В двадцатых годах, Джон Ратбон Оливер начертал в альбоме гостей в Ист Хэмптоне похвалу племени Вудов в стихах. Они — стихи, а не Вуды — полны благородства и вежливости времен королевы Виктории.
Если не обращать внимания на викторианскую сдержанность и то, что с течением времени дети Маргарет выросли, Элизабет вышла замуж и стала матерью новой маленькой Элизабет, и т. д это остается прекрасным изображением их семьи. Все комплименты справедливы и теперь. Вуды — действительно замечательная семья, но это далеко не полная картина. Вуды — это фантастическая семья. Это не удивительно, так как среди уроженцев Новой Англии, осветивших историю Америки своими именами, есть много удивительных характеров и семей.
Действительно, весь их «клан», когда он собирается на семейные праздники или летние каникулы, имеет некоторые черты цирка Сэнджера, или воображаемой совместной пьесы Бернарда Шоу и Ноэля Кауарда. Роберт-младший, хотя и большой поклонник прекрасных юных леди, остается пока что холостяком. Он — бизнесмен в Нью-Йорке, и его всегда можно найти в свободные вечера в Гарвардском Клубе. Недавно он написал веселую книжку, под заглавием «Держитесь, девушки!» Это — правила этикета для молодых женщин, приглашенных на футбол в Гарварде. Самый юный из членов семейства, когда все оно собирается вместе, — шестилетняя Элизабет Богерт, которая унаследовала много от любопытства и любви к проделкам своего дедушки. Когда я впервые посетил доктора и мистрис Вуд в Балтиморе и они стали рассказывать мне о своих втором и третьем поколениях, никого из представителей которых я еще не видал, мистрис Вуд сказала вдруг: «Элизабет вышла за голландца». Я думал, что он — такой же типичный голландец, по крайней мере, как Гендрик Виллем Ван-Лун, но когда я позднее встретился с Нэдом Богерт, я открыл, что он «голландец» вроде Кипов и Рузвельтов. Его предки жили в Нью-Йорке все время, с дней Нового Амстердама. Вуды — чисто английская и новоанглийская семья — с обеих сторон, с колониальных времен. Они очень любят Нэда и обращаются с ним, как с сыном, но «Элизабет вышла за голландца».
Все они полны крайних мнений и предрассудков, к счастью, никогда не одинаковых, — и если бы два мнения в их семье — кроме преданности ей самой — сошлись, все они страшно удивились бы. Они часто вступают в споры, иногда ужасающие гостя. После этих споров он удивляется еще больше, Роберт младший «разоблачает» своего отца со всей свободой и острословием бывшего офицера-артиллериста, и наоборот, а на следующее утро они опять также нежны друг к другу, как малыши одного возраста. Это же касается и всей семьи. Однажды летом в Ист Хэмптоне мистрис Вуд яростно дискутировала со своим зятем о достоинствах каких-то голландских и итальянских картин и в разгаре спора воскликнула: «Ну, чего же еще можно ждать от голландца!» На следующее утро Нэд Богерт и я упаковывали чемоданы в автомобиль, как вдруг начался сильный дождь. У меня было кожаное пальто, но Нэд Богерт ничего с собой не взял и был только в пиджаке. Мистрис Вуд выбежала на улицу, втащила его в дом, заставила снять мокрый пиджак, попробовала, не мокрая ли на нем рубашка, повесила пиджак сушиться перед камином и нашла ему макинтош. Я стоял и удивлялся семейным «ссорам» Вудов. Темы, из-за которых они завязываются и переходят в поношение в стиле Шоу и диалектику, редко касаются личностей, и никогда не скучны.
Одной из тем является слабая струнка в отношениях между доктором Вудом и роялем. Легенда такова: в возрасте после шестидесяти он научился играть на рояле, и исполнил шумную прелюдию Си-минор Рахманинова с таким пиротехническим блеском, что все удивились и ужаснулись.
«Этот рассказ, — говорит он, — страшно преувеличен и во всяком случае неправилен. Я никогда не играю для гостей — ни в Балтиморе, ни здесь — нигде».
«А как относительно версии вашей дочери?», — спросил я.
«Это — абсолютная ерунда, и не стоит даже того, чтобы о ней говорить. Я не знаю вообще, зачем вы хотите вообще включать это в биографию?»
Я сказал: «То, что она мне сказала, вполне стоит включения в биографию. Если же ее версия неправильна, дайте мне свою». (Между прочим, он не способен просвистать мелодию «Янки Дудль», без того, чтобы не сбиться с мелодии, даже если бы это было нужно для спасения своей жизни). Он сказал:
«Хорошо. Начну с того, что меня начали учить музыке, когда мне было около двенадцати лет — и я ненавидел эти уроки. Моей учительницей была старая дева, которая приходила к нам в дом. Вы знаете, что это за народ. Песни без слов Мендельсона и слащавые мелодии — до тошноты. Во всяком случае меня научили читать ноты, и я иногда, хотя и очень редко, садился за рояль — до моего второго года в колледже. В Кенибэнкпорте, куда мы ездили летом, была юная мисс Бэкфильд, которая увлекалась роялем. Она блестяще и часто (по просьбе) играла „Большую сонату“ Шумана. Я попался на это, и сказал себе: „Я это научусь играть“. В моей комнате в колледже был рояль, главным образом для гостей, и, возвращаясь туда, я купил партитуру сонаты. Меня ужаснула цена нот — я никогда не покупал раньше целую „композицию“. На первой странице было напечатано: So rasch wie moglich (как можно быстрее), а на третьей: Noch schneller (еще быстрее). Это мне понравилось, и было совсем непохоже на песни без слов. Я „вцепился“ в ноты, и через год уже мог играть всю первую часть на память.
К тому времени, когда у нас родился второй ребенок, я уже покончил со второй частью. Затем моя музыкальная, терпеливая и преданная жена отдыхала от этого два года в Берлине, где я не смог достать рояля. Но я взял свое в Чикаго, Мэдисоне и Балтиморе, пока мои дети не подросли, и, объединившись со своей мамашей, не заставили меня расстаться с сонатой Шумана.
В виде мести за это я купил ноты „Прелюдии“ Рахманинова, с надписью „для учителей музыки“. Это было еще быстрее, чем соната — „быстрее, чем быстрее, чем возможно“. Она мне очень понравилась, но в конце концов меня заставили замолчать навсегда мои дети и жена».
Версия доктора Вуда, приведенная выше, последовательна, и убедительна, но это не меняет того факта, что его дочь Элизабет, мистрис Богерт, «самая вудистая из Вудов», изобразила мне совсем иную картину ужасного обращения своего папы с фортепиано. Даже если Вуд отчасти прав, и Элизабет отчасти преувеличивает факты, это очень ясно изображает ее чувства. Она говорит, что однажды в Балтиморе он вернулся с «Прелюдией» Рахманинова подмышкой и сразу же начал барабанить ее на семейном рояле. Семья переживала страшные мучения, но уже через месяц он закатывал ее с нечеловеческим автоматизмом запущенного на полную скорость электрического рояля. Она говорит, что он сделался таким механически совершенным специалистом, что его игра действительно была совершенной, но при этом совершенно ужасной, и что в последующий период он приводил в ужас свою семью, применяя к гостям и невинным незнакомцам следующую тактику. Когда его спрашивали: «Профессор, вы играете на рояле?», он слегка усмехнулся и отвечал, слегка улыбаясь: «Да, совсем немножко. Я могу играть только две вещи». Он подходил к фортепиано, и невинная жертва ожидала чего-нибудь вроде «В тени старой яблони». Затем вся семья зажимала уши, глядя на гостя с состраданием, и он грохотал с начала и до горького конца всю «Большую сонату» или «Прелюдию», так, что дрожали потолки и канделябры.
Я пытался убедить Гертруду Вуд рассказать мне ее точную и определенную версию, но она сказала: «Есть же предел человеческому терпению. Я уже давно отказалась слушать его, а теперь не желаю ничего слушать о его игре». Сам он играть для меня отказался, так что легенда остается легендой — хотя герой ее жив, и будет, без сомнения, жить еще много лег. Вуды крепки, как старые дубы их родины — Новой Англии.
Доктор Вуд умеет править автомобилем и резать жаркое, но не любит делать ни того, ни другого. Поэтому мистрис Вуд полностью взяла на себя жаркое и большую часть управления машиной. Она любит, чтобы стрела спидометра стояла между «56» и «60», если дорога хороша, а иногда доходит до семидесяти и больше. Никто из Вудов не любит медленной езды или домоседства. Любимый и почти единственный спиртной напиток доктора Вуда — Old-fashioned или сухой Мартини. Мистрис Вуд приготовляет их очень сухими. Он часто пьет одну-две рюмочки перед обедом.
Я писал эти строки в Ист Хэмптоне после обеда, и написал: «Мистрис Вуд разрезает жаркое за столом, и, вопреки старо-шотландской пословице, несмотря на страшную персону ее мужа, она сидит во главе стола». Я попросил ее посмотреть рукопись и оставил ее на столе. Когда я взял рукопись на следующее, утро, я увидел, что она сама стала автором и написала вверху страницы: «Профессор сидит во главе стола. Гертруда разрезает жаркое, чтобы он мог говорить с гостями — или, если их нет, думать о проблемах, решение которых часто приходит ему в голову во время обеда, когда он вдруг молчит вместо полагающегося разговора».
Есть еще одна шотландская фраза — из Роберта Бернса, которая кончается так: «…видеть себя, как нас видят другие». Я все же настаиваю, что во главе стола сидит Гертруда Вуд, и не только потому, что она режет мясо. Она управляет разговором, с каким бы блеском ее муж в нем ни доминировал. Иногда она заставляет его говорить — если он слишком долго молчит, а иногда, как мне известно, разражается вежливым бостонским эквивалентом замечания «Ради бога, заткнитесь!», если его разговорная пиротехника грозит взорвать «огнеопасного» гостя.
Их дом гостеприимен, любит людей и веселье. Перестроенная ферма времени королевы Анны, с большими просторами и домом, очень удобна летом для гостей, приезжающих на несколько дней, и гости у них часто бывают знаменитые. Книга гостей, с ее автографами, стихами и рисунками, похожа на рецепт гуляша, составленный из Who’s Who и Social Register, перемешанных с болтовней из «Нью-йоркца».
Созвездие автографов, касающееся и небесных светил и неоновых ламп Бродвея, имеет диапазон и от великих астрономов до взломщиков. Почти у каждого автографа есть своя история. Одна из лучших касается покойного Шарля Нэнжессе, французского асса из ассов, который прилетал в Ист Хэмптон во время своего последнего визита в Нью-Йорк, и оставил следующую надпись: «A Monsieur Wood et sa famille, en souvenir de leur charmante reception a mon arrivee en avion au golf». (Мосье Вуду и его семье, на память об их очаровательном приеме после моего спуска на самолете на площадку для гольфа.)
«Очаровательный прием», оказанный ему, когда он сел на лужайку для гольфа, был таков. Роберт Вуд-младший и Нэнжессе встретились однажды вечером в Гарвардском клубе. Два молодых ветерана о многом поговорили за шотландским виски с содой, и когда Нэнжессе узнал, что летний дом Вудов — в Ист Хэмптоне, он упомянул, что вылетает в субботу завтракать в Мэйдстон-Клуб. Такой-то (Sо-and-so) или Моnsieur Tel, как говорят по-французски, — он даже не помнил толком фамилию, mais un garcon charmant (очаровательный парень) — пригласил его. Он записал фамилию, но не мог потом ее вспомнить. Он надеялся, что Роберт и его отец присоединятся к ним за кофе.
Утром в субботу, увидев высоко над фермой маленький самолет, Вуды — отец и сын — вскочили на машину и помчались в клуб. Когда они приехали, Нэнжессе уже крутил над площадкой для гольфа и приземлился у первой лунки. Не успел он выключить мотор, как огромный, коренастый и краснолицый член клуба, подбежал к Нэнжессе, размахивая клюшкой и крича:
«Это нахальство! Вы не имеете права садиться на лужайке частного клуба! Моя жена из-за вас промахнулась по мячу! Вы испортили ей игру!»
Доктор Вуд поспешил на место ссоры и объяснил разъяренному игроку, что летчик — Нэнжессе, что его пригласили завтракать и что он сбил шестьдесят семь немецких самолетов и является величайшим из героев-летчиков. Любитель гольфа продолжал греметь: «Мне наплевать на это, пусть он сбил пятьсот самолетов. Он испортил драйв моей жене!»
Затем подбежал стюард клуба, крича: «Вы не имеете права садиться здесь! Это — против правил».
Доктор Вуд сказал мягко: «Но он уже сел!»
«Но он не имеет права!»
«Но он уже сел!»
«И все же он не имеет права!»
«И все же он сел! И к тому же он приглашен сюда завтракать с членом клуба».
«Каким членом?» — спросил стюард. Нэнжессе выудил записку из кармана, и стюард прочитал ее.
«Но этот человек — не член. Он только иногда сам завтракает с мистером Джонс-Смитом».
Очевидно, garcon charmant был сильно навеселе, когда приглашал Нэнжессе в Мэйдстон-Клуб и успел уже забыть обо всем. Вуды решили пригласить Нэнжессе завтракать к себе домой. Тем временем доктор Вуд, бывший старым членом и одним из пайщиков клуба, решил, что надо угостить Нэнжессе кофе. Стюард неохотно согласился распорядиться принести чашку кофе. После этого Нэнжессе покопался в своем жилетном кармане и достал огромную визитную карточку, величиной с приглашение на свадьбу, но более разукрашенную, и вежливо преподнес ее стюарду. Вуд говорит, что на карточке было изображено все, что только возможно, кроме Эйфелевой башни.
Стюард смутился, но особенного впечатления на него это не произвело. Когда к ним подошел негр-лакей с подносом, Нэнжессе достал вторую и поднес ее ему. Негр был в полном восторге. Затем Вуды увезли с собой Нэнжессе, и после всего, слегка удивленный странными нравами американцев, но счастливый и в прекрасном настроении, он улетел обратно в Нью-Йорк.
По поводу визита Вильяма Биба существует рассказ о крысах в бочке, а в связи с отцом Пиго — поэтическая дань домашнему джину Вудов.
Сарай и другие постройки были заполнены крысами, и много их попалось живыми в ловушки. По обычаю, их надо было выпустить и натравить на них терьеров. Это делается не для забавы и не из жестокости, а для тренировки терьеров. А пока что Вуд посадил крыс в бочку и с любопытством наблюдал их. Он говорит, что они начали прыгать, и их красные носики поднимались волнами, как пузырьки на поверхности воды, но не достигали края бочки. Вдруг некоторые из них стали страшно быстро бегать вокруг по дну бочки. Потом, как мотоциклисты в цирке, они закружились уже по ее стенкам, и их держала центробежная сила. Они бежали все быстрее и поднимались вверх и наконец достигли края и стали выскакивать, через него.
Вуд рассказал своим друзьям-натуралистам. Биб сначала не хотел верить, но потом убедился. Очевидно, крысы, бегая и натыкаясь друг на друга, в конце концов попадали на стенку и открывали, что если они бегут быстро, их прижимает к вогнутой стенке и они могут подниматься по спирали. Вуд отпустил крыс на волю в награду за их изобретательность. Он говорит, что они напомнили ему, как он мальчишкой катался по спиральной лестнице.
Отец Эдуард Ф. Пиго, знаменитый ученый-иезуит и большой авторитет в сейсмографии, приехал из Австралии и посетил Вудов в дни сухого закона. Отец Пиго был по происхождению ирландец и то, что его связь с доктором Вудом не ограничивалась только учеными дискуссиями о землетрясениях и астрономии, видно из надписи, оставленной достопочтенным отцом в Ист-Хэмптоне:
«…бедный перипатетик и звездочет, прибывший с Изумрудного острова и Южного Креста, который тщетно искал в Америке более подходящих вещей, чем „прохладительные“ напитки, чтобы прогнать усталость своих полуночных бдений… Пиво, портер, темный эль, Брэнди, виски, джин… Молвил ворон: Больше никогда!
Теперь, наконец, он может сказать вместе с Архимедом: „Эврика!“. И он везет домой в Австралию, вместе с благодарными воспоминаниями, образец напитка лучшего, чем он искал, — дух Вуда!» [53]
Вы можете подумать, если хотите, что это — только игра словами, но я этому не верю. В дни сухого закона Вуд перегонял и составлял для своих близких друзей напиток, который до сих пор заставляет посвященных перекреститься. Ему всегда сопутствовала шутка, что он приготовлен из «древесного» спирта, но действительный состав остается тайной изобретателя, Подобно тому, как у правоверных магометан есть девяносто девять имен Аллаха, плюс одно неизвестное имя, так и Вуд смешивал семь предположительно известных ингредиентов, плюс таинственный восьмой, открыть секрет которого он отказывается. Я не пытаюсь даже догадываться, что это такое.
Последнее лето в Ист Хэмптоне прошло весело с друзьями, гостями, семьей в полном сборе, и доктор и мистрис Вуд готовились к поездке в Калифорнию. Как всегда, она предпринималась частью для науки, частью — для развлечения. Доктор Вуд собирался установить одну из своих новых, больших усовершенствованных решеток на восемнадцатидюймовой астрофотокамере Шмидта на Маунт-Паломар. Если дело пойдет удачно, обсерватория попросит еще одну огромную решетку для 200-дюймового чудовища с двадцатитонным зеркалом. Вечером перед их отъездом был устроен званый обед. Никто не торопился и не суетился. Деньги и билеты покоились в сумочке Гертруды. Роб рассказывал свои лучшие истории. Они еле-еле поспели на поезд, всего за две минуты до отхода.
В день перед их отъездом я заметил новое, таинственное и странное приспособление. Дверь спальни доктора и мистрис Вуд выходит в одну из жилых комнат и открывается наружу. Эта дверь была снабжена новой и чрезвычайно мощной спиральной пружиной. Мне это показалось настолько странным, что я спросил о цели этого устройства. Вуд открыл дверь, отпустил ее, и она со звоном захлопнулась. Он сказал:
«Это — подарок моей жене в день ее рождения. Она двадцать лет говорит мне: закройте эту дверь!»
Я заметил тогда маленькую карточку над ней:
MANY HAPPY RETURNS OF THE DOOR [55]
Здесь вмешалась Элизабет Богерт: — «И в первый же раз она сшибла мамины очки».
Если вы спросите семью Вуда, что они думают о своем знаменитом главе в связи с каким-нибудь частным научным достижением или его новой дьявольской шуткой, их ответы будут блестящими, насмешливыми и свободными. Если они в хорошем настроении — а обычно так и бывает, — вы услышите разные эпитеты — иногда полные похвалы и гордости, иногда исполненные «священного ужаса».
Но если вы спросите семью Вуда, что они думают; о нем в более широком смысле, их слова не потекут так свободно. Он — глава клана, он — муж и отец, он знаменит, и они полны уважения и любви к нему. Но это не меняет факта, что в нем они имеют в своем доме сверх Гека Финна, который никогда не скучен, но и далеко не спокойная личность. После того, как они пострадали этим летом от одной его проделки, его дочь Маргарет (мистрис Виктор Уайт) воскликнула: «…такой… такой… — и сякой, нелепый и смешной отец!». Если бы вы или кто-нибудь не из клана попробовал применить к нему одно из этих прилагательных — могу уверить вас, что эта же самая Маргарет, или любой другой из них, содрал бы с вас живого кожу и прибил ее на двери сарая.
«Тетя Салли», которая хотела «усыновить и приручить» Гека Финна, тоже очень сердилась, в особенности когда дело шло о его штуках, но даже гений Марка Твена не мог полностью выразить ее чувства к Геку. Они были слишком глубоки для слов. Когда доходит дело до чувств семьи Вуда к нему — все они заодно с тетей Салли — и — можно ли мне добавить в заключение? — с ними заодно ваш покорный слуга — автор.