понимают, что одно зло ведет за собой еще большее зло, а за тем злом следует огромное зло.

И шах персидский следует завету Македонского. Наш шах наместник Аллаха на земле и воля его священна, и это понимают все его подданные. В Персии царит мир и благоденствие. Даже люди, некогда бывшие одним народом с теми, кто сейчас являются подданными русского царя, славят шаха и разговаривают только на фарси, употребляя родное наречие только дома, если это им захочется.

Другое дело в России, куда мы сейчас едем. Русский царь укрепил свои границы, поставил заслоны нашему шаху и султану турецкому, которые хотели расширить свои владения за счет кавказских областей.

Кавказские народы хотели, чтобы их защитили от персидских и турецких «освободителей», но в то же время и хотели остаться самостоятельными. Как женщина, которая очень хотела выйти замуж и остаться девственницей.

Меня, да и не только меня, очень удивляло то, что отбитые у нас народы разговаривают на своем языке, носят свою национальную одежду, соблюдают свои обычаи, имеют ту веру, которую они желают, носят царские мундиры и ордена и воюют с белым царем.

Даже наши сановники говорили: русский царь велик, но Аллах не дал ему ума. Зачем завоевывать новые земли, чтобы завоеванные ни в грош не ставили этого царя и жили так, как хотят сами? Упаси, Всевышний, чтобы и у нас был такой же властитель, как у русских, тогда каждый дахестан (волость) имел бы своего шаха, а дехкане пересели на ишаков и были министрами, сердарами, хонедарами (губернаторами своего дома) и сановниками, махали бы руками, ругали центральную власть и ждали, когда кто-то приедет, вспашет, польет их поля, соберет урожай, продаст его и отдаст им деньги, чтобы они продолжали махать руками. Бедный русский царь! Он еще не ведает, что ждет его впереди, какое горе он принесет своим наследникам и что в итоге останется от его России.

А Иран и Турция стояли и будут стоять такими же, какими они были сразу после смерти царя Македонского, потому что все уважают центральную власть, а власть заботится об их процветании, третьего пути пока не нашел ни один царь.

Россия огромная страна, сколько же белый царь должен иметь полновластных наместников, чтобы справиться с таким государством и сколько же он должен иметь власти, чтобы справиться с любым из строптивых наместников.

Они поставлены им не для того, чтобы создавать свое ханство, а поддерживать единое государство, которое еще никому не удавалось покорить. Были монголы-татары, которые покорили враждующие друг с другом русские княжества и потом сами распались на отдельные орды.

Но Русь выстояла, а где сейчас находятся эти завоеватели? Неужели те полудикие племена, бродящие с баранами и конями в степях между Байкальским морем и Китаем, когда-то владели всем миром до Испании и огромным Китаем? Тех завоевателей просто не осталось. Остались только некоторые княжеские фамилии на службе у русских царей.

Дорога располагает к рассуждениям о бренности этого мира. О большем я и не мог думать, потому что силы мои иссякали с каждым километром пройденного пути. Вино поддерживало мои силы, очищало сознание, но потом все плыло в глазах, как те голубые облака, которые плывут над русским небом.

Переходя через границу государств, облака меняют свой цвет и форму. Каждой стране положены свои облака и свой цвет неба. Так повелел Аллах. Но почему именно России досталось самое синее небо и самые красивые облака?

Возможно, что не один я задумывался над этим вопросом, иначе, почему Россия каждое столетие выдерживает натиски своих агрессивных соседей, которые потом предлагают ей дружбу и снова нападают на нее. Такое небо нужно защищать.

Под таким небом родятся только синеглазые дети с русыми волосами. Но у русских не все синеглазые, есть и зеленоглазые, и сероглазые и почему-то у всех появляется улыбка на лице, когда они видят незнакомого человека. Так делают только добрые люди.

В каком-то полубреду я добрался до Петербурга. Меня перенесли в комнату и переложили на высокую кровать. Кровать качалась подо мной, и белый потолок плыл перед моими глазами. Ко мне подошел придворный лекарь, сказал, — потерпи, сынок, — и наступила темнота…

— …Открывай глаза! Открывай глаза! — кто-то легонько шлепал меня по щекам и говорил по-русски. Огромное бородатое лицо было рядом с моим лицом и в лицо мне бил неприятный запах табака. Я сморщился нос и громко чихнул.

— Жив, Ваше высокоблагородие. Жив. Басурмане его живым закопали. Рана у него в боку зашитая была. Кажись, что в этой ране они и везли тот алмаз за посла нашего, — бубнил очень знакомый голос, похожий на голос на конвойного казака Гаврилу.

— Точно, жив, — и я увидел знакомое лицо начальника конвоя, расстегнутый мундир и эполеты со свисающей бахромой.

— Ну-ка, пей, — приказал он я и выпил то, что мне вылили в рот.

Что-то огнем ожгло глотку и перехватило дыхание. Я закашлялся и начал кашлять и с каждым кашлем я начинал чувствовать свое тело, которого у меня до этого не было. Я почувствовал свои руки и начал отталкивать от себя бородатого человека, придерживающего мою голову.

— Живой, — удовлетворенно произнес бородатый. — И крещение водкой принял. Как назовем-то его, Ваше высокоблагородие?

— Раз он в Петербурге воскрес, то и назовем его Петром. Но смотри, Гаврила. Для всех это мой племянник, сын покойной сестры моей, который был цыганами выкраден и странствовал по белу свету, пока я не нашел его на Кавказе по лядунке, которую получил он от своей матери при рождении, — офицер приподнял мою голову и что-то надел на мою шею. — Ну, здравствуй, племянник мой, Петр… Петр Найденов.

 

Глава 13. Племянник

От глотка водки у меня закружилась голова и я, честно говоря, не понимал, где я, мне казалось, что снова снится сон, дорога, начальник конвоя, бородатый казак Гаврила. Я что-то проспал, что-то произошло, и я очутился у руссов, но где же принц, где придворный лекарь? Я закрыл глаза и все исчезло.

Пробуждение было похоже на другой сон. Я ехал в повозке, укрытый какой-то шкурой. Рядом с моей головой было что-то белое. Мы не ехали, а катились по этому белому, словно снег на горах Гиндукуша. Был слышен глухой стык копыт и меня не трясло. Воздух был чистый и такой острый, что сдавливал мои легкие, и мне приходилось прикладывать руку ко рту, чтобы уменьшить дыхание.

— Глянь-ко, проснулись Петр Николаевич. Сейчас подъедем, а там вас ждут и заждались все, — впереди на маленькой скамеечке сидел русский казак Гаврила и улыбался своей широкой улыбкой.

Через какое-то время повозка остановилась. Гаврила взял меня на руки и внес в дом. Сразу пахнуло ставшими знакомыми запахами.

— Несите сюда Петра Николаевича, — раздался приятный голос русской женщины.

Меня взяли на руки и положили в теплую постель. И сейчас я увидел эту женщину.

— Здравствуйте, племянник, — сказала женщина, — наконец-то вы вернулись к нам. Я надеюсь, что скоро вы будете вставать и расскажете нам о своих приключениях. Все наши соседи только о вас говорят и ждут не дождутся, когда им можно будет приехать к нам с визитом. Я тоже так хочу услышать вашу одиссею.

— Екатерина Александровна, наш гость устал. Будьте любезны приготовить для него бульон, после дороги у него, наверное, появится зверский аппетит, — я увидел начальника конвоя, который был в атласном халате, расшитом шнурами, как гусарский ментик, — ну как, племянник, очнулся? Скажи спасибо, Гавриле, ангел твой и хранитель и всегда будет рядом при тебе.

— Почему вы меня забрали к себе, где мои соотечественники, кто мне объяснит, что все-таки происходит, — я пытался хоть что узнать о своем положении.

— Сейчас ты попьешь бульон, а потом мы с тобой поговорим. И называй меня Николай Петрович, все-таки я твой дядя, — сказал офицер.

— Вы не…, - попробовал возмутиться я, но Николай Петрович прижал палец к своим губам, давая знак помолчать.

В комнату вошла Екатерина Александровна с чашкой бульона, приподняла меня на подушках и стала кормить с ложки, как маленького ребенка. Я схлебывал с ложки наваристую жидкость с янтарными капельками жира и чувствовал, что во мне просыпается звериный голод. Как будто я не ел с того времени, как мы въехали на российскую территорию.

— Можно мне еще что-то покушать? — попросил я.

— Можно, но только чуть попозже, — сказала женщина. — После такого голодания нужно есть очень маленькими порциями и мягкую пищу, чтобы не навредить организму.

Она взяла чашку и ушла. На кресло рядом с кроватью сел Николай Петрович и сказал:

— Сейчас ты можешь мне задавать любые вопросы, но вначале спокойно выслушай, что я тебе расскажу. Ты можешь мне верить или не верить, но мне кажется, что ты заметил, что я говорю то, что думаю. Слушай.

Ты был включен в состав посольства не из-за того, что умеешь говорить по-русски. В посольстве был и другой драгоман. Ты был ларцом. В шахском дворце тебе зашили большой алмаз, которым хотели загладить вину за убийство российского дипломата Грибоедова. Поэтому тебя кормили самыми питательными продуктами и разрешали пить вино, несмотря на то, что ты мусульманин.

Во время войны, когда человек теряет много крови, ему дают пить вино. Так и тебе. Я уж не знаю, каким тебя довезли, но через день после аудиенции у нашего царя тебя похоронили на мусульманском кладбище. Гаврила встретил вашего драгомана на улице и спросил о твоем здоровье, а драгоман и рассказал, что тебя только что похоронили.

Гаврила прибежал ко мне и говорит, что не верит в то, что ты умер. Какое бы кладбище ни было, а раскапывать могилы нельзя. Святотатство это. Ваши разрешение на раскопку могилы не дадут. Наши тоже. Гаврила пошел один, а я охранял его в стороне.

Закопали тебя не глубоко, холодновато уже было, и земля была тверденькая. Лежал ты в простыню завернутый, сердце еле прослушивалось, но на зеркальце парок оставался. Значит дышишь.

Гаврила закопал могилу и сделал все так, как оно было раньше, а тебя мы привезли ко мне на квартиру. Ты все в беспамятстве был, но дышать стал лучше и сердце у тебя забилось. Шрам уже почти зарубцевался. Почти месяц ты так лежал. Глотал пищу жидкую, но глаза не открывал. Первый раз сегодня открыл.

А сейчас подумай, что было бы, если мы обратились в ваше посольство и сказали, мы тут вашу могилу раскопали и говорим, что вы живого человека похоронили. Я не знаю, остался бы я жив или нет, но в том, что тебя бы добили и снова похоронили, я в этом не сомневаюсь. Представь, если кто-то из мусульман встает из могилы и говорит, а я живой. Что с ним делают? Правильно. Аллах твою жизнь забрал, а ты встал и нарушил волю Аллаха, нужно волю Аллаха восстановить. Поэтому я и объявил тебя своим племянником, который в младенчестве потерялся и нашелся после многолетних скитаний.

Если тебя объявить выжившим шахским подданным, то не миновать нам всем тюрьмы, а то и плахи. Родители твои знают, что ты умер. Ты представляешь, что тебя сейчас ждет в Иране? И я представляю. Ни отец, ни мать не поверят в твое воскрешение и скажут, что ты див и что с тобой нужно поступать как с дивом. Так что у тебя только один выход — быть русским и моим племянником.

За долгий путь я к тебе привязался, хороший ты парень и уж поверь, в моей семье тебя не обидят. Что-то мне кажется, что ты с самого начала был приговоренным в твоей стране. Ведь ты не знал, почему тебя раненного везут в посольстве. И я тоже не понимал, потом, правда, начал понимать причину такой заботы о тебе, человеке не высокого звания.

Чтобы соседи наши не донимали тебя, как только оправишься, отдам тебя в юнкерское училище, и через два года выйдешь в строй подпоручиком, а уж я позабочусь о твоей службе. Обдумай все и не делай поспешных действий, тебя никто насильно здесь не держит, можешь поступать, как захочешь. А сейчас задавай вопросы.

Какие можно задавать вопросы после этого рассказа? Значит, не было никаких разбойников, а в меня зашили алмаз и везли во мне прямо в русскую столицу. Не знаю, что произошло, я ничего не помню, но я очутился у русских конвойцев. Единственных знакомых мне людей в России.

Я видел в Иране, как одного человека похоронили заживо, и ему удалось раскопать свою могилу. Он шел по улице, а все люди шарахались от него как от привидения, потому что он уже был похоронен по обряду до захода солнца. Он так не дошел до своего дома, его забросали камнями и снова положили в могилу. И все успокоились, выполнив то, что было предписано Аллахом.

Наш Бог не воскресал из мертвых и не оживлял мертвых, как это было у христиан. Для всех я мертвый. И для Аллаха тоже. Мои родители правоверные мусульмане и они тоже отшатнутся от меня. Живой я только для этих людей. Их Бог не отвергает меня.

Вероятно, это он воскресил меня и послал своего бородатого ангела по имени Джабраил, а у русских он Архангел Гавриил, чтобы я начал другую жизнь. Если Боги могут друг с другом договориться, то люди обязательно должны договариваться. Спасибо этим людям за мое спасение, за мое второе рождение.

— Хорошо, дядя Николай, я все сделаю так, как ты мне скажешь, — сказал я.

Николай Петрович встал, поцеловал меня в лоб и вышел.

 

Глава 14. Корпус

Я быстро выздоравливал. Молодой организм более способен к самовосстановлению, нежели тот, который уже частично растратил волшебную силу, дарованную нам Создателем. По-русски я говорил так же, как говорили все жители деревни, где находилось поместье моего дяди. Даже говор и тот прилип ко мне, вызывая постоянные улыбки моих новых родственников.

Однажды дядя позвал меня к себе в кабинет, усадил в кресло и сказал:

— Петр, наступает пора определиться в жизни и тебе. Ты достаточно взрослый человек, но я убавил тебе пару лет для того, чтобы ты поступил в сибирский кадетский корпус для получения офицерского звания. Сначала побудешь казаком, а потом перейдешь в гвардию. Здесь никаких трудностей нет. Сейчас о главном. Твоя вера. Если ты оставишь свою веру, то я не смогу объяснить наше родство, а тебя могут найти твои соотечественники и довершить то, что мы остановили и вернули тебя к жизни. Ты родился заново. Того Реза Мохаммади больше нет. Ты должен креститься и начать новую жизнь. Я не хочу тебя принуждать. Это должно быть только твое решение.

Я сам понимал, что душа моя находится в царстве теней, а тело мое ходит среди людей, не обретая новой души. Сейчас мне предлагают приобрести душу. Новую. И моя первая душа не отговаривает от принятия нового решения. Значит, и она не возражает, чтобы у нее завелась сестра в царстве людей.

— Хорошо, дядя, я согласен, — сказал я. — Только научите меня, потому что я ничего не знаю.

Крещение мое было проведено буднично, без помпы. Священник полил мне на голову святой воды, смазал лоб и руки елеем, надел простенький крестик на суровой нитке и дал напутствие на моем жизненном пути почитать веру в Бога первейшей добродетелью, которая поможет разобраться во всех перипетиях жизни.

— Иди с Богом, сын мой, — сказал он. — Да будет способствовать тебе удача и Божье благоволение.

Крещение укрепило мои отношения с дядей. Я чувствовал, что вокруг меня родные люди, которые меня любят и считают своим по крови. Казак Гаврила тоже подошел ко мне, поздравил, перекрестил щепотью и сказал:

— Храни вас Бог, барин. Знатный казак из вас получится, а уж я вам всегда помогу, — он обнял меня и троекратно поцеловал.

Вероятно, у каждого казачьего офицера есть свой ангел-хранитель в виде такого же казака с бородой.

Сразу после крещения у меня началась жизнь, которая отсчитывалась неделями, потому что не было времени, чтобы считать часы и минуты. С утра моя тетя занималась законом Божьим, русской грамматикой, математикой; после завтрака в одиннадцать часов мы садились с дядей за изучение основ военного дела; затем с Гаврилой я изучал искусство седловки и ухода за лошадью, а до обеда дядя занимался со мной верховой ездой.

— Казак в твоем возрасте должен быть не недорослем, а уже готовым кандидатом в офицеры. Заруби себе на носу, что твое имя записано в Бархатную книгу столбового дворянства России, и имя твое должно быть в списке лучших учеников корпуса — грозно говорил дядя.

После обеда и небольшого отдыха мы принимали гостей или сами ехали с визитом к своим соседям. Мне приходилось мириться с тем, что молодые люди посмеивались над моей неуклюжестью в танцах или в обхождении с дамами, но время и мой пытливый ум постепенно сводили на нет мои недостатки.

В августе месяце мы с дядей поехали в центр Степного края для определения меня в корпус. Офицеры и преподаватели-чиновники проэкзаменовали меня и дали свое заключение, что меня можно определить в выпускной класс корпуса и по возрасту, и по показанным знаниям, но дядя договорился с начальником корпуса о зачисления меня на двухгодичный курс для получения более основательных военных знаний. На том и порешили. Дядя уехал, а я остался в корпусе вместе с казаком Гаврилой.

На двухгодичном старшем специальном отделении нас было десять великовозрастных учеников из дворянских семей. Учение было платное, поэтому и отношение к нам было, как бы сказать, помягче в отношении тягот и лишений военной службы, но занимались мы больше остальных кадетов.

Помимо военных наук, нам преподавался Закон Божий, русский язык и литература, немецкий и французский языки, математика и естественные науки, география, история, статистика, законоведение, чистописание, рисование, черчение.

Кое-что мы уже знали из программ домашнего обучения, но все равно нам приходилось трудно. Я шел в первой пятерке учеников. Группа была дружной, и в нашей среде не было тех неуставных казарменных отношений, которые существовали в корпусе, начиная с младших классов, третировавшихся старшими классами.

После того, как мы надрали уши фельдфебелю старших классов, пришедшему, чтобы привести нас к общему знаменателю, нас стали уважать.

Фельдфебеля разжаловали и в его лице мы получили страшного врага. Не всем офицерам присуща офицерская честь, какие бы погоны они не носили. Есть внешние проявления чести, а внутри ее совсем нет.

Выпускные экзамены я сдал по первому разряду, высочайшим указом нам были присвоены чины хорунжих и каждый получил назначение в свой полк. Я же был оставлен в кадетском корпусе для прохождения курса страноведения, на котором занимались офицеры, уже послужившие в войсках и причисленные к генерал-квартирмейстерской службе в качестве проводников войск.

Задача наша заключалась в том, чтобы знать досконально тот или иной район и описать возможные пути продвижения наших войск с местами для привалов, маршрутами движения разъездов для выявления засад, расположением населенных пунктов, колодцев, оазисов, войск противника, наличия местных проводников и помощников. Если говорить об этом прямо, то нашей задачей была разведка театра возможных военных действий. Азиатского театра военных действий.

 

Глава 15. Первые уроки

Страноведение вел полковник генерального штаба Бахмачов. В его группе были преподаватели по особенностям ведения разведки в той или иной части Азии.

Азиатский юг был подобен опухоли, которая могла порваться и открыть доступ в Россию всем, кто только этого пожелает. А опухоль может быть вылечена, и тогда южные границы будут надежно прикрыты, не отвлекая правительство от решения других проблем.

— Вы — наша надежда и самые главные люди в Азии, — говорил полковник. — Вы должны полюбить Азию, тогда все враги и друзья наши будут видны как уголья на белом снегу. России не нужны враги, России нужны друзья и друзья России всегда пользуются теми же правами и свободами, что и подданные самого царя.

Вы должны нести мир и знать, как препятствовать врагам нашим. Многие из вас знают азиатские языки, имеют высокое происхождение и, вполне возможно, что народы ваши призовут вас руководить ими. Но об этом мы поговорим позже, а сейчас я буду рассказывать вам об обстановке, которая сложится в Азии в самое ближайшее время. Нам говорят, что мы не должны предвосхищать события, а мы их и не предвосхищаем, мы их прогнозируем.

Многие горячие головы предлагают провести завоевательный поход и размежевать Азию по губерниям или по ханствам. Мы считаем это вредным и, прямо скажем, действием, направленным против России.

Мы должны учитывать то, что принадлежность к конфессиональной общности превалирует над национальным сознанием. Ислам является больше, чем национальностью в Азии. Рядом с национальными движениями уже существует панисламизм. В Турции набирают силу османизм, тюркизм, пантюркизм, пантуранизм.

В основе османизма лежит объявление всех подданных Оттоманской империи «османами» без различия вероисповедания и национальной принадлежности. Это практическая политика насильственной ассимиляции нетурецких народов империи.

Пантюркизм провозглашает объединение всех тюркоязычных народов, вплоть до создания «Великого Турана» (пантуранизм).

Наиболее ярко все эти течения проявляются в Афганистане, населенном ираноязычными таджиками, пуштунами, хазарейцами, тюркоязычными узбеками, киргизами, туркменами, индо-язычными сикхами, пенджабцами, белуджами, дравидоязычными брагуи, дардиязычными кухистанцами.

В течение многих веков азиатские народы входили в одни государственные образования (государство Саманидов, империя Газневидов, империя Тимуридов) или же тесно взаимодействовали друг с другом, будучи в разных государствах.

Идея единства афганского народа базируется на идее единства всех исламских народов. В исламе с самого начала заложена идея государственности как общности религиозной.

Мы не можем проводить европеизацию Азии, потому что это будет идти в противовес исламу. В процессе совместного сосуществования естественно будет проводиться государственное размежевание по национальному принципу.

Отрицательно сказалось на общем характере обстановки уничтожение Хорезма как политической единицы. Хорезмийский язык и хорезмийская национальность исчезли примерно в XIII веке; но Хорезм упорно отстаивал и восстанавливал свою политическую обособленность.

Сравнительно мало повлияли на Азию различия между турками и иранцами. Этнографическая граница между иранцами и турками нарушалась переходом турок к оседлости. Иранское земледельческое население постепенно вытеснялось турецким из равнин в горы, причем этот процесс один европейский исследователь назвал тяготением к горам как одной из характерных национальных черт таджиков.

Процесс отуречивания азиатских земель был достаточно эффективным при прежних султанах. По их указам турки переселялись в города Средней Азии, например в район Андижана, Самарканда, а в бассейне Зерафшана преобладал иранский элемент.

Все это, господа, показывает национальный колорит в прилегающей к России Азии. Но основное, что мы должны знать, чтобы быть своими в любом национальном обществе, это основы ислама и знание их до такой степени, чтобы сами мусульмане принимали вас за своих.

Курс лекций был рассчитан на три месяца. Я многое почерпнул из них по истории Азиатских стран и даже по исламу. Я был мусульманином, но я не знал многих основ, умея только совершать обряды и зная религиозные праздники. Все остальное нам разъясняли муллы, приводя изречения Корана в качестве подтверждения того, что они хотели до нас донести.

Из нас тоже не делали мулл, но мы изучали изречения из Корана, чтобы не быть совсем уж людьми несведущими в том, о чем знают отдельные крестьяне или образованные люди.

Чем дальше я читал Коран, тем больше у меня укреплялась уверенность в том, Евангелие и Коран это одно и то же, и пишут они об одном и том же, вся разница только в том, что никто не может определить, кто из Богов главнее. Выяснение всех этих вопросов они поручили Адаму и жене его и людям, которые будут низвергаться Всевышним.

«И вот, сказали Мы ангелам: „Поклонитесь Адаму!“ И поклонились они, кроме Иблиса. Он отказался и превознесся и оказался неверующим.

И Мы сказали: „О Адам!“ Поселись ты и твоя жена в раю и питайтесь оттуда на удовольствие, где пожелаете, но не приближайтесь к этому дереву, чтобы не оказаться из неправедных.

И заставил их сатана споткнуться о него и вывел их оттуда, где они были. И Мы сказали: „Низвергнитесь врагами друг другу! Для вас на земле место пребывания и пользования до времени“».

Или вот это.

«О сыны Исраила! Вспомните милость мою, которую Я оказал вам, и что я превознес вас над мирами.

И не бойтесь дня, когда душа ничем не возместит за другую душу, и не будет принято от нее заступничество, и не будет взят от нее равновес, и не будет оказано им помощи!

И вот, Мы разделили при вас море и спасли вас и потопили род Фирауна, а вы смотрели.

И вот, Мы давали Мусе завет сорок ночей, а потом вы после него взяли себе тельца, и вы были нечестивы.

Потом Мы простили вас после этого, — может быть, вы будете благодарны!

И вот Мы даровали Мусе писание и различение, — может быть, вы пойдете прямым путем!

И вот вы сказали: „О Муса! Мы не поверим тебе, пока не увидим Аллаха открыто“ И вас поразила молния пока вы смотрели».

Чем больше я читал Коран, тем больше я становился грешником, и возникало в сердце моем недоверие, потому что ислам возник намного позже христианства, и христианское писание оказалось переписанным, но уже по-арабски.

Еще одна грешная мысль посетила меня, но о ней я ни с кем не делился. Коран по сути своей похож на Устав внутренней службы и Устав гарнизонной и караульной службы, изложенные в качестве сур и поучений, что нужно делать правоверным в том или ином случае мусульманской жизни. Да простит Аллах мои мысли!

 

Глава 16. О палочной философии

В первую командировку я готовился очень тщательно. Помимо отработки тем по военным наукам, как то: стрельба из всех видов оружия, владение холодным оружием, топография и съемка местности, я отрабатывал приемы ведения боя палкой и копьем.

Моим учителем был старенький давно обрусевший китаец, который владел палкой точно так же, как своими палочками, которыми он ловко подхватывал рис по зернышку и кидал себе в рот настолько проворно, что даже мы с вилками не успевали за ним.

— Учти, — говорил китаец, — палка есть палка. Любой может взять палку для того, чтобы отогнать собак или для того, чтобы опереться на нее в дороге. Если палка длинная, то с ее помощью можно перепрыгнуть и через препятствие или подать палку для помощи тонущему или свалившемуся в яму человеку.

В последних двух случаях крепко подумай, помогать ли тонущему? Не случится ли так, что ты вытащишь свою погибель? Во всем на сердце полагаться нельзя. Спасенного человека потом убивать грешно. Лучше уж совсем не спасать.

Человеку с чувственным сердцем трудно выполнять то, к чему готовишься ты. Самое большое зло скрывается под ласковым взглядом и под самой приветливой улыбкой.

Как только человек ослабил свою защиту и начал таять, он уже не боец, а жертва. Даже ночью нужно учиться видеть сны о том, что происходит вокруг тебя. Чувствовать, не приближается ли враг, не подползает ли к тебе ядовитая эфа или рядом с тобой перебирает своими маленькими ножками каракурт.

Ты должен сразу просыпаться, если тебе будет сниться солнечный свет либо спокойное лазурное море или огромное зеленое поле. Это сны беззащитности.

Твоим другом может быть только палка. И подругой тоже. Ты даже спать должен в обнимку с ней. Это твой паспорт, это твой должностной знак. Любой путник по палке определяет намерения человека, который идет навстречу.

Хорошей палкой можно сбить человека с ног, можно только попугать его, а, можно, и серьезно ранить, если намерения встретившегося достаточно агрессивные. Но палка и враг твой.

Если кто-то догадается, что за знаки вырезаются на ней, и если вдруг обнаружится меч, спрятанный в ней, то тогда простому путнику не отвертеться от любопытствующего чиновника полиции или охраны.

Сказка о том, что палка найдена на дороге, еще более усилит подозрение и любопытство. Поэтому лучше палку вовремя выкинуть или сказать, что она действительно изготовлена по твоему заказу для защиты во время путешествий. И все.

Не вздумай даже словом обмолвиться, что ты какой-то важный человек. Ты — дервиш. Твое дело — личное общение с Богом и обучение этому других людей, которые сами бы хотели приобщиться к Богу.

Бороздки на палке это те молитвы, которые ты возносишь Богу, останавливаясь помолиться в одиночестве. Эти молитвы не должны быть доступны никому, кроме тебя. А сейчас бери свою палку, привыкай к ней и нападай на меня.

Палку мне сделали примечательную. Сучковатая дубовая палка, внутри которой спрятан стволик ружья малого калибра и выдвигающийся меч японского типа, только намного уже. Назвать ее японской шпагой язык не поворачивается.

Учитель прав. Если кто-то внимательно будет рассматривать палку, то заметит, что она состоит из двух половинок, склеенных между собой и скрепленных медными обручами, которые как бы инкрустируют палку, превращая ее из палки в посох странствующего монаха. Палка, несмотря на ее воинственное предназначение, все еще остается палкой, потому что я никак не могу противостоять учителю, который легко проходит мою защиту и больно бьет по спине.

— Ничего, — говорит учитель, — учеба всегда трудна, зато потом будет легко.

Похоже, что он Суворова начитался или это действительно древняя восточная поговорка, использованная великим полководцем. Так ли это важно, кто автор поговорки, главное, что она правильна: тяжело в ученье, легко в бою. Только в случае боя моя миссия будет невыполненной. Так как бой предполагает раскрытие сущность владельца палки.

Мне понадобилось около месяца, чтобы я начал сносно владеть палкой.

— Сильно хорошим бойцом тоже нельзя быть, — говорил учитель, — возникает уверенность в непобедимости, а это первый шаг к серьезному поражению. Но нельзя быть и таким бойцом, который не готов к отражению нападения и начинает воевать только тогда, когда поражение становится настолько явным, что дальнейшее отступление приведет к гибели.

Ты хотя и не русский, но офицер русской армии и помнить об этом должен постоянно. Это характерно для всех русских. Россия еще не бывала готова к чему-либо, что ожидает ее на поворотах истории. Это удел всех больших государств, которым есть куда заманивать противника для последующего распыления и уничтожения. Достаточно один-два раза дать сокрушительный отпор на своих границах любителям острых ощущений, чтобы навсегда отбить охоту у завоевателей. Правда, это нужно говорить царям-императорам, а не подпоручикам, которых приходится колотить палкой по спине.

Эти разглагольствования о мировых проблемах выводили из себя и так хотелось прорвать оборону учителя, чтобы хоть один раз, но пройтись палкой и по его спине. Но, чем больше я злился, тем больше синяков оставалось на моем теле. Когда я перестал слушать философствования, прогнозируя следующие действия учителя на два-три шага вперед, у меня стала получаться постановка защиты и нападение.

— Ну, что же, курс философии и владения палкой можно считать законченным. Ты перестал злиться, стал спокойным и рассудительным бойцом, — сказал мне старый учитель. — Азарт губит все дело, заставляет человека спешить в любом деле. С девушкой нужна страсть, в бою — расчет, в игре — ум. Когда будешь идти вперед, обходи стороной азартных людей. Азарт не имеет определенного направления, он как ветер, куда подует, туда азарт и стремится, то ли в друзья, то ли во враги.

Позже я узнал, что мой учитель неоднократно был в командировках и награжден орденом Святого Станислава второй степени с мечами. Кто бы подумал?

Недалеко от корпуса, через дорогу, находился старый Никольский казачий собор. Вчера я стоял у иконы Святого Николая Чудотворца и про себя говорил, что я сделал, как складывается моя жизнь, что мне предстоит сделать и просил напутствия на свершение добрых дел.

В тот день Святой как-то весело смотрел на меня и в бликах свечей я видел, что он глазами как бы показывает мне влево. Посмотрел я влево, а рядом со мной со свечкой стоит у иконы и что-то шепчет девушка неземной красоты. И храм, и мундир, и существующие в то время порядки не позволяли мне повернуться к ней и представиться. Я стоял и готов был молиться на нее, а не на божественные лики. И девушка что-то почувствовала. Повернувшись и взглянув на меня, она вдруг густо покраснела и склонила голову вниз. Я поставил свечу в подсвечник и вышел из храма. Через какое-то время из храма вышла и девушка, села в ожидавший ее экипаж и уехала.

— Любезный, не знаете ли, кто эта уехавшая особа, — спросил я стоявшего около храма городового.

— Да как же не знать, ваше благородие, — ответил городовой, — дочка статского советника Левашова. Первейшая в городе красавица. Сколько женихов ни сватались, а всем от ворот поворот. Очень строгих правил девица.

Я, конечно, тоже человек не из последних, дворянин по дядюшке, не беден, правда, чин мой первый офицерский — хорунжий. Как говорили в офицерской среде, офицерские чины начинаются с поручика или сотника, а остальное не чины, а клички.

Я взглянул на часы, без четверти полдень. Надо спешить в храм, а вдруг снова встречу там красоту неземную.

 

Глава 17. Красота неземная

Сегодня я вошел в храм с открытыми глазами. Держа фуражку в левой согнутой руке, правой рукой перекрестился, взял свечку и пошел к образу Святого Николая. Кто может сказать, что этот святой не покровитель воинский? Красота неземная стояла рядом.

Она взглянула на меня, и я улыбнулся так, как не улыбался никогда. Мне в последние годы вообще мало пришлось улыбаться. В ответ на свою улыбку я получил такую же улыбку. Красота неземная легонько прикоснулась к моей руке и вложила в нее записку. Потом перекрестилась и быстро вышла из храма.

Я вышел на улицу чуть погодя и развернул записку.

«Умоляю не отказываться от приглашения на ужин завтра».

Дома меня ждал конверт с приглашением:

«Его благородию хорунжему Найденову.

Глубокоуважаемый Петр Николаевич, имеем честь пригласить Вас на ужин по случаю 18-летия Анастасии Левашовой в дом номер 15 по Атаманской улице в четыре часа пополудни.

С глубоким уважением, Николай Левашов,

Статский советник».

Значит, красоту неземную зовут Настенькой. Мне кажется, что другое имя ей просто не подходит. Но как получилось, чтобы господин Левашов прислал мне приглашение на день рождения Настеньки? Все как-то неправдоподобно. Может, действительно Святой Николай Чудотворец приложил свою руку?

Я знаю, как относятся в местном обществе ко мне. Меня считают то индийским раджой, то цыганским бароном, которого выкрали в младенчестве из детской люльки, и только счастливая случайность помогла мне возвратиться к моим родственникам. Я не думаю, чтобы Настенька и отец ее статский советник Левашов были падки на эти сплетни. Тут что-то другое.

В назначенное время в парадной форме с эполетами я стучал металлическим молоточком в массивную дверь.

Дворецкий принял мой кивер и пошел доложить.

Гостей было немного, человек пятнадцать. Я представился хозяину, хозяйке. Хозяин представил меня остальным гостям и представил имениннице.

— Ваше превосходительство, — обратился я к хозяину, — позвольте мне вручить имениннице маленький подарок в честь этого события.

Господин Левашов сделал небольшую паузу и утвердительно кивнул.

Я достал небольшой футляр и подал его Настеньке.

В футляре лежало ожерелье из нишапурской бирюзы плотного голубого цвета. Сам того не подозревая я только усилил слухи о своем восточном воспитании, подарив ожерелье из камней, особо почитаемых на Востоке и те, которые обязательно должны присутствовать на головном уборе невесты в России. Я подарил талисман, обеспечивающий владельцу успех и счастье. Ожерелье удачно сочеталось с цветом глаз и платьем самой красивой девушки в городе.

Молодежи было всего шесть человек, и мы старались держаться несколько особняком от старшего поколения, которое после ужина село за стол поиграть в карты и поговорить о городских новостях.

Иногда дамы внимательно разглядывали меня, но у меня было хорошее настроение и я не обращал внимания на то, что разговор, вероятно, шел обо мне и о моем подарке.

Мы не могли общаться один на один с Настенькой, зато я был представлен ей и мог заговорить при встрече на улице, что вполне подходило для меня. Кроме того, я мог прийти с визитом в дом Левашовых и испросить разрешения сопровождать Настеньку на прогулку по губернаторскому саду.

Через день я встретил Настеньку на улице недалеко от дома в сопровождении ее маменьки, когда они пошли в торговые ряды прицениться к новинкам в модных магазинах. Бирюзовое ожерелье, похоже, подходило к любому наряду в гардеробе красы ненаглядной.

Я козырнул и попросил разрешения сопровождать их. На что мне было дано разрешение. Улучив момент, я спросил Настеньку, как получилось, что я получил приглашение.

— Я вас знаю давно, — ответила девушка, — а вы меня увидели только несколько дней назад. Я упросила папеньку направить вам приглашение, сказав, что знаю вас и знаю, насколько вы скромны и благородны.

Легким пожатием ее руки я поблагодарил ее.

Я написал своему дяде о том, что в городе N нашел девушку необыкновенную и просил разрешения сделать предложение ее родителям.

С другой стороны я рисковал. Скоро я должен был уйти на задание, которое не ограничивалось по времени, и было совершенно неизвестно, чем оно могло закончиться. Вернусь я обратно или нет? Но обручиться-то я мог и Настенька дождется меня, а я сделаю все, чтобы вернуться.

Дядя ответил своим приездом. Гвардейский полковник из царского конвоя блистал своей формой в губернском обществе. За три дня дядя нанес множество визитов, в том числе и в дом статского советника Левашова. О чем они говорили, не знаю, но дядя мне сказал, что Левашов и семья его не возражает породниться с нашим родом, а Настенька действительно краса ненаглядная, — в этом, племянник, я с тобой соглашусь.

Еще через день мы поехали с визитом к Левашовым, и я официально просил руки и сердца Анастасии Левашовой. Мне ответили согласием, и Николай Левашов старинной иконой благословил нас с Настенькой.

— Как тут не бывать свадьбе, когда нас два Николая, — сострил мой дядя и все засмеялись.

Условились, что свадьба состоится сразу после возвращения моего из служебной командировки. О помолвке было написано в «Губернских ведомостях». Мы официально считались женихом и невестой, что давало нам возможность видеться много чаще, и жених мог целовать руки и щеки невесты. Мы были счастливы.

Для всех я уезжал в Петербург. Дядя устроил прощальный ужин в ресторане на Николаевской, и все пожелали нам счастливого пути. Я помахал рукой плачущей Настеньке и сказал, что скоро вернусь. Экипаж, поднимая пыль, выехал за пределы города.

 

Глава 18. Командировка

Сразу за городом я пересел в поджидающий меня экипаж и уехал. Километрах в десяти к югу от города меня ожидала повозка с ямщиком. Я переоделся в крестьянское платье, мундир уложил в большой саквояж и отправил с кучером, который знал, кому отдать багаж.

Примерно через сутки пути я переоделся в одежду дервиша и остался один в кыргыз-кайсацких степях. Я шел по караванной тропе на юго-запад, оставляя закат несколько правее меня. Мне была поставлена задача узнать настроения в киргизских жузах и их возможную политическую ориентацию в период междоусобиц и безвластия.

Стремление жузов к самостоятельности ослабляло ханов и султанов и делало их беззащитным перед внешними врагами — джунгарами, совершавшими набеги на киргиз-кайсацкие племена. Попытки объединения жузов, съезды ханов помогают организоваться для отпора джунгарам, но ненадолго. Хан Младшего жуза Абулхаир принял условия присоединения к России. Затем часть Среднего жуза. Держался лишь Старший жуз, мотаясь из стороны в сторону.

Когда идешь и считаешь шаги и версты, то путь кажется очень длинным. Когда идешь и думаешь о чем-то важном, то совершенно не замечаешь длины пройденного пути. Просто в памяти отмечаются повороты и подъемы тропы, замечаются ориентиры и какие-то приметы.

Незаметно наступил вечер. По пути я собирал торчащие веточки, и у меня набралась небольшая вязанка дров для костерка, говорящего о том, что вместе со звездочками на небе и на земле горит одинокая звезда, которая может приветить друзей, но может и остаться одной, если друзья далеко.

Выбрав ложбинку в стороне от караванной тропы, я стал располагаться на отдых. Не нужно, чтобы мой огонек привлекал чье-то внимание. Не всегда ночной гость приходит с добром. Звери и так найдут мой огонек.

Наломав веточек и уложив их крест-накрест на пучок сухой травы, я высек кресалом искру и зажег трут. Раздув его, поджег траву. Вот и мой костерок заиграл яркими язычками пламени. Достав кружку, я насыпал в нее сушеного бараньего мяса с солью, залил водой и поставил на огонь. Закипевшую жидкость я тихонько помешивал веточкой. Небольшой кусочек лепешки и густой бараний бульон с ароматом и вкусом сурпы вполне достаточен в дороге. Высокая энергетическая ценность приготовленного блюда даст мне сил не менее, чем на сутки. Переедать не надо. Переедание опасно тем, что чувство насыщения притупляет бдительность и не способствует мобилизации. Кусочек курта завершил мою трапезу. Сейчас можно и лечь поспать, чтобы проснуться на рассвете, смочить рот водой и отправиться дальше в путь.

Перед сном я вышел на пригорок, чтобы оглядеться. На юго-запад, километрах в пяти, мерцала яркая точка. Огонь. Небольшой, но и не маленький. Возможно, небольшой караван или группа путников. Утром догоню и со стороны посмотрю, кто это. Еще два огонька я нашел в той стороне, откуда пришел. Вроде бы совершенно безлюдная степь, оказывается, наполнена огромным количеством существ, которые живут своей жизнью и оживляют эту землю, которую живущие здесь племена считают своей родиной и бьются с врагами, чтобы отстоять ее.

В степи человек встает рано утром. С рассветом звери прячутся в норах и укрытиях, уступая свое место хозяину. Человеку. Кто рано встает, тому и Аллах подает.

   Мне солнце поможет монетку найти,    Что ночью богач потерял по пути,    Пропажи своей он совсем не заметит,    Монетка поможет за плов заплатить.

Что-то меня на стихи потянуло. Вероятно, все земляки Хайяма и Рудаки в душе своей поэты. Многие стесняются писать стихи. Зря. Придет время и человек все равно будет писать стихи. Плохие или хорошие, но от души.

Часа через два пути я увидел вдали небольшой караван. Три мула с поклажей и пять человек пеших в каких-то непонятных одеждах. На киргизскую одежду не похоже. Двое как индийцы в одеждах из куска ткани. Трое в черных халатах и в круглых шапочках. Оружия нет. Будто бы христианские монахи. А вот те, в накинутых одеждах — это точно монахи. Буддийские. И я тоже монах. Только мусульманский. Монах монаху ничего не сделает. Все мы служим Богу. Вернее слугам, посланцам Бога, да и сами мы слуги Божьи.

Пойдя напрямик, я скоро догнал караван и убедился в своей небольшой ошибке. Два монаха точно буддистские, а вот в черной одежде — китайцы. У главного на шапочке болтающееся перо с шариком и все почтительно называют его — сиень шэн.

Поздоровавшись, я выяснил, что старший каравана и еще один из китайцев могут разговаривать на тюркском наречии, которое в целом понятно мне. Я поинтересовался, куда они держат путь и, узнав, что путь их лежит в прикаспийские степи, обрадовался и попросил разрешения присоединиться к ним.

— Я не буду вам обузой, господин, — сказал я, — помогу общаться с племенами, которые будут встречаться по пути. Продукты у меня свои. Дервиши неприхотливы в еде. Могу помочь охотиться, хотя вроде бы это и не пристало мне, но пища нужна всем, кем бы человек ни был. Могу и дичь сготовить, повар я неплохой.

Старший китаец сказал, хитро прищурясь:

— Самые лучшие повара — это китайцы. Нет плохой пищи — есть плохие повара. Мы едим все, что шевелится. Что не шевелится — расшевелим и съедим. Спасибо за предлагаемую помощь. Возможно, что нам нужен такой человек, как вы, потому что мы идем по землям, где основной религией является ислам, а в некоторых местах и язычество. А если вы владеете языком Персии, то преподадите мне несколько уроков. Я все не могу понять, как можно писать слова сплошной линией, ставя точки сверху и снизу. В иероглифике все просто. Даже в тибетском и в монгольском языках естественное написание понятий человеческой жизни. В европейских языках есть буквы. А вот в Персии живут исключительные люди, с которыми мы хотим познакомиться и установить контакты.

— Спасибо, господин, — поблагодарил я за разрешение присоединиться к каравану, — в свободное время я обязательно постараюсь подробно разъяснить строение языка фарси, с большим интересом тоже бы познакомился с китайскими письменами, которые известны во всем мире и не каждому человеку дано изучить этот язык.

Старший китаец удовлетворенно кивнул головой, сложил руки за спиной и пошел вперед. Караван двинулся за ним.

 

Глава 19. Дипломатия

Определенно Аллах благоволит ко мне и помогает выполнить мое задание. Я могу думать только об Аллахе, потому что я дервиш и о другом думать не должен. Мне приходится не вспоминать о Настеньке, чтобы не заулыбаться в самый неподходящий момент, что не совсем прилично для правоверного мусульманина.

На кулинарной основе я нашел общий язык с моими попутчиками. Оказывается, что китайцы готовы бесконечно говорить о пище, о ее разновидностях, о вкусе блюд с теми или иными приправами, считая себя истинными гурманами и знатоками пищи. Мне пришлось преподать им несколько уроков восточной кулинарии для того, чтобы добиться уважения. Я приготовил всего лишь четыре блюда: два вида плова и два вида шашлыка и китайцы начали чувствовать прикосновение к центрально-азиатской культуре.

Китайцы очень внимательно смотрели и делали у себя пометки по технологии приготовления бухарского и ардебильского пловов. Плов он и есть плов и что в нем особенного? Эээ, пловов существует столько, сколько на свете есть поваров. Никто не готовит одинаковые пловы, хотя принцип их готовки один.

К примеру, бухарский плов. Главное. Рис должен быть замочен не менее чем за три часа до закладки в котел, и он должен быть промыт не менее, чем в трех водах. В наших условиях пришлось промывать в одной воде, постоянно помешивая рис. В котел кладется жирное баранье мясо и жарится в собственном жире. Как только вытопленный жир скопится на дне котла в достаточном количестве, начинает жариться репчатый лук. Затем, как только он начинает подрумяниваться, забрасывается нарезанная соломкой морковь. Когда все это жарево зарумянится, в котел наливается вода до половины объема и доводится до кипения. В кипящую воду кладутся соль и другие специи, особенно не жалея перца красного, барбариса, куркумы. Минут через десять после кипения мы закладываем рис в котел. Закрываем котел крышкой и ждем, пока вся жидкость уварится в рисе. Плов готов. Это бухарский плов. А можно сварить бухарский плов с фруктами. И тот, и другой — деликатесы.

Китайцы едят плов палочками. Это их дело. В Иране плов кушают ложкой. И иранский плов существенно отличается от бухарского. Бухарский плов нужно есть руками, чтобы было вкусно и чтобы руки были жирными. Их можно и облизать, если плова было недостаточно. Мне пришлось учиться этому искусству, чтобы быть похожим на тех людей, среди которых мне придется жить определенное время.

Раз я говорил о бухарском плове, то не могу не сказать несколько слов об ардебильском плове. Для настоящего ардебильского плова берется длиннозернистый рис, хорошо промывается и варится в воде. В котле жарится баранье мясо со специями. Плов может быть положен на общее блюдо или разложен на индивидуальные тарелки. И туда же положено мясо.

К плову можно подавать кебаб. В переводе с фарси — кебаб это и есть шашлык. Шашлык может жариться из кусков мяса либо в виде колбаски из рубленого мяса со специями.

Для настоящего ардебильского плова нужны большие печеные помидоры, сладкий репчатый лук, маленький горький стручковый перец и гранатовая приправа. И плов нужно есть двумя ложками, разминая печеный помидор и смачивая им вареный рис.

Очень красиво выглядит горка риса, если сверху положен ярко-желтый, сваренный в шафране рис. Про шашлык я уже не буду рассказывать, а то вам ночью приснится палочка шипяшего ароматного бараньего шашлыка, и вы дальше уже не будете спать, занимаясь поиском чего-нибудь съестного в четыре часа утра.

Как правило, те люди, которым снятся сладкие сны, имеют внушительные животики и лоснящиеся щеки. Зато те, кому ночью снятся гурии, всегда подтянутые и при виде женщины встают в стойку готовности.

Кулинария, конечно, хороший способ установления дипломатических контактов, но на третий день пути на нас напала банда басмачей. Их было около десятка человек. Нас шесть человек. Три дипломата, три монаха.

Неизвестно, как бы все развивалось, если бы басмачи не напали на нас с обнаженным оружием и с гиканьем. Курбаши был человек опытный, и поэтому банда подъехала к нам вроде бы с мирными намерениями. Я шепнул старшему, что дело очень плохо. Такое «бархатное» проникновение банды в наши ряды обезоруживает нас, и мы становимся совершенно беззащитными.

— Что делать? — спросил он.

— Я попробую поговорить, — предложил я.

— Уважаемый Гурбан-бек, — начал я, краем уха услышав имя курбаши. — Я сопровождаю посланцев китайского императора, который имеет намерение установить отношения дружбы со всеми ханами степей. Все, кто подпишут мирный договор с китайским императором, будут находиться под его защитой и пользоваться его милостями. Люди же, проявившие неуважение к его послам, становятся его врагами и подлежат пыткам, которые во сто раз страшнее смерти.

Если басмачи не напали сразу, то они чего-то боятся или имеют от кого-то поручение выяснить, кто эти чужестранцы, что им здесь надо и по обстановке то ли убить их, то ли отпустить восвояси. Сейчас главное — не проиграть в споре, кто из наших главарей круче и сильнее.

— Что там китайский император, — ввязался в спор Гурбан-бек, — наш достопочтимый Аубакир-хан, да продлит Аллах его дни, самый известный и самый справедливый хан этих степей, и никакой император ему не указ. Так что вы никто для него.

— Это говорит не хан, а его слуга, — ответил я. — Откуда слуге знать, что думает его господин? Может быть, досточтимый Аубакир-хан думает подписать договор с китайским императором, чтобы тот помог ему защититься от урусского царя, а ты, Гурбан-бек, помешал ему. Что с тобой сделает Аубакир-хан? Я даже представить не могу, зато я знаю, что с тобой сделает китайский император. Он наденет тебе деревянную колодку на шею и поставит на стопку кирпичей. Колодку закрепит шестами, чтобы она не двигалась. Каждый день у тебя из-под ног будут вынимать один кирпич, и ты будешь вытягиваться, чтобы достать ногами до следующего кирпича. А на следующий день вынут еще один кирпич, и ты снова будешь…

— Достаточно, — крикнул Гурбан-бек, — уезжайте с земли Аубакир-хана. Если вы еще раз появитесь здесь, то я не посмотрю на то, что ты будешь рассказывать мне, грязный дервиш. Я распорю вам животы и оставлю помирать в степи на радость гиенам и шакалам.

Вскочив на коней, басмачи уехали.

Один из толмачей переводил сказанное мной своему начальнику.

— Из тебя, дервиш, получится хороший дипломат, — сказал старший китаец, — ты много знаешь и правильно определил цель нашей миссии. Китай все равно будет Поднебесной империей и еще неизвестно, останутся ли царства Сибирское и Астраханское в составе Российской империи.

Как это говорят: рыбак рыбака видит издалека, так и мы, имеющие практически одни и те же задачи, объединились для их решения. Мне это на руку. Одному труднее устанавливать контакты, чтобы выявить намерения высокопоставленных лиц, а в составе иностранного посольства я могу быть в курсе всех дел, нужно только стать незаменимым помощником.

 

Глава 20. Поединок

Когда я стал заниматься изучением фарси с главой дипломатической миссии, у меня убавилось количество хозяйственных обязанностей.

Изучение языка мы начали с изучения алфавита и произношения букв. Мой ученик оказался способным и за неделю мы выучили с ним алфавит. Необходимо учесть то, что в фарси каждая буква имеет три написания — в начале слова, в средине слова и в конце слова. Получается, что нужно учить в три раза больше букв, чем в любом другом языке.

— Интересно, — сказал китайский посол, — изучая другой язык, я нахожу для себя те территории, которые будут прислушиваться к моим словам и без войны смогут стать нашими друзьями, вассалами, если мы им дадим много денег. А зачем разбрасываться деньгами? Каждое слово нашего императора это драгоценный камень, чистая вода в безводной пустыне, луч света в темном царстве варваров, которые с помощью Поднебесной империи смогут постичь весь мир. Мы изобрели порох и бумагу, которыми пользуются практически все, забывая о том, кому они обязаны этими изобретениями, но мы им напомним об этом. Если не сегодня, то завтра. Если не в этом году, то в будущем. Если не в этом веке, то в будущем, но Китай станет наиболее перспективным государством мира. Все страны будут вершить свою политику, оглядываясь на Китай. А скажи, дервиш, что бы ты сделал, если бы к тебе пришел безоружный противник, поселился у тебя и стал пользоваться тем, что принадлежит тебе?

— У дервиша нет дома. К нему не может кто-то прийти и поселиться у него, — сказал я. — Но нормальный человек должен приветливо встретить тех, кто пришел к нему без оружия. Если этот человек пришел без разрешения, то хозяин вправе определять, где ему постелить, чем его накормить и какое место он будет занимать в доме. Если этот человек не будет соблюдать обычаи хозяина, вести себя как разбойник, то и отношение к нему будет такое же. Если бы ты, посол, был главным советником у своего императора, то Китай давно бы владел всем миром. Взяли бы тысячу раз по десять тысяч человек и направили их в гости в соседние государства, без оружия, с цветами в руках и нехитрым скарбом своим в корзинках на коромысле. Расселился бы народ китайский среди местных жителей, работал бы, себя кормил и царю новому налоги платил, а потом, смотришь, и население китайское лет за двадцать удвоилось, и оказался бы народ местный в меньшинстве, а еще лет через двадцать-тридцать в государстве этом кроме китайцев никто бы и не проживал.

Старый китаец удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Действительно, ум азиатский изощрен в политике и стратегии. И особенно у вас, в Центральной Азии. Арабский Восток был завоеван мечом и огнем царем Магометом, который связал всех исламом. И сейчас вы проталкиваете свой ислам туда, куда только можете. Мы не требуем, чтобы каждый китаец принадлежал к какой-то определенной религии. Каждый исповедует то, что ему завещали предки или то, что ему нравится. Вы — ортодоксы, поэтому вы не уживетесь с другими народами. Вы приветствуете тех, кто принял ислам. Но вы убиваете тех, кто поменял ислам на другую религию. Вы давите налогами другие нации, пока они не примут ислам. Вы хвалитесь своими арабскими цифрами, хвалитесь своими поэтами и учеными, но они стали знаменитыми не с помощью ислама, а вопреки исламу. И у европейцев все науки и культура получили развитие не благодаря учению Христа, а вопреки ему. И только наши Боги не препятствуют никому делать то, что выгодно для государства. Поэтому, столкновение между исламом и христианством неизбежно. Зато Китай, как умная обезьяна, будет сидеть на высоком дереве и смотреть на схватку свирепых тигров, а уж с победителем обезьяна справится без труда. Что это за люди идут там вдали?

— Похоже, что такие же странники, как и я, — сообщил я, разглядев островерхие шапки дервишей.

Не всегда дервиш одиночка и отшельник. Иногда дервиши ходят группами, коммунами, складывая все в общий котел. Частенько дервиши на поверку оказывались обыкновенными мошенниками, которые попрошайничали, занимались гаданиями, предсказаниями, а иногда и не брезговали преступным промыслом.

Так и странствовавшие монахи других конфессий были бабниками, пьяницами и дубинами махали на большой дороге. Действительно, проповедники слова Божьего терялись в толпах тех, кто ходил по барам, звякая медяками в медных кружках, собирая пожертвования на строительство нового мазара святого Али или храма в Кондопоге, где это, никто не знает, но название чудное, поэтому и делились последним медяком.

Посольству эта встреча ничем особенным не грозила, но мне нужно было быть настороже.

Дервиши шли ходко и уже через полчаса обменивались поклонами с китайцами. Я толмачил, то есть переводил с одного языка на другой. Старший из дервишей лет сорока с сединой в черной бороде как-то неприязненно смотрел на меня, а затем спросил на дари:

— Ты правоверный или такой же, как и они?

— Я сам по себе, а с ними иду потому, что по дороге, — отвечал я.

— Помогая неверным, не действуешь ли ты против Аллаха? — спросил дервиш.

— А ты разве забыл, что сказано в суре 109? Скажи: «О вы неверные! Я не стану поклоняться тому, чему вы будете поклоняться, и вы не поклоняйтесь тому, чему я буду поклоняться, и я не поклоняюсь тому, чему вы поклонялись, и вы не поклоняетесь тому, чему я буду поклоняться! У вас ваша вера, и у меня — моя вера!» — ответил я.

— Тогда давай сразу обговорим наши взаимоотношения, — сказал старшина дервишей, — так, как у Хафиза:

   Не будь, о богослов, так строг,    Не дуйся моралист на всех,    Блаженства всюду ищем мы,    А это уж никак не грех.    Нас как израильских сынов    Пустынный истомил побег,    И мы у неба просим яств,    А это уж никак не грех.    Людскую кровь не станем лить    Мы для воинственных потех,    Льем виноградную мы кровь,    А это уж никак не грех.    Ты, как осел или верблюд,    Кряхтя, тащи тяжелый мех,    Мы все, что давит — с плеч долой,    А это уж никак не грех.

— Мне кажется, что я ясно объяснил, кто мы и что нас не нужно опасаться, но в нашу компанию ты не лезь, мне не нужны люди, которые будут покушаться на мое положение, — прямо сказал пришелец.

Не откажешь, человек достойный и грамотный. Но почему он сразу стал опасаться меня как человек, не уверенный в своих силах и в своем авторитете?

— Так послушай же меня, — сказал я, — вернее — Саади:

   О, человек! Ты клетка или сеть!    Душа как птица хочет улететь.    Но трудно птице улететь на ветки, —    Лишь улетит она — и снова в клетке.    Жизнь эту — миг — используй до конца,    Но дольше жизни миг для мудреца.    Над миром стал царь Искандер владыкой;    Скончавшись, потерял весь мир великий.    И он не мог, как ни был он велик,    Отдав весь мир, взять хоть единый миг.    Так все ушли, пожав плоды деянья,    От них остались лишь воспоминания.

— Вероятно, и я тоже подробно объяснил, почему я люблю быть один и что я не хочу никому подчиняться и не хочу стать великим начальником над людьми, и у меня как в суре 113 за каждой ночью приходит рассвет, — сказал я.

— Будем считать, что наш поединок закончился мирно, — сказал дервиш, — если будет нужна помощь, обращайся, я тебе всегда помогу.

Дервиши не стали у нас задерживаться и отправились дальше по своим, только им ведомым, делам.

— Мой толмач вас не понял, — сказал китайский старейшина, — но судя по виду вашему, ваши удары пролетели мимо цели, не причинив вреда никому.

— Ученые люди говорят, что добрая улыбка раньше была простым оскалом, предупреждающим, чтобы никто не вторгался во владения существа, оскалившего зубы, — ответил я. — И мою улыбку тоже оценили по достоинству.

 

Глава 21. Курултай

Через два дня нас стали обгонять караваны, сопровождаемые богато одетыми всадниками. Впереди каждого каравана мчались вооруженные всадники, сгонявшие путников с дороги криками:

— Дорогу благородному Кумык-хану и его сыновьям! Дорогу благородному Кумык-хану и его сыновьям!

Такие же гонцы были у всех ханов и путники считали за благоразумие раньше сойти с дороги.

Хотя в степи дорога там, куда упал взгляд, но еле заметная тропа является более почетной, чем ровная местность рядом. Посольство безропотно уступало дорогу.

— Ива гнется любому ветру, но вырастает выше всех и заросли ивы непроходимы ни для ветра, ни для человека. Так и Китай. Его сила в дипломатии, а не в гордости перед другими людьми на чужой земле. Лаской можно добиться больше, чем силой. Силу применяют в крайнем случае, когда нужно показать справедливость императора. Наши торговцы и целители сделают больше, чем армии мандаринов. И ты, дервиш, должен быть благодарен нам за то, что мы тебя приютили. Расскажешь своим единоверцам о нас, и мы тебя не забудем, осыпая тебя наградами за труды твои, — ласково философствовал китайский дипломат. — Мы тебя сделаем муаллим-баши в построенном нами медресе, где правоверные будут изучать деяния наших императоров и суть нашей философии, которой уже свыше четырех тысяч лет.

Я внимал этим речам, царапая узоры на своей палке, записывая содержание наших бесед. Воинственные племена Центральной и Средней Азии просто дети малые по сравнению с теми, кого я сопровождал в поездке.

Еще через день пути открылась граница Благородной Бухары и временный город на границе, украшенный юртами, шатрами, кибитками и бунчуками ханов и беков. Обычно ханы степи и пустынь предпочитают не встречаться, если такой необходимости нет. Либо их кто-то собирает, либо опасность их объединяет. Похоже, что собирался курултай.

Собранием заправлял третий бухарский эмир Шохмурад из династии Мангытов. К этому времени от эмирата отделились несколько областей, лежащие в сторону Каспийского моря по линии Мерва, южные области захватил и присоединил к себе эмир афганский. Свои стопы в Азию направили королева Великобритании и император Российский. Нужно было решить, в чью сторону склоняться, потому что военным путем проблему не решить. Европейцы сильны и в военном противостоянии погибнет элита, на смену которой придет та, которая поддержит европейцев. Но каких европейцев поддержать? Вот главный вопрос.

Мы прибыли к тому времени, когда эмир встречался по отдельности с прибывшими ханами и беками, в пространных беседах обсуждая создавшееся положение и выясняя мнения, кто и как собирается выживать.

Свое мнение эмир уже имел, но он не хотел его высказывать, как бы отдав ответственность за принятое решение совету ханов и беков, которые по сути своей были намного ниже его по родовитости и принадлежности к царствующей династии.

Кроме того, и он сам, и все население Бухары разительно отличались от всех ханов киргиз-кайсацкой степени и каракумских ханов. Бухарцев можно назвать персоязычными. Бухарский язык сформировался смешением языков персов-зороастрийцев и персов-буддистов, насильно обращённых в ислам арабами, евреев, пришедших сюда вместе с арабами и ставшими бухарскими евреями, и тюрков. Бухарцы говорят с особым акцентом, растягивая слова, что свойственно языку фарси, являющемуся государственным в Бухаре. Поэтому бухарцы чувствовали свою принадлежность к арийской нации и считали себя более мудрыми среди степных и пустынных ханов.

Эмир Шохмурад, мужчина достаточно крепкого телосложения в синем атласном китайского шелка халате, подпоясанном широким золотым поясом с драгоценным кинжалом, в белой чалме и с окладистой головой. Он умиротворенно кивал речи еще одного степного хана и думал о своем.

Его лазутчики уже побывали во всех землях, подвластных русскому императору и английской королеве, и сравнили, как проживают там покоренные народы. В Индии местные раджи остались раджами, помогая английскому вице-королю в жестком управлении Индией — бриллианта Британской империи, поставляя специи, драгоценные металлы, самоцветные камни, живую силу для армии, подавлять выступления патриотов.

— …мы, собравшиеся здесь чингизиды и тимуриды, являемся потомками властителей мира, перед которыми трепетали все государства Азии и Европы. Разве сейчас мы должны искать, кому в первую очередь поклониться? — вещал очередной хан. — Это они должны кланяться нам, это мы должны обложить их всех данью и жить себе в свое удовольствие в своей степи, периодически выходя в Европу для наведения порядка. Если уж на то пошло, то лучше поклониться английским царям, они нам помогут…

— До чего же неприятный голос, — думал эмир Шохмурад, — и у него хватит мудрости залезть в хомут, из которого придется долго вылезать. Тот же московский царь в покоренных землях оставляет те же порядки, что и были, требуя только почитания своей верховной власти, защищая новые пределы своей вооруженной силой, награждая эмиров и ханов орденами, возводя их в высокие чины и включая в свою свиту, не вмешиваясь в наши действия по управлению территориями. Правда, и русский царь довольно крут со своими отступниками, но если он будет другим, то его перестанут уважать вообще. Справедливого и мягкого властителя забывают через неделю после его смерти, а то и раньше, зато тирана помнят веками и складывают о нем легенды и небылицы, чтобы память о нем не исчезала. Надо будет после курултая устроить показательный суд в Самарканде, чтобы люди не забывали о том, что у них есть справедливый эмир, который на десять отрубленных голов милует одного человека.

— …и я буду выступать именно за это, высокочтимый эмир, — завершил свою речь гость.

— Да будет так, как скажет нам всемогущий Аллах, досточтимый хан, — сказал дежурную фразу эмир. — Ваши мысли перекликаются с моими и спасибо Вам за то, что Вы укрепили нас в наших мыслях. Прошу сегодня вечером пожаловать на той в честь собравшихся ханов, биев и беков. Да ниспошлет Аллах вам радость и долгие годы жизни.

Собеседники откланялись.

Встречи проходили без свидетелей, но уши есть у стен и пологов юрт, и все, что говорилось, спокойно обсуждалось у котлов для варки пищи и на выпасах лошадей.

Все склонялось к союзу с Англией. Посланник китайского императора тоже выразил свое почтение эмиру, но в детали предстоящего курултая посвящен не был.

Той прошел пышно с поеданием огромного количества мяса, плова, бешбармаков, выпивания такого же количества кумыса и кок-чая под танцы красавиц и пение сказителей, воспевавших подвиги прежних царей и ханов.

В полдень следующего дня все сановники собрались перед шатром эмира Бухары. Вместе, как в мечети, совершили полуденный салят из четырех ракатов.

Эмир вышел на возвышение и обратился к собравшимся:

— Правоверные! Вы все знаете, зачем мы собрались. Я вам скажу, что вопрос у нас один, а мнений столько, что и ста мудрецам не разобраться с ними. Мы поступим проще. Кто «за королеву» — бросает в мешок белый камень, кто «против» — черный. Мы узнаем общее мнение и никому не нужно что-то объяснять.

Результат оказался ясен. В мешке оказалось всего лишь несколько черных камней.

— Не повезло английской королеве, — сказал китайский посол. — Ей не с руки ссориться с русским царем из-за Азии, у нее достаточно проблем в самой Европе и Афганистан показал, что Восток дело тонкое.

Почти так же думал и эмир Благородной Бухары. Лучше стать генерал-адьютантом русского царя и эмиром Бухары, чем помощником полковника английской армии, который будет управлять эмиратом.

 

Глава 22. Мазар

Курултай закончился. Все стали разъезжаться, понимая, что белый царь придет все равно и установит свое влияние либо лаской, либо силой. Его можно любить, его можно не любить, но под его защитой жить будет спокойнее и воинственные пуштунские племена уже не посмеют посягать на территории, которые достались в наследство от Чингисхана и Тамерлана, да упокоит Аллах их души.

Китайский посол уехал вместе с двором эмира. На прощание старый дипломат сказал:

— Ты слишком образован для дервиша и твой посох слишком тяжел для простой палки. Он поможет тебе в пути. Прислушивайся к самому себе, и ты узнаешь многое из того, что тебе нужно и что совсем не нужно. Но даже ненужное тебе для чего-то ниспослано Богом. Мне интересно было беседовать с тобой и слышать твои суждения обо всем. Напиши мне. Китай, послу Лю Миньго.

Я остался один. Мое задание было выполнено и нужно было возвращаться назад. Где-то я уже слышал это имя — Лю Миньго.

Читал я в корпусе чьи-то стихи, списанные моим соучеником. И там речь шла именно о Лю Миньго.

   В царство Цинь был всегда казначеем, —    Говорил мне колдун Лю Миньго, —    Вел учет я доходам, трофеям,    Что свозились ко мне каждый год.    Привезли мне однажды две книги,    Их писали Хайям с Рудаки,    Я бы продал себя за любовные миги,    Счастье в деньгах найдут дураки.    Он со мной говорил по-китайски,    По-китайски и я отвечал,    В первой жизни и я был китайцем    И в Пекине Лю Миня встречал.    Вот ведь жизнь нас куда разбросала,    Разделяют нас с ним зеркала,    Мы не помним у жизни начала    И не знаем, где наша скала,    Что стоит, как трамплин на дороге,    И с нее то ли вверх, то ли вниз,    И уходят навеки тревоги    Словно девушки милой каприз.

Стихотворение было большое, но это то, что я запомнил. Ничего в жизни не бывает случайно. Все предопределено, как бы человек не противился тому, что с ним происходит, он все равно подойдет к этому же пути только с другой стороны. Если человек будет идти прямо, он вернется в ту же точку, откуда вышел или будет отклоняться в сторону своего короткого шага.

Я дождался, пока не уйдет последний человек с места проведения курултая, и пошел сам, срезая путь для уменьшения опасности встречи с нежелательными путниками.

Мудрость предков всегда предостерегала от неожиданных встреч. Кто знает, что у человека на уме. Смелый идет вперед, но до цели доходит мудрый, который знает, в каких случаях ум заменяет силу или когда сила есть, то и ума не надо.

Так я шел, размышляя, пока не наткнулся на одинокий мазар. О мазарах можно говорить много. По-арабски — это святое место паломничества или поклонения. Обычно это гробница или могила с возведённым над ней сооружением. Во многих местах это памятники архитектуры в Мазари-Шарифе, Герате, Бухаре и Хиве, Неджефе и Кербела, Мешхеде и Куме.

В Бухаре внутри мазара источник холодной воды. В засушливый год жители обратились к святому Иову за помощью. Он ударил своим посохом о землю и из нее забил ключ холодной воды. На этом месте построили мазар и назвали его Чашма-Аюб, что означает «источник Иова».

Обычно мазары размещаются в местах собраний населения и паломничества, жертвоприношений, проведения ритуалов и произнесения молитв святому с просьбой о помощи или заступничестве перед Аллахом.

Мазар в таком глухом месте мог быть поставлен в честь какого-либо отшельника или какого-то важного события. Я не нашел никаких надписей или знаков на куполе мазара, зато внутри я обнаружил некоторое количество дров, сделанный из камней очаг, дыру в куполе и закопченный свод. Действительно, это святое место, раз оно дает приют путникам и согревает их в непогоду, разрешая приготовить нехитрую пищу. Не так важно, какому святому поставлен этот мазар, даже не знающие его люди помянут добрым словом и вознесут молитву Аллаху.

Сама форма мазара чем-то напоминает купол минарета или купол славянской церкви. Говорят, что когда-то давным-давно на землю прилетали посланцы Бога на огромных кораблях. Некоторые корабли имели такую же форму, как пирамиды в Египте и купола католических храмов, другие корабли имели форму минаретов и православных церквей с разноцветными куполами.

Некоторые ученые утверждают, что купола и пирамиды концентрируют в себе божественную энергию из космоса и исцеляют больных людей, а людям подготовленным приносят разные вести из других миров или из других жизней, чтобы человек мог исправить то, что ему предписано роком.

В котелке я приготовил нехитрое варево и выпил холодной воды, поблагодарив Бога за то, что он не оставил меня в степи этой прохладной ночью. Подбросив дров в огонь, я прилег у стены и начал смотреть в огонь…

— Пойдемте, мой господин, — прошептала она, — я приготовила нашу постель.

Пока я гасил фонарь, Гульнар успела юркнуть в ложе, состоящее из одеял и круглых подушек, лежавших в дальнем углу палатки.

Только я лег, как гибкое и горячее тело прильнуло ко мне, и мы прыгнули в глубокую пропасть наслаждений. В Индии ее называют нирваной. Мы по многу раз умирали от неистовой страсти и по стольку же раз рождались от нежности, снизошедшей на нас с небес. Сансара была в нас, она объединила нас, мы были друг в друге, в каждом предмете, окружавшем нас. Я знал, что моя частичка навеки соединилась с телом Гульнар, и что я всегда буду в ней.

Я проснулся с первыми лучами солнца. Гульнар лежала на моей руке, нежная улыбка украшала ее лицо. Тихо, чтобы не разбудить ее, я встал и вышел из палатки. День вставал в своей красоте. Поднявшись на пригорок, я увидел тот обрубок пальмы, к которому так стремился.

— За час я успею взять нужные мне материалы и вернуться сюда, пока Гульнар будет спать, — подумал я.

Быстро одевшись, я пошел к старому колодцу. Я быстро купил чертежи механического лука и повернул назад. Но сколько я ни ходил, я никак не мог найти то место, где стояла палатка Гульнар.

Такого не может быть! Я не мог заблудиться. Палатка стояла именно здесь. Я даже чувствую тепло от палатки. Я начал раскапывать песок, чтобы найти угли от костра, но ничего не находил.

Я переходил от бархана к бархану, чтобы отыскать хоть один след моей прекрасной Гульнар, но безмолвная пустыня не давала мне никаких подсказок.

Как ты мог уйти, шевалье д'Анси, не разбудив свою жену и ничего не сказав ей о необходимости отлучиться всего лишь на час? Как ты мог оставить это нежное создание, которое дано в награду Всевышним? Как ты мог променять свое счастье на какие-то мирские дела, от которых будет выгода другим людям, а тебе останется тоска по любимой жене?

Я не мог вернуться в Коканд, где меня ждала смерть за то, что властитель отдал большие деньги за никчемное приобретение, которое, возможно, и не будет работать, но шкуру мою точно натянут на барабан и будут бить им в устрашение тех, кто не так исполняет волю хана.

И во Францию я возвратиться не могу, потому что Восток представляет большой интерес для моей страны и ссориться из-за меня король Франции не будет. В лучшем случае меня казнят во Франции в присутствии посланников хана либо выдадут им на расправу. Что значит жизнь какого-то дворянина в надежде на приобретение жемчужины Востока в свою корону.

Сам Бог оставляет меня в промежутке между Европой и Азией. И я знаю, куда я пойду. Я пойду в государство холодных звезд и суровых людей, которые всегда были и будут загадкой для всего мира.

 

Глава 23. Раб

Я не буду описывать свой путь до приморского города в Турции, который называется Трабзон. Жизнь в те времена была трудной. Выживал только сильный, но не только за счет своей физической силы и умения владеть оружием, но и за счет своей образованности, умения приспособиться к тем условиям, в которых он оказался. В стае львов нужно кричать как лев, а в стае волков нужно выть по-волчьи. Того, кто закричит как заяц, растерзают и будут довольны тем, что Господь дал им пищу в награду за какие-то добрые дела.

Благородство почиталось только в искусственно созданных мирках вельмож, охраняемых наемными сарбазами, и люди приближенные, украшенные наградными портретами с алмазами, теряли свое благородство, как только выходили за стены дворца, потому что их окружала совсем другая жизнь, в которой нужно было занимать и постоянно защищать свое место от желающих возвыситься над другими.

Так было всегда, так будет и впредь. По пути мне встречались благородные злодеи и добрые люди из неблагородных кругов, а также настоящие злодеи из благородного сословия. Никогда нельзя быть уверенным в том, что благородная дама в воздушных шелках и кружевах, которой поэты посвящают сонеты и рубаи, не ругается как базарная торговка и не бьет по лицу своих служанок за то, что у нее случилось несварение желудка от яств и ей приходится тужиться либо на фарфоровой вазе или над дырой в широкой доске.

В жизни все имеет две стороны. С каким удовольствием человек ест ветчину, запивая ее прекрасным токайским вином и разве можно оценить «токай» без аромата грязных ног, которыми мнется спелый виноград? Убери эти ноги и токайское будет обыкновенным столовым вином, которое не имеет названия и ему все равно, какая у него будет выдержка, от этого оно не будет ни хуже, ни лучше.

Или изысканный парфюм, который составляется из таких ингредиентов, что каждый по отдельности настолько отвратителен, насколько притягателен конечный продукт, полученный из него.

Северные народы жуют сырое мясо и кладут пережеванные колобки на консервирование под воздействием слюны, и никто не может узнать секрет приготовления такого вкусного мяса.

Так и наша жизнь. Ее можно воспринимать по-разному. Если с отрицательной стороны — то жизнь получится невыносимой. Если с положительной стороны — то жизнь будет прекрасной до приторности. Как сахар и соль одновременно придают любой каше приятный вкус, так и мы будем воспринимать жизнь такой, какой она есть.

По пути я встретил караван, идущий навстречу мне в сторону арабских пустынь. За последним верблюдом на веревке волочился какой-то изможденный человек.

— Любезный, — крикнул я погонщику, — у тебя вьюк с товаром упал с верблюда.

— Ради Аллаха, не напоминай мне о неудачно сделанной покупке и о выброшенных деньгах за товар, — с досадой сказал погонщик, пока я потихоньку шел рядом с ним, чтобы узнать, что сделал этот человек с русой бородой. — На рынке в Кафе я купил этого невольника, заплатив за него приличные деньги, потому что все говорили, что русские самые лучшие невольники, с которыми никто не сравнится по силе, ловкости и уму. Я кормил его самой лучшей пищей, сам не доедал, но кормил его, а он вдруг упал и не подает признаков жизни. Не бросать же мне его, раз сердце его еще бьется. Значит, Аллах не взял его жизнь, а мне не хочется его убивать против воли Аллаха. Если хочешь, то купи его себе, путник, он как раз подойдет тебе и по одежде, и по духу, — усмехнулся погонщик.

У меня оставался самый маленький изумруд.

— Посмотри, — сказал я караван-баши, — хватит его на то, чтобы купить этого невольника и верблюда?

Караванщик долго рассматривал камешек, о чем-то советовался со своими помощниками, поглядывая на меня и на мой меч, висевший по-европейски на перевязи.

— Бери свой товар, безумец, — караванщик бросил мне веревку-повод верблюда, тащившего несчастного человека.

Караван потихоньку растворился в дрожащем от зноя мареве, а я занялся лежащим на песке человеком. Это был европеец. Грязные волосы, спутанная борода, изможденное тело делали его похожим на древнего старика. Мне этот изумруд все равно не принесет счастья, те изумруды счастье мое отобрали. Аллах дал, Аллах взял. Пусть этот человек будет похоронен по-человечески.

Внезапно человек пошевелился. Жив. Я поднял его голову и влил в рот несколько капель воды. Человек сглотнул. Еще немного воды, Еще немного и жизнь стала возвращаться к нему. Жизнь раба никогда не бывает сладкой даже тогда, когда его рядят в шелка и кормят одним шербетом. Раб он и есть раб.

Я поставил верблюда так, чтобы тень падала на несчастного человека. Воды у меня было немного и при нормальном водопотреблении должно было хватить до ближайшего оазиса. А оазис был недалеко, потому что живот верблюда был полным, да и человек не выглядел сильно высушенным. Вероятно, он выпил много воды, произошло разжижение крови, и силы человека иссякли. Если бы ему дали возможность немного отдохнуть, он бы мог бодро шагать рядом с караваном. Плохой хозяин ему достался.

Заметив, что человек стал оживать, я еще немного напоил его, с трудом посадил на верблюда, привычно присевшего для посадки человека, и потихоньку двинулся по караванной тропе на север.

К вечеру мы добрались до колодца. Воды было мало, все было выпито встретившимся мне караваном. Со временем уровень воды в колодце поднимется, и следующий караван сможет утолить свою жажду.

Я собрал в котелок золу из прогоревшего костра и смешал ее с водой. Вода сразу стала густой. Дав ей отстояться, я подошел к сидевшему у камня купленному мною человеку. Потихоньку я стал лить на его голову зольную воду, размазывая смесь рукой по волосам и по бороде. Человек глядел на меня, не делая никаких попыток пошевелиться или как-то помочь. Два котелка ушло на то, чтобы смыть золу с его головы. Подолом его рубахи я вытер ему лицо и голову.

Вымыв котелок, я развел огонь и занялся приготовлением пищи. Мой спутник немного обсох и стал походить на нормального европейского человека. Я достал роговой гребешок и протянул ему. Светло-русые волосы немного вились и человек совершенно преобразился. Я начал говорить с ним на всех известных мне тюркских наречиях, но человек ничего не отвечал мне, вероятно, просто не понимал. Услышав в одном из предложений слово «рус», он утвердительно мотнул головой и, ткнув себя пальцем в грудь, четко сказал — рус. Понятно. Вот и русский человек, которого я хотел купить в Кафе, чтобы выучить русский язык. В сердцах я выругался по-французски.

— Вы говорите по-французски? — спросил удивленно на французском языке мой спутник.

— Да, да, — быстро ответил я, — кто вы такой и как оказались здесь?

— Я русский офицер, попал в плен и был продан в рабство, как какой-то крепостной из моего имения, — сказал купленный мною человек.

— И вам понравилось быть рабом? — с издевкой спросил я. — Сами продавали и покупали людей, а тут сами рабом стали.

Офицер нахмурился и ничего не ответил. Он сидел, смотрел на огонь и было непонятно, то ли блестели его глаза, то ли просто огонь отражался в них. Вероятно, я задел за больное место этого человека.

— Понимаете, мон шер, вы не будете против такого обращения? — задумчиво начал говорить он. — У меня была размеренная жизнь и определенные ею ценности, все казалось незыблемым и вечным. И вдруг стычка моего разъезда с башибузуками, удар по голове и я уже без мундира, связанный качаюсь в грязной фелюге и попадаю на невольничий базар. И меня, российского дворянина, осматривают как скот, а мои попытки воспротивиться вызывают жестокие побои. Потом поход с караваном, круги в глазах и вдруг я очнулся рядом с вами. Вы можете мне сказать, что же произошло и кто вы такой?

Конечно, можно было представиться спасителем этого человека, расписать в красках, как я торговался, выкупая его и стать его спасителем, чтобы он всю жизнь чувствовал обязанным мне и чтобы смотрел на меня как на Бога. Нужно ли мне это? Мне это не нужно. И я рассказал, что нашел его лежащим на песке, держащегося за веревку верблюда.

— Я не верю ни одному вашему слову, сударь, — сказал офицер, — но ваше отношение ко мне показывает ваше благородство и то, что вы не говорите мне всей правды, является доказательством этого. Я благодарен вам за мое спасение и могу поблагодарить вас только предложением моей дружбы на вечные времена.

Он протянул мне свою руку, и я ее пожал.

Интересные люди эти русские.

 

Глава 24. Трабзон

Когда мы подходили к городу Трабзону я уже мог изъясняться по-русски так, как это делают дети в возрасте до пяти лет. И не прошло месяца, как мы познакомились с поручиком Берсеневым, а мои успехи я бы назвал замечательными.

Трабзон был построен в 1000 году до нашей эры. Ксенофонт пишет, что когда он с остатками 10000 войска, сбившись с пути, вошёл в «Тпанезос», что по-гречески означает «стол и плоскости».

Трабзон был одним из важных городов Римской и Византийской империй и в 1461 году уже нашей эры он вошел во владения Османской империи. Церковь Святой Софии превратили в мечеть. Церковь Панагия Хрисоцефалоса стала мечетью Фатиха, Святой Евгении — Новой Пятничной Мечетью. В тех местах, куда ни глянь, всюду следы христианского присутствия, то ли переделанного, то ли оставленного на съедение времени и ветру.

Для того, чтобы не быть белыми воронами, мне пришлось и дальше исполнять роль вольного арабского воина и путешественника, а Берсеневу роль моего слуги. В караван-сарае мы продали «корабль пустыни», намереваясь договориться с кем-то из владельцев фелюг добраться до противоположного берега Черного моря.

На рынке поручик заметил одного человека, не похожего на турка, который уже в течение двух дней ходил за нами по пятам, стараясь не быть замеченным.

На одной из узких улочек в прибазарной части города мы устроили нашему преследователю засаду и схватили его, как только он вышел из-за угла. Я приставил ему к горлу свой нож и шепотом спросил, что ему здесь нужно.

Прохожие, пугливо озираясь, быстро проходили мимо нас, даже не пытаясь помочь человеку, которому угрожали оружием двое явно пришлых людей. Это было так же обычно, как и утренняя уборка трупов с улиц. О времена, о нравы, скажете вы. Ничего не изменилось, все так же, только улицы стали шире, а вместо ножа есть много других способов ограбить и убить человека.

Если сравнить количество ночных потерь, то Трабзон того времени являлся самым тишайшим и безопасным городом не только Востока, но и Запада.

— Не убивайте меня, я не ваш враг, — вдруг заговорил по-русски неизвестный, — пойдемте со мной и я вам все расскажу. Давайте, зайдем вот в эту чайхану, закажем шашлык, чай и спокойно поговорим.

В чайхане мы спокойно разорвали лаваш и приступили к трапезе, обмакивая хлебные куски в острый соус и заедая сочный шашлык свежей зеленью. Как только попадем в Европу, сразу же пожарим шашлык и к этому шашлыку добавим добрый бокал французского вина.

— Господа, я посланец Его Светлости Царя Карталинского и Кахетинского Ираклия Второго, — заговорил незнакомец. — Меня специально направили сюда, чтобы я на невольничьем рынке выкупил какого-нибудь важного русского дворянина, к которому царь наш имеет дело первостепенной важности. Вот я увидел вас и пошел за вами, потому что в облике вашем много благородства и разговариваете вы на русском языке, значит, вы и есть те, кто мне нужен. Если вы согласитесь, то мы с вами сегодня же сядем в ждущую меня фелюгу и поплывем прямо к берегам Картли к моему государю.

— Что-то ты мало похож на царского посланника, — с сомнением сказал я. — Угостить незнакомцев в чайхане и потом заманить их в ловушку, ума много не надо. Чем ты докажешь, что ты есть тот, за кого себя выдаешь? Все турки говорят, что скоро они будут сидеть в Кахетии, пить местное вино и услаждаться прелестями местных красавиц. Может, ты из шпионов султана и выискиваешь тех, кто приехал из Карталинского царства?

— Я племянник князя Гарсевана Чавчавадзе, приближенного нашего царя, я тоже князь и не могу говорить неправду. Мамой клянусь, — стал убеждать нас собеседник.

Что поделать, пришлось поверить. Любой владелец фелюги мог оказаться обыкновенным разбойником и напасть на нас, как только фелюга выйдет в море. И мог так же назваться картлинским князем или графом, поди, проверь его.

Только мы вышли из чайханы, как к нам подошли сарбазы трабзонского паши, арестовали и повели к кадию, к которому поступило заявление о том, что два иноземца ограбили и, вероятно, зарезали благородного господина, по виду похожего на картлинца.

Нам связали руки сзади, отобрали оружие и повели к дому кадия. Во все времена народ любил хлеб и зрелища. И мы представляли собой зрелище, которое давалось бесплатно, и каждый зритель был участником этого спектакля. По ходу движения из уст в уста передавались слухи о наших преступлениях. Когда мы подошли к дому судьи, мы уже были самые злыми и кровожадными разбойниками, которые прятали свои сокровища в пещере за городом, и что эта пещера открывалась по слову «Сим-сим».

Как бы то ни было, но судья, человек пожилой, в обязательной белой чалме и с книгой османских законов потребовал призвать к себе свидетеля, чтобы тот при всех указал на нас, как на разбойников.

Свидетель добросовестно рассказал, что я вместе со своим слугой поймал вот этого человека, он указал на племянника картлинского вельможи, и угрожал ему ножом, а потом, вероятно, и убил.

— Кого убил? — спросил судья.

Свидетель замялся и снова указал на картлинца.

Тогда судья спросил начальника стражи, где он нашел нас.

Стражник честно сказал, что мы сидели вместе в чайхане, пили чай и мирно беседовали, и он не видел никаких признаков неприязненного отношения между нами.

— Понятно, — сказал кадий, — у страха глаза велики, — и он приказал выдать доносчику двадцать палок и поблагодарил его за то, что сразу сообщил о том, что могло совершиться преступление.

Бедняге, кажется, было совершенно наплевать на благодарственные слова, потому что стражники подхватили его под руки и поволокли исполнять распоряжение судьи. Все присутствовавшие правильно поняли поданный им пример того, что доносить это очень нехорошо.

Нас оштрафовали за ссору на улице, напугавшую мирных граждан, и отпустили. Хорошо отделались. Вероятно, судья был сыт и хорошо поспал, потому что он без разговоров мог отправить нас в зиндан для выяснения обстоятельств нашего дела, и мы могли просидеть там несколько лет, пока не выяснилось бы, что мы никаких преступлений не совершали, а в тюрьму попали по ложному доносу, когда кому-то и что-то показалось. Дай Бог, чтобы в России никогда не было такого турецкого судебного права.

Когда мы очутились на улице, Чавчавадзе-младший сказал:

— Вы видите, что я вас не обманываю. В Турции легко попасть в любую беду, если вы кому-то не понравились и то, что вы иноземцы, делает вас заранее виновными во всех грехах, а мой государь очень нуждается в таких людях, как вы. Картлинцы очень гостеприимные люди и никогда не позволят, чтобы гости чувствовали себя плохо. Поедемте со мной, а?

Подумав, мы решили, что через Картли в России попасть легче и безопаснее.

— Эээ, где наша не пропадала, поехали к твоему царю, — и мы заспешили к берегу моря, где стояла картлинская парусная лодка.

 

Глава 25. Картли

Трехдневное путешествие по Черному морю особого удовольствия нам не доставило. На море красиво смотреть с берега или с высокой скалы, когда тебя не достают волны и соленые брызги, а могучие волны во время шторма швыряют не твой утлый кораблик. Мы попали в шторм, небольшой, но нашу лодку швыряло так, что на гребне волны было видно оставленный нами Трабзон, а с другой стороны виднелась златоглавая Москва, в обычное время скрываемая Кавказским хребтом.

Когда фелюга пристала к берегу, я встал на колени и вознес молитву Аллаху и Христу за то, что мы благополучно ступили на земную твердь, созданную Всевышним для человека.

На берегу нас ждали оседланные кони и повозка. Берсенев и Чавчавадзе вскочили в седла и стали гарцевать передо мной, выражая сочувствие моему состоянию. Не моряк я, не моряк. Я лег в повозку и стал смотреть на небо. Мне дали выпить какого-то кислого вина. Многие находят в нем особый букет ароматов, но я не такой ценитель вин.

— Пей, джигит, оно поставит тебя на ноги, — сказали мне, чтобы я уснул, а я вместо этого начал петь песни на арабском языке:

   Небо такое мне нравится,    Словно глаза у красавицы,    В речке поет мне поток,    Слышу я твой голосок.    Тихо сидишь у огня,    Ждешь, дорогая, меня,    Только ты ждешь меня зря,    Милый уплыл за моря.

Почему-то эта песня меня так взбодрила, что я приподнялся на повозке и крикнул:

— Эй, подать мою лошадь!

Лошадь в повозке встрепенулась и понеслась. Я лег на расстеленную бурку и задремал.

Спал я, вероятно, долго, потому что мы уже подъезжали к Тифлису.

Тифлис был какой-то восточный город. Сравнивая его с Трабзоном, могу сказать, что главным отличием Тифлиса было отсутствие римского и византийских следов истории. Восточного было больше. Как же иначе? Еще недавно Картли был иранской вассальной провинцией Гюрджистан и сам царь Ираклий был воспитанником Надир-шаха.

Вообще-то Тифлис мне понравился. В нем жило очень много народов. Торговцы и ремесленники составляли большинство населения. Рядом с прекрасными дворцами и церквями лепились небольшие дома торговых людей, лавки, еще дальше домики поменьше ремесленников и их мастерские. Очень много рынков с каменными прилавками и складами. В городе везде порядок, как в доме рачительного хозяина.

Самый лучший дворец в Тифлисе — царский. Когда скончался картлинский царь Теймураз, наследовавший ему Ираклий во всем блеске проявил восточную мудрость и персидскую дипломатию в период внутренней смуты в Иране и в течение короткого времени объединил Картлию и Кахетию и превратил в своих данников ханства Ереванское и Гянджинское.

Ираклий был храбрый человек и в боях всегда старался быть впереди, что придавало смелости и отваги его воинам. Правда, когда внутренние смуты в Иране закончились, иранский шах несколько поумерил прыткость этого царя и его суверенитет.

Имя Ираклия было известно не менее, чем имя Надир-шаха, и это было опасным для картлинского царя: никто не любит соперников, особенно на Востоке. Жди беды, избранник судьбы.

К царскому дворцу мы уже подъезжали верхом. Устали изрядно и кони, и мы. Нас поместили в отдельном флигеле. Сначала мы сходили в баню. В турецкую, но опять же с каким-то особым шиком. Сначала мы грелись в комнате, в которую по внутренним каменным трубам подавался горячий воздух. Не пар, как в турецкой бане, а воздух. Сначала было горячо дышать, но потом мы привыкли, и нам стало легко, когда по нашим телам потекли струи выходившей из нас воды.

Банщики в белых шароварах уложили нас на каменные скамьи и стали делать массаж, выворачивая наши суставы и хрустя позвонками. Мы кричали, но это еще раззадоривали наших мучителей, которым приказали от души поработать с иноземцами и показать им, что такое местные бани.

После массажа нас стали покрывать мыльной пеной, которую готовили в матерчатых мешках, взбивая мыло. Мыльная пена имеет какое-то особое воздействие на человека — человек успокаивается и мгновенно засыпает. Проснувшись через несколько минут, он уже не помнит того, что с ним было и ждет, что впереди будет еще что-то такое, чего он никогда не видал.

А дальше человека окатывают ведром воды комнатной температуры и бросают в теплый бассейн, где он приобретает первозданную чистоту.

После этого отдых в комнате с накрытым столом. Чай. Сладости всяких видов. Вкусное виноградное вино. Приятная музыка и одетые в прозрачные одежды девушки, исполняющие зажигательные восточные танцы. Вероятно, Эдем именно такой: сначала трудная дорога, потом баня и красивые женщины.

Утром нас одели в одежды персидского типа, и повели на прием к царю Ираклию.

Встреча проходила не в тронном зале. По-простому. Царь встретил нас посредине своего кабинета и провел к софе, возле которой был накрыт стол. Разговор шел на персидском языке, и я выступал в роли переводчика.

Суть разговора была проста. Царь Ираклий рассказал, в каком положении находятся царства Картлинское и Кахетинское. Есть опасность, что скоро их не будет вообще, а будет великая Персия и один из ее вилайетов. Конец христианству на Кавказе. И опасность для южных границ России. Любое обращение к Турции превратит картлинцев в турок, к Персии — в персов. Только Россия оставляет все так, как есть.

Разговор о союзе с Россией идет давно, но каких-то видимых результатов нет. Момент настал критический. Официальное посольство уже в Петербурге, но вестей нет. Нужно, чтобы кто-то, кто побывал на той стороне, то есть в Иране и Турции, смог попасть на прием царице русской и все рассказать как есть. Неужели ей новые земли не нужны и новые народы, которые покорность ей изъявляют? Вы дворяне и к царице можете быть допущены, особенно Берсенев, как офицер и герой. Сделайте такое одолжение и выступите личными посланцами царя Ираклия.

Мы были не против. На Берсенева надеялся и я, что он тоже замолвит за меня словечко перед царицей. И, кроме того, лучше добираться до России с царским эскортом, чем в одиночку карабкаться по узким тропам, по которым через несколько лет пройдет Военно-Грузинская дорога.

Так в середине 1781 года мы выехали в Россию.

 

Глава 26. Екатерина

В конце сентября посольство наше прибыло в Петербург.

Как царское посольство, мы были приняты Остерманом (Толстым) Иваном Андреевичем, главноначальствующим над Коллегией иностранных дел, государственным канцлером.

Выслушав нас, он забрал наши бумаги — письмо царя Ираклия, рапорт поручика Береснева о том, как он попал в плен, как был спасен и выкуплен из плена шевалье д'Анси, мое прошение императрице о принятии меня в русскую службу в качестве военного специалиста по странам Востока и записи меня в Бархатную книгу дворянства российского.

— Очень рад видеть вас в Петербурге, — сказал нам канцлер Остерман, — ваши дела я доложу матушке императрице. О ее решении я вам сообщу. А пока отдыхайте. Так как вы приехали в составе посольства картлинского царя, то вам будет отведено казенное помещение для проживания и выданы соответствующие средства на содержание.

Ожидание приема у императрицы растянулось почти на месяц. Берсенев, как уже бывавший в Петербурге, был моим гидом по самым примечательным местам. Город чисто европейский, даже более европейский, потому что молодой. Всюду чувствовались руки выписанных из-за границы мастеров. Французский язык повсюду, как будто я никуда не уезжал из Франции, но русским языком я занимался усердно не менее двух часов в день, значительно утомляя моего товарища. Он и сам понимал, что императрице будет приятнее слышать мой русский язык с акцентом, чем безупречное французское произношение.

Наконец было объявлено время приема у императрицы. Берсеневу к этому времени сшили мундир его полка и шинель, а мне сшили очень приличный фрак и пальто. Берсенев уже отправил письма к своим родным о том, что он объявился, жив и здоров и дожидается приема у императрицы. Мне писать было некуда.

В Зимнем дворце нас провожал скороход. Навстречу нам шли два мальчика лет пяти в сопровождении высокой дамы. Скороход замедлил шаг, поклонился детям и шепнул нам: сын цесаревича Александр Павлович и его брат Константин.

На приеме у императрицы присутствовал Остерман и вице-президент Военной коллегии генерал-аншеф Салтыков Николай Иванович. Поговаривали, что они дальние родственники по материнской линии Толстых.

Берсенева императрица поздравила капитаном и наградила орденом Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом по реляции его командира, доложившего, что в результате стычки с крымчаками смертью храбрых пал поручик Берсенев.

— Долго жить будешь, капитан, — сказала Екатерина, подавая ему грамоту о производстве в чин и награждении орденом.

Затем все внимание сосредоточилось на мне.

— Докладывайте, шевалье, о том, что видели и самое главное о планах Турции и Ирана в отношении России и Кавказа и насколько опасно это для меня, — сказала императрица.

В двух словах я рассказал, с каким заданием и где я работал, и с какими должностными лицами в посещаемых странах мне приходилось встречаться.

Императрица слушала внимательно, изредка задавая вопросы.

Основной вывод, сделанный мною, состоял в том, что Запад, а особенно Англия, усиливает свое влияние на Востоке, стараясь всеми силами противодействовать российскому выходу и укреплению на Черном и Каспийском морях. Особо опасны турки, которых поддерживают французы и англичане, снабжая их оружием и направляя военных специалистов в турецкую армию.

Турция будет стремиться к укреплению своего влияния в Крыму и на Кавказе. Много перевербованных турками горцев ведут подрывную работу в кавказских ханствах, возбуждая население к поддержке Османской империи, как единственной защитнице против неверных, то есть русских. Поэтому и обстановка в кавказских ханствах нестабильная, усугубляемая интригами, дворцовыми переворотами, стремлением одного ханства превратить другое ханство в данника.

Персия занимает выжидательную политику. Если у турок наметится успех в исламизации Кавказа и превращении его в свой протекторат, то и Персия начнет экспансию в ханства в долине реки Аракс. Все будет зависеть от того, какую политику на Кавказе продемонстрирует Россия.

— Как не хочется мне брать на себя заботу о кавказских царях, но придется, — сказала Екатерина. — Было бы лучше, если бы они были самостоятельными, но были нашими союзниками. Но нет у России союзников. Как кого-то прижмет, так бегут за помощью в Россию. А как опасность минует, так сразу физиономии воротить начинают, мол, мы бы и сами справились. А все из-за того, что мы стараемся быть порядочными перед Европой, а Европа не считает себя быть порядочной перед Россией. Поэтому и России нужно делать то, что выгодно ей, не обращая внимания на то, что Европа о ней будет думать. Пусть Европа заботится о том, что Екатерина о ней подумает. О тебе, шевалье, отзывы хорошие. Знаю, что не ждут тебя во Франции, поэтому и жалую тебя капитаном гвардии, пойдешь по квартирмейстерской части по странам Востока и фамилию тебе я придумала русскую, имею такое право. Раз ты в северной столице, то и будешь прозываться Северниным, и дети твои будут потомственными дворянами Северниными, записанными в книгу дворянских родов. Служи честно России, капитан.

Я поцеловал императрице руку в знак признательности за проявленную милость.

По случаю награждения мы с Берсеневым изрядно поднабрались на нашей квартире, устроив прощальный ужин, потому что ему выдали подорожную на поездку к родным в отпуск на месяц и снова в часть на границе с Крымским ханством.

Уложив спать подвыпившего новоиспеченного капитана, я лег в кровать со своей записной книжкой и задумался, не заметив, как сон подобрался и ко мне…

…вдруг я проснулся от того, что кто-то тащил меня за ногу, крича, что я пэдаре сухте. Я едва успел схватить свою палку и выдернуть ногу из рук нападавшего.

 

Глава 27. Мазар. Утро

— Вставай, собачий сын, сейчас ты узнаешь, как умничать!

Вожак приходивших к нам дервишей стоял со своей суковатой палкой, готовясь напасть на меня.

— Почему ты нападаешь на меня? — спросил я. — Мы мирно расстались и я не нанес тебе никаких оскорблений.

— Как не нанес? — вскричал дервиш. — Своим к месту и не к месту цитированием Корана ты посеял недоверие ко мне и неподчинение моих людей. Защищайся или для этого у тебя приготовлена сура из Корана?

— Есть сура 93 и называется она «Утро». Хочешь, прочту ее тебе? — сказал я, поднимаясь с земли.

— Прочти, сделай такое одолжение, умник, — сказал дервиш.

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного. — Я поднял обе ладони перед лицом, а палку придерживал правым локтем, чтобы отразить внезапное нападение. От этого человека можно было ждать всего, чего угодно. — Клянусь утром и ночью, когда она густеет! Не покинул тебя твой господь и не возненавидел. Ведь последнее для тебя — лучшее, чем первое. Ведь даст тебе твой Господь, и ты будешь доволен. Разве не нашел он тебя сиротой — и приютил? И нашел тебя заблудшим — и направил на путь? И нашел тебя бедным и обогатил? И вот сироту ты не притесняй, и просящего не отгоняй. А о милости твоего Господа возвещай.

— Ты вздумал издеваться надо мной? — закричал дервиш. — Я плевать хотел на твою восточную ученость. Я английский дворянин и никому не позволю быть выше меня. А ты много узнал, чтобы остаться в живых.

Сказав это, он сразу бросился на меня, и из нижней части его палки выскочило лезвие длиной не менее двадцати дюймов. Таким и живот можно вспороть и человека насквозь проткнуть. Возможно, что с другой стороны палки есть и ствол с огнестрельным зарядом.

Все разведки одинаковы, одинаковы и методы их работы. Разве что, некоторые считают себя умней других, и этим губят себя. Если бы мой противник проломил палкой голову одному из неподчинившихся дервишей, то он бы и дальше путешествовал в составе своей ватаги, а не врывался на утренней заре в мазар с целью нападения на более умного оппонента. Умный путешественник уклонился бы от ссоры, но у меня не было пути для отступления. Ценность моей информации позволяла мне не рисковать своей жизнью.

— Давай разойдемся по-мирному, — сказал я, — в степи все равно, кто кого одолеет. Степь все сохранит в тайне. Тебе не станет лучше от того, если ты одержишь надо мной верх, и мне не станет лучше. Зато посмеются те, кто должен был получить изрядную трепку твоей палкой. Вдвоем мы представляем серьезную силу, и я могу помочь тебе привести в чувство наглых дервишей, а потом уйду.

На лбу английского дворянина изогнулись морщины, как будто это мозги начали изгибаться, подвергая анализу только что услышанное. Гонор схлестнулся в схватке с разумом. Что же победит? Гонор неоднократно загонял англичан в угол, и только равноправные отношения с союзниками приводили к победе, но тогда о союзниках быстро забывали. Что поделаешь. Эта нация неисправима.

Резко щелкнула пружина, и лезвие в палке англичанина исчезло.

— Иди. Я тебя отпускаю, — сказал он. — С неучами я справлюсь сам. Кто же ты все-таки такой? Почему китайцы относились к тебе уважительно, и почему сейчас ты один идешь в обратную сторону? Не отвечай. Я знаю, что ты идешь доложить своим хозяевам о том, что все ханы степей и пустынь выбрали английскую королеву. Иди и доложи. Было бы глупо лишить их этого удовольствия.

Англичанин был явно доволен тем, что мог выказать варварам свое превосходство. Чего можно ждать от тех стран, если у них даже гимны звучат так, как настраиваются их граждане? Что стоит ежедневное прослушивание «Правь, Британия!» или «Боже, покарай Англию!» на фоне российского «Боже Царя храни!»?

Разговор шел на дари. Я мог отметить, что язык англичанин знал хорошо, в нем трудно было разгадать европейца, но некоторые аристократические элементы поведения отмечались. Тот же гордый постав головы. И я сказал об этом своему собеседнику. Не знаю почему, но это замечание его смутило и, когда я предложил вместе попить чай, он не отказался. Вражда, похоже, прошла. Недаром говорят: утро вечера мудренее.

У дервиша есть своя чашка и кружка, и каждый пользовался своей посудой. У меня оставался нават, кристаллический сахар в виде больших и маленьких друз, и я угостил им своего гостя. Хоть и непрошенный, но все равно гость. Мы не торопясь пили чай и беседовали на политические темы. Получение информации от противника тоже форма доблести для разведчика. Разговор шел с применением разговорных форм вежливости.

— Видите ли, уважаемый, — говорил мой собеседник, — хотя Россия и больше по размеру, чем Великобритания, но мы более цивилизованное и экономически развитое государство, поэтому именно мы сможем принести знания и процветание народам Средней Азии и Ближнего Востока. Что же можете дать вы, кроме насаждения своего православия и открытия питейных заведений, где будет продаваться водка?

— Чем же вы отличаетесь от нас? — парировал я. — Совершенно ничем. В питейных заведениях вы будете продавать свое виски, а ваши пасторы будут вести такую же миссионерскую деятельность. Вы не управляетесь в Индии и хотите отхватить кусок в Азии. Не подавитесь, сэр?

— Мы не подавимся, — горячился англичанин. — А вот вам, зачем такое приращение территории к тому, что вы уже имеете? Вы даже не знаете, что есть в вашем государстве и сколько народу в нем проживает. Вы не можете освоить того, что досталось вам в период великого переселения народов и войн.

— Мы обязательно освоим все, — с достоинством отвечал я, — а Азия нам нужна, чтобы избежать дружеских объятий таких стран, как ваша. Можете мне не поверить, но на смену монголо-татарскому игу придет европейское иго. Да-да, просвещенная Европа, пережившая эпоху Возрождения и Ренессанса, придет на смену монгольским ордам и постарается поставить Россию на колени. Если мы доживем, то вы вспомните мои слова и поймете, что с Россией лучше дружить, чем воевать. Александров Невских у нас хватит на всех.

— Интересно вы говорите, — засверкал глазами английский дервиш. — Я вижу, что вы не русский по рождению, вы русский по духу, но Россию погубит расизм. Пренебрежительное отношение наций друг к другу расколет Россию на множество карликовых государств, которые с открытыми ртами будут ждать подачек от Запада. Если ваш царь начнет рубить головы за преступления на почве национализма и обеспечит действительное единство народов России, то вы будете непобедимы. Нам бы ваши возможности, то богатее нашего государства не было бы в мире. Спасибо за чай. Храни вас Бог.

— И вам удачи во всех ваших делах, — искренне пожелал я ему.

Дервиш поднялся и пошел в сторону, где начинались земли эмира Бухары.

 

Глава 28. Столица Степного края

Я шел домой. До дома, где родился, я не дошел, но доберусь обязательно. Когда-нибудь. Свое задание я выполнил и возвращался в тот город, который стал мне родным, и где меня ждала невеста.

Я отсутствовал полгода. Человеку современному покажется, что за полгода можно исколесить полмира. Да, и он будет прав, если кроме своих ног он будет иметь какие-то фантастические средства передвижения, типа самодвижущихся повозок, сапог-скороходов и летающих ковров. Но даже сапоги-скороходы потребуют от человека физической выносливости не меньшей, чем должен иметь кузнец, занимающийся ковкой морских якорей.

Не всем эти машины подойдут и не все люди смогут летать, хотя, в нашей жизни происходит много чего удивительного, и я поверю в то, что человек при помощи чего-то сможет летать, а пока ему приходится передвигаться на ногах или на лошадях и лодках по рекам и озерам.

За те полгода, что меня не было, я обошел достаточно много мест, встречался с разными людьми и проводил с ними долгие часы в беседах, молитвах и увеселениях. Зато и люди эти запоминаются не как мимолетные знакомые, а те, кого ты помнишь и ждешь, что от этих людей с курьерской почтой придет через год или через полгода письмо, где он опишет обо всем, что с ним приключилось, ожидая того же и от тебя.

Вернулся я примерно так же, как и уходил. В условленном месте на кочевье меня ожидал один из скотовладельцев, который сразу же отправил своего сына с сообщением. После его возвращения мы отправились в сторону Степного края. Там меня встретил возчик из Семиречья, привезший меня на одну из заимок, где я помылся в настоящей бане, побрился и надел свой, ставший мне даже великоватым, мундир. Я снова вернулся в свой мир. Я не побывал в Ардебиле, но я все равно там побываю.

Утром к дому подъехала легкая бричка с казаком. После небольшого отдыха мы поехали в старинный город на одноименной реке.

Я был инкогнито поселен на одной из квартир в городе и целыми днями сидел за столом, описывая приключения и отдельно выделяя ту информацию, которая нужна для принятия важных решений высшим руководством и для доклада императору по поводу присоединения новых территорий России.

Доклад состоял из трех частей: общая часть с описанием моего маршрута и его особенностей, координат нахождения тех или иных населенных пунктов, настроениях местного населения; вторая часть — персоналии и их характеристики, включая мелкие детали их туалета и привычек; третья часть — информация о деятельности иностранных представителей и общие политические приоритеты ханов степи и пустыни. Я еще не был готов для того, чтобы делать общие выводы, но понимал, что близкое соседство с Западом всегда вредно для России.

Пассивная позиция России приведет к тому, что со всех сторон ее будут окружать форпосты западных «друзей» и лучше создать свои форпосты, сделав ханов своими друзьями, чем эти же форпосты создадут наши недоброжелатели, превратив ханов в наших врагов. Это политика и я, по сути, восточный человек интуитивно понимаю, что нужно делать.

Государство не должно заботиться о том, что о нем будут говорить, оно должно делать то, что соответствует его интересам. Что бы Россия ни делала, ее все равно оклевещут.

Другое государство сделает то же, но его действия получат одобрение, но только не действия России. Поэтому нормальный российский император должен равнодушно относиться к тому вою, который всегда поднимается, когда Россия предпринимает стратегически важные решения.

Чем больше вой, тем правильнее наше решение. Когда мы делаем что-то в ущерб интересам России, то наши западные «друзья» нас только медом не обливают и не облизывают. Плохо, когда тебя ругает друг и хвалит враг. А друзей у России нет. Могут быть только союзники, за которыми нужен глаз да глаз.

Каждый мечтает разбогатеть на ресурсах России и отхватить кусок территории. Нужно ставить памятник нашему императору за то, что он ни к одной присоединенной территории не прибавляет ни кусочка российской территории. Мало ли как сложится ситуация, найдется какой-нибудь дурак, который объявит границы губерний государственными границами и будет Тифлисская губерния владеть Елизаветградом или к Бухаре будет присоединен Екатеринбург, а в состав княжества Финляндского войдет Санкт Петербург. Абсурд, но любой абсурд может стать реальностью. Дай Бог, чтобы мои мысли не стали реальностью и чтобы не наградил Бог Россию безумным царем.

Доклад мой был одобрен генерал-губернатором Степного края и вместе с выводами был направлен в столицу. Мое инкогнито было закончено, и я в дорожной одежде с вещами приехал на свою квартиру. Я снова стал членом интеллигентной части губернского города и первым делом побежал с визитом в дом своей невесты. Только любовь правит миром, и она вела меня вперед к Настеньке.

Оказывается, что мой дядя и господин Левашов уже обговорили время нашей свадьбы, и я приехал почти что к венчанию, которое должно состояться через неделю. Ах, дядя, дядя. Все-то он знает и все рассчитывает очень точно, веря в мою счастливую звезду.

Свадьбу сыграли пышно. Венчание в Никольском соборе, свадебный ужин в ресторации, прогулка по набережной реки и осмотр снятой нами комфортабельной квартиры из трех комнат для молодой семьи.

Еще через три месяца Высочайшим указом мне было присвоено звание поручика и пожалован орден Святого Равноапостольного князя Владимира 4-й степени. Без мечей. Как будто у меня был небольшой променад на кислые воды в Баден-Баден. По-русски это звучит как «куп-куп». Так и надо называть этот город. А мне уготован для путешествий Восток…

Я так и служил по квартирмейстерской части, выезжал в секретные командировки инкогнито и официально курьером в посольства России. У меня родился сначала сын, а потом дочка. Жизнь протекала ровно и спокойно. Мимо прошла и Крымская кампания, завершившаяся неприятно для России. Строго по сроку шли чины и давались ордена как за выслугу в должности, так и за выполнение сложных заданий. Я уже был подполковником, когда меня назначили заместителем начальника Сибирского кадетского корпуса.

Однажды, просматривая списки кадетов, я увидел знакомую мне фамилию. Севернин. Севернин. Может, однофамилец, но, посмотрев на данные о его родителях, я понял, что это сын того Севернина. Но почему я его знаю? Откуда мне известно, что его дед, генерал Севернин и есть шевалье д'Анси, обласканный императрицей Екатериной. Но откуда это известно мне, полковнику Найденову, который тоже не всегда был Найденовым, а носил имя Реза Мухаммади. Возможно, что мазар, в котором я ночевал, был прибежищем и для шевалье д'Анси, а мазар то ли действительно читает чужие мысли, то ли собирает в себя все то, что доступно только Космосу, прячущему свои тайны в такие места, которые доступны только посвященным.

 

Глава 29. Дневники

Мой отец, отставной поручик Севернин, привез меня в Сибирский кадетский корпус. Вся семья хотела, чтобы я учился в Пажеском корпусе: И происхождение позволяло, и заслуги деда моего, и материальное состояние семьи, но отец сказал:

— Службу нужно начинать не с гвардейских вечеринок и не с пажеской службы в императорском дворце, а со службы в строю рядом с людьми достойными, хоть и званием тебя ниже.

Бабушка моя причитала, что ее любимого внучка по своей воле ссылают в Сибирь. Дед ничего не сказал, но поступок своего сына одобрил.

Корпус был казачьим, и мне предстояло стать казаком на какое-то время. С другой стороны это хорошо. Кавалерийская выучка казаков всегда была на высоте. Казачьи части соревновались с чисто кавалерийскими частями в конной подготовке и частенько казаки срывали пальму первенства. Казаков считали как бы помужиковатее породистых кавалеристов, но когда начинались настоящие дела, то забота была не о породистости, а о славе воинской и тут казаки себя проявляли с весьма похвальной стороны. Хотя, но это больше разговоры, если сравнить содержимое седельных сумм вернувшихся из похода кавалеристов и казаков, то вы не найдете никаких отличий. Так что все разговоры о блестящих глазах казаков при виде чего-то ценного — выдумка. У нормального казака глаза блестят тогда, когда навстречу ему идет дивчина статная да лицом прекрасная. Тут не только у казаков глаза заблестят.

Дневник я почти и не вел. Работа была такая, что в дневники не заносится, а хранится в писаных от руки документах в секретной канцелярии для доступа по особому распоряжению главноначальствующего командира по квартирмейстерской линии. Донесения боевые в канцелярии рангом пониже. Рапорты о происшествиях и о делах материального свойства в той же канцелярии, только в другом ящике.

Каждый шаг военного человека должен быть задокументирован, чтобы знать, сколько казенного сукна пошло на пошив мундиров, шинелей, шапок, фуражек, сколько кроя кожаного выдано для пошива сапог парадных и сапог повседневных, сколько выдано пуговиц орленых больших и малых, сколько пошивочных денег выдано на руки и сколько предъявлено квитанций от портных о стоимости пошитого обмундирования. В отпуск ли уходит офицер или по болезни отсутствует, все это заносится в историю части, даже то, сколько порошков ему было выписано в лазарете. Скучная получится книга, если собрать все бумажки, которые следуют за каждым военным по мере его продвижения по службе.

Хотя, некоторые люди считают, что чтение этих бумажек доставляет большее удовольствие, чем описание каких-нибудь природных красот. Такие люди говорят: а вот если бы еще к этой книге прилагались меню праздничных обедов и ужинов по случаю тех или иных государственных или полковых праздников, то этим бумажкам можно было бы внимать как торжественной музыке господина Глинки или венским вальсам господина Штрауса. Может быть. На любителя.

В младших классах корпуса было не до дневников. «Патронаж» старших классов кроме как дедовщиной в прямом смысле слова и не назовешь. Воспитанники старших классов были разными. Одно скажу, что из утеснителей порядочных людей не выходило. Пусть он обсыпан золотым шитьем и бриллиантовыми орденами, но человек, бывший с детства порядочной сволочью, останется такой же порядочной сволочью и до конца дней своих.

Трус может стать храбрецом. Рассеянный может натренировать свою память. Горбатый — выправиться на строевом плацу и поражать своей строевой выправкой. Мазила станет снайпером. Но сволочизм никаким благородным происхождением или манерами не скрыть. Это клеймо человеческое, а многие люди думают, что если ребенок в детстве выкалывал глаза животным, то он может вырасти в прекрасного человека, главное обучить его политесу и танцам. Никогда.

Так и я после выхода из корпуса поддерживал внешне приязненные отношения с теми, кого не уважал и даже ненавидел, подмечая в них все те же черты, которые они демонстрировали в корпусе, унижая и издеваясь над младшими воспитанниками. Почему он не предпринимал попыток так же поиздеваться над старшими воспитанниками? Он же человек умный. Младшие воспитанники беззащитные и отпора дать не могут, а старшие могут и покалечить. Все бессмысленные жестокости, совершаемые в войнах и в стычках, совершаются именно этими людьми.

Делать какие-то записки в корпусе означает дать козыри утеснителям. Военная организация жестокая. Чисто душевные люди в ней редкость и они либо уходят, либо погибают как люди или как личности, становясь теми же, кто был для них внутренним врагом. В волчьей стае не гавкают. Собственно это же пытался сказать и бывший офицер господин А. Куприн, которого нам приходилось читать украдкой. У него не хватило сил подстраиваться под общий хор, зато у него хватило смелости открыто сказать об этом, выслушивая постоянные оскорбления от утонченных натур в блестящих мундирах, не желающих признавать ясно видимых пороков.

У каждого кадета была надежда, что после выпуска все переменится, все станут офицерами и приобретут то благородство, которое дает чин. Боже, какие детские заблуждения. В старших классах я занимался защитой младших воспитанников, и они липли ко мне как к старшему брату, что вызывало раздражение у моих одноклассников и ухмылки у воспитателей и некоторых преподавателей.

После выпуска из корпуса я только начал делать первые пометки и то после того, как я начал осознавать, что я очень много знаю и что мое прошлое не так мало, каким оно было при поступлении в корпус. Я вдруг открыл в себе, что я знаю несколько восточных языков, понимая, о чем говорят торговцы в лавке колониальных товаров. Все это я и записывал в небольшой тетради, которую хранил в укромном месте в своей скромной офицерской квартире. Однажды, совершенно бессознательно я начал писать справа налево, проговаривая про себя те буквы, которые у меня получались в виде волнистой линии с точками сверху и снизу: ман дар сибири зэндеги миконам. Я не верил своим глазам. Я писал по-арабски, что «я живу в Сибири».

По этому поводу я как-то затеял разговор с нашим полковым врачом господином Введенским. Вот уж действительно человек прекрасный во всех отношениях. Одно слово — врач. Кроме воинской присяги на верность Царю и Отечеству еще давал клятву Гиппократа и неукоснительно следовал обеим клятвам.

Как-то случилось так, что после занятий на стрельбище я предпочел идти домой пешим порядком и догнал нашего эскулапа. Разговор шел об общих вопросах и вдруг я спросил, а бывает ли так, что человек может чувствовать в себе, что он уже прожил какую-то жизнь и сейчас живет совершенно другую.

Господин Введенский, пользуясь тем, что я оказался благодарным слушателем, прочитал мне целую лекцию об этом, рассказав и об инкарнации, и о нервных потрясениях, называемых стрессами, которые могут вызвать воспоминания прошлого, передавшиеся с генами моих дальних предков, и сказал, что в принципе явление это далеко не исследовано. Он посоветовал мне понаблюдать за собой, чтобы выяснить, не снятся ли мне правдивые сны из прошлого и будущего.

На мой вопрос, почему это могло произойти со мной, доктор напомнил мне случай, когда два года назад на этом же стрельбище погиб полковник Найденов, обучая меня снайперской стрельбе стоя из винтовки Хайрема Бердана нуммер два калибра 10,7 мм.

Полковник стоял сзади меня, одной рукой держа мою руку на цевье, а другой рукой нажимая одновременно со мной спусковой крючок. Вдруг после щелчка ударника выстрела не последовало. Полковник быстро поднял рукоять затвора и в это время прозвучал выстрел. Что-то в капсюле сработало с замедлением. Вероятно, я еще держал нажатым спусковой крючок, потому что под давлением пороховых газов затвор вылетел из винтовки и поразил полковника. Он так и умер, обнимая меня.

Мое потрясение было настолько сильным, что я неделю провел в лазарете под наблюдением доктора Введенского. На похоронах я не был, но говорят, что все очень скорбели о несчастном случае, унесшем жизнь перспективного и заслуженного офицера, для которого служба в кадетском корпусе была одним из этапов его успешной карьеры.

 

Глава 30. Погранстража

Через год службы в казачьем полку я подал прошение о переводе меня в Отдельный корпус пограничной стражи с откомандированием в Туркестан по причине владения мною восточными языками и желания получить ценз для поступления в Николаевскую академию Генерального штаба.

Мое прошение было удовлетворено быстро. Отец, правда, удивился моему решению, сказал, что он горд моими успехами и способностями в течение короткого времени изучить восточный язык.

Перевод в погранстражу всегда считался чем-то вроде понижения по армейской линии, потому что количество генералов и полковников в корпусе было ограниченным, и карьерный рост никак не мог сравниться с армией. Но погранстража находилась на передовом рубеже и всегда была возможность отличиться даже в мирное время. Да и форма казака очень просто переделывается в пограничную: убираются лампасы и вшиваются зеленые канты. Таким же зеленым кантом обшивается воротник и обшлага рукавов. Фуражка с зеленым верхом и каждый скажет — пограничник.

Когда я пришел на службу, в погранстраже проходили службу 38 тысяч человек, из них 1077 офицеров и генералов (православных 954, лютеран 60, католиков 49, мусульман 10).

Молодые бойцы погранстражи давали клятву перед святым Крестом и Евангелием. Потом в текст присяги были внесены такие изменения, чтобы ее смогли принимать и представители других конфессий.

Если вы думаете, что у вас на плечах золотые погоны и вы сможете служить в пограничной страже, то вы глубоко заблуждаетесь в том, что у вас сразу что-то получится.

Меня снова стали учить, начиная с самых азов. Сначала тактика действий контрабандистов и прочих нарушителей границы. Организация наблюдения за переправщиками живого товара и галантереи. Ухищрения контрабандистов при перемещении товаров. То алмазы в сахаре везут, то алмазы в воду бросают, где их вообще не видно. Хотя опытный глаз, знающий коэффициент преломления света, сможет уловить тонкую грань между водой и бриллиантом.

Или по следам можно определить, что какая-то собачка постоянно шастает туда-сюда. Два хозяина у нее. На шею мешочек и вперед. Прибежала, в мешочек деньги, лакомство с руки и обратно.

Или везет мужичок сено, а в повозку такие лошади запряжены, королю не стыдно на такой лошади перед военным парадом появиться.

Или цыганка или модница столько навесит всяких украшений на себя, что идет вся и шатается. Если к нам идет, то добро пожаловать. Если от нас, то будьте добры на досмотр к надзирательнице на посту, которая специально по этому делу содержится и входит в штат таможенных контролеров.

Был один запрет на медоносы по карантинным соображениями, так ловкачи стали друг против друга улья ставить и пчелы быстренько переносили мед через границу, минуя таможенников и патрули погранстражи.

Пограничники и таможенники были люди зажиточные, относясь к министерству финансов. Финансисты понимают, что если деньги не пущены в дело, то государство несет убытки. Если пограничников держать на мизерном жаловании, чтобы только ноги тянули, то такие голодные пограничники начнут брать взятки и правительство потеряет намного больше, чем оно сэкономит на семьях и детях пограничников.

Вот и стали выплачивать таможне и погранстраже четверть стоимости задержанной контрабанды. Ох, и взвыли контрабандисты, а пограничные служащие решили, что они на поимке контрабандистов будут иметь больше, чем сидеть у них на копеечном крючке. А если какой-то контрабандист доберется до власти, то пограничники снова будут нищенствовать и скрепя сердцем брать на лапу — жить-то все равно надо.

Люди, занимающиеся контрабандой, частенько не останавливаются даже перед смертоубийством, чтобы никто не узнал о каких-нибудь серьезных делах, особенно тех, в которых замешаны иностранные разведки. Вот тут-то и начинают работать специальные отделы Отдельного корпуса погранстражи.

Все местное население работает на пограничников, сообщая о появлении неизвестных людей в пограничной полосе. Хотя перейти границу можно, если хорошо знаешь обстановку, местность и систему охраны границы. А кроме отдельных переправляемых лиц иногда целые банды переходят границу для грабежей, торговли опиумом и людьми, которых захватывают в качестве заложников. Особенно этим промышляли приграничные афганские племена, не особо церемонящиеся с законами соседнего государства. Вот тут-то пограничникам и приходится показывать, кто в приграничной зоне хозяин.

Возможность отличиться представилась очень быстро. К вечеру не вернулся разъезд урядника Каргаполова. Казак он бывалый, в страже служит давно и если он не прибыл вовремя, то что-то случилось. Тут же эскадрону был дан сбор, а вперед был выслан конный взвод под моим командованием. Разъезд был побит. По количеству следов лошадей определили, что топталось человек двадцать. Один пограничник оказался живой, только тяжело раненный. Он и показал нам, в какую сторону пошел неприятельский отряд. Отправив связного к командиру батальона, я пошел на преследование банды. Время терять было нельзя.

Конная погоня всегда долгая. На сколько верст проходишь ты, на столько же верст противник уходит от тебя. Догоняет тот, кто умно расходует силы лошадей и всадников, кто более заинтересован в том, чтобы поймать ворогов. И у них задача — скорее уйти от погони.

Привалы у нас были сокращенные, недолгая кормежка лошадей, губы водой смочили и вперед. К утру мы их настигли. Они только успели сесть верхом, как мы навалились на них из-за небольшой высотки, предварительно дав отдых нашим лошадям. Они тоже не железные.

Схватка была короткой. Я сейчас и не вспомню, как все происходило. Сшиблись конями, махали шашками. Пока мы сражались, человек пять стали уходить, ослабив банду и деморализовав ее.

Рассеяв бандитов, мы бросились в погоню за пятеркой. Видим, что наши разъезды стали им дорогу перекрывать. Они развернулись и бросились на нас, чтобы пробиться в сторону границы. Курбаши в лохматой папахе и на черном текинце скакал на меня, держа в вытянутой руке шашку. После первой схватки я уже воспринимал ход боя, чувствуя, что противник мне достался опытный и просто так его не одолеть. На ходу он пытается скрестить шашки так, чтобы его шашка, не встречая сопротивления, опустилась до гарды, а затем резким режущим движением поразить соперника.

В первом заходе я не дал применить этот прием, зато и получил удар острием клинка по щеке. Во втором заходе я применил откуда-то ставший мне известным прием уклонения от удара. Чей-то голос мне сказал:

— Азарт губит все дело, заставляет человека спешить в любом деле. С девушкой нужна страсть, в бою — расчет, в игре — ум.

Я пропустил удар его шашки, ударил ее сверху и сделал выпад острием вперед. Курбаши опустил руку и начал валиться с коня. Острая шашка хозяина спасает, тупая — губит.

Ко мне подъехали казаки моего взвода и окружили нас. Курбаши был еще жив. Мы оказали ему помощь, перевязали и повезли в расположение для допроса. Его шашку я взял себе в качестве трофея. Оказалось, что и я получил рану в щеку, а еще ранил и пленил курбаши.

Раненный предводитель афганской шайки ехал и возносил молитвы Аллаху, чтобы он помог разделаться с мальчишкой, который победил непобедимого Аюб-бека. Я на дари сказал ему, что воинское счастье изменчиво и на смену старости всегда приходит молодость. Это заповедано Аллахом.

Аюб-бек посмотрел на меня и сказал:

— Ты прав, но особенно не хвались, скоро ты узнаешь то, что лучше бы тебе этого не знать. Хотя человек, отмеченный печатью счастья, справится и с этим.

Что пленник хотел этим сказать, я так и не понял.

В реляции о стычке командир полка ходатайствовал о награждении меня орденом Святого Владимира четвертой степени с мечами за ранение и пленение вожака банды разбойников.

 

Глава 31. Наш человек в Ардебиле

Жизнь в погранстраже текла размеренно. Служба. Боевая учеба. Вечера в офицерском собрании. Проведение читательских кружков, заслушивание докладов по истории военного искусства и разбор операций пограничных полков по уничтожению крупных банд. Полковые праздники. Танцевальные вечера. От последних я старался уходить, потому что после нескольких танцев подряд с одной и той же девушкой требовалось делать предложение, иначе девушка считалась скомпрометированной, а я готовился к поступлению в академию. Не все одобряли мои занятия, но офицеры поопытнее с пониманием относились ко мне.

На исходе первого года моей службы в погранстраже командир полка отправил меня в штаб Туркестанского округа с особым пакетом. В штабе округа меня сразу направили к начальнику спецотдела. Молодцеватый полковник с аксельбантами Генерального штаба проверил меня на знание восточных языков и обычаев. Мой фарси был оценен на отлично, да и как могло быть иначе, если я временами даже думал на нем и шептал молитвы во славу Аллаха.

Обстановка на Восточном направлении в то время была сложной. Спецотделу приходилось работать против массированного проникновения сикрет интеллиджент сервис Англии в Туркестан. Для выполнения своих заданий они использовали представителей местных племен или их единоверцев.

В Афганистан засылали только афганцев, в Персию — шиитов, так как сунниты для них враги. Зато в русский Туркестан отправляли всех без разбора. Агент из племени устуриани в течение года разъезжал по Туркестану и выехал через Кушку. Бывший самаркандец по заданию английского полковника Дина более двух лет жил у своих туркестанских родственников. Бывший бомбейский полицейский преподавал индустани на курсах восточных языков в Ташкенте. Заброска разведчиков производилась через Афганистан.

Спецотдел тоже не сидел без дела, противодействовал английской разведке и имел своих людей в основных афганских племенах и в державшемся особняком Иране. Иран интересовал особо, потому что там начались противоречия между Россией и Германией в вопросе строительства там железных дорог.

Англия стремилась усилить эти противоречия, чтобы перетянуть Россию на свою сторону, а Германия наоборот подчеркивала важность дружеских отношений с Россией, которая могла принять германскую сторону в англо-германском противостоянии (Gott! Grabe England!). Мировые войны готовятся задолго до того, как они начнутся.

Я был нужен для связи с человеком, который занимал важное положение в транспортном департаменте провинции (остане) Ардебиль. Провинция в основном азербайджанская и талышская, но основную роль в ней играют персы. Нужно было передать агенту деньги и просьбу отдать предпочтение в строительстве дороги в провинции немцам. Таким образом, усилятся англо-германские противоречия и останутся нормальные отношения России с Германией и с Англией. В конце концов, эти противоречия не позволят строительству начаться, и подряд на строительство по объективным причинам будет отдан России, как стороне нейтральной в этом вопросе. Многоходовая комбинация защищает нашего агента и усиливает влияние России в приграничной Персии.

Полковник дал мне досье на провинцию и приказал изучить подробно, чтобы я с закрытыми глазами мог найти нашего человека в Ардебиле.

Ардебиль — столица ханства, созданного после смерти в 1747 году Надир-шаха из персидской династии Афшаров. Ханство было захвачено в 1784 году Кубой (это не американское государство Куба, а азиатское ханство). Фатали-хан объединил вокруг Кубинского ханства Дербентское, Бакинское, Ширванское ханства. В 1806 году Куба была присоединена к России по Гюлистанскому мирному договору 1813 года. Затем принадлежность его к Персии восстановлена 2-м ханом Назарали с помощью Карабаха и стало вассалом Каджаров. Ардебиль был возвращен Персии в результате российско-персидских войн. Ардебиль граничит с ханствами Талыш, Карабах, Тебриз, Мегаре, Килан. Ханство разделено на махалии (районы): Ашаги Мекшин, Юхари Мешгин, Вилким, Арша, Угаррут (Угарли) и Астара.

Затем я перечитывал перечень улиц, рисунки лавок, зданий, адреса учреждений, описание тех или иных улиц, жителей города. Чем больше я читал материалы досье, тем сильнее я понимал, что я хорошо знаю этот город и людей, которые живут там. Какие-то детские воспоминания об Ардебиле, об улице, на которой я жил. Я никому не говорил об этих видениях, чтобы меня не признали человеком с сильными отклонениями в психике. Пусть будет все так, как оно есть.

Проверку по знанию города я сдал на отлично. Начальник отдела даже удивился таким познаниям молодого офицера.

Последним мне дали маленькое досье того человека, с которым мне предстоит встретиться. Я смотрел на рисованный портрет человека, и этот человек был родным мне. По возрасту он был старше меня, но я помню его, когда он был моим младшим братом и мы вместе бегали по двору нашего дома, громко крича и смеясь, вызывая притворное ворчание нашей матери Сокия-ханум. Я даже знаю, в каком месте спрятана золотая монетка, которую наш отец подарил нам в качестве основного капитала, из которого должно вырасти богатство семьи Мохаммади.

Место, в которое мы спрятали монетку, мы не поливали водой, чтобы не привлечь к нему внимание. Золото должно расти и без воды. Оно не будет давать корни, а будет увеличиваться в размере и через какое-то время эта монетка вырастет до размеров мельничного жернова. Тогда мы продадим эту монету, и семья Мохаммади будет самой богатой семьей в Иране.

Его брат, Реза Мохаммади, после службы в канцелярии губернатора Ардебиля был взят в шахский дворец и с особым поручением уехал в далекую Россию, там он умер и был похоронен на мусульманском кладбище в Петербурге.

Чувство двойственности меня не покидало. Я знал, что полковник Найденов был большим специалистом по восточным языкам и на Востоке никто не мог отличить его от настоящего восточного человека, проживающего то ли в Иране, то ли в Афганистане, то ли в Багдаде. Неужели его знания передались мне?

Вообще-то получается, что не только знания, но и его личность перешли ко мне в тот момент, когда его душа покинула тело. Если я буду часто и подолгу думать об этом, то я перестану быть тем, кто я есть на самом деле и стану тем, в кого я начинаю превращаться.

Нет. Я должен быть самим собой. Если даже что-то и произошло, то все равно я это я и никак я не могу быть полковником Найденовым в моем теле. Я еще в нормальном психическом состоянии и могу только сострадать душе погибшего, вечная ему память. Так и есть, он вечно будет жить во мне. Пусть живет, потому что это был необыкновенный человек, на которого я всегда хотел быть похожим.

Главное — не потерять рассудок в такой ситуации. А для этого нужно воспринимать все происходящее как само собой разумеющееся и не удивляться ничему. Пусть удивляются другие.

Я буду выступать в качестве сына одного из афганских чиновников, приехавших в Иран для изучения богословия в медресе Ардебиля. Легенда ни к чему не обязывает, но зато позволит мне обратиться в дом Мохаммади с просьбой о найме у них комнаты для жилья, так как семья живет достаточно скромно и источником дохода является жалование сына хозяйки — Абдуллы Мохаммади.

 

Глава 32. Пасть недрессированного льва

Для подтверждения легенды я выехал в Афганистан вместе с одним из наших помощников и пожил какое-то время вблизи дома того человека, родственника которого мне предстоит играть. Из Афганистана я поехал в Иран с достаточно скромными средствами, чтобы не быть по дороге ограбленным. Деньги уже находились в Иране. У меня был адрес и пароль к тому человеку, который должен передать мне нужную сумму.

Ардебиль я узнал еще при подъезде к нему. Что-то защемило мое сердце, и я готов был выскочить из повозки, чтобы быстрее побежать к моему дому и обнять родителей, но я должен сидеть спокойно, чтобы никто даже и не подозревал о той буре, которая играла в моей душе.

Я вышел из повозки недалеко от дома покойного Ибрагима Мохаммади. Дом был такой же, только больше постарел, дверь сильно рассохлась и покрылась трещинами как кожа человека, достигшего большого возраста или как у дерева, которое перевалили за трехсотлетний рубеж. Металлическое кольцо было отполировано так, что более походило на серебро, а не на кованое железо. Я постучал. Открыла девушка. Судя по одежде, прислуга. Прикрывая от меня лицо, спросила:

— Что угодно господину?

— Проводите меня к хозяину, — попросил я.

— Хозяин в присутствии, дома только его мать, — сказала служанка.

— Передайте хозяйке, что ее хочет видеть путник из соседней страны, ищущий крова и тепла, — сказал я.

Через какое-то время служанка вернулась и пригласила в дом.

Сокия-ханум была одета в черные одежды, но даже ее возраст не мог скрыть ее прежнюю красоту. Мне так и хотелось броситься к ней со словами: мама! Но мне просто пришлось удерживать себя от любого необдуманного поступка, которое могло быть расценено как глумление над памятью покойного сына.

Я смиренно изложил свою просьбу о сдаче внаем комнаты бедному студиозису-шииту из соседнего Афганистана на время его обучения в Ардебиле, обещая уплатить ту сумму, которую укажет мне хозяйка.

Хозяйка предложила мне присесть за маленький столик, за которым любил сидеть отец, попивая свежезаваренный чай с мелкими кусочками сахара, и предложила мне чай в изогнутом стаканчике ормуде.

— Подождите, агаи, скоро должен придти мой сын и я должна посоветоваться с ним по вашему вопросу, — сказала Сокия-ханум.

Восточные обычаи не предполагают молчаливое сидение двух людей в одной комнате. Сокия-ханум, как женщина в возрасте, имела большие преимущества перед молодыми женщинами: она могла вести переговоры с мужчинами и вообще находиться в их обществе почти как равный с ними человек. Женщина задавала вопросы о том, как я ехал, длинна ли дорога, какие люди живут в соседних странах и тому подобное до тех пор, пока не раздался стук в ворота. Пришел ее сын.

Абдулла вошел в комнату, и я поразился, каким красивым и статным мужчиной с поседевшей бородой стал мой младший брат. Обменявшись приветствиями, я снова изложил мою просьбу. Мать что-то сказала ему на ухо и ушла.

— Молодой господин, — сказал Абдулла, — моя мать не возражает сдать вам комнату на то время, какое вам потребуется. Вообще-то, мы не сдаем внаем комнаты, но для вас мы сделаем исключение и только потому, что вы приехали изучать богословие. Это похвальное занятие.

Жалование у чиновников даже такого ранга как у Абдуллы не такое уж большое, чтобы шиковать и блистать золотом дома и в присутствии. И семья у него немалая, и обстановка в доме говорит о том, что семья знает цену деньгам и не разбрасывает их на смену обстановки и покупку различных безделушек. Мы договорились о цене в тридцать риалов в месяц, а если я добавлю еще десять риалов, то в его доме могут готовить для меня пищу. Мы договорились обо всем, и я сразу заплатил за проживание за месяц.

Мне отвели комнату, в которой мы жили вместе с Абдуллой, когда были маленькими. Практически все осталось на месте.

— У меня был брат, — сказал хозяин. — Но он давно умер и мы храним в этой комнате все так, когда он еще был жив. Моя мама почему-то согласилась сдать вам эту комнату, хотя в нее она не пускает никого, и я тоже не возражаю против того, чтобы вы жили здесь, потому что вы как-то располагаете к себе людей. Если вы не возражаете, то я хочу вас сегодня пригласить на ужин и познакомить с моей семьей.

Ужин был вкусный. Плов, огурчики-корнесоны, фрукты, чай и к нему лаваш, сыр, мед. Когда я машинально оторвал кусочек лаваша, сложил его уголком, положил туда сыр, сверху добавил мед и ловким движением отправил все это в рот, машинально облизав указательный палец, Сокия-ханум вдруг заплакала, а Абдулла открыл рот и очень странно стал смотреть на меня.

— Извините нас, — сказал Абдулла, — но так ел только мой старший брат Реза. Извините нас, просто, глядя на вас, мы вспомнили его. Извините нас, молодой господин.

Сокия-ханум старалась подложить мне самые лучшие куски, как и своему внуку, который как две капли воды был похож на моего брата.

Ночью я проснулся от того, что в дверь вошла Сокия-ханум с масляной лампой. Убедившись, что я сплю, она подошла ближе и стала разглядывать мое лицо. Потом так же тихонько ушла, стараясь меня не разбудить. Вероятно, что-то в моем поведении напоминает о ее сыне. И это и хорошо, и плохо.

В течение недели я посещал мечети Ардебиля, покупал религиозную литературу и во время этих походов зашел к человеку, который передал мне деньги, предназначенные для нашего человека. Абдуллы.

Когда я уже был готов к поездке, начальник спецотдела как-то сказал, что наш помощник еще не был проверен на конкретных делах, поэтому мне нужно сначала присмотреться к нему, поможет он нам или нет.

Если это перевести на нормальный язык, то наш помощник, возможно, и не знает, что он наш помощник. Он готов помочь своему хорошему знакомому, но не знает характера этой помощи. Практически, я должен был завербовать помощника и только после этого попросить его оказать содействие английской стороне.

Я даже не знаю, как бы мне пришлось действовать и сколько бы на это ушло времени, если бы это не был мой брат, который к тому же и не знает, что я брат только в душе. Загадка на загадке и проблема на проблеме.

Сунься я к другому человеку, а он бы донес на меня в контрразведку. Арест. Зиндан. Средневековые пытки. Не знаю, сумел бы я удержать язык за зубами или нет? Честно говоря, такое задание можно было назвать пастью недрессированного льва.

 

Глава 33. Кольцо

Через неделю я попросил Абдуллу показать маленький садик, который был во внутреннем дворе дома. Брат сказал, что садиком это назвать это трудно, но он готов это сделать.

В садике я попросил Абдуллу быть мудрым и не предпринимать ничего, не подумав о последствиях. Абдулла молчал. Тогда я подошел к стене у дома и при помощи перочинного ножика выкопал ямку глубиной сантиметров десять, откуда достал золотой риал и подал его Абдулле.

— Ты помнишь, что мы хотели сделать с этой монетой? — спросил я. — Она так и не выросла размером с мельничный жернов.

Ошеломленный Абдулла подошел к ямке и растерянно сказал:

— Сколько раз я искал эту монету, но так и не нашел.

— Извини меня, Абдулла, но эту монету я перепрятал и закопал ее намного глубже, на всякий случай, — сказал я. — Пойми меня правильно. Я не твой брат, но знаю, что в моем теле душа твоего брата. Он был офицером русской армии и умер у меня на руках. В России его похоронили живым, и русские спасли его. Я же вижу, что даже ем как Реза. И мама так же страдает, когда смотрит на меня. Ни Аллах, ни Иса не отрицают воскрешения людей. Твой брат воскрес во мне. Никто этому не поверит. В это может поверить только брат.

Я напомнил Абдулле, как он испугался гюрзы, которая заползла в наш садик. Как я закрыл его спиной и хворостинкой прогнал ее.

— Я все помню, брат, — сказал растроганный Абдулла. — Мы все тебя очень любили, и я просто страдаю от того, что никому не могу сказать о радости твоего возвращения.

— Я не могу долго оставаться здесь, брат, — сказал я. — Вы не сможете долго молчать. Я боюсь за маму, вдруг ее сердце не выдержит. А если об этом кто-то узнает, то вас могут побить камнями. Меня послали к тебе, не зная, что в моем теле живет душа твоего брата. Там считают, что ты можешь нам помочь и содействовать, чтобы концессию на постройку железной дороги получила Англия. Тебе за это могут дать солидное вознаграждение, на которое ты и твоя семья долго будете жить в достатке.

— Реза, я тебе помогу просто как брату. Мне не нужно денег. Но почему ты не просишь, чтобы я способствовал передаче контракта России. Русские нам более симпатичны, чем инглизы, — сказал Абдулла.

— Ты увидишь, что передача контракта инглизам вызовет такой резонанс и такую борьбу между германскими и английскими фирмами, что для восстановления равновесия правительство само отдаст контракт России, — рассказал я о задуманной комбинации.

— Ты хитроумен как настоящий перс. Для тебя я сделаю все без денег, — сказал брат.

— Абдулла, не будь бескорыстен, это никто не оценит, — стал я уговаривать брата. — Как брат, я тебе буду благодарен, но я не собираюсь экономить на тебе. Все деньги, что у меня есть, ты возьмешь себе. Я хочу, чтобы моя мама и мои племянники ни в чем не нуждались. У меня душа будет спокойна за вас. Если кто-то придет и скажет: «Реза, реал», то помоги этому человеку, он придет от меня.

Еще через несколько дней я собрался уезжать, сказав, что получил известие от родственников, которые ожидают меня домой. Сокия-ханум поцеловала меня в лоб, а Абдулла обнялся со мной по-братски. Не знаю, о чем они говорили с матерью, но мне кажется, что они будут спокойны за своего старшего сына и брата.

Примерно через месяц после моего возвращения из Персии через Афганистан стало известно, что контракт по постройке железной дороги отдан англичанам и все пошло так, как предполагала русская разведка. Но Персия оказалась еще хитрее. Все три страны получили контракты на строительство отдельных участков дороги.

Моя командировка зачлась мне в назначении на должность в спецотделе Туркестанского округа, как отбывшего командный ценз в строю.

Перед академией я гостил в доме моего отца. Дедушке было уже за семьдесят. Я спросил у него, а почему мне не сказали, что я тоже потомок старинного французского рода д'Анси?

Дедушка и отец переглянулись между собой и ничего не сказали. Тогда мне пришлось рассказать о приключениях шевалье д'Анси и о том, как ему была пожалована фамилия Севернин.

— Откуда тебе это известно, сын? — спросил меня отец.

— Известно, но я русский столбовой дворянин, как мой дед, как ты и честь рода Северниных буду держать высоко, — улыбнулся я.

Вот так соединились концы кольца моей истории.

Хотите узнать, с чего она началась?

Переходите в начало.

 

Его звали просто «Учитель»

 

Пролог

Мы бежали по летнему, залитому солнцем тротуару, и катили перед собой обода велосипедных колес без спиц, подталкивая их или палочкой, или крючком, сделанным из стальной проволоки. Лязг тонкого металла обода об асфальт был громким, и он создавал ощущение нахождения в прозрачной кабине одноколесной машины, несущейся по тротуару при помощи волшебной силы, готовой поднять тебя ввысь и понести над землей, над твоим городом, над большой рекой и унести так далеко, куда не ступала нога ни одного путешественника.

В какой-то момент лязг колеса слился в одно тонкое гудение и внезапно жара, грохот и слепящее солнце сменились прохладой, тишиной и полной темнотой. Так всегда бывает, когда заходишь с улицы в затененные сенцы деревенского дома. В сенцах глаза быстро привыкают, а темнота, в которую я попал, не исчезала. Вдалеке вспыхивали редкие огни, но они светили в глаза, не освещая того, что находилось вокруг. Я даже не видел себя. Где-то в стороне слышался шум машин, голоса людей, но никого поблизости не было.

Постепенно я начал различать свои руки, одежду, как в кино после начала сеанса. И все происходящее вокруг мною воспринималось как кино, потому что никто совершенно не обращал на меня внимания, даже проходящие машины не сигналили мне, чтобы я ненароком не попал под их колеса.

Я потряс головой и ощупал себя. Вроде бы сам цел, но голова очень тяжелая. В левой стороне груди в области сердца была резкая боль. Трудно поднять левую руку. Я сунул правую руку под гимнастерку и сразу понял, что это штифты двух орденов Красного Знамени впились в грудь при падении. Откуда я падал? Вдалеке что-то бухало, и звук ударной волной качал меня из стороны в сторону.

Я достал из кармана документы. Читаю. Капитан Репин Иван Алексеевич, должность — командир артиллерийской батареи войсковой части 29803. Так, это же моя батарея ведет бой и мой наблюдательный пункт должен быть где-то рядом. Я пошел в сторону вспышек и громких звуков.

В десяти шагах я увидел группу солдат, что-то собиравших у огромной воронки в земле. Увидев меня, они бросились ко мне с криками:

— Товарищ капитан, товарищ капитан, вы живы!

Какой-то усатый пожилой солдат, часто моргая глазами, сказал:

— Думал я, Иван Алексеевич, что от вас только один обрывок шинели остался.

Я совершенно не помнил, кто я и где нахожусь. По-медицински это называется амнезией. Память отшибло. Но я четко знаю все, что будет потом.

Мне доложили, что танковая атака немцев отбита. Подбито три танка, два бронетранспортера. Стрелковый батальон впереди прочно удерживает позиции. У нас потери пять человек. Управление батареи в полном составе. Погибли от прямого попадания авиабомбы на наблюдательный пункт. Я подписал донесение, и молча лег на разостланную на земле шинель.

Мое молчание с разговаривающими со мной людьми становилось неестественным. Я чувствовал, что могу говорить, но я не знаю, что мне говорить, и как обращаться к людям, которые меня окружают.

Я прокашлялся и сказал:

— Вы извините, но я совершенно ничего не помню. По документам я знаю, как меня зовут и кто я, но я совершенно не знаю, кто вы. Расскажите мне о себе и расскажите, где мы находимся и какой сейчас год.

Мне представились командиры взводов и командир взвода управления. Рассказали, что мы имеем задачу поддерживать второй батальон 105 стрелкового полка, готовящегося к штурму Сапун-горы недалеко от города Севастополя. Сейчас июль 1944 года и я в течение полугода командую этой батареей. Командир первого взвода предложил мне отдохнуть, а завтра отправиться в медсанбат, чтобы врачи посмотрели, нет ли каких других последствий контузии.

Солдаты уже углубили воронку, из которой меня выкинуло взрывной волной, накрыли ее плащ-палатками, и получилась неплохая землянка, которую на скорую руку можно выстроить на каменистой крымской земле, чтобы укрыться от непогоды.

Старшина батареи, Василий Андреевич, тот усатый, который подал мне обрывок шинели, и вестовой Арсентьев накрыли ужин. Потихоньку подошли командиры взводов, чтобы выпить за мое благополучное спасение.

Наркомовская водка благотворно подействовала на меня. Я уже не чувствовал скованности, помнил имена окружавших меня людей и постепенно возвращался в ту жизнь, из которой меня пыталась выжить немецкая авиабомба.

Все вокруг было прекрасно. И темная крымская ночь, усеянная крупными жемчужинами звезд, и добродушные люди, сидевшие рядом со мной за столом из грубых досок, накрытых плащ-накидкой.

Я мечтательно потянулся и сказал:

— Скоро, ребята, война закончится и жизнь будет все равно лучше, потому что не будет войны.

Разговор медленно крутился вокруг сроков окончания войны и того, как мы будем жить.

Удобно устроившись на чужой шинели, я сказал:

— Война закончится скоро. Осталось всего десять месяцев. В мае 1945 года будем праздновать победу, а в июне состоится грандиозный парад на Красной площади. Парадом будет командовать Маршал Рокоссовский, а принимать парад будет Маршал Жуков. Жуков будет на белой лошади, а Рокоссовский на серой в яблоках.

Мне все стали дружно возражать, что парад будет принимать Великий Сталин, потому что он отковал и подготовил Победу. Я не стал возражать. Пусть думают, что это фантазии. Потом вспомнят, кто был прав.

Затем речь пошла о том, как мы будем жить после войны. Под руководством Сталина и коммунистической партии мы быстро восстановим то, что разрушили фашисты и будем дальше строить социализм. И я снова не удержался, чтобы не сказать, что в 1953 году Сталин скоропостижно умрет, а пришедшие ему на смену руководители доведут страну до такой степени, что в 1991 году компартию вообще запретят.

Арестовали меня рано утром. Без шума. Война для меня закончилась. На самолете меня куда-то привезли. Держали в тюрьме, в одиночной камере. Так как охрана и следователи носили васильковые погоны, то это было Лефортово, ведомство МГБ.

Допрашивал следователь в звании майора, который кричал, что я немецкий шпион и требовал сказать, где и когда меня завербовала немецкая разведка? Кто мне дал задание убить товарища Сталина? Кто вместе со мной направлен для совершения террористических актов в отношении руководителей Коммунистической партии и Советского правительства?

Я не мог дать им каких-то вразумительных ответов, потому что я вообще ничего не мог рассказать о себе, даже того, чтобы они смогли заполнить протоколы допроса.

Мне предложили работать на них, чтобы искупить свою вину перед товарищем Сталиным и советским народом. Мое ничегонезнанье ставило их в тупик. Приходившие для беседы со мной врачи в белых халатах и офицерских кителях под ними дали однозначный ответ: маниакальная шизофрения, комплекс Кассандры, политически и социально опасен.

Меня поместили в маленькую камеру, в которой сидел сравнительно молодой человек, примерно моего возраста, с длинными русыми волосами и неподстриженной светлой бородкой.

— Я знаю, кто ты, — сказал мне мой новый сосед.

— И я знаю, кто ты, — ответил я ему.

И мы надолго замолчали. Иногда мне казалось, что я различаю мысли, которые его беспокоят. Если он даст бессмертие высшим руководителям государства, то ему создадут такие условия для жизни, в каких не живет ни один человек на земле, какой бы богатый он ни был. Но это не было для него внове. Ему когда-то давно уже предлагали стать владетелем всего мира, но он отказался, потому что для этого нужно было встать на сторону темных сил.

Я чувствовал, что начинаю сходить с ума, хотя до последнего мгновения считал себя нормальным человеком, потерявшим память от контузии и приобретшим способность предсказывать будущее. Неужели госбезопасность арестовала Сына Божьего? Или, прости меня Господи, внука Божьего. Неужели Сын Божий снова Духом Святым снизошел на Землю и вдохновил женщину земную на рождение Мессии? И оставил его на земле для принятия мук, чтобы очиститься и вознестись к Отцу своему чистым душой.

Сын Божий в тюрьме долго не сидел и распят был в возрасте тридцати трех лет. И этому человеку примерно столько же лет. Значит, нисшествие Сына Бога или Святого Духа на землю произошло в 1910 году. И для семени Божьего избрана была Россия, как государство многомученическое со светлым будущим.

А со светлым ли будущим? Евреям до сих пор простить не могут, что не они, а римляне распяли Иисуса Христа. Сейчас же получится, что русские распяли другого Сына Божьего. Хотя и не русские руководят государством Российским, но пятно Богоубийства падет на русский народ. Боже, зачем ты несешь такие страдания и испытания моему многострадальному народу? Неужели не хватит ему тех лишений, которые он преодолевает постоянно на протяжении многих веков?

Вероятно, и мой сосед чувствовал то же, что и я, поэтому он сказал:

— Ты не тот человек, за которого тебя все принимают. Тебя избрал я, чтобы ты в третьем тысячелетии от рождества Отца моего рассказал людям о пришествии на землю сына Его, который разрешит все противоречия, раздирающие землю.

Людям нельзя внушить истину. Как творение Божье они сами себя познают Истиной. Они придумывают новых Богов, чтобы посеять вражду на земле и уничтожить других людей, как бесполезную живность. Они развяжут всеобщую войну, будут скрываться за спинами их детей и женщин, не боясь применять страшное оружие, которое может уничтожить то, что создано Богом. Месть их оружие. Она ослепляет их в борьбе с Богом и его творением, выжигает мысли о том, что и другие люди такие же, как и они, и созданы одним Богом, а не разными.

Ты уйдешь первым. Не бойся, ты не умрешь. Все произойдет так, что ты ничего не почувствуешь. Когда ты будешь спускаться по лестнице под конвоем очень красивой женщины, она выстрелит тебе в затылок из нагана, и на последней ступеньке ты тихо упадешь и погрузишься в темноту, в которой тебе будет тихо и спокойно. Ты встанешь и пойдешь вперед. Вдали ты увидишь огонь. Это свет жизни. Иди к нему и не бойся. Я приду к тебе. Ты меня узнаешь сразу. Я думаю, что ты и твои друзья будете ждать меня, а все те, кто живет рядом с вами, будут знать о моем приходе в Россию.

Темнота внезапно кончилась, и яркий сноп света осветил ватагу мальчишек, несущихся по тротуару с ободами от велосипедных колес без спиц, подталкиваемых палочками или крючками, сделанными из стальной проволоки.

Я оглянулся на мужчину, в которого влетел вместе со своим колесом. Он с улыбкой помахал мне рукой и пошел дальше. А я изо всех сил бежал к тому времени, когда мы с ним снова встретимся и поговорим о тех вопросах, которые не смогли обсудить в полутемной камере Лефортово. Сколько еще пройдет превращений под дребезжащий звон металла, пока мы найдем хотя бы частичку Истины, чтобы избежать топтания на месте, ломая все, что уже было создано.

 

Глава 1

Огромная картонная коричневая папка с тесемками и надписями типографским способом «Управление НКВД СССР по Ленинградской области» и крупнее «Литерное дело N 1275/12 „Учитель“». Слово «Учитель» написано от руки фиолетовыми чернилами и пером почти каллиграфически. Тесемки от времени затвердели и не развязывались, а ломались.

Папка начиналась незаполненным протоколом допроса свидетеля, под которым лежало большое количество разрозненных листов тетрадной бумаги в линейку и в клеточку, развернутых по формату листа А4. Каждый лист был исписан убористым почерком чернильной ручкой, а затем и перьевой авторучкой. Старинные бумаги. Отложил их в сторону, чтобы почитать на досуге. Досуг выдался через двадцать лет. Бумага стала еще более желтая и кое-где на сгибах ломалась, как печенье.

Начав читать, я подумал, что читаю лекцию по истории КПСС или конспект по марксистско-ленинской подготовке, но, читая дальше, я убеждался, что это записи свидетеля происходивших событий. При более тщательном анализе записей можно было выявить и автора. Я уже не говорю о графологической экспертизе, но то, что было написано, откладывало вопрос об авторстве на последний план. Пересказать все дословно я не смогу, поэтому буду переписывать, сохраняя грамматику свидетельских показаний литерного дела.

«В день октябрьского переворота мне исполнилось семнадцать лет, и я был слушателем подготовительных университетских курсов. На следующий день после именин папа сказал мне, чтобы я шел в Смольный институт и нашел там господина Глейна.

В небольшом кабинете мне дали портфель коричневой кожи с застежками, десять тетрадей в клеточку, карандаш и сказали:

— Пиши!

— Что писать? — спросил я.

— Все, — сказали мне.

— Как все?

— А так, все. И не отставай.

Мы пошли. Портфель я использовал как подставку и писал то, что видел. Я всегда был за спиной и всегда писал. Для чего? Не знаю, потому что то, что я писал, может когда-нибудь взорваться, убив всех, кто находится рядом и убив меня.

В доходном доме на Литейной мы по-хозяйски вошли в квартиру на первом этаже. Обстановка говорила о достатке хозяина. Мне поручили приготовить чай.

Приблизительно через полчаса в квартиру вошел человек лет сорока пяти, в черном пальто, мягкой фетровой шляпе и в пенсне.

— Присаживайтесь.

— Спасибо.

— Рекомендую к чаю свежие рогалики. Чай английский, но произведен в Индии. В лавке колониальных товаров такой не купить, но специально для вас привезен из-за границы. Кстати, как относится население к совершенному перевороту и аресту Временного Правительства?

— Пока никто и ничего не понимает. Простому народу это безразлично. Офицерский корпус ждет командира, который бы приказал переломать ребра всем политикам. Без команды ничего делать не будут, и опасности для большевиков не представляют. Активны эсэры, особенно правые. Собираются у Браудерера. У этих хватит смелости первыми применить оружие, как и большевикам.

— Что-то вы большевиков недолюбливаете?

— А кто их любит? Откуда они взялись? Из-за границы в опломбированном вагоне? Разложили армию при полном попустительстве властей…

— Хватит про большевиков. Помяните мое слово, вы еще будете с восторгом говорить о них хвалебные слова.

— Кто? Я? Это будет возможно, когда…

— Все-все-все. Спасибо. Очередную встречу назначим через десять дней в это же время. Постарайтесь узнать, кто вынашивает намерения объединения для противостояния власти Советов. Считайте это самым основным заданием.

Господин ушел.

Глейн позвонил куда-то по телефону.

— На сегодня хватит. Иди домой. У тебя хватит ума никому не показывать эти записи?

— Хватит.

— Тогда завтра в десять часов.

Я шел по немноголюдному Петрограду, внутри которого кипели страсти, и решалась судьба всей России. Кому-то выпадает жребий взлетать на гребень девятого вала, а кто-то обречен лежать на берегу спокойного озера в глухой губернии России, в стороне от столбовых дорог и сопричастности к великим делам. И, возможно, что он более счастлив в своей спокойной и размеренной жизни».

 

Глава 2

29 октября. Идет допрос Браудерера. Член партии эсеров. На столе удостоверение, что Браудер А.А. назначен комиссаром Владимирского военного училища. Подпись: член Комитета спасения А. Гоц, секретарь М. Броун. Печать Всероссийского комитета спасения родины и революции. На машинке отпечатан приказ N 1 по войскам Комитета спасения родины и революции. Подписан — полковник Полковников, подполковник Хартулари. Приказано — игнорировать распоряжения Военно-революционного комитета (ВРК) большевиков, арестовать членов ВРК, штаб комитета в Николаевском инженерном училище в Инженерном замке. Отдельно отпечатаны боевые распоряжения Владимирскому и Павловскому военным училищам.

— Как прикажете это понимать, господин Браудерер?

— А что вы хотите понять?

— Означает ли это, что партия эсеров начинает новое вооруженное восстание с целью захвата власти в России?

— А разве переворот, осуществленный большевиками, не является захватом власти?

— Раньше надо было об этом думать. Сейчас у власти не Временное Правительство и оно так просто не уйдет. Диктатура не остановится ни перед чем для удержания завоеванного.

— Стрелять будете?

— Будем.

— Всех?

— Всех.

— Как разбираться будете?

— Никак. Кто не с нами, тот против нас.

— Всю Россию не перестреляете.

— Перестреляем. Будем стрелять до тех пор, пока оставшиеся сами на колени не встанут.

— Рабов будете делать?

— Зачем нам рабы? Будут свободные люди нового государства, которые сознательно защитят себя от врагов, замаскировавшихся под нормальных людей.

— А не страшно?

— Страшно будет только вначале. Потом все привыкнут.

— Дети будут доносить на отцов?

— Не только они, но и отцы на детей, и жены на мужей, и прихожане на священников, ученики на учителей, и учителя на учеников. Даже воры будут доносить на воров.

— Воры не будут доносить на воров.

— Будут. Мы их возьмем к себе на службу охранять воров.

— А если они откажутся?

— Мы возьмем себе других воров или назначим честных людей ворами.

— Разве такое может быть?

— Еще как может быть.

— Да, теперь мне действительно становится страшно.

— Тогда рассказывайте, что вам известно.

— Я ничего говорить не буду.

— И не надо. Вот телеграмма ваших руководителей, принесли с телеграфа. Вот подписи вашего председателя Совета республики Авксентьева, председателя Комитета спасения Гоца, комиссара по армии Синани, члена ЦК партии эсеров Броуна. Вам зачитать?

— Не надо.

— А почему у вас у всех фамилии какие-то нерусские.

— Фамилии как фамилии, мы граждане России и ее патриоты.

— Это вы сможете объяснить Ивановым, Петровым, Сидоровым?

— Не Ивановы, Петровы и Сидоровы определяют судьбу России, а либеральные демократы-интеллигенты и либеральные капиталисты, выступающие за демократическое развитие нашего государства.

— Либерализм вас и погубит. Вернее, уже погубил. Вы еще вспомните себя и будете горько сожалеть, что история не имеет сослагательного наклонения. Всплески либерализма еще будут, но это будет сделано только для того, чтобы ростки ваши проклюнулись из подполья, и чтобы вас легче было выкорчевать. Идите.

Брудерера увели.

Глейн закурил.

— Ну, как?

— Что, как?

— Твоя работа?

— Работа как работа.

— Ты прав, работа как работа. Запомни, что продолжительность твоей работы будет зависеть от длины твоего языка и вообще от наличия оного.

— Понял.

— Тогда пошли.

 

Глава 3

Петроградский Военно-революционный Комитет.

За столом чернявый мужчина с зачесанными назад вьющимися волосами. Явно не русский, но по-русски говорит хорошо, правильно, четко выговаривая все слова.

— Докладывайте.

— Раскрыт заговор правых эсеров. Особой опасности не представляет. Превентивные аресты произведены. Блокированы военные училища. Были небольшие перестрелки. Набралось не более трех рот юнкеров. Почти все уничтожены.

— Что надо сделать, чтобы подобные выступления не повторялись?

— Первое — усилить агентурную работу, чтобы в зародыше подавлять подобные выступления. Второе — руководителям ВРК и руководителям российской социал-демократической партии большевиков иметь в большинстве своем русские фамилии, чтобы не отвращать от себя многих сочувствующих. Третье — все документы по мятежу сложить в особую папку и позже провести показательный процесс по делу политических противников. А сейчас не давать большой огласки делу, на что в основном и рассчитывали руководители мятежа.

— Предложения дельные. Кстати, и вы смените фамилию, сделайте ее покороче, что ли, и не слишком звучащей. Например, Голов. Как?

— Хорошо, Иосиф Виссарионович.

— Не надо. Не люблю по имени-отчеству, так и кажется, что я родился в библейские времена и имею отношение к изменению мира по идеологическому признаку. Зови меня просто — товарищ Ст.

— Понял, товарищ Ст.

— А это кто?

— Мальчик.

— Хороший?

— Хороший.

— Смотри, мы все когда-то были мальчиками.

— Я это помню.

— А сейчас займитесь Учредительным собранием. Надо, чтобы оно совершенно естественным образом не состоялось. Если не ошибаюсь, оно созывается 28 ноября. Мы со своей стороны разрешим проведение собрания, но чтобы на нем присутствовало не менее 400 членов собрания. Количество участников — это уже ваше дело.

— Понял.

Следующие несколько дней я переписывал пометки из записной книжки на листы тетрадной бумаги.

В квартиру на Литейной приходили разные люди. Один раз в два часа. Некоторые люди сидели десять-пятнадцать минут и исчезали. Другие сидели по часу и более, но тех под благовидным предлогом выпроваживали минут за пятнадцать до исхода второго часа. Из квартиры нельзя было выйти, потому что все часы были расписаны.

Я встречал людей у подъезда, сверяясь с данными мне приметами и наблюдая за тем, чтобы за приходящими людьми не было наблюдения. Чьего? Не известно. Возможно, тех людей, которые противостоят нам. А кому нам? Тоже не знаю. Я знаю господина Голова, записываю и не лезу с глупыми расспросами.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — всегда шутил мой хозяин.

Да и у меня не было интереса вести расспросы. Что нужно, то скажут. Жалование платят. Не по ведомости, но хорошее. И продукты я получаю неплохие. Родители довольны.

— Как называется эта квартира, — спросил я.

— Это конспиративная квартира. Слышал, что ее в определенных кругах называют «кукушкой». Я думаю, что это последний вопрос, который ты задаешь. Другие вопросы могут сильно повредить тебе и твоей семье. Ты и так много знаешь. Такие, как ты, безнаказанно из дела не выходят. Заруби себе это на носу.

— Зарубил.

— Сейчас бери бумагу, садись и пиши:

В Военно-революционный комитет.

Товарищу Ст.

Лично.

Контрреволюционными элементами готовится проведение массовых демонстраций против правительства и привлечение на сторону демонстрантов представителей войсковых частей, расквартированных в Петрограде. Особую активность проявляет правое крыло партии социалистов-революционеров, в частности В.М. Чернов, представитель ЦК партии кадетов Ф.И. Родичев, монархист В.В. Шульгин, министры бывшего Временного правительства С.Н. Прокопович и П.Н. Малянтович. Активистами вышеперечисленных политических сил создан «Союз защиты Учредительного собрания». Председателем избран эсэр В.Н. Филипповский.

По информации с мест, ожидается приезд не более ста пятидесяти членов Учредительного собрания от губерний. Представители Царства Польского, Великого княжества Финляндского, Курляндской, Лифляндской и Эстляндской губерний Прибалтийского края на собрание не собираются. Под вопросом прибытие и сибирских представителей в связи с нерегулярностью движения транспорта.

В связи с возможным отсутствием кворума Учредительного собрания 28 ноября 1917 года собрание целесообразно перенести на начало 1918 года.

Голов.

— Написал?

— Да.

— Пишешь достаточно грамотно и почерк красивый. Смотри, если кто-то будет приказывать что-то написать для них, ты должен делать это только с моего личного приказания. Кто бы это ни был. Ты меня понял?

— Понял.

— Бери Следующий лист и пиши:

Товарищу Ст.

Строго секретно.

Лично.

Секретный сотрудник «Штырь» вступил в прямой контакт с работниками французской военной миссии в России Лораном и Вокье. Обсуждался главный вопрос: возможность похищения чемодана Фюрстенберга-Ганецкого во время поездки за границу или возвращения из-за границы.

Целесообразно информацию «Штыря» легализовать для компрометации сотрудников иностранных военных миссий.

Голов.

— Написал?

— Написал.

— Забудь.

— Забыл.

Легализовали информацию позже, когда шел суд над партией левых эсэров.

 

Глава 4

Постепенно становлюсь молчаливым и нелюдимым. Каждому знакомому не нужно отвечать, кто ты и чем занимаешься. Чем я занимаюсь, никому знать не положено.

В разгаре гражданская война. Мир разделился на две части. Первая часть — красные и белые. Это меньшая часть. Вторая часть — те, кому все по барабану. Этих во сто крат больше. Этим нужен мир и спокойная жизнь. Работа у себя на предприятии, торговля в лавке, учеба в школе и в гимназии, литературные вечера, балы и спектакли в театрах, визиты по четвергам, посиделки с девками и парнями. Эти не хотели ни воевать, ни ходить с флагами по улицам. Но они и не противились воюющим и митингующим.

Спросил Голова:

— Почему большевиков все ненавидят?

— Тебе это очень нужно знать?

— Не очень, но не хочется быть слепым.

— Тогда снимай темные очки. Большевиков ненавидят потому, что они изменили привычный уклад жизни. Это пытались сделать Емельян Пугачев и Стенька Разин. У них не получилось, потому что в России были решительные правители и дворянство. Армия им подчинялась беспрекословно. А в итоге Разина и Пугачева властям выдала казацкая старшина, получившая привилегии от правительства. Что будет, если в молоко налить простой воды?

— Вода, разбавленная молоком.

— Правильно. В России так и получилось. В учебу пошли разночинцы, которые за труды свои отмечались высокими орденами, дающими право на дворянство. Если бы они были бы такими же, как офицеры, вышедшие из солдат, возьмите литературный пример капитана Миронова, не пожелавшего присягнуть Пугачеву, то никакая сила не смогла бы совершить то, что случилось в России.

Большевики всколыхнули самую темную часть общества. Причем всколыхнули ее представители дворянства, как высшего, так и вышедшего из низов. Пепел Клааса стучал им в сердце. Ах, мы будем служить народу против царских сатрапов. Мы будем стрелять в генералов и в полицмейстеров, будем лить кислоту в лицо городовым, и вы с нами ничего не сделаете. И не сделали.

А большевики сейчас занимаются тем, что должен был делать мягкотелый царь и его министры. Почему большевики выпрыгивали из штанов, пытаясь убить Петра Аркадьевича Столыпина? Да потому что года через три крестьяне с вилами, а рабочие с совковыми лопатами ловили бы большевистских агитаторов и на тачках свозили на свалку истории.

Как все ругали Столыпина? А сейчас кто ругает большевиков? Почти все, но втихомолку и поодиночке, потому что в любой компании может быть наш человек, который нам расскажет, что и как. Даже Временное правительство могло бы обойтись без большого террора. Но ему хотелось править вместо царя. Сейчас пожинает плоды своего бездействия.

Лишение дворянских привилегий всех родственников революционствующих отпрысков увеличило бы грамотную прослойку обывателей России и уменьшило бы количество революционеров — их бы своими руками удавили эти родственники.

Брат цареубийцы Александра Ульянова не смог бы из мещанского сословия поступить в университет, он бы стал изгоем, этаким Челкашом в дырявых штанах. Чужой среди дворянского сословия и чужой среди простонародья. Все, спел песенку, сиди на шестке и не кукарекай.

Вот этим сейчас и занимаются большевики. Они победят и будут властвовать до тех пор, пока вожжи не отпустят, а как только отпустят, вот тогда и слетится прятавшееся по лесам и рядившееся в соловьев воронье, чтобы поклевать тухлятинки, отомстить за все годы вороньего существования. Ну, понял что-нибудь?

— Все понял.

— Ты понятливый мальчик и стремишься на мое место.

— Нет, нет, что вы!

— Не надо. Я тоже из мальчиков и был таким же, как и ты. Все выспрашивал учителя, а потом из-за его спины голос подал, соловьем запел и понравился. Стал учителем и тебя в мальчики взял.

— Учитель на вас сильно обиделся?

— Нет, потому что и он так же стал учителем из мальчиков. Судьба всех мальчиков быть учителями. Кому-то раньше, кому-то позже.

— А без учителей нельзя?

— Нельзя. Иначе подлость возьмет верх и установит свою династию, и учителя этой династии будут следить за тем, чтобы добро не бросало свои семена повсюду.

— А вы учитель подлости или добра?

— Правду говорят, что ученики превзойдут своих учителей. Я пока учитель подлости. Но затем подлость будет сама перерастать в добро, и все учителя подлости будут учителями добра.

Каторжники станут дворянами и вельможами. Наденут мундиры и займут троны в губерниях. Вельможи возглавят воровские шайки и профсоюзы нищих. И всем эти будут руководить большевики. Они будут новосвященниками, и будут сеять доброе и разумное.

Учителям придется лавировать между ними, каждый раз сверяясь с новой библией, добро ли сделанное добро, может быть, это просто завуалированное зло. Большевики создадут такое общество, что даже тогда, когда их прогонят, ничего собственно и не изменится. На место большевиков придут другие, на кабинетах вельмож поменяют таблички и все пойдет свои чередом. Откуда я это знаю? Я это чувствую. И ты должен научиться чувствовать.

— Я чувствую. Я могу определить, где жарко, а где холодно. Я чувствую любовь и ненависть.

— Этого мало. Это самые примитивные чувства. Скажи еще, что ты чувствуешь, где сладко, а где горько. Ты должен иметь большие знания и чувствовать биение истории, знать, по какой дороге она пойдет, чтобы встречать ее с хлебом и солью, потому что эта дорога подсказана тобой, а не тащиться вслед за историей.

— История всегда непредсказуема и ее невозможно чувствовать, учитель.

— Не называй меня учитель. Вообще никак не называй. И перестань вызывать у меня симпатию. Твое дело писать и прятать написанное. Но если ты хочешь стать учителем, то это дело пяти минут. Донеси на меня. Сейчас как раз время. Из старых учителей остался один я. И учти, доносы это главное в той системе, которой мы служим. Не будет доносов, не будет и нас.

— Что вы? Я на вас никогда не донесу.

— Не зарекайся. Иуда тоже не хотел доносить на Христа, но так было нужно Богу. И Иуда пожертвовал своим добрым именем, чтобы слава Иисуса жила в веках, а его имя было символом подлости. Даже мы своим доносчикам не платим сумму, кратную тридцати сребреникам, полученным Иудой. Я тебе скажу, когда на меня нужно будет доносить, потому что тогда донесут и на тебя, а меня уберут за то, что я не разглядел твоей сущности. Я тебе не зря говорил о том, что иногда зло делается и во имя добра.

— Мне страшно слышать все это. Неужели и меня ждет ваша судьба?

— Тебя ждет твоя судьба. Если ты будешь сидеть сложа руки, то она будет руководить тобой, а не ты будешь руководить ею.

— А разве судьбой можно руководить?

— Можно. Смотри на меня и научишься. Завтра пойдем на собрание учителей. Будешь сидеть среди мальчиков. Ни с кем не здоровайся, если даже вы раньше были знакомы, ни с кем не разговаривай, не записывай ничего, запоминай, не показывай эмоций и не аплодируй. Умри.

— Умер.

 

Глава 5

Собрание учителей проходило в зале театра. На входе революционные моряки с винтовками, обмотанные как мексиканцы пулеметными лентами, проверяли билеты. Красноармейцы с повязками проверяли билеты при входе в зрительный зал:

— Пожалуйте, партер, место пятое, третий ряд. Вот ваша папочка.

Ноги утопали в толстом красном ковре. До приватизации театра и его имущества еще не дошло. Мой учитель сидел в партере, а я на полутемном балконе в окружении безликих личностей неопределенного возраста, роста и вида.

Центральная люстра переливалась бриллиантовым блеском хрусталя, легонько позвякивая в такт вдохам и выдохам сидевших и ходивших по залу людей. Золотая лепнина сияла, превращая в волшебную сказку все происходящее.

Раздался первый звонок. Затем второй звонок. С началом третьего звонка свет люстры уменьшился до света маленьких хрусталиков, ее составляющих, а занавес медленно раздвинулся. На сцене стоял длинный стол, покрытый красным бархатом, как бы являющимся продолжением занавеса. Спектакль начался.

— Товарищи! — громкие и продолжительные аплодисменты.

— Дорогие товарищи! — зал начал аплодировать стоя.

Человек в черной кожаной куртке и такой же кожаной фуражке, похожий на водителя шикарного автомобиля «Ролл-Ройсс», призывно поднял руку, требуя тишины. Аплодисменты не прекращались. Только после того, как были подняты обе руки, аплодисменты начали стихать.

— Дорогие товарищи! Вторая Всероссийская учительская конференция объявляется открытой! — бурные и продолжительные аплодисменты.

— Для начала работы конференции нам нужно избрать рабочий президиум. Слово для предложений по избранию президиума предоставляется учителю Н. из города Пензы.

На сцену вышел коренастый мужичок в косоворотке, подпоясанной офицерским ремнем с портупеей и огромной желтой кожаной кобурой «парабеллума» на правой стороне. В руке он держал несколько листов бумаги, которыми потряс в воздухе.

— Товарищи, — сказал председательствующий, — список тридцати кандидатов в рабочий президиум есть в ваших папочках. Есть ли необходимость его зачитывать?

— Нет, — загудело в зале.

— У кого есть мнения против указанных товарищей?

— Нет, — загудел зал.

— Как будем голосовать, поименно или списком?

— Списком, — пробасил зал.

— Принято, списком. Кто за указанных товарищей — прошу поднять руки.

Лес рук.

— Против? Нет. Воздержавшиеся? Нет. Прошу избранных товарищей занять места в президиуме. Пока рассаживаются, есть предложение избрать почетный президиум в составе Центрального комитета Российской социал-демократической партии большевиков во главе с товарищем Л (У). Кто за — прошу голосовать.

Лес рук, аплодисменты.

Обсудили повестку дня, регламент, состав мандатной комиссии.

— Товарищи, перед началом конференции есть предложение спеть наш гимн.

Зал встал и загремел:

   Вставай, проклятьем заклейменный    Весь мир голодных и рабов,    Кипит наш разум возмущенный    И каждый в бой идти готов.

Пели долго и вдохновенно. Каждый готов был взять винтовку или достать из кобуры «наган» или «маузер» и беспощадно стрелять по врагам революции.

Сели. Возбужденные. Готовые к приему любой информации, как неоспоримой истины.

— Слово предоставляется товарищу Л (У)!

Аплодисменты стоя.

— Гаспада!

Зал стих.

— Я не ошибся, именно — ГАСПАДА! Вы сейчас господа положения и господа нашей новой России. Время старых господ прошло и в России один господин — пролетариат и его передовая часть — учителя! Ура, товарищи!

— Ура! Ура!! Ура!!!

— А сейчас вернемся к текущему моменту. Социалистическое Отечество в опасности! На наше предложение о мире немцы ответили наступлением по всему фронту с целью уничтожить первое в мире государство рабочих и крестьян. Мы должны уничтожать все ценное имущество, включая и продовольствие, чтобы оно не попало врагу.

Всех представителей буржуазного класса на рытье окопов. Сопротивляющихся — расстреливать. Все не сочувствующие нам газеты закрыть, а сотрудников на рытье окопов.

Контрреволюционных агитаторов расстреливать на месте. Посланный на противостояние немцам революционный отряд матроса товарища К. вдруг очутился в районе Херсона. И все потому, что не было там карающего меча революции.

Сегодня мы объявляем о создании из учительской организации чрезвычайной комиссии, ЧК, которой вручаем щит для защиты и меч для нападения. И каждый учитель с сегодняшнего дня будет носить гордое имя — чекист. В председатели к вам назначаем старого каторжника и борца с царизмом в России и в Польше товарища Ф.Э.Д.

Идите сюда, Ф.Э. Мы вам дадим самые широкие полномочия, и отчитываться будете только передо мной, то есть перед Центральным Комитетом.

Надо, чтобы вы защищали нашу республику как внутри ее, так и с внешних позиций. Революция ничего не стоит, если она не умеет защищаться. Никто не должен пройти мимо чрезвычайной комиссии. Вы будете давать всем пропуск в будущее.

Но вам еще нужно учиться, учиться и учиться. Учитесь у всех, кто может быть нам полезен. И не проявляйте мягкотелость в отношении врагов. Они не будут с нами миндальничать. И мы не будем миндальничать с теми, кто даже будет на подозрении, что он не наш человек. И в этом вы должны быть первыми.

Вы наши политические работники и ваши люди надежно закроют наши границы, чтобы буржуазная зараза не проникала к нам и не заражала чистый и устремленный в будущее народ России. Да здравствует мировая революция. Пролетарии всех стран соединяйтесь!

Зал гудел. То он взрывался аплодисментами, то крики «ура» напоминали, что пора идти в атаку, пока вождь мирового пролетариата не передумал и не повернул назад, но больше всех распирало чувство неограниченных полномочий, когда любой чиновник или вельможа, генерал или маршал будут плакать горькими слезами, вымаливая у них прощение. Радужные картины так и витали над головами участников конференции, превращаясь в черные гравюры Дюрера, изображающие картины ада на земле.

Конференция закончилась чаепитием в буфете театра. Хорошо заваренный чай с сахаром и бутерброды с ветчиной, как будто и не было так называемых голодных очередей и бедствования Петроградского населения, приведшего к революции.

Учитель шел молча, делая крупные шаги. Спрашивать нельзя. Не в духе. Внезапно он остановился, и я воткнулся носом в его спину.

— Все понял?

— Не все.

— Что непонятно?

— Что будет с комиссией, когда исчезнет опасность для Отечества?

— Опасность для Отечества не исчезнет никогда.

— Почему?

— Страна, стремящаяся к мировому господству, никогда не откажется от этих мыслей, если даже не будет заявлять о них вслух.

— Но в будущем все будет не так.

— Так будет и в будущем. Пройдет очень много времени, сменится несколько поколений, которые, возможно, и забудут идеи мирового равенства и мировой революции. На смену идеологиям придут религии, у которых будут такие же большевистские постулаты. Тогда будет война не идеологий, а цивилизаций. Безжалостная война, в которой первую очередь погибнут совершенно безвинные люди и война не закончится до тех пор, пока не будет уничтожен последний радикальный представитель воинствующей религии.

— Неужели такое может быть?

— Может и будет. Все будет зависеть от мудрости правителей.

— А как же мнение людей?

— Если мнение людей не подкреплено никаким финансовым или административным ресурсом, то оно ничего не значит. Его просто никто не услышит.

Партия большевиков существовала на бандитские деньги, добываемые разбоем, рэкетом, проституцией, азартными играми и на взносы сумасшедших промышленников и писателей, убежденных в том, что эти взносы им зачтут в случае победы революции как проявление лояльности.

Сейчас партия — государственный орган, существующий на партийные взносы государственных чиновников, которые не могут быть государственными чиновниками, если они не члены партии. Это называется схема государственного финансирования партии. При царе видных большевиков избирали в Государственную думу. Они там безбедно существовали и боролись с царским режимом на царские деньги. Все-таки ум — это самые большие деньги.

 

Глава 6

— Если бы нам на прожитие дали сто тысяч золотых рублей в империалах царской чеканки, что бы ты сделал в первую очередь? — спросил меня учитель через несколько дней после конференции.

— Сто тысяч? Да много что, — быстро сказал я. — Купил бы приличный дом. Нанял кухарку и дворника-сторожа. Купил бы собственный выезд, нанял кучера. Обновил бы гардероб и поехал за границу на воды.

— Чего же ты не сказал, что нажрался бы от пуза черной и красной икры? Как ты меня разочаровал, — сказал мой наставник. — Я думал, что ты будешь рассуждать как умный человек.

— Можно мне еще раз сказать? — попросил я.

— Говори, — согласился учитель, — но учти, что твои аргументы будут разбиваться моими контраргументами, поэтому думай, прежде чем говорить.

— Хорошо, — сказал я. — Деньги нужно спрятать или сделать так, чтобы они постоянно были при нас. Нужно сшить два пояса для денег и носить их с собой.

— Для человека, у которого больше трех рублей серебром в карманах ничего не было, ты рассуждаешь неплохо, — засмеялся учитель. — Давай посчитаем. Сто тысяч золотых рублей это десять тысяч империалов. Каждый империал это примерно десять граммов чистого золота. Я не беру в расчет примеси. Всего получается сто килограммов. По пятьдесят килограммов на человека. Возьми мешок с кирпичами и носи его с собой. А про оружие забыл, чтобы себя и деньги охранять?

— Да, учитель, предложение мое не из умных, — согласился я. — Тогда золото нужно обменять на деньги, которые обеспечиваются золотым запасом выпускающей их страны. Например, американские доллары.

— Теплее.

— А еще лучше — положить эти деньги в банк и процентов с них хватит для того, чтобы обеспечить вполне приличное содержание, — продолжал фантазировать я.

— Еще теплее. Только я не знаю, убить тебя прямо сейчас или все же довериться тебе? — задумчиво спросил себя или меня наставник.

— Учитель, а что я сделал такого, за что я заслуживаю смерти? — ответил я вопросом на вопрос. — Никто не знает меня, мне слава не нужна. Вы спокойны за свою спину, а я не жду нападения спереди. Вероятно, я ошибался и поэтому принял некоторые меры предосторожности. Я не ем и не пью вместе с вами, а в моем рукаве спрятан браунинг «Бэби» калибра 6,35 мм, который достаточно неплохо стреляет на дальность 25 метров и всегда может пригодиться для личных и общественных дел. Я не давал повода сомневаться во мне, поэтому я буду защищаться от кого угодно, хоть от вас, хоть от государства рабочих и крестьян — только я могу распоряжаться своей жизнью.

— Неплохо, — сказал учитель. — Если бы не сегодняшнее испытание, я вряд ли бы узнал того, кто как тень постоянно следует за мной. Давай говорить серьезно. Не все учителя стали чекистами. Примерно ста учителям предложено исчезнуть из поля зрения всех, кто их знает. И даже в случае ареста чекистами никто не пошевелит пальцем, чтобы освободить их.

Чекисты знают, что учителя ушли в подполье, чтобы контролировать их, докладывая руководителю о том, что происходит в стране. Поэтому чекисты будут охотиться за учителями. Совсем скоро они найдут повод для красного террора, чтобы показать свою значимость для новой власти, а незримое присутствие учителей подхлестнет их ретивость, чтобы стать святее папы Римского.

Поэтому я сделаю проще и надежнее. Я уезжаю за границу и кладу деньги в банк. Буду решать поставленную задачу из-за границы. Ты остаешься здесь. Учителем. Без ученика. Никто даже не сможет заподозрить тебя, если ты будешь выполнять мои рекомендации по отправке донесений хозяину.

Связь будет односторонняя. Если кто-то будет пытаться выйти с тобой на связь, значит, тебя начали подозревать, что ты учитель. Я обязательно вытащу тебя к себе.

Никогда не проявляй жадность к деньгам. Это происки дьявола, пытающего погубить человека. Постарайся получить образование и не блистай своими способностями, а они у тебя отличные.

Почувствуешь опасность с чьей-то стороны — донеси, анонимно. Не сделаешь ты — донесут на тебя, чтобы очистить квартиру, получить твое место на работе или разлучить с девушкой. Народ и при старой власти не был ангелом, а сейчас он получил крылья, рога и копыта.

Никогда не ставь себя на место других, не раздумывай, что будет лучше — ты на лесоповале будешь трубить по доносу соседа или сосед будет сучки рубить по твоему доносу? Разве думают летчики о том, что будет, если он собьет своего противника или солдаты в окопе, целящиеся друг в друга? Один не станет стрелять, а другой выстрелит. И жизнь такая же война, причем постоянная, коварная и безжалостная. И выживает тот, кто стреляет первым.

Заблудшего и честного можно простить, но честного и безжалостного прощать нельзя. Не засиживайся на одном месте и бойся милостей царских. Сейчас ты не мальчик, а одинокий учитель. Проверяй на главпочтамте по месту жительства почту до востребования на свое имя. Прощай.

— Прощайте, учитель.

 

Глава 7

Совместно с всероссийской чрезвычайной комиссией, ВЧК, работали и военно-революционные комитеты, ВРК. Работы у них было невпроворот. Промышленные предприятия объявлялись собственностью Российской республики, хозяева отстранялись от дел, но обязывались платить зарплату рабочим, подвергаясь аресту за невыплату зарплаты.

Одновременно с огосударствлением предприятий проводилось закрытие газет, не поддерживавших большевистское правительство. К 27 октября 1917 года только в Петрограде было закрыто 27 газет.

Как и предрекал мой учитель, в августе 1918 года было совершено покушение на товарища Л (У).

Правительственные комиссары отозвались Постановлением о красном терроре. Сидели и ждали, когда кто-то и что-то сделает. Уверен на сто процентов, что это дело рук большевиков, чтобы развязать себе руки. А именно: усилить чрезвычайную комиссию, всех подозрительных посадить в концлагеря, причастных к заговорам и мятежам расстрелять с опубликованием списков расстрелянных, чтобы запугать пока еще живое население. Подписали комиссар юстиции Д. Курский, комиссар по внутренним делам Г. Петровский и управляющий делами и брат генерала Вл. Бонч-Бруевич.

Сразу же состоялись межрайонные совещания ВЧК по вопросу проведения террора в связи с покушением на тов. Л (У). Постановили. Взять заложников. Устроить в районах концлагеря. Быстро рассмотреть дела контрреволюционеров и расстрелять их. Ответственным представителям ВЧК присутствовать при расстрелах. Решить вопрос о трупах. При нахождении у контрреволюционеров оружия — расстреливать самостоятельно. Арестовывать эсеров.

То, что должен был сделать отвечающий за судьбу России русский царь, сейчас делали большевики, десятками тысяч уничтожая недовольных и классово чуждых им людей.

Попустительство всегда чревато активизацией преступных элементов, которых трудно призвать к ответственности. И самое опасное для любого государства — либеральная интеллигенция, чью деятельность равносильно приравнивать к преступлениям насильников и грабителей.

Я соглашусь с большевистским определением — гнилая интеллигенция, которая будет пособничать любому врагу государства, в котором она проживает, лишь бы сделать своему государству побольнее.

Народ простой боялся большевиков и жалел буржуев, не забывая взять в пустых квартирах что-нибудь себе на память. А когда был объявлен «мир хижинам и война дворцам», то все цокольные жители начали уплотнять буржуев, создавая коммунальные квартиры.

Рассказывать о быте коммунальных квартир это все равно, что писать собрание сочинений о нравах и культуре коммунальных квартир Римской империи и их влиянии на соответствующие аспекты жизни коммунальных поселений Российской республики, начиная с 1917 года.

В ноябре 1918 года (по старому стилю в октябре) мне исполнилось восемнадцать лет и меня забрили в армию на уральский фронт. Живущий почему-то в Кремле (кто его туда пригласил?) поэт Демьян Бедный писал про таких, как я:

   Эх, куда ты, паренек, эх, куда ты?    Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты.    В Красной Армии штыки, чай найдутся,    Без тебя большевики обойдутся.

Не обошлись. В боях мне участвовать почти не пришлось. Как выходцу из бывших, мне особенно не доверяли и по грамотности моей определили писарем в штаб. Ко всем своим секретам.

Сидел, подшивал бумаги, читал и регистрировал донесения, жалобы на рассмотрение начдиву или начштаба. Тут я заприметил, что начал на меня обращать внимание заместитель начальника особого отдела дивизии. В декабре 1919 года их создали для осуществления контрразведывательной работы в армии, выявления шпионов и преступников в армейских рядах.

Как ни уничтожали старую государственную машину, а все равно пришлось возвращаться к ней. Специалистов контрразведки не было. Даже я со своим опытом общения с учителем мог считаться специалистом, но раскрываться ни перед кем я не мог. Да и надо как-то от вербовки отвертеться.

А особист все ходил, семечками угощал, иногда махоркой, спрашивал, пишу ли я родителям, отписываю, наверное, как я подвиги в боях совершаю. Так, слово за слово, познакомились поближе, а он мне и говорит:

— Вижу я, что парень ты хороший, наш, советский и к должности своей относишься серьезно, хотя все считают это не мужской работой. В армии любая работа мужская. Есть у меня к тебе поручение. Готовится наступление на Пермь. Нужно согласовать действия с пермскими подпольщиками, рабочими сталелитейных и оружейных заводов, у них серьезная боевая дружина. Кроме тебя идти в Пермь некому. Ты молодой, сбросим тебе годок, возраст не призывной, оденем в сборную гимназическую форму, едешь к тетке, мол, в Петрограде стало голодно. Будешь ждать нас в Перми.

И пошел я во вражеский тыл. Гражданская война она тем особенная, что каждый человек, тобой встреченный, может оказаться другом, а, может, оказаться и врагом, несмотря на то, носит ли он звездочку на фуражке или трехцветную кокарду на папахе, красные ли у него «разговоры» на гимнастерке или золотые погоны на плечах.

Это все равно, что спросить, кто для человека страшнее, волк или медведь. Я отвечу — заяц. Заверещит косой, — хватайте его, жрите, только меня, зайца, не трогайте. Вот такие зайцы и работали на обе контрразведки. И хорошо работали. Кто бы ни победил, они на белом коне несутся к штабу проигравшей контрразведки, чтобы свою папочку уничтожить и доложить, что архивы вражеские захватили, за что орден полагается с бантом на орденской ленте или с розеточкой под орденом.

Так и я шел, ни к кому не прислоняясь. Писем и записок при мне не было. Обыскивай не обыскивай, а чего нет, то того и нет. Пароль запомнил, а текст затвердил как Отче наш. Без шуток. Так на мотив молитвы и запоминал и прекрасно помню, что соответствует строчке «и избавь нас от лукавого». Попробуйте что-нибудь запомнить при помощи молитвы, сами удивитесь. Будете как бы снова и снова повторять молитву, а вместо божеских слов у вас будут выскакивать целые куски запомненной информации. И все это от Бога.

До Перми добрался без приключений. Пришел по адресу, где никого не должно быть (хозяева уехали дальше на восток), чтобы оправдать свое появление в городе. Напросился на постой в дом неподалеку от связника. Понаблюдал. Все спокойно. Зашел, сказал пароль и в этот же день меня свели с руководителем подполья. Передал, что велено и сразу же был зачислен заместителем командира боевой десятки.

— Ты человек военный, нам такие нужны, — сказали мне.

Бой за город был яростный. Из нашей десятки остались двое. Я и еще один паренек. Пришлось стрелять из всего, что попадалось под руку, чтобы остаться в живых. За выполнение задания меня наградили золотыми часами на цепочке с надписью: «Честному бойцу Уральского фронта за выполнение особого задания».

Начальник Особого отдела дивизии вызвал меня, долго говорил со мной, убеждал пойти работать к нему, ему, мол, нужны боевые и грамотные люди.

— Классовая борьба обостряется, а достойных людей, которые должны стоять на острие ее, мало, — говорил он, — грамотешки маловато.

— Так и меня, когда подрастут грамотные люди, вы тоже вычистите как неблагонадежного, — парировал я.

— Нет, ты уже человек проверенный, да и родители твои не из буржуев, а из мещан, до конторщиков выучившиеся, а это почти что пролетарии. Нет, ты наш. Иди и думай над моим предложением, — сказал начальник.

И пошел я думать над этим предложением.

 

Глава 8

Думать долго не пришлось. Через два часа вызвали меня к начальнику штаба, а там уже сидел начальник Особого отдела.

— Жалко, — сказал начальник штаба, — ответственный и грамотный работник, герой, можно сказать, и жалко отпускать, но вот начальник Особого отдела убедил, что для безопасности войск ты более пригодный, чем для работы в штабе, хотя и обещали, что участок работы тебе будет определен в штабе. С тем я тебя и отпускаю. Служи честно, а мы тебе поможем.

Начальник штаба встал и пожал мне руку. А начальник Особого отдела приобнял меня за плечи и сказал:

— Поздравляю. Я так и знал, что ты примешь правильное решение. Пойдем, буду знакомить с сотрудниками Особого отдела.

С одной стороны они все решили за меня, а с другой стороны — учитель не должен быть официальным сотрудником органов. А я и не учитель, хотя и выполняю его обязанности здесь, в России. Поэтому в составе органов меня искать не будут.

— Все, что ни делается, все делается к лучшему, — говорил какой-то классик или просто умный человек, и говорил он правильно.

Отдел был небольшой. Семь человек, включая начальника и заместителя. Оперуполномоченные по полкам и отдельным частям. Один оперуполномоченный по контрразведке работал вместе с заместителем начальника, и один вместе с начальником работал по разведке. Этим работником назначался я. В мою задачу входил опрос пленных, вербовка из их числа своих помощников и заброска обратно в расположение белых войск, установление и поддержание с ними связи.

— С офицерами будем работать вместе, — наставлял меня начальник. — Колоть их надо, сволочей, заставлять работать на нас. Я тебя научу, я в этом деле руку уже набил.

Я представлял, как он набил себе руку. Офицеры, по существу, были смертниками, и сдача в плен означала неминуемую смерть либо сейчас, либо с отсрочкой в несколько лет унижений. Надежда на то, что на этой стороне тоже русские, была обыкновенным призраком. Безопаснее было сдаваться каким-нибудь диким африканским племенам.

Как я и предполагал, действующей офицерской агентуры не было. Озлобленные офицеры давали согласие на работу, но после возвращения шли в контрразведку с повинной и становились такими врагами советской власти, каких нужно еще поискать. Кто побывал в красном плену, больше не сдавался.

Честно говоря, и белая, и красная стороны больше бы добились гуманным отношением к противнику и к людям, которые их окружали. Большевики совершенно забыли опыт всех предшествующих революций.

Приходили радикалы, совершали революции, уничтожали королей и их приближенных, аристократию, расчищая путь новым королям и аристократии, которая отметала кровопийц, подвергая их той же казни, какой они подвергали других, и все возвращалось на круги своя.

После террора Конвента и якобинцев пришел молодой генерал Наполеон, и от якобинцев не осталось даже могил, зато появились новые аристократы и император Бонапарт Наполеон.

Ушел Наполеон — вернулся Людовик. Затем пришла Республика, но аристократия никуда не делась и страной правили не бедняки, а зажиточные слои населения.

Та же судьба уготована и большевикам. И я, как учитель, свою задачу вижу в том, чтобы меньше невинной крови пролилось до того времени, когда все репрессии станут тяжким грехом людей, виновных в них.

В начале февраля я зашел к начальнику отдела, который сказался больным и находился у себя на квартире. Хозяев дома не было. В комнате начальника было накурено. На столе стояла четверть самогона, на газетке лежали нарезанные сало, хлеб, соленые огурцы, а около правой руки лежал «наган».

Видно было, что начальник крепко выпивши, и что он недавно плакал.

— Садись и пей, — сказал он.

Он налил чуть ли не полный стакан сизоватого самогона и придвинул ко мне.

— Пей. Чокаться не будем.

— Погиб кто-нибудь? — спросил я.

— Погиб. Пей за упокой его, — сказал начальник отдела.

Мы выпили. Закусили. Молча закурили.

— Ты кто такой? — глядя подозрительно на меня, спросил начальник.

— Как кто? Ваш сотрудник, каждый день вместе работаем, — несколько удивленно ответил я.

— Я тебя спрашиваю, ты человек или не человек? — хмуро пробасил начальник.

— Я - человек, — гордо сказал я.

— Смотри, человек, — начальник взял в руку «наган», — я тебя прямо здесь, у стола, положу, если только почувствую, что ты не человек, а гадина ползучая. Читай, — и он протянул мне листок бумаги.

На машинке было отпечатано циркулярное письмо ЦК РКП(б) о расказачивании, секретно. С казачеством вести беспощадную войну путем поголовного его истребления. Никакие компромиссы недопустимы. Приказывалось провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно. Беспощадный массовый террор к тем казакам, кто хоть как-то боролся с Советской властью. Среднее казачество поставить в условия заочно приговоренных. Конфисковать хлеб и все продукты. Расстреливать всех, у кого будет найдено оружие. Оружие выдавать только иногородним. Казачьи земли заселить пришлыми и беднотой. Комиссарам проявлять максимальную твердость.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Что скажешь?

— Ничего не скажу.

— Почему ничего не скажешь?

— Не хочу.

— Боишься меня?

— Боюсь.

— Налей еще по полстакана.

Налил. Выпили.

— Ты понимаешь, что я из казаков, — сказал особист. — Из зажиточных. С войны пошел с большевиками, а вся родня моя взяла нейтралитет, ни у красных и ни у белых не служить. И сейчас их всех под корень вырубят. Весь род. Кто я буду такой? Я буду палачом своей семьи. Скажи я что-то против, меня расстреляют здесь же, на месте, как скрывшего казачье происхождение и как врага революции. Что же делается? Что за звери пришли в нашу Россию и почему я им служу? Боже, за что ты меня наказал безумием? Сатана придет, тоже будет строить новую жизнь, сжигая старые храмы, отбирая семьи и давая взамен блудниц.

Я знаю, что ты не простой человек, поэтому и позвал тебя. Я видел тебя мельком на съезде учителей. Ты сидел среди учеников. Я тоже был учителем, имел своего ученика, но был определен в чекисты и моего ученика забрали. Я не знаю, кто твой учитель, где он, но знаю, что вы имеете право доносить наверх ваше видение ситуации. Доложи, что циркуляр ЦК бесчеловечен. Да что я говорю? Это документ, пришедший от Дьявола. Нельзя уничтожать русских в России. Нельзя! Помоги нам, а?

Я молчал.

— Я знаю, что тебе нельзя иметь свое мнение, но слова мои ты передашь своему учителю, — сказал начальник. — Помогите нам чем-нибудь, если сможете. Кстати, я там отписал тебе указание, что на тебя возлагается обязанность по оперативному поиску твоего учителя и тебя, его ученика. Срок поиска не ограничен. Пополняй изредка папочку бумагами, чтобы никто не заподозрил, что ты не выполняешь указание. Про этот циркуляр никому и ничего не говори. Я тебе ничего не показывал. Иди. Да пришли ко мне хозяйку.

Я ушел. Часа через два прибежала хозяйка дома и сообщила мне, что начальник отдела застрелился.

Расследование сделало вывод, что застрелился он по пьяному делу от тоски по семье. Дело закрыли.

Допрос хозяйки вел я. Она мне рассказала, что после моего ухода она больше часа лежала в постели с начальником, а потом он оделся в чистое белье и застрелился у себя в комнате. Все это в протокол я не вносил.

 

Глава 9

Секретариат действительно передал мне документ о розыске моего учителя, его приметы, возраст, возможные районы нахождения. Примет ученика не имеется, но он постоянно находится с учителем. Документ я подшил в картонную папочку, подписал просто «Учитель» и положил в железный ящик. Буду «искать».

В Перми у меня закрутился такой роман, что я совершенно потерял голову и допустил ту ошибку, которую совершают один раз в жизни.

Я познакомился с ней на собрании комсомольской ячейки отряда ЧОН (часть Особого назначения), приданного Особому отделу для противодействия бандитским элементам в тылу действующих войск. Ее звали Татьяна.

   В любом романе есть Татьяна,    И для нее есть добрый гений,    Печальный демон без изъяна    С известным именем Евгений.

У меня нет имени, а то, которое есть, конечно, не Евгений.

Мы сидели рядом, и я видел ее греческий профиль, вьющиеся волосы, подвязанные красной косынкой. Я сидел и никак не находил повода первым заговорить с ней и она поглядывала на меня, хотя одежду мою никак не назовешь щегольской. И имя ее я узнал от председателя собрания.

— Слово предоставляется комсомолке Лариной. Татьяне, — сказал он и улыбнулся.

Сочетание имени и фамилии ничьего внимания не привлекло, а на сцену уже выпорхнула Татьяна Ларина:

— Товарищи. Нашему отряду поставлена задача по обеспечению тылов действующей армии. Задача очень важная и мы все учимся военному делу, чтобы быть во всеоружии при встрече с нашим классовым врагом. Я вот, например, хорошо стреляю из нагана, а меня не берут на боевые задания. Как это называется? Это называется нарушением политики партии по эмансипации женщины. Женщина перестала быть рабыней и вместе с мужчинами имеет равные права. Поэтому я требую, то есть предлагаю, записать в протокол, чтобы девушек тоже брали на задания, потому что вдруг кого ранят, некому будет оказать квалифицированную помощь. Вот. Все у меня.

Татьяне достаточно активно поаплодировали.

Когда она села на свое место, я протянул ей руку и сказал:

— Молодец, Татьяна. Мужчины всегда храбрее ведут себя в присутствии женщины.

— Я это вижу, — отпарировала Татьяна. — А я вас знаю, вы работаете в Особом отделе, и все говорят, что вы геройский человек.

— Ну, уж и геройский человек, — заскромничал я, — а вот все сидел рядом и не мог набраться храбрости познакомиться с вами. Можно я вас провожу после собрания?

Щеки Татьяны слегка покраснели, и она согласно кивнула головой.

Несмотря на то, что в Перми стояли части Красной Армии, уровень преступности был нисколько не меньше, чем в то время, когда здесь были белогвардейцы. Любая война поднимает всю грязь, которая скапливается в обществе, и она, как пена выплывает на поверхность.

Налетчики, насильники, просто хулиганы нападали на советских служащих и военных в поисках денег и оружия. Этим пользовался враг. Да и мы не пренебрегали уголовным элементом. Иногда из уголовников получались неплохие работники, а от некоторых приходилось избавляться без бюрократических закорючек. Навсегда.

Наши отношения с Татьяной развивались очень быстро. Слово отношения нужно понимать в старомодном стиле, как дружеские, а не как интимные. Мы даже за руки не могли взяться, чтобы не вызвать каких-то кривотолков о двух комсомольцах.

Я рассказывал ей о Петрограде, об улицах, зданиях, о реке Неве. Она мне рассказывала о своей Самаре, иногда напевала: «ой, Самара городок, неспокойная я, неспокойная я, успокойте меня…» и это так получалось интересно и естественно, что ее хотелось взять на руки и крикнуть на всю улицу — смотрите, это я и моя невеста!

Однажды, когда мы вечером гуляли по берегу реки Камы, я почему-то рассказал о конференции учителей, на которой выступал тов. Л (У).

И вдруг:

— Так ты тот разыскиваемый учитель? Руки вверх! Два шага назад! Руки за голову! Иди вперед! Не оглядываться! При попытке бегства стрелять буду без предупреждения, стреляю я хорошо.

И я пошел вперед.

— Откуда ты взяла, что я какой-то учитель? — спросил я.

— Нам доводили ориентировку о его розыске, — просто сказала Татьяна.

Вот черт. Попал на агента. И чувствуется, что агента опытного и решительного, несмотря на молодость. Ориентировка находится у меня. Начальник отписал, чтобы ознакомили оперативных сотрудников и учли в проведении оперативно-розыскной работе. Сам ознакомил всех сотрудников отдела под роспись. Чей она агент? То ли я в разработке, то ли сейчас прокололся случайно. Танька, конечно, дура большая. Как плотвичка. Увидела наживку и сразу клюнула. Нет бы, доложила своему оперуполномоченному, оперу, о том, что слышала. Отличиться захотела. Сама вражину поймала, орден давайте на грудь.

В темноте я не заметил корень дерева, запнулся за него и, взмахнув руками, стал падать. Сзади загремели выстрелы. Я выхватил свое оружие, такой же наган, как и у Татьяны, и несколько раз выстрелили в ее сторону.

Моей конвоирши не было видно. Держа револьвер наизготовку, я пошел в ее сторону. Она лежала ничком на тропинке. Повернув ее лицом вверх, я увидел темное пятно на груди и темное пятно на лбу, из которого сочилась кровь. Она не дышала. И я чувствовал, что ранен, левая рука с трудом двигалась и сильно болела.

Взяв руку Татьяны вместе с ее наганом, я сделал еще три выстрела, оставив один патрон. Свой барабан я расстрелял до конца.

Кое-как сняв себя гимнастерку, я попытался сделать перевязку на плече из своей нательной рубашки, но у меня получилась какая-то перевязь для левой руки.

Шатаясь от слабости, я пошел к виднеющимся вдали огням. Добравшись до первых домов, я попросил помощи и с провожатыми дошел до штаба дивизии.

В лазарете мне сделали настоящую перевязку и уложили в постель. Подошедшему работнику Особого отдела я рассказал о нападении на нас, описал место, где оставил убитую Татьяну. Сказал, что стреляли из темноты сначала в меня, а затем Татьяна начала стрелять по нападавшим, и я тоже открыл ответную стрельбу. Попали в кого или нет, я не знаю.

Татьяна в упор прострелила меня насквозь. Не задета кость, и пуля прошла рядом с сердцем. Доктор сказал, что мне здорово повезло. Ранение очень опасное, но его можно занести в разряд легких.

— Если никакая зараза не прицепится, то дней через десять будешь гарцевать как жеребец на выводке, — посмеялся он.

Было проведено расследование по факту нападения на нас. Стрельба велась из наганов. Мое ранение со спины. Татьяна убита револьверными пулями. Следов нападавшего не нашли. Криминалистической экспертизы пуль никто не делал. Если бы была экспертиза, то можно было установить, кто в кого стрелял. Но в гражданскую войну было не до экспертиз.

 

Глава 10

Татьяна никак не выходила у меня из головы. Никакая революция любви не преграда. А если бы мы действительно поженились, завели семью, и вдруг в один прекрасный день она заметила, что мое поведение никак не соответствует облику строителя нового общества? Уверен, что она пошла бы к своему начальнику и письменно доложила о том, что ей стало известно.

Вероятно, Бог все-таки есть. Он отвел на миллиметры ее руку — руку хорошего стрелка — и направил мою руку, чтобы она долго не мучилась. Может, в том месте, куда она попадет, она будет таким же принципиальным работником и не даст никому уклониться от исполнения тех процедур, которые человеку прописываются в чистилище. Из нее бы получился классный черт или его помощник.

Через неделю меня уже стали выпускать на прогулки, и я пошел на центральное отделение почты Перми проверить, нет ли для меня писем.

Заказное письмо было. И пришло оно почти месяц назад, а я так и не удосужился проверить, сможет ли мой учитель держать в виду меня. Вероятно, держит. Добравшись до своей квартиры, я закурил и открыл конверт.

«Добрый день!

Твою работу одобряю. Не будь слишком перспективным. Учись хозяйственным делам. Я о себе дал знать. Будут нужны деньги, напиши на эту же почту до востребования Иванову Николаю Петровичу. Храни тебя Бог».

Письмо я сжег. Учитель жив и уже послал весточку тов. Ст. Нужно ждать отзыва ориентировки учителя здесь. Не геройствовать и после войны идти учиться на хозяйственника. Вероятно, мое время еще не пришло.

Отзыв ориентировки пришел примерно через месяц. Папочку с ориентировкой уничтожили по акту. Из-за маленькой бумажки погибла Татьяна, мог погибнуть и я. Бросить все и уйти я не смогу. Вернее можно, но для этого нужно готовить легенду, а какой бы надежной ни была легенда, всегда в ней есть дырочки, в которую можно сунуть любопытный палец и сломать всю легенду. Живу так, как есть.

Историю гражданской войны пересказывать не буду. О ней уже сказано и пересказано. Даже через сто лет уроки этой войны не будут осмыслены, и никто даже пальцем не пошевелит, чтобы подобное не повторилось вновь. А в том, что революционная ситуация и гражданская война повторится в России, в этом я не сомневаюсь. Причем это будет тогда, когда исполнится сто лет со дня той революции, развязавшей гражданскую войну.

Следуя наставлениям учителя, я не старался показать себя семи пядей во лбу, но к 1920 году уже стал начальником Особого отдела дивизии и считался опытным сотрудником военной контрразведки. Война практически закончилась:

   Разгромили атаманов, разогнали воевод    И на Тихом океане свой закончили поход.

Я подал рапорт об увольнении в запас в связи с демобилизацией армии. Мне предлагали перейти на работу в территориальные подразделения ВЧК, но я сослался на то, что хочу быть учителем и поступил в педагогический институт в Екатеринбурге. Подальше от тех мест, где служил.

Мне было легче, так как я как демобилизованный командир РККА и сотрудник ВЧК получал паек и небольшое денежное содержание. Но все равно, трудная и веселая студенческая жизнь пролетела как один большой день. Я был не таким молодым студентом, но семью заводить не торопился. Образ Татьяны не давал сойтись с кем-нибудь и доверять этой женщине так же, как и себе.

В 1925 году я получил диплом учителя истории и был направлен учителем в сельскую школу уже в Свердловской области. В северной ее части.

Пока я учился, Советская власть и ее славные органы ВЧК не сидели без дела. Еще при моем увольнении в запас вышел приказ ВЧК N 52 о репрессиях против российской социал-демократической рабочей партии и партии социалистов-революционеров.

Приказано было «изымать» меньшевиков и эсеров. Что такое «изымать», перевода не требует. В этом же году был подавлен Кронштадский мятеж. Произведено «изъятие» анархистов. Подавлено антоновское восстание крестьян. Впервые после мировой войны командующим войсками Тамбовской губернии Тухачевским против восставших крестьян был применен ядовитый газ.

В 1922 году Советская власть начала изъятие церковных ценностей. Одновременно была произведена высылка за границу большой группы контрреволюционной интеллигенции.

Школа находилась в старом двухэтажном деревянном здании на высоком берегу небольшой речки. До революции в ней тоже находилась школа. Недалеко от нее высилась колокольня белокаменного храма. За оврагом стоял монастырь, из которого монахи были выселены, а в монастыре была создана колония для малолетних преступников.

Дома в селе были деревянные, одноэтажные. Несколько домов были двухэтажные: первый этаж кирпичный, второй — деревянный. В этих домах располагались лавки. В селе было около двух сотен домов. И детей было достаточное количество, так что занятия в школе проводились в две смены.

Вероятно, судьба моя такая, что я выбираю себе самый сложный путь. Так я выбрал себе факультет истории. И кто дернул меня туда пойти? Был бы математиком или химиком, физиком, письменником, на крайний случай, но быть учителем истории на переломе эпох и идеологий — это вообще-то равносильно медленному самоубийству или «русской рулетке» с одним патроном в барабане. Не так преподнес тот или иной факт историй нашей, и прощай свобода, в столыпинском вагоне есть полка для тебя.

Программа изучения истории была составлена в губнаробразе (управлении народного образования губернии) и соответствовала текущему моменту. Больше времени уделялось битвам и великим событиям, чем правлениям тех или иных царей. Начиная с Петра, история шла в основном плавно и основной движущей силой является народ, в глубине которого уже зрели ростки пролетарской революции.

Перед поездкой в село мне было рекомендовано зайти в уездный отдел ОГПУ (ВЧК сначала переименовали в государственное политическое управление ГПУ, а затем в объединенное государственное политическое управление — ОГПУ). Зашел. Приняли очень приветливо.

— Бывших чекистов не бывает, — сказали мне. — Знаем о ваших подвигах на войне, о должности занимаемой и надеемся, что в селе будете нашим полномочным представителем. Сами на месте разберетесь, что и как. Бдительности вам не занимать. Успехов.

Это получается, что я в селе буду внештатным представителем ОГПУ.

Педагогический коллектив был достаточно разношерстным, но дружным, несмотря на разницу в возрасте, образовании. Хотя я был в гражданской одежде, но ко мне сразу прилипла кличка «чекист». Почему так, не знаю. Возможно, директору сообщили, кем я был до института и то, что я заходил к своим бывшим коллегам в ОГПУ.

Учительская работа в селе была самым приятным эпизодом в моей жизни. В селе меня быстро узнали. Взрослые в знак приветствия приветливо приподнимали головные уборы, а ребятишки толпой ходили со мной рыбалку, изучая тонкости рыбной ловли и налавливая немалое количество рыбы для семейных котлов.

Три года я спокойно учительствовал, будучи уже старым для комсомола, но не поднимавшим вопрос о вступлении в партию. Ну, какой же учитель истории нового мира может быть беспартийным? Как беспартийный может преподавать причины возникновения и уроки Парижской коммуны, прообраза социалистического общества.

О партии намекали и приезжавшие в село работники ОГПУ. Пришлось вступать. Как бывший комсомолец, все еще находившийся в комсомольском возрасте, написал заявление в комсомольскую ячейку, собрал две рекомендации от членов партии — директора школы и председателя сельсовета, старого большевика и партизана.

Комсомольское собрание по рассмотрению вопроса рекомендации меня в партию прошло очень бурно. Не то, что меня ругали и критиковали, а задавали множество вопросов и требовали полного ответа. На собрании кроме комсомольцев были и их родители, которые пришли в школу как в клуб.

Зачитали мою биографию и анкету. Все восхищенно смотрели на меня, когда зачитывали, какие я должности занимал и какие задания выполнял. Много вопросов было про то, как я пробирался в захваченную белыми войсками Пермь. Как шли бои в Перми во время ее освобождения. Что значит Особые отделы в армии. Почему я не женат.

Когда я рассказывал о Татьяне и о том, что на нас было совершено нападение, глаза многих барышень и старшеклассниц наполнились слезами.

— Не переигрывай, — сказал я себе, — говори сдержаннее.

— Не нашел, — говорю, — такую, которая бы мне заменила Татьяну.

Если честно, то говорил об этом и сам себя презирал. Перегорело у меня все к Татьяне. А говорю о ней умильно так потому, что если бы не я ее застрелил, то она бы меня без всякой жалости застрелила.

Единогласно комсомольское собрание дало мне рекомендацию для вступления в партию. Затем был на собрании партийной ячейки, потом поехал на бюро уездного комитета партии.

Там все прошло быстро. Начальник ОГПУ выступил, сказал, что я человек перед Советской властью заслуженный и достоин быть членом партии. Давно бы был членом партии, но в связи с окончанием войны, расформированием частей уволился в запас и пошел учиться. Сейчас в нашей районной партийной организации появился коммунист, который на деле знает, что такое политическая бдительность.

Голосовали все — за.

 

Глава 11

В 1928 году меня перевели в уездный отдел народного образования. Стал я ездить по селам в районе, проверять, как идет выполнение программы обучения, какое состояние школ, какая нужна помощь.

Времена те были неспокойные. Начиналась коллективизация. Желающих идти в колхозы было мало. Кого-то уговорами, кого-то угрозами, кого-то посулами в колхозы загнали. Каждый надеялся, что кто-то за него сделает тяжелую работу, что сообща и урожай будет лучше и больше, и скот будет продуктивнее. Да только за своей-то коровой приглядывалось внимательнее, а чужие коровы так и остались чужими.

Опять же крестьянин остался без своей земли, вся она пошла в колхозную собственность. Да вы и сами все это знаете. Появились обиженные. Стали мужички выкапывать из земли винтовочки, оставшиеся от империалистической и от гражданской войны, стали обрезать стволы у них и начали по вечерам да в глухих местах постреливать начальников да партийных уполномоченных. И я для них был такой же уполномоченный.

Однажды ехали мы из села в село через лесок немалый. Возчиком был мужичок один знакомый, возил меня неоднократно, говорливый, ну что тебе радио. Обо всем расскажет, да все с шутками и прибаутками, а иные шуточки такие, что услышь кто, что о нем этот балагур говорит, так обиделся бы до его самого смертного часа. Было бы образования у мужичка побольше, то его природной сметки да способностей хватило бы для руководства не только уездом, но и всей губернией.

Ехали мы, он говорил, я слушал и усмехался и вдруг выстрел из чащобы. Мужичок мой замертво и свалился. Выхватил я свой револьвер с дарственной надписью Особого отдела армии и бросился в ту сторону, откуда стреляли. Если бы нападавших было несколько человек, то и выстрелили бы несколько раз. А так стрелял один. Пока он перезаряжает обрез, я успею добежать до деревьев, а в промежуток между стволами стрелять трудно из любого оружия. Слышу, впереди метрах в пятнадцати, кто-то через кусты ломится. Я туда. Бегу, все-таки молодость да тренированность многого стоит. Куртка на мне кожаная, удобная, движений не стесняет. Почти догоняю стрелявшего. Он повернулся, сходу выстрелил, промахнулся и тут я на него навалился. И опять на знакомца попал. Мужик из того села, откуда я ехал и откуда возчик мой.

— Ты что это, сволочь делаешь? — спрашиваю его. — Что я тебе сделал, чтобы стрелять в меня?

— Все вы, уполномоченные, только и приезжаете, чтобы крестьянина ограбить, да всех в колхоз согнать, чтобы все там было общее и чтобы бабу мою другие мужики пользовали, кому она по разнарядке на ночь отписана будет, — начал обычную песню мужик.

— Кто же тебе такую ерунду сказал? — спросил я.

— Дак те, кто пограмотнее меня будет, кто в городах бывал, на съездах разных был, деятелей разных слушал, — говорил налетчик.

— Ты мне скажи, бабу твою кто-нибудь тронул без твоего спроса? — спросил я.

— Нет, — потупился мужик.

— А, возможно, кто-то к ней и будет ходить, когда ты в тюрьму сядешь за то, что возницу моего убил, — пообещал я.

— Как убил? — вскинулся бандит.

— А вот так и убил, — подтвердил я.

— Дак я же в тебя стрелял, — оправдывался мужик.

— А попал в него. А в меня зачем стрелял? — снова спрашиваю его.

— Сказал же, что стрелял в уполномоченного, — стоял на своем мужик.

— Пошли к дороге, повезу тебя в ОГПУ за убийство, — сказал я.

Пошли к дороге. Ни лошади с повозкой, ни возницы. Пошли дальше по дороге. Километра через три на опушке леса увидели лошадь и возницу, сидящего у дороги с цигаркой.

Задержанный мной мужичок подошел к вознице да как вдарит его по уху:

— Ты что, сучий потрох, делаешь? Да из-за тебя меня чуть в кутузку не отправили, сказали, что я тебя убил.

— А я и думал, что меня убили, — оправдывался возница. — Упал в сено и с жизнью совсем прощаюсь. Смотрю, а уполномоченного-то нигде нет. Ну, я и поехал сюда, все равно кто-нибудь да леса-то и выйдет.

Действительно, мужику было все равно, кто выйдет из леса, то ли я, то ли тот, кто стрелял. По идее, для него никто не враг. Он человек подневольный, что начальство скажет, то и делает.

— Все, садитесь и поехали, нам до темна нужно доехать. А ты, — сказал я нападавшему, — помни: дернешься — пристрелю.

Поехали. Мужиков посадил рядом. Так легче отбиться, если вдруг оба набросятся, мужики — два сапога пара.

Минут через десять возница повернулся ко мне и спросил:

— А что, товарищ, может, отпустим его? Пусть к семье идет. Все ведь обошлось.

— Как обошлось? Да ведь он чуть тебя не пристрелил? — удивился я.

— Да это случайно получилось, обрез он не успел пристрелять как следоват, потому и промахнулся, — заступался за бандита возчик.

— Ты чего, контра, говоришь? Если бы он обрез пристрелял, то в меня бы попал обязательно, — рассердился я.

— Ну, что вы, ваше благородие, он просто пугнуть хотел. А он ведь мне кумом приходится. Ну, как я кума в милицию привезу? Мне ведь мужики прохода не дадут. Давайте, отпустим его, а ваше благородие? — канючил возница.

— Конечно, мы его сейчас отпустим, он пойдет гоголем ходить, а потом вы по деревням растрёкаете, что уполномоченный с контрами в сговоре, — усмехнулся я.

— Да ни в жисть, гражданин уполномоченный. Как в могиле все сохраним, — стал божиться налетчик.

— В могиле. Смотрите, хоть одно слово где пролетит, обоих в могилу уложу и никто не узнает, где эта могила. Поняли меня? — грозно спросил я. — Запомните, вы оба мне сейчас по гроб жизни обязаны и будете делать все, что я вам скажу, иначе…

— Все сделаем. Мы ж должники ваши. Спасибо вам, — мужичонка спрыгнул с телеги и засеменил к лесу.

Его обрез я положил в портфель. Вообще-то штука посильнее нагана будет.

 

Глава 12

В ноябре 1929 года получил письмо от учителя:

«Здравствуй. Скучаю. Встретимся 5 января на вокзале в 10 часов».

В принципе, написано все понятно. Кто прочитает — записка от девушки. Мне назначена встреча 5 января 1930 года на вокзале железнодорожной станции Екатеринбург в десять часов дня. Партнер меня знает. Не нужно никаких паролей и опознавательных знаков. Что-то случилось, раз учитель едет из-за границы в СССР.

5 января в девять часов я уже был на вокзале. Посидел в зале ожидания, изучил расписание, посмотрел на цены в станционном буфете, заглянул в ресторан.

Все было тихо и обыденно. Ближе к десяти часам я вышел на перрон поближе к часам над центральным входом. Практически в десять часов появился гражданин в темном драповом пальто с черным каракулевым воротником, в заячьей шапке-ушанке и белых бурках с коричневой кожаной оторочкой. Ни дать ни взять — заготовитель от какой-нибудь организации. Мы прошлись навстречу друг другу. Наблюдения за ним я не заметил, так же, вероятно, и за мной не было никакого наблюдения. Через несколько минут мы с ним встретились у входа в ресторан.

В ресторане было человек пятнадцать посетителей, поэтому мы не были белым пятном в столь ранний час. Заказ был достаточно скромный, ни к чему привлекать к себе внимание шикарным столом. Я коротко рассказал учителю, чем я занимался в последнее время.

— Это хорошо, — сказал учитель, — за исключением того, что мы с тобой остались одни. Практически всех учителей и учеников арестовали и ликвидировали. Я знаю, что резидентурам ОГПУ за границей поставлена задача на поиск тебя и меня. У них есть наши приметы, но они относятся к 1918 году. А с того времени мы немного изменились.

Наша с тобой задача — дезорганизовать поисковые мероприятия. С этой целью ты должен дать информацию в ведомство тов. Ст. Вот московский адрес. Хозяин адреса знает, куда нужно нести письмо. Раньше он получал достаточно много писем, сейчас поток писем иссяк.

Ты должен отправить письмо о реакции населения на массовую коллективизацию и раскулачивание. Государство рубит сук под собой. Возможно, что тов. Ст. просто не знает истинного положения вещей. Письмо нужно отправлять из другой области, лучше с железнодорожной станции. Примерно такое же письмо будет направлено из-за границы. И мы их поставим в тупик, а, может, заставим активизировать наши поиски.

С болью в сердце я смотрю на то, что делается в нашей с тобой России. Такое ощущение, что все это сделали тутанхамоны, замурованные в кремлевской стене.

Дух разрушения правит страной. Строя одно, уничтожается во много раз больше. Наиболее активная часть населения уничтожается потому, что она показывает, насколько убоги и ограничены ставленники новой власти.

В Японии у власти милитаристы, которые уже захватили большую часть Китая и строят планы по захвату Монголии и российского Дальнего Востока.

В Германии приобретает популярность национал-социалистическая рабочая партия в Германии. Я познакомился с программным трудом лидера этой партии, некоего Гитлера. Германия должна оправиться от поражения в прошлой войне и расширить свой «лебенсраум». Одним словом, «Дранг нах остен». В Россию.

Многие истинные патриоты России поставлены в двойственное положение: не хочется помогать растлителям России и не помогать ей, значит помогать врагам. Будут они помогать России и будут пожираемы правителями России. Мне об этом легче судить, потому что меня защищает закон той страны, где я живу и по поручению которой приехал договариваться о работе иностранных инженеров на уральских предприятиях.

Кремлевские эмиссары заманивают выехавшую интеллигенцию вернуться обратно в Россию, где ее просто уничтожат. Кто же допустит, чтобы понюхавшие воздуха свободы писатели, художники, композиторы, ученые не привнесли эти веяния в Россию? А это прямой подрыв основ марксизма в России, первом государстве рабочих и крестьян, что постоянно вдалбливается в головы западным обывателям, совершенно не понимая того, что тем самым они принижают значение России в мире.

Репрессии пока проводятся тайно в виде перевоспитания чуждых элементов в трудовых лагерях. Расстрелы ведутся в тайных местах, там же трупы и хоронятся без всякого учета, чтобы избежать неминуемой кары за эти преступления. Скоро репрессии выйдут из подполья и будут проводиться открыто с использованием газет, радио и мнения общественности. А мы с тобой знаем, что такое мнение общественности.

Февральская революция свершилась так называемой общественностью. А действительная общественность боролась с властью коммунистов в Кронштадте и в Тамбовской губернии. Общественность общественности рознь. Сейчас общественность может быть только проправительственной, потому что иная будет уничтожена пулеметами, посмей она только выйти на улицу.

Если наступят времена, когда нельзя будет стрелять по своему народу, то общественность будет намного опаснее этой общественности, потому что она, руководимая и подстрекаемая недовольной элитой, тихим сапом и провокацией на применение силы будет свергать правительства и режимы.

Запад до этой дури не дошел. Когда речь идет о национальной безопасности, то всех демократов так бьют дубиной по голове, что об этом помнят не только они, но и их потомки. Должна быть грань демократии и непротивление демократии равносильно государственному терроризму.

Тебе не избежать призыва в органы безопасности. Возраст у тебя подходящий, опыт работы есть да и должность в прежние времена была немаленькой. Так что ты вероятный кандидат в органы.

Как бы их не именовали, но самих чекистов скоро будут уничтожать, потому что они слишком много знают и часто стали задумываться, а кто же это нами руководит и отдает приказания по уничтожению своего населения.

Бывшие секретные сотрудники, агенты, вырастая по должности, начинают гробить своих руководителей. Особенно те, кто находится на партийной работе. Поэтому нехватка чекистов будет ощущаться постоянно.

После смерти Ф.Э.Д. нет достойной личности, которая могла бы что-то сказать наверху.

Если придется работать в органах, то постарайся спасти больше хороших и честных людей. Посмотри, кто на них доносит. Создай из доносчиков контрреволюционную группу по компрометации честных членов партии и разоблачи ее. И по службе будет продвижение, и потом, когда будут судить тех, кто судил, окажется, что ты, как мог, противодействовал репрессиям и беззаконию в стране.

Это первое. Второе. В случае возможного ареста ты не должен как баран идти на заклание. Отстреливайся, застрелись, но покажи этим сволочам, что ты невиновен, а невиновность должна защищаться.

— Но ведь тогда мне придется стрелять по своим товарищам, — возразил я.

— Каким товарищам? — возвысил голос учитель. — Он уже не твой товарищ, если идет арестовывать тебя как агента парагвайской разведки. Он такой же преступник, как и те, кто послал его с ордером на арест. Человек должен иметь право защиты от преступников, даже от тех, кого переодели в форму государственных служащих, выполняющих преступные приказы.

— Но противодействие правоохранительным органам есть косвенное или даже прямое признание вины, — возразил я.

— Какой вины? — зашептал учитель. — Советская власть арестовывает всех налево и направо, отправляя в следственный изолятор дожидаться суда. И люди сидят там годами, теряя здоровье или умирая, так и не дождавшись суда или оправдания. И так будет всегда, если люди не будут протестовать. Всегда держи при себе оружие. Создай канал переправки сообщений за границу или канал ухода за границу. И от родины-матери нужно уметь защищаться, потому что родина-мать стала такой стервой, что на ней клейма ставить негде. Ты не задумывался над тем, почему новая власть сначала лишила всех граждан права владения оружием? Потому что новое государство ничем не отличается от того, которое оно уничтожило: право ношения оружия признавалось только за дворянами, которое имело честь, и должно его было защищать ее вместе с честью государя. Посмотри, кто сейчас дворяне в России? Люди с оружием. То-то. Пусть дерьмо, но наган на поясе висит.

— Я слушаю вас и у меня мурашки по спине бегают, хотя во многом согласен с вашими словами, — признался я.

— Ничего, мурашки побегают-побегают, а потом привыкнешь к ним, — более спокойно заговорил мой наставник. — Так и живут люди с мурашками. Человек в первый раз попадает в тюрьму почти ни за что, для воспитания. И становится навсегда человеком тюрьмы, потому что принял ее как свою жизнь. Так и ты свои мурашки принимай как свою жизнь. Когда родина-мать будет тебя защищать всегда и во всем, тогда у тебя и мурашек не будет и даже мыслей таких не возникнет, о чем мы сейчас говорим. Сейчас 1930 год. Если через сто лет Россия будет защищать каждого своего гражданина, то я смогу сказать, что я все-таки жил не напрасно, борясь с российской нечистью.

— Нет, учитель, я не совсем согласен с тем, что сказали вы, — возразил я. — Не может быть какой-то избранной любви к родине.

— Ну, вот сейчас поговорим о причинно-следственной связи и о переходе количества в качество, — съязвил наставник. — Иди и напиши заявление, что ты являешься последним учителем в России. Тебе мало пули от твоей девушки? Тебя вывернут наизнанку, чтобы узнать, где я, и расстреляют как лицо неизвестное, и не назвавшее себя, хотя ты ничего плохого для нее не сделал. Почему она не стала разбираться, почему она не прикрыла тебя крылом? Ты лучше сиди и слушай, что тебе твой учитель говорит, и не обижайся на его грубые слова. Тебе уже тридцать лет и ты все еще с юношеским энтузиазмом воспринимаешь все, что пишут в газетах. Давно пора иметь собственное мнение по всем вопросам.

В случае чего будешь уходить через Дальний Восток. Как сотрудник Китайско-Восточной железной дороги. Здесь записаны условия связи. Запомни все данные и сейчас мы сожжем случайный листочек бумаги в пепельнице. А я тебя потом найду. Мы и из-за границы сможем помочь именно родине, а не тем, кто в качестве самых лучших ее сынов уничтожает наших братьев. Ты хоть что-то понял из того, что я тебе наговорил?

— Нужно еще осмыслить все сказанное, — признался я.

— Осмысливай, только не наведи на себя чекистов письмами тов. Ст, — сказал учитель. — Ну, прощай.

— Почему же именно прощай, а не до свидания? — спросил я.

— Времена сейчас такие, что нужно прощаться навсегда, если даже ты входишь только купить пачку папирос, — сказал мой товарищ.

 

Глава 13

Я ехал домой в пригородном поезде и думал над словами учителя. Он был прав и неправ. Мы не враги родине. Мы защищаем ее. Кроме нас есть еще орава всевозможных защитников, которая защищает партию и свое место при ней. Это опричнина.

Плохо, когда опричнина становится повсеместной и, если ты не опричник, то ты ничего не добьешься, будь ты хоть Иисусом Христом. Тебя так же отведут на Голгофу, соберут толпу и скажут: кого вы хотите помиловать, вот этого блаженного, который зовет вас к жизни по совести и закону Божьему, или вот этого забулдыгу, который пропил все, что у него было, и который за глоток вина не пожалеет родную мать, но он такой же как вы… И кого народ выберет? Без слов, забулдыгу.

Толпа может носить тебя на руках и тут же может бросить тебя в грязь и затоптать ногами. И, самое главное, народ слушает того, у кого власть, хлеб, деньги, жилье. Одиночки, как правило, погибают в безвестности.

Читал я древнюю легенду о людях и драконах. Драконы это не злые существа, истребляющие людей, а вполне разумные существа, живущие с человеком и охраняющие человечество. У каждого дракона есть свой всадник. Когда погибает всадник, то погибает и дракон. Но когда погибает дракон, всадник не погибает. Так и мы с учителем.

Первоначально мы должны были действовать, как всадник с драконом, но жизнь, вернее необходимость выживания, разделила нас. Он дракон. Я всадник. Если что-то случится со мной, то и учитель проживет недолго, как человек старый. Если что-то случится с ним, то я буду жить долго, если осторожно выполню работу, порученную им.

Вагон был полупустой. Холодный и в меру грязный. Ко мне подсел пожилой господин из бывших, в поношенном драповом пальто с маленьким воротником из черного каракуля и в такой же каракулевой шапке «пирожком».

— Извините, молодой человек. Я вас не стесню? — спросил он. — Вагон, понимаете ли, холодный, а нахождение рядом человека как бы согревает.

— Да, да, присаживайтесь, пожалуйста, рядом, — сказал я. — Закурить не хотите?

— Ну, что вы? — запротестовал мой попутчик. — Всегда был противником курения в поездах. Поезд это место совместного пребывания людей по необходимости переезда с одного места в другое. Этакой, знаете ли, Ноев ковчег. Собираются каждой твари по паре и едут в те места, куда проложены дороги. А если приезжают в то место, где все дороги кончаются, то они начинают строить новые, веря, что строят дорогу к своему счастью.

— Да вы прямо философ, — улыбнулся я.

— А вы угадали, — обрадовался он. — Бывший профессор философии Казанского императорского университета. Сейчас учитель истории в одной из школ Энского уезда.

— Да мы с вами коллеги, — сказал я. — Я тоже учитель истории. Только сейчас вот перевели в районо, по-старому — в уездный отдел образования. Моя фамилия С.

— Фамилию вашу слышал, — сказал профессор. — Про вас многое говорят. Может и я зря к вам подсел. Вы уж извините, пойду я сяду на свое место.

— Ну, что же вы? — сказал я с недоумением. — Чем я вас мог обидеть? Я действительно искренне рад встрече со своим коллегой. Что же про меня такое нехорошее говорят?

— Да нет, ничего плохого не говорят, — сказал мой коллега. — Говорят, что вы человек перспективный, далеко пойдете и скоро с учительской работы перейдете работать по старой специальности в органы. Поэтому давайте прервем наше знакомство в самом начале, когда будете меня допрашивать, вам же легче будет, когда перед вами человек незнакомый.

— Почему вы сразу перекрестили меня в плохого человека, Александр Иванович? — спросил я.

— Вот видите, я вам не представлялся, а вы уже и имя мое знаете, — сказал попутчик, как бы подтверждая сказанное им. — Вторая натура, знаете ли, всегда сильнее той, которой человек прикрывается в повседневной жизни. Я не слишком мудрено вам говорю?

— Все очень понятно, — объяснил я. — Просто мне в губобразе говорили, что в одном из уездов есть учитель истории из бывших профессоров университета. Милейший человек. Фамилию вашу и имя с отчеством назвали, а я и запомнил.

— Ну, если так, то и вы простите меня, старика, а то я сразу и разговорился с незнакомым человеком, — сказал Александр Иванович. — А по нынешним временам это дело самоубийственное. Вот посмотрел на вас издали и представились вы мне Мессией.

— Ну, вы меня рассмешили, Александр Иванович, только не обижайтесь ради Бога, — засмеялся я.

— Вот видите, и вы Бога помянули. А вы в Бога верите? — спросил профессор.

— Во всяком случае, на сегодняшний день научных доказательств его существования не доказано, — улыбнулся я.

— Я не про науку спрашиваю, а в душе, что вы чувствуете? — спросил мой собеседник.

— Трудный вопрос, — признался я. — В душе я вообще чувствую ответственность за весь мир, за всех людей.

— Как же я прав! Так может чувствовать только апостол после благословения, — обрадовался профессор. — Вас только что благословил Креститель.

Да, тот разговор, что произошел в ресторане, вполне можно назвать обрядом крещения или новообращения. И учитель мой, еврей, соплеменник Иоанна Крестителя. Как все просто сходится. Не хватает мне заниматься чудесами, чтобы все в меня поверили.

— Ну, уважаемый Александр Иванович, вы продолжаете меня удивлять, — улыбнулся я. — Нам в институте историю религии читали по складам и то я помню, что Крестителю довелось крестить Иисуса Христа. Вы считаете меня Христом?

— Нет, Вы не Христос, вы апостол, им избранный, чтобы нести добро по земле и решить, когда на землю должен прийти Армагеддон, — серьезно сказал мой коллега.

— Александр Иванович, извините меня, любезнейший, но вы несете полную чепуху, — я не мог говорить без улыбки. — Может у вас какие-то неприятности дома или на службе не все так хорошо, как хотелось бы?

— Извините, что я испугал вас, но скоро вы увидите нечто странное к чему вам нужно быть готовым, — сказал милейший Александр Иванович. — Не противьтесь тому, что вам предстоит. Вы дважды отречетесь от своего учителя, а, в конце концов, поднимете на него руку во имя того, чтобы больше людей остались живы через его смерть. Не старайтесь понять, что я вам сказал, действуйте так, как велит вам ваш внутренний судия. До свидания, мне уже выходить.

Александр Иванович встал и шаркающей походкой пошел к выходу. Было в нем что-то беспомощное и жалкое, но так бывает всегда, когда умный человек пытается просветить ничего не знающую толпу, требующую хлеба и зрелищ. Любой ум будет растоптан этой толпой, даже не заметившей, что это был сам Бог.

Я верил и не верил тому, что только что услышал. Как-то все переплеталось то с Библией, то с древними легендами, то с сегодняшней жизнью. Как это сказал Александр Иванович? Пусть ведет вас внутренний судия. Кто этот судья? Может, это маньяк, одержимой страстью к наложению наказаний и за любую незначительную провинность отправляющий на эшафот?

 

Глава 14

Через несколько дней нам сообщили, что Александр Иванович был убит бандитами. Сразу на выходе со станции его пытались раздеть три налетчика. Тщедушный старичок вступил с ними в единоборство и получил смертельное ранение финкой.

Пред смертью он что-то просил передать мне, что не успел рассказать, но я так и не узнал, что сказал мне старый человек.

Я недослушал, все-таки перебил его и посмеялся над старым человеком. Вероятно, что человек, чувствующий свою близкую смерть, начинает обладать какими-то сверхъестественными способностями, а я даже не захотел вежливо выслушать своего коллегу.

Узнав о смерти Александра Ивановича, мне почему-то вдруг захотелось пойти в церковь и помолиться за упокой усопшего раба Божьего. Действительно, что-то со мной происходит, потому что за много лет у меня никогда не возникали мысли о религии, хотя в гимназии мы изучали закон Божий и постоянно были на церковных службах.

Великолепный собор, который в погожие дни видно из губернского города, был превращен в общественный амбар, куда свозили на хранение картофель и хлебные припасы для сдачи государству. Церковные службы давно прекратились и просторные помещения храма стали рабочими кабинетами совслужащих.

Я вошел в церковь не без внутреннего волнения, мимолетно обмахнув себя крестным знамением. Как уездный чиновник я прошел сразу к руководителю склада.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказал я достаточно важно. — Я такой-то из уездного отдела образования.

— Здравствуйте, пожалуйста, садитесь сюда. Наташенька, — крикнул складской начальник куда-то вдаль, — нам чайку с лимончиком. И крендельки не забудьте.

Начальник не знал, зачем это я к ним припожаловал и не знал, куда меня посадить и чем угостить.

— Да вы не волнуйтесь, я здесь совершенно по частному делу, — успокоил я его. — Предстоит курс занятий по научному атеизму и мне нужно посмотреть, как в уездном центре раздавали опиум для народа.

— Да, да, опиума было очень много, — подхватил начальник. — Сколько икон ободрали от золотых и серебряных окладов, а доски на дрова пустили, сколько риз всяких, горшков, чашек и мисок из драгметаллов в фонд помощи голодающим отправляли. А уж книг-то сколько было. Что-то отобрали работники из ЧК, что-то вместо дров жгли зимой. Эти помещения нужно поддерживать при определенной температуре, иначе продукция может испортиться, товарный вид потерять или корни пустить. Вот тогда и будет проблема. Тогда уже протапливать будет поздно, двери придется открывать. Как вы знаете, все процессы гниения сопровождаются выделением большого количества тепла…

— Спасибо, химию тоже изучали. А скажите, действительно в хорошую погоду с колокольни можно губернский центр увидеть? — спросил я.

— Не знаю, мы тут в Троицын день залазили посмотреть, — начал рассказывать завскладом. — Ничего не видели, хотя и погода была хорошая, да и подпивши немного были, а от алкоголя чувства человека обостряются. Так вот смотришь на бабу, ничего в ней хорошего нет. А как выпьешь пару-тройку рюмочек очищенной и на тебе, будто фея перед тобой стоит, бедрами крутыми к себе маня.

— Ну, вы прямо поэт по женскому полу, — улыбнулся я. — А где книги лежат, которыми вы печку топили?

— А вот в кладовочке, — он показал рукой. — Осталось чуть-чуть. Надо в гортопе дрова или уголь заказывать.

Я взял небольшую книжечку, которая лежала открытой, сдунул с нее пыль и закрыл. Книги были рукописные, и в скрипе двери кладовки мне слышался скрип гусиных перьев и сопение переписчиков.

— Возьму-ка я себе вот эту книжицу, буду показывать ее как образец невежества нашего, — спросил я у завсклада.

— Возьмите-возьмите, — как бы обрадовался начальник. — Горят эти книги плохо, чадят и запах от них идет какой-то такой, что в конце дня голова соображать перестает.

Я вышел на улицу, и мне показалось, что я был в пустом доме, брошенном хозяевами, и взял без спроса вещь, которую почему-то не смогли увезти с собой.

Дома я поужинал и с папироской лег в постель, засветив керосиновую лампу. Что интересно такое я взял от книг, которые случайно не сгорели? Впрочем, а случайно ли?

Книжица являла собой записи со слов кого-то. Не так я силен в старославянском, но то, что я прочитал, меня заинтересовало.

«Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?

Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Всему свое время, и время всякой вещи под небом.

Время рождаться и время умирать, время насаждать и время вырывать посаженное.

Время убивать и время врачевать, время разрушать и время строить.

Время плакать и время смеяться, время сетовать и время плясать.

Время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий.

Время искать и время терять, время сберегать и время бросать.

Время раздирать и время сшивать, время молчать и время говорить.

Время любить и время ненавидеть, время войне и время миру.

Много истинного рек Екклесиаст и многие сильные от мира сего внимали ему да не многие делали так, как он советовал. Все вроде бы просто и все это знают, но делать так, как заповедовал ему Бог, не под силу каждому. Есть только избранные, для которых он приготовил освященные самим Богом нательные кресты. И крест каждого избранника ждет его в месте Божием и каждый избранник сам знает, где это крест лежит».

Незаметно для себя я уснул и книга выпала из моих рук.

 

Глава 15

Уездный городок начинался как крепость. Башни и стены были деревянными, а затем постепенно оборонительные сооружения строились из камня. Каждая сторожевая башня была одновременно и воротами, через которые в крепость приезжали жители окрестных деревень. Затем город разросся, военная опасность исчезла, и крепость потихоньку стала умирать. Сначала исчезли стены, а потом рьяные градоначальники стали сносить и ворота. Опомнились только тогда, когда из пяти осталось одни ворота.

Мне снилось, что я ночью иду через эти ворота. Зайдя под арку ворот, я вдруг почувствовал чистый запах свежеиспеченного ржаного хлеба и только что сваренного борща с дымком от печки.

Запах был настолько близким, что я даже оглянулся. Маленькая дверца в стене ворот, которая всегда была закрыта на висячий замок, была чуть приоткрыта. И запах доносился именно из-за этой двери.

Я осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь. По узкому пространству между стенами вверх шли крутые лестницы. Тишина и свежий запах.

Я потихоньку поднялся на уровень выше человеческого роста, постоял на площадке, прислушался и снова пошел вверх. Мне показалось, что я слышал потрескивание поленьев в печке, но этого быть не могло, потому что в башне-воротах никаких печей не было.

Вверху показался черный квадрат открытого люка, иногда подсвечиваемый красными всполохами пламени.

Внезапно меня подхватили сильные руки, кто-то дал мне по физиономии, воткнул в рот тряпку, связал руки сзади и бросил на лавку.

Темнота внезапно рассеялась. Свет свечи на столе освещал довольно просторное помещение с низким потолком, печку в виде камина и трех человек в военной форме, сидевших за столом.

В красном углу висела небольшая икона, и мерцал свет крошечной лампадки.

Военные были в достаточно зрелом возрасте, лет за тридцать, одеты в длинные куртки с погонами, брюки с красными лампасами заправлены в сапоги. Двое казаков и старший урядник.

— Вот, Иван Петрович, словили все-таки вражину, о котором Его благородие предупреждали, — сказал рядовой казак, возрастом постарше всех.

Урядник взял со стола лист бумаги и, подслеповато щурясь, начал читать:

— Из колодников Андрей Смирнов, скованный в ножных кандалах, неведомо куда бежал, коего здесь в крепости нигде сыскать не могли и для сыску его посланы нарочные точто да еще не возвратились, а по справке в комендантской канцелярии оказалось, означенный каторжный колодник Смирнов нынешнего июля 8 числа прислан при рапорте от находящегося у командования господина секунд-майора Ланского в побеге из Екатеринбурха из тюрьмы с казенной работы и за два долговые воровства с наказанием кнутом. А ноздрей не вынуто и других знаков не положено. Росту же он Смирнов малого, двадцати лет, лицом бел, светлорус, глаза серые. На нем платья один кафтан ветхой смурой. О сыске его и о поимке куда надлежало от здешней канцелярии указами предложено. Ну-кка, Иванов, свечку поближе поднеси к этому варнаку, рассмотри его обличье.

Казак помоложе схватил свечку со стола и направился ко мне. Казаки тоже встали и подошли, с удивлением рассматривая мою одежду.

— Никак из благородного сословия будут, господин старший урядник, — тихо сказал молодой казак.

— Пожалуй, так, — сказал Иван Петрович и распорядился, чтобы меня развязали.

Руки мои были развязаны так быстро, что у меня закралось сомнение в том, а был ли я вообще связан или просто так по своей воле руки за спиной держал. Тряпка имела достаточно противный вкус, и я начал искать место, куда бы сплюнуть.

— Да Вы не стесняйтесь, господин хороший, плюйте прямо на пол, потом уберем, — сказал старший казак. — А позвольте полюбопытствовать, откуда и кем Вы будете, и как в такую позднюю пору здесь оказались?

Что мне им сказать? Если верно то, о чем я думаю, то меня во время рассказа скрутят и как сумасшедшего отправят в дом призрения под опеку какого-нибудь Земляники, если не отдадут под суд за святотатство. Остается одно, брать инициативу в свои руки.

— А вы-то, братцы, что здесь делаете? — спросил я командным тоном.

— Так что службу несем, Ваше благородие, — ответил старший урядник. — Служба гарнизонная обязывает к охране покоя местных жителей, и быть готовым к отражениям степняков. Стоит только караулы снять, как о том сразу степь известят, и будет набег на казачьи линии. А тут еще ловкачи нашлись, которые стены крепостные на кирпичи разбирают, чтобы печки в домах и банях строить. А некоторые эти кирпичи и на базар вывозят продавать. Есть спрос, вот они и воруют. На чего есть спрос, так то и воруют, чтобы продать сразу. А Вы, ваш бродь, какому Богу молитесь?

— То есть как какому? — я даже удивился. — Иисусу Христу нашему. А с чего вопрос такой у тебя получился?

— Да Вы, ваш бродь, на икону нашу не перекрестились, — сказал казак.

— Да как же я перекрещусь, — возмутился я, — когда вы мне руки назад завернули и тряпку грязную в рот затолкали.

— Оно и верно, а сейчас перекреститься сможете? — хитро спросил Иван Петрович.

— Конечно. — Я подошел к иконе и увидел темный лик Спаса, но в глазах была такая живинка, какую невозможно увидеть в темном помещении. Я перекрестился и блеск в глазах исчез.

— Извиняйте, ваш бродь, — улыбнулся старик, — думал вы из другой веры, из басурманской, а еще хуже из иудейской.

— Чем же тебе иудеи не угодили? — спросил я.

— Дак, они же Христа нашего распяли, — сказал один из казаков.

— Ну, Христа, если точно сказать, распяли римляне, — безапелляционно сказал я. — А Иисус сам иудейской национальности. И молитесь вы иудею и если вы к иудеям плохо относитесь, то и к Христу вы относитесь так же?

— Да быть такого не может, — сказал Иван Петрович.

— А ты завтра, у батюшки полкового спроси, — посоветовал я. — Это же любой человек знает.

— Надо же? — удрученно помотал головой Иван Петрович и затих.

Я сидел и думал о том, что, может быть, я на лестнице упал, и сейчас лежу внизу, и мне все это кажется. Я похлопал себя по карману пиджака, достал папиросы и предложил им закурить. Они все закурили, глядя на меня. Похвалили табачок, скурив его в три затяжки.

— Хороший табачок, аглицкий, — сказал Иван Петрович, — нашему господину есаулу из Лондона ихнего присылали. Небось, дорогой табачок-то. Мы в основном трубки курим. А те, которые по старой вере живут, так те вообще табак не потребляют.

Разговор никак не складывался. Я не знал, что им сказать и казаки не знали, о чем меня спросить. Выручила природная сметка русского человека.

— А не откушаете ли с нами, Ваше благородие, чем бог послал, — спросил Иван Петрович.

— А не объем ли я вас, братцы, — задал я в свою очередь вопрос.

Взятое от Льва Толстого обращение к солдату «братец», кажется, срабатывало, расставляя по своим местам сословия в том месте, где я оказался. Как тепло звучит слово «братец» и как оно сильно отличается от уголовного «братан» и от церковного «брат».

Я подсел к столу. Мне подвинули глиняную чашку с борщом, подали деревянную ложку без какой-либо хохломской росписи и отдельно положили половинку куска хлеба, отрезанного от большого черного каравая, лежащего на краю стола. Сами казаки перекрестились на образ в красном углу, налили борщ в большую миску и степенно по очереди стали хлебать его, поднося кусочек хлеба к ложке, чтобы не капнуть на стол.

Попробовал борщ и я. Вкус у борща был отменный, наваристый.

— А что, Ваш бродь, слышно о замирении в Крыму? Кампания вроде бы закончилась, а раненые и увечные с тех краев продолжают приезжать. Никак война до сих пор продолжается? Вот и англичане с басурманами снюхались против России войну вести. Не так давно Наполеона отбили, и опять на Россию нападают. И кыргызы тоже на нас косо смотрят, — начал разговор Иван Петрович, как командир, который ближе находится к высокому начальству, и поэтому был более осведомленным во всех делах.

Его слова меня озадачили еще больше. Получается, что на дворе 1855 год. Почти семьдесят лет назад. Да этого быть не может. Я выглянул в узенькое окно-бойницу и не увидел ничего, что привык видеть каждый день. Всюду темно и низенькие дома вокруг. Откуда-то издалека доносился лай собак.

— Пойду я, Иван Петрович, покурю на улице, — сказал я.

— А идите, Ваш бродь. Сейчас хорошо очень улице, — ласково сказал казак, — там шагах в десяти есть будочка такая маленькая с дверцей, так Вы там поосторожней, не ушибитесь.

Я вышел на улицу из маленькой дверки, впустившей меня полчаса назад. Под ногами был красный кирпич, которым была вымощена дорога в воротах. Осторожно выглянул из ворот и увидел то, что видел каждый день.

Я быстро бросился к дверце, из которой только что вышел, но она была заперта на большой висячий замок, который красноречиво говорил о том, что никого здесь не было. Я начал дергать замок, пытаясь открыть дверь, но тяжелый замок только звякал о пробой и холодил согретые в тепле пальцы. Неловко подсунув палец, я прищемил его дужкой замка и проснулся.

 

Глава 16

Первое, что я почувствовал, открыв глаза, была боль в пальце. На указательном пальце была красная полоска, которая появляется там, где кожа чем-то прищемлена и пораненные кровеносные сосуды темно-красным цветом выражают свой протест. В комнате и во сне я нигде не мог прищемить палец. Разве только во сне. Но разве во сне можно сделать что-то реальное? И тут же себе ответил — нельзя.

Встав и походив по комнате, я пошел к хозяйке и попросил чая. За окном вечерело. Идти к крепостным воротам не имело никакого смысла. Дойдешь, а там уже и темно будет. Кто-нибудь заподозрит в этом злоумыслие, доложит в милицию, а потом мне нужно будет давать объяснение, чего же это я делал ночью в самих воротах.

Хозяйка принесла горячий и хорошо заваренный чай. Квартирант я был выгодный, платил исправно, да и положение служебное имел хоть и небольшое, но почетное и все учителя и директора местных школ достаточно уважительно отзывались обо мне.

— А что, Наталья Николаевна, — спросил я хозяйку, — дверь та, что в крепостных воротах, открывалась ли когда-нибудь?

— А как же, — сказала она. — Кум мой, Петр Власьевич, собирает черепки всякие, чайники мятые старинные, берестяные туеса разные, прялки и все туда сносит. Хочет музей старины организовать. Чудной человек. Дак, вот у него ключ от этого замка-то и есть. Там за дверью лестница есть, которая наверх ведет, а наверху комнатка с маленькими оконцами-бойницами, где крепостная стража размещалась.

— Не смогли бы вы, уважаемая, сходить к куму за ключом? — спросил я ее. — Я тут заспался немного, а время еще не позднее, так хочу взглянуть на эту комнату, чтобы ученикам уездных школ экскурсию сделать. Сам он пусть не беспокоится, я один схожу и ничего у него там не поломаю.

Наталья Николаевна, дама в расцвете лет, подвижная, чувствовалось, что глаз на меня положила и готова была угодить во всем. Накинув платок и телогрейку, она мигом унеслась из дома.

Нужно проверить то, что по всем признакам является вещим сном. Кто-то внутри меня говорил, чтобы я не занимался ерундой, а посмотрел, какие вопросы нужно решить завтра в наробразе, поужинать, поиграть в картишки с Натальей Николаевной да лечь спать. А кто-то другой говорил, что упускать то, что идет прямо в руки, это просто преступно. Пусть даже будет не то, что ожидалось, зато не останется ни одного невыясненного вопроса, и не будет глодать совесть за то, что я упустил свое счастье во сне. Не сиди, одевайся и открывай потайную дверь.

Только я успел одеться, как уже примчалась раскрасневшаяся Наталья Николаевна с готовностью пойти вместе со мной прогуляться.

Мягко отказав ей, я попросил приготовить ужин, потому что еще хочу зайти в монополию купить четвертинку водки и помянуть своего старого коллегу. Причина была достаточно уважительная и обид не вызвала.

Взяв с собой огарок свечи, я пошел к крепостным воротам. Уже стемнело. Народу на улице было немного, а у крепостных ворот вообще не было никого.

Подойдя в темноте к дверце, закрытой висячим замком, я взял замок в руку и почувствовал, что буквально недавно держал его в руках. Замок открылся удивительно легко, и дверь открылась без всякого скрипа.

Прикрыв за собой дверь и закрыв ее на крючок, я зажег свечку. Свет падал на большие каменные ступени, идущие вверх в темноту.

Поднявшись по ступеням, я очутился в уже знакомой мне комнате. Действительно, кум моей хозяйки натаскал немало предметов, уже не нужных в хозяйстве, но которые дают представление о том, как жили люди каких-нибудь двадцать лет назад.

Пользуясь предметами и выкидывая их, мы выкидываем и частичку своей памяти, на месте которой образуется провал. Сколько таких провалов в памяти каждого человека, семей, родов, национальностей и всего государства в целом.

И все выкинутые вещи частенько напоминают о себе хозяину, особенно если она досталась какому-то человеку, нелестно отзывающемся о хозяине найденной им вещи. И в это время выкинутая вещь становится так необходима вам, что вы начинаете сожалеть о том, что выкинули ее.

В красном углу была небольшая полочка с иконой, около которой висела лампадка. Я зажег и лампадку. Тот же самый лик Спаса и также ясно видимые глаза. Вероятно, что я все делаю правильно.

Сняв икону, я осмотрел стену за ней. Нет никаких намеков на то, что стена подвергалась какому-то ремонту или специальной переделке.

Так, давай размышлять логически. Когда построена эта сторожевая башня? Лет двести назад. Когда Екклесиаст читал свои проповеди? Очень и очень давно. Вряд ли писец сам был свидетелем этого. Он записал чье-то изустное сказание, а тот человек, может быть, тоже пересказал от кого-то услышанное.

Возьмем период примерно лет пятьсот. Какой предмет здесь может иметь такой возраст? Внимательно осмотрев все, я пришел к выводу, что самым старым предметом является только икона Спаса. Такая древняя икона должна являться сокровищем любого храма, а здесь она укрывается от воинствующих гонителей.

Взяв икону в руки и покрутив ее, я почувствовал, что какой-то предмет в ней плохо закреплен и слегка ударяется о стенки рамки. Встряхнув икону, я услышал четкий стук в правом нижнем углу. Задняя стенка иконы была заделана так, что было непонятно, как удалось добиться того, что стенку невозможно было снять, не разобрав всей иконы. Где-то должен быть секрет.

При дневном свете, в принципе, можно было разобраться в устройстве, но это трудно сделать при свече. Пришлось разбираться наощупь.

Проверяя крепление стенок рамки, я почувствовал, что нижняя горизонтальная стенка немного подалась вперед, открыв пазы, в которые была вставлена задняя стенка в виде выдвижной дверки. Сняв заднюю стенку, я увидел небольшой потемневший медный крестик, который был прижат деревянной планочкой. Планочка сильно уменьшилась от высыхания, и поэтому крестик держался неплотно.

Я рассмотрел крестик. Он был несколько больше и тяжелее обычного крестика. В ушко было вставлено спаянное кольцо для нитки или для цепочки для ношения на шее. На кресте хорошо исполненное распятие Христа и на них нет ни одного бирюзового следа от окислов. Как будто в медь были добавлены благородные металлы.

Вот это я и искал. Я не буду надевать крестик на шею, чтобы никто ненароком не увидел и не донес, что коммунист, бывший красный командир, ответственный работник наробраза носит нательный крест. Лучше я сделаю потайной кармашек с обратной стороны нагрудного кармана и буду носить крестик там.

Закрыв замком дверь в сторожевую башню, я вернулся на квартиру. Уже при подходе к дому я вспомнил, что не зашел в магазин за водкой. Возвращаться — плохая примета, и я решительно открыл калитку дома.

 

Глава 17

Наталья Николаевна уже стояла в прихожей, на плече полотенце, рядом табуретка и тазик медный.

— А это что такое? — спросил я.

— На улице-то, чай, не лето, — ответила хозяйка. — Промерзли, вот я воды и согрела, чтобы ноги ваши попарить.

— Да что я, Иисус Христос, чтобы мне ноги омывать? — деланно возмутился я.

— Иисус не Иисус, а забота о человеке всегда потом добром обернется, — спокойно сказала Наталья и пошла в сторону русской печи.

Я действительно почувствовал, что ноги немного замерзли, да и после прихода в теплое помещение, как говорят, «изморозь» по спине пошла.

Я разулся, а Наталья Николаевна уже притащила чугун с горячей водой и ковшик. Только я нагнулся к ногам, как она уже взяла их в руки и, хитро улыбаясь, сказала:

— Вы уж дозвольте мне за мужиком поухаживать. Чай, забыла, как его в руках-то держат. Про нас с вами в поселке Бог весть что говорят. Все бабы допытываются, какой вы в постели. Говорю — такой, что закачаешься.

— Ну, вы меня прямо в краску вгоняете, — отшутился я.

— А ведь действительно в краску вогнала, у вас даже нимб над головой засветился, — засмеялась хозяйка.

— Это вам показалось, — сказал я с улыбкой. — А вам спасибо, действительно ноги немного примерзли. Только я четвертинку забыл в магазинчике взять, что-то совсем из головы вылетело.

— Ничего страшного, у меня давно припасенная стоит, — оживилась Наталья. — А я картошечки сварила, в печке стоит, грибочков соленых нарезала, маслом постным заправила, да еще сальца кусочек нарезала. Резала и любовалась перламутром, которым оно отливает.

— Ох, Наталья Николаевна, да вы даже сытого человека соблазните у вас откушать, — засмеялся я.

— Садитесь вот сюда, под образа, — и она под руку провела меня в красный угол. — Боженьки мои, да до чего вы с ликом Господним схожи, ну прямо как родственники, прости Господи слова мои дерзкие.

— Что-то вы, Наталья Николаевна, сегодня не такая как всегда. Случилось что? — заинтересовался я.

— День сегодня особенный. Погодите маненько, я вам все расскажу, — сказала хозяйка.

Не переставая говорить, она быстро разложила картошку по тарелкам, придвинула вилки старинные, кованые, на ручках приклепаны щечки из орехового дерева, на века вилки сделаны и этой вилочкой можно без труда наколоть и рыжичек размером с пуговку, и такой же маринованный масленок.

Налив водку в граненые рюмки на небольшой ножке, хозяйка приподняла ее и сказала:

— Пью за здоровье ваше и говорю спасибо Господу нашему, что свел нас вместе в этой жизни.

Раскрасневшаяся хозяйка залпом выпила рюмку и быстро закусила солеными огурцами. Выпил и я.

Есть что-то таинственное в потреблении крепких напитков, которые в нормальном состоянии горят и могут быть даже заправлены в двигатель автомобиля и самолета. И работать эти машины будут так же, только чадить будут меньше.

Все-таки за спиртовыми машинами будущее, если спирт для человека в малых количествах как лекарство используется. Ведь бензин или керосин мы не пьем, помереть можно и от маленькой дозы, хотя при простудах полезно горло прополоскать светильным керосином.

Водка сначала разлила горечь по рту, а потом горечь исчезла, и я с большим удовольствием подцепил на вилку кусочек сала с прожилочками мяса. Отменный продукт.

Хозяйка что-то говорила о нынешних ценах на продукты, о соседях, что выносят на базар козье молоко, об участковом милиционере, который ей все глазки строит, о том, что хатенку нужно будет летом латать и о чем-то еще, что проходило мимо моего сознания, но было слышно в качестве каких-то отдельных слов.

Я сидел и прислушивался к своему состоянию. Вроде бы ничего не произошло, но что-то изменилось. Меня не раздражала болтовня хозяйки, которая весела потому, что добилась своего — сегодняшняя ночь, а потом и последующие будут ее.

Я видел расправленную широкую кровать с подушками для двух человек, а моя постель даже и не расправлялась. Мне было неинтересно, чем занимаются соседи, меня не тяготила необходимость завтра идти на службу и общаться с не вполне приятными для меня сослуживцами, которые считали меня белой вороной, неизвестно по какой причине затесавшейся в их корпоративный коллектив, а за глаза меня называли «солдафоном», но и это не обижало.

— А что это вы в кулаке зажимаете? — спросила хозяйка.

В кулаке у меня был зажат крестик. Я не хотел никому его показывать и хозяйке незачем знать об этом.

И хозяйка, как будто не задавала никакого вопроса, сказала, потупив глаза:

— Наверное, пора уже спать. Времени-то почти что десять часов.

Я погладил ее по голове, поцеловал ее в щеку и мысленно пожелал спокойной ночи. Не прошло и десяти минут как из хозяйского угла уже доносилось мерное посапывание очень привлекательной и соблазнительной женщины.

— Но разве в этом мое призвание? — думал я. — Она даже во сне ждет меня, чувствуя как мужские руки проходят по ее телу, сжимают еще упругие груди, прижимают к крепкому мужскому телу, целуют сладким поцелуем и происходит соитие до того сладостное, что человек совершенно не думает о том, что продолжение рода человеческого связано с мучениями, болью, физической и душевной, разочарованиями, радостями и утратами.

Пусть спит спокойно. Ее половинка еще не пришла. Может быть, это будет тот участковый уполномоченный, который на меня искоса поглядывает, но побаивается, зная, что я служил в органах ВЧК. Нужно будет как можно скорее поставить вопрос о выделении мне отдельной комнаты в коммунальной квартире, чтобы избежать искушений, которыми уставлена наша дорога к царствию небесному.

 

Глава 18

Утром я был разбужен хозяйкой, которая стояла передо мной заплаканная, прикусившая губу, чтобы не разрыдаться.

— Да, довел бедную женщину, — думал я, — Что теперь ей говорить, чтобы не обидеть и не озлобить женщину на весь род мужской?

Погладив голову женщины, я спросил:

— Что случилось? Ты не сердись, все еще впереди, все будет, и хорошее и плохое, и радость будет еще такая…

— Какая радость? — изумилась хозяйка. — У соседей девчонка во сне померла. От чего, никто не знает. Доктора приезжали, справку выписали, хотят в морг везти, чтобы вскрытие сделать и узнать причину смерти, а мать дочку не отдает. Я вот и прибежала, что бы вы хоть ее уговорили, вас-то она уважает.

Я по-военному встал, ополоснул лицо из медного рукомойника, висевшего на цепочке в уголке за занавеской, оделся и вместе с хозяйкой вышел из дома. Идти было недалеко и минут через десять мы уже входили в небольшой домишко, которого давно не касалась мужская рука.

В комнате находился врач из поселковой больницы, с бородкой клинышком под тов. Л (У) с неизменным саквояжем, участковый уполномоченный и еще несколько соседок.

Мать девочки стояла на коленях у кровати дочери, обняв ее, причитала о своей горькой судьбе, о Боге, который не защитил ее, отняв самое дорогое в жизни.

— Что случилось, доктор? — тихонько спросил я.

— Не знаю, милейший, — сказал врач. — Остановка сердца причем без каких-то видимых симптомов болезни или травмы. Отравление тоже не исключено, хотя еда, понимаете ли, самая простая и неприхотливая, но самая здоровая и для организма полезная. Поверьте мне, эти люди через восемьдесят-девяносто будут рассказывать своим прапраправнукам о том, как плохо они жили и как плохо они питались. А я вас попрошу уговорить мать отдать нам дочь для исследования причин болезни. Вдруг какая-то зараза или преступление какое. Нельзя это так оставлять.

Я кивнул головой и подошел к матери. С чего начать, что сказать, как утешить, как объяснить? Не знаю.

Я встал рядом с ней на колени, взял женщину за плечи и привлек ее к себе, поглаживая по волосам. К