Книга 3. Пути. Дороги. Встречи

Сидоров Георгий Алексеевич

Часть вторая. Эхо Сибирской Руси

 

 

Глава 18. Ярослав

Неожиданный бой часов вернул меня к действительности. Улетучившиеся воспоминания оставили в глубине души след чего-то навсегда утраченного и в то же время необыкновенно дорогого и близкого. Я взглянул на стенные куранты и не поверил своим глазам: прошло не многим более получаса! За такое короткое время я вспомнил буквально всё, чем жил тогда в Коле. О чём мы с дядей Ёшей говорили, и что я прочёл в его книгах и рукописях…

«Интересно, чем он сейчас занят, этот еврей-отступник? Наверное, продолжает работать со своей «Антиторой». Хотя вряд ли: той фактологии, которую ему удалось собрать и обобщить, и так вполне достаточно, чтобы свести с ума любого традиционалиста!» — невольно улыбнулся я, вспоминая свои впечатления и эмоции во время работы с материалами историка. Чтобы описать то, что я у него нашёл, потребуется целая жизнь! Удивляло то, что антрополог почему-то не собирался публиковать свои открытия. На мой вопрос он коротко сказал:

— Рано, Гера! Лет эдак через 50 может кто-нибудь и опубликует, а сейчас рано. Обыватели к тому, — он указал пальцем на «Антибиблию», — что здесь написано, ещё не готовы, а про учёных мужей и говорить нечего. Узнай ортодоксы, чем я занимаюсь, они закопают меня заживо!

«Дядя Ёша был прав. Фактология, собранная учёным, рушила все привычные стереотипы! И я был очень благодарен ему, что он позволил мне прикоснуться к своему самому сокровенному».

С этими мыслями я поднялся из-за стола и вышел на крыльцо дома.

Всё также крупными хлопьями валил снег. На противоположной стороне реки горели огни ночного города. Было удивительно темно и тихо.

«Вот какая первая ночь зимнего солнцестояния двухтысячного?! Сказка да и только!» — думал я, подставляя разгоряченное лицо падающим снежинкам.

Снежинки падали, таяли на щеках и каплями воды катились за ворот рубахи. Но мне было почему-то приятно.

«Ночь воспоминаний прожитого семнадцатилетия! Семнадцатилетия дорог и странствий! Но какие они сегодня яркие, мои воспоминания! Странно, почему? Наверное, что-то в природе всё-таки меняется. И душа это почувствовала. Поэтому и воссоздает такие яркие образы прошлого. Своего рода итог оставленного позади, — думал я. — А всё-таки хитрюга историк: на мой вопрос: «Что же делать?» так и не ответил. Как он мне сказал тогда на прощание: «Этот вопрос задаёте, как правило, вы, русичи, но не мы, русские евреи, татары или армяне, поэтому ответить тебе я на него не могу. Ответ ты должен найти сам! Только тогда ты поверишь в будущее». Конечно же, дядя Ёша был прав. Ну что он мне мог посоветовать? Только пойти повеситься или удавиться?»

Подышав свежим воздухом, я снова вернулся в дом и, подойдя к открытому сейфу, вынул из него подарок учёного. Вот уже как семнадцать лет бельгийка Пипера служит мне верой и правдой! Чудо- оружие и лёгкое, и мощное! Самое то, для экспедиций и дальних походов. Бывший хозяин двустволки мне тогда сказал:

— Чтобы я его, русского еврея, не забыл. Да разве можно забыть тебя, дядя Ёша? Таких как ты не забывают!

На столе всё также горели свечи. И я поднеся двадцатку к свету, стал рассматривать её вороненую сталь. Как я её ни берёг бельгийку, но следы от наших общих дорог на ней всё-таки остались. Заметно побелели курки, и на ореховой ложе появились новые царапины. Я помнил на оружии каждую потертость и ссадину. Вот эта появилась на Большом Югане, когда в районе юрт Ярцемовых я добывал на зиму глухарей. Тогда неаккуратно прислонённая к стене бельгийка упала на пол и задела рядом стоящую кастрюлю. Вот эта царапина появилась на её ложе в вершине Таза — в районе посёлка Ратта. А эта уже на Колыме, когда течением перевернуло лодку и ружьё утонуло. Я его нашёл тогда на гальке, среди донных валунов и острых камней.

— Ты ведь не стояло у меня в шкафу, — обратился я к оружию. — Так что извини! А потом шрамы воина только украшают, — положил я На место подарок историка.

«Вспоминать так вспоминать, — подумал я про себя. — Таков сегодня день, вернее ночь. В новое тысячелетие я должен забрать из предыдущего всё позитивное и нужное, негативное же постараюсь забыть».

Налив себе бокал гранатового сока и поудобнее усевшись в кресло, я снова погрузился в прошлое.

«Что же там было ещё замечательного, на Мурмане? — стал перебирать я в памяти. — Пожалуй, после прощания с дядей Ёшей ничего… Хотя нет, кое-что было! Удивил один странный пассажир. Студент-третьекурсник, ехавший из Мурманска в Ленинград на учёбу».

Мальчишка, сидя напротив, с увлечением дочитывал «Порт- Артур» Степанова. По его лицу было видно, что юноша искренне переживает гибель любимых героев и сдачу крепости японцам. Докончив последнюю страницу, он закрыл книгу и, увидев, что я с интересом за ним наблюдаю, спросил:

— Вы читали Степанова?

— Читал, — кивнул я.

— Тогда объясните мне, пожалуйста, если, конечно, можете, зачем некоторые русские офицеры, такие, как, например Фок, Сахаров и другие, желали поражения России в войне с Японией?

Вопрос был не в бровь, а в глаз. Прямой и по существу.

— Как тебя звать? — спросил я студента.

— Ярославом, — почему-то покраснел юноша.

— Подходящее имя! — улыбнулся я. — Тут вот какое дело, Ярослав. Все эти офицеры, скорее всего, были потомками русского дворянства, — начал я свои объяснения. — Потомками бывших помещиков-крепостников, которых из поколения в поколение учили ненавидеть свой же народ. Это с одной стороны. С другой, все они, как и их предки, пресмыкались перед Западом и вообще перед иностранщиной. Страдали чужебесием! Есть такая у нас болезнь, у русских… И, в-третьих, они люто ненавидели царскую фамилию. Ведь это она, в лице Александра П, отняла у них крепостных… Заставила из паразитов превратиться в социально активных, фактически в тружеников. Все эти факторы и толкнули потомков дворян в масонские ложи. Масоны же служат не Родине, а ордену, а на кого работает орден, ты, я думаю, догадываешься.

— Смутно, но догадываюсь, — сказал Ярослав. — На того, кто его создал и финансирует…

Последние слова юноши меня удивили. Парень, как я понял, был не промах. Тут либо интуиция, либо откуда-то полученное знание.

— Теперь я понимаю, почему к русской интеллигенции у большевиков было такое презрительное отношение… Почему Менделеев, Попов, Бутлеров, Егор Клаееен и даже Лев Гумилёв себя к ней не относили.

Упоминание имени Егора Классена меня искренне удивило.

— Неужели ты читал Классена? — спросил я Ярослава.

— Кое-что из того, что нашла для меня мама, — сказал он просто.

— А кто она у тебя? — не замедлил я с новым вопросом.

— Учитель истории в одной из школ Мурманска. Кстати, она хорошо знает того дяденьку, который вас провожал, — заулыбался студент.

«Так вот оно что? — отметил я про себя. — Теперь понятно, откуда у твоей мамы, Ярославушка, появился Егор Классен! Дядя Ёша, как всегда, в своём репертуаре! Подсунул кому нужно работы русского анти- норманиста…»

— А папа твой кто? — снова спросил я интересного парня.

— Папа у меня работает на Кольской Сверхглубокой, — с гордостью в голосе сказал Ярослав. — Он иногда такие интересные вещи рассказывает, что аж не верится…

— А кто он у тебя?

— Учёный, геолог! Таких, как он, там много. На Сверхглубокой работает целый институт. Но у моего «Па» своя тема, и она серьёзная!

— Расскажи, если не секрет, — попросил я разговорчивого попутчика.

— Секретов никаких нет. Раньше, правда, дела на Сверхглубокой были «за семью печатями», — начал повествование о работе своего отца юноша. — Но после смерти Андропова всё резко изменилось. В наши дни можно говорить о многом. Вы должны знать, что на Кольском полуострове слой осадочных пород не толстый. Потому на нём и была запущена Сверхглубокая.

— По образованию я ещё и геолог, поэтому то, о чём ты сейчас сказал, мне известно, — кивнул я.

— Но вы наверняка не знаете, что с глубины полтора километра здесь на Мурмане были подняты породы, идентичные лунным! Вы представляете, какое это открытие?!

— Представляю, Ярослав, хорошо это представляю, — к явному огорчению студента, спокойно сказал я. — Скажу тебе больше, что по всей видимости, Луна — наш естественный спутник — рукотворна!

— Надо же! — открыл от удивления рот Ярослав. — Мой папа утверждает то же самое.

— Какое же у твоего папы задание? — спросил я, уверенный, что оно ему спущено сверху, к тому же противоречит убеждениям инженера-геолога.

— А как вы догадались о задании? — посмотрел на меня со страхом студент.

— Догадался из твоих слов, — улыбнулся я.

— Доказать, что лунный грунт и образцы, поднятые буровой с глубины полутора километров, абсолютно разные. А мой папа хочет сделать всё наоборот — сказать людям правду…

— Твой папа — герой! Так ему и передай, — сказал я юноше. — И ещё расскажи ему то, что сейчас от меня узнаешь.

В купе мы были двое. И я, понимая, что студент-мальчишка одарённый и умный, поведал ему удивительное предание о строительстве Луны. Для чего Луна была создана, и какую роль она выполняет. Юноша, не перебивая, внимательно выслушал меня, а потом задумчиво сказал:

— Теперь я понимаю, почему базальты Луны и Земли должны быть разными. Чтобы скрыть подлинную историю человечества. Доказать недоказуемое, что мы все произошли от обезьяны…

Интересно, что студент не спросил, откуда у меня поразившее его знание… Он смотрел мне в глаза как человек, который всё понял, и теперь он просто радуется встрече. Единственный вопрос, который юноша мне задал, так это относительно своего отца. Что ему в такой ситуации делать?

— Проще всего внезапно заболеть и перевестись на другую работу, — посоветовал я студенту. — Уговори, чтобы он это сделал. Своим на- учно-гражданским подвигом твой па ничего и никому не докажет. «Они» найдут других. Продажных и запуганных, которые сделают то, что «они» сейчас ждут от твоего отца. Плетью обух не перешибить! Во всяком случае на официальном уровне. Пусть проведёт свои исследования и опубликует их в среде молодёжи и студентов. Подпольно, самиздатом. Лучше под псевдонимом, — посмотрел я на озадаченное лицо юноши.

— Я ему всё это передам, — грустно сказал он. — Но захочет ли па идти этим путём? Вот вопрос!

— Если он умный, то захочет, — попытался я его успокоить.

— Что же, как говаривал когда-то Сталин: «попытка не пытка», — улыбнулся глазами Ярослав. — Попробую его уговорить….

— Надо это сделать. Иначе коллеги твоего па подымут на смех, а то, чего доброго, попытаются спровадить и в «жёлтый дом».

От последних моих слов студент вздрогнул.

— Неужели «они» могут пойти и на такое? — тихо спросил он.

— Эти бесы от политики и науки могут всё. Относительно них иллюзий не надо… Лучше от прямого столкновения уклониться. Делать своё дело с умом, никого специально не раздражая.

— Но ведь «в мешке шила всё равно не утаишь»: когда-нибудь всё потаённое становится явным, — грустно заметил умный мальчик.

— Это так, — согласился я. — Но когда ты всё сказал и тебе больше сказать уже нечего, пусть беснуются! Дело-то сделано!

— Вы правы, — согласился Ярослав. — Если уж идти на рожон, то с пользой для дела!

Глядя на попутчика, я понял, что надо срочно поменять тему. Иначе парень может соскочить на ближайшей станции и отправиться назад в Мурманск.

— Ты вот что, — сказал я ему. — Пока не пори горячку. Будет окно в учёбе, приедешь и всё отцу объяснишь. А ещё лучше возьми и позови его к себе в Ленинград.

— Правильно! — обрадовался Ярослав. — Я так и сделаю. Отец ко мне часто приезжает… А вы кто будете? — задал он мне наконец свой вопрос. — Вроде не похожи на профессора, но владеете серьёзным знанием.

Пришлось юноше рассказать немного о себе. О том, что я из Сибири и направляюсь снова туда. В Мурманске же был в командировке. И с приятелем его матери познакомился случайно. Когда я коснулся еврея-отступника, в глазах Ярослава мелькнула усмешка. Я понял, что всему тому, что я ему рассказал, юноша не поверил.

«Почему? — невольно мелькнуло в сознании. — Наверное, что-то мальчишка об историке знает? Ну что же — тем лучше! Думаю, он меня понял. И, конечно же, не осудит».

Остальную часть пути до Ленинграда мы говорили с Ярославом о нашей современной науке и об искусстве, коснулись даже восточных единоборств. В основном он задавал вопросы, а я старался на них обстоятельно ответить. Перед тем как расстаться, Ярослав, посмотрев на меня, вдруг сказал:

— Знаешь, Георгий (мы к этому времени перешли на «ты»), я бы хотел найти тебя в Сибири. Ты можешь дать мне свои примерные координаты? Мне осталось доучиться всего два года. Постараюсь получить свободный диплом и приехать…

— Зачем? — чуть не выпалил я, растерявшись. — Тебе что, делать больше нечего как удовлетворять посредством моей персоны инстинкт своего любопытства?

— Не подумай обо мне плохо, — опустив глаза, сказал Ярослав. — Если я и приеду, то ненадолго. И мешать я не буду. Наоборот, постараюсь помогать. Если бы ты знал, Георгий, насколько в жизни я одинок. Чужой даже в своей семье. Почему-то вижу всё не так! И делаю тоже! Так уж получилось, что обывателем я не родился. Знаешь, как мне с тобою было легко! И потом, я тебя один раз во сне видел. Какие- то горы, озеро, ты и ещё кто-то…

Взглянув в глаза Ярославу, я понял, что парень не врёт. Он говорит правду. И, решившись, я дал ему томский адрес своего друга.

— Знаешь, студент, — сказал я ему. — Точно, где я буду через два года, даже Богу неизвестно. Но этот человек нас с тобой свяжет. Не потеряй, — протянул я ему бумажку.

— Нет, не потеряю, — пожал он мне руку, спрыгивая на перрон.

— Сообщи, как пойдут дела у твоего отца, — махнул я ему рукой на прощание.

 

Глава 19. Загадочная смерть

«Интересно, где этот парень, и жив ли он вообще? — размышлял я о Ярославе. — Прошло с нашей встречи почти 17 лет. И я тоже молодец' дал ему адрес человека, который через год неизвестно куда исчез, д его старинный деревянный дом вскоре попал под снос… Может, Ярослав что-то и писал? Хотелось узнать о судьбе его отца. Последовал он моему совету или нет?»

Ночь размышлений и воспоминаний. Ночь прощания с прошлым. Но Ярослава забывать почему-то желания не было. Его яркий образ до сих пор стоял в памяти. Особенно последние слова об одиночестве.

«Неужели его жизнь всё-таки подмяла? — закрадывалось сомнение. — Если нет, и он жив, то мы наверняка встретимся, и пусть мои намерения о будущей встрече продолжат своё действие и в новом тысячелетии… С кем бы я ещё хотел повидаться? — спросил я себя. — Сколько прекрасных друзей подарила мне жизнь! Людей самой высокой пробы. Именно они, эти люди, пробудили во мне жажду познать и понять происходящее. А с чего всё началось? Со знакомства с Юрием Петровичем Суровым. Бывшим главным лесничим Алтайского Государственного заповедника. С человеком очень образованным и умным».

Он тогда возглавлял лабораторию ресурсоведения при Томском НИИББ. Это Юрий Петрович уговорил меня после окончания геолого-географического факультета получить ещё и биологическое образование. И я в том далёком 1974 году, следуя его совету, перевёлся на заочное отделение биолого-почвенного факультета. Осенью того же года меня взяли охотоведом в Белоярский КЗПХ. И я переехал из Томска на северо-восток области. Именно работа охотоведа с её охото-устроительными поездками по незаселённым местам Среднего Приобья и столкнула меня лицом к лицу с тайной белой расы Сибири. Будучи человеком по своей природе любознательным, я стал интересоваться фольклором местного населения. Их древней культурой, в особенности, преданиями обских угров, селькупов и эвенков о приходе их Монголоидных предков на север. И что же я услышал? О людях, которые молились вместо духов Солнцу! Сначала в такие предания я не верил. Но получилось так, что поверить мне всё-таки пришлось. Через год как я перебрался из Томска в Верхнюю Кеть, в середине сентября ко мне нагрянул Юрий Петрович Суров. Завлабораторией хотел осмотреть старые Орловские гари. Обычно на них хорошо разрастался брусничник и подымались целые плантации «медвежьих ушек». Поездку вверх по реке мы намеревались совершить примерно через неделю. Но так получилось, что уже через два дня наши приготовления закончились. И мы бы благополучно уехали, если бы не звонок конторы. Меня срочно вызывали в Белый Яр. Загрузив лодку бензином и наказав Юрию Петровичу обязательно меня дождаться и самому вверх по Орловке не ездить, я помчался на своей дюральке в районный центр. Пробыл я в Белом Яру всего два дня. Но когда вернулся, Сурова в моём доме не оказалось. На столе лежала записка: «Георгий, прости, приехали с озера Турэ эвенки, поеду на их лодке. Найдёшь меня у них на стойбище. Юрий». То, что Юрий Петрович уехал вверх по реке с эвенками, меня успокоило. Эти люди учёному всегда помогут. Но в душе почему-то несмотря ни на что было тревожно… Два дня я занимал себя различной работой. Но тревога моя почему-то всё равно не утихала. На третий день какая-то сила подняла меня в четыре утра. Я почувствовал, что случилась беда и надо срочно ехать. Собрался я за 15 минут. Почти бегом перенёс в лодку баки с бензином, отцепил с поводка свою охотничью лайку и, прыгнув в «казанку», завёл мотор. Двадцатка работала исправно. Дюралька, рассекая гладь Орловки, летела как птица. Поворот сменился новым поворотом, но мне казалось, что лодка еле тащится.

«Скорей! Скорей! — рвалось что-то внутри. — Надо успеть! Обязательно успеть!»

Промчавшись больше 80 километров, я увидел впереди себя первый залом.

«Всё, дальше хода не будет, — припомнил я объяснения одного из охотников эвенков. — Теперь придётся идти пешком».

За кустами я увидел стоящие у берега долблёнки.

«На одной из них доехал сюда Юрий Петрович, — отметило сознание. — Ничего, до озера здесь рядом. Вот исток! Места знакомые, добегу, — подумал я, на ходу набрасывая на плечо ремень своего «зауэра».

К чумам эвенков я не шёл, скорее бежал. Подгоняла нарастающая тревога. Выйдя из своих берестяных жилищ, оленеводы и охотники меня даже испугались.

— Ты почто такой возбуждённый, Георгий? Неужели посёлок Центральный сгорел? — подошёл ко мне, протягивая руку для приветствия, Борис Леонтич — старший рода.

— С Центральным всё нормально. Пока ещё не горит. Скажите мне, где Юрий Петрович? Среди вас я его что-то не вижу!

_ У него что, жена умерла? — участливо посмотрел на меня брат

Бориса Леонтича.

_ С женой не знаю, ответьте, где Суров? Почему не можете? — окинул я раздражённым взглядом столпившихся эвенков.

— Вчера утром он с Колей, моим сыном, ушёл вверх по Орловке, — показал своей единственной рукой на речку Борис Леонтич. — Пойдём к нам, попьём чаю, а потом говорить будем, — добавил глава стойбища.

Пить чай у эвенков означает обильный обед до вечера — я это уже знал. Поэтому, поблагодарив за приглашение и отдав в подарок охотникам несколько пачек тозовских патронов, я сразу же отправился вслед за ушедшими. Выше эвенкийского стойбища бывать мне ещё не приходилось. Но в голове была карта местности, к тому же рядом среди бескрайних беломошных боров текла Орловка. Кроме того, я знал, что в 30 километрах от озера на одном из ручьёв рядом с речкой стоит охотничья избушка.

«Скорее всего, — думал я, — туда и ушёл Юрий Петрович со своим проводником. Коля Лихачёв охотник-оленевод эту избушку знает, как свои пять пальцев, к ней он и увёл учёного».

До самого вечера я шёл по объеденным оленями ягельникам вдоль Орловки, не обращая внимания ни на взлетающих с земли глухарей, ни на мелькающих между соснами тетеревов. Моя собака то и дело принималась облаивать усаживающихся на вековые сосны птиц, но, видя, что меня они не интересуют, бросала свою затею и мчалась вперёд в поисках другой добычи. Один раз Стрелка в галопе убежала за мелькнувшим между соснами лосем. Через несколько минут раздался её лай. Лайка остановила зверя, но ненадолго. Очевидно, лось был опытный и чувствовал, что следом за собакой может появиться его враг — человек. Поэтому лай вскоре прекратился. Раздался он через минут двадцать и так далеко, что еле был слышен. Избушку я нашёл поздно вечером без собаки. Она пришла к ней только под утро. Уставшая и голодная… Я не знал, что и думать: в зимовье никого не было! То, что в нём недавно кто-то ночевал, я сразу понял. В жилище сохранилось тепло, в нём лежали свежие дрова, на столе стояли три стреляные гильзы… Утром на чердаке я нашёл трёх глухарей… Ни Юрия Петровича, ни Лихачёва Коли нигде не было. Куда отправились эти два романтика, я не знал. Но был уверен, что что-то стряслось. И я им обоим необходим. Несколько часов я лежал на скамейке, дожидаясь Стрелку и думая о происходящем. На душе было скверно. К тому же, на дворе стало моросить. Начался затяжной осенний дождь… Очнулся я от того, что заскулила собака!

«Может, пришла одна из лаек Юрия Петровича?» — подумал я, вскакивая со своей лежанки.

Но, открыв дверь, пропустил в избушку мокрую и еле живую от усталости Стрелку.

— Где тебя столько носило?! — проворчал я на неё. — Давай, скорее ешь и сушись. Ты должна до утра отдохнуть. Теперь вся надежда на тебя, дорогая. Где-то в вершине Орловки пропали люди, и нам надо обязательно их найти.

Я снова растопил буржуйку и попытался уснуть… В душе я надеялся, что дождь всё-таки прекратится, но, проснувшись, понял, что надежды мои были напрасными: тяжёлые свинцовые тучи заволокли всё небо, и из них всё также накрапывал мелкий дождь. Наскоро позавтракав и накинув на себя лёгкий плащ, я двинулся навстречу неведомому. То, что что-то произошло, сомнения не было. Теперь важно было найти пусть не самих людей, но их следы.

«У Юрия Петровича две неплохие лайки. Если собаки живы, то они обязательно отыщутся и, благодаря им многое прояснится», — думал я.

Мой путь лежал на северо-восток вдоль русла Орловки. Кругом стояли всё те же девственные беломошные бора. Кроны гигантских сосен уходили в серое осеннее небо, из туч которого шёл этот нудный холодный дождь. Отдохнувшая Стрелка, чувствуя своим нутром настроение хозяина, далеко от меня не отходила. Она бежала впереди меня метров на сто — сто пятьдесят — двести и уже не обращала внимания на то и дело взлетающих с ягодников копылух и чернышей-глухарей. Ближе к вечеру дождь усилйлся. К тому же, он пошёл со снегом. Плащ от такого ливня уже не спасал. Если что на мне и было сухим, так это ноги. Но вода, струящаяся по телу, вскоре стала заливать и мои сапоги. Неумолимо наступал вечер, и нужно было подумать о предстоящем ночлеге. Сосняк давным-давно кончился. Теперь я шёл по голой бесконечной гари. Кругом валялись обугленные и сгоревшие деревья. Приходилось их либо обходить, либо перепрыгивать. Наконец я увидел от огня впереди себя полоску живого леса. Подойдя ближе, я понял, что этот лес спас небольшой текущий в сторону Орловки ручей. Речушка несла свои воды среди кочек вытянутого вдоль неё болотца. На болотце и уцелели живые деревья. Удивило то, что на промхозовской карте этого ручейка не было. Карту своего участка я хорошо знал…

— Ну что же, — усмехнулся я. — Мне посчастливилось тебя открыть, обратился я к маленькой речушке. — Значит, по закону, я имею право дать тебе название.

Перейдя ручей и поднявшись на его противоположный берег, я увидел что гарь не кончилась. Она простиралась до горизонта всё такая-же угрюмая и неприветливая… Пересечь её я решил уже завтра. Скинув рюкзак, я по-быстрому из бересты поваленной берёзы соорудил что-то похожее на балаган. И рядом с ним натаскал горельника на надью. Когда разгорелся костёр, на землю легли густые сумерки. Радовало то, что вместо дождя повалил мелкий снег. Высушивая свою одежду и перекусывая, я думал, что снег дело хорошее! Особенно в моей ситуации, когда надо найти следы пропавших. Рядом со мной у огня грелась Стрелка. Она мирно дремала, посматривая на пламя своими умными глазами. По всему было видно, что собака получает удовольствие. Согревшись под треск надьи и шелест падающего снега, я тоже задремал. Но вдруг сквозь сон до моих ушей донеслось злобное рычание собаки. Мгновенно проснувшись, я увидел, что Стрелки рядом со мной уже нет. По неистовому её лаю и рычанию зверя до меня дошло, что в темноте недалеко от гаснущего костра идёт яростная схватка собаки с медведем! Бросив в надью свежего хвороста, босиком по свежевыпавшему снегу с ружьём в руках я выбежал из своего укрытия. В темноте в тридцати метрах от лагеря по снегу перемещался какой-то огромный чёрный ком. Вокруг него металось что-то поменьше.

«Это умница собачонка!» — отметил я про себя. х

Я вскинул «зауэр», но стрелять не стал. Медведь убегал в сторону речушки под защиту кустов и кочек огромными прыжками!

«До чего же ты умный! — опустил я оружие. — И наглый! Надо же — подошёл вплотную. Не будь собаки…»

От такой мысли по телу пробежала невольная дрожь.

«Стрелка спасла мне жизнь, это однозначно! А теперь надо спасать её».

Я накинул на себя подсохшую куртку, натянул носки и не одевая сапог, что есть сил побежал на звуки рычания и лая.

«Ах ты, падаль! — ругался я на медведя. — До чего же умная тварь! Заскочил в кочкарник и мечтаешь в нём накрыть собаку?! Ты по согре носишься как бешеный, а для лайки кочки — ловушка! Нет, не дам я тебе её зацепить! От меня ты из кочек сбежишь! На снегу я тебя, подлюка, всё равно увижу!»

С такими мыслями, продираясь на лай Стрелки сквозь чащобу кочкарника, до меня, наконец, дошло, что мы имеем дело с необычным медведем. Поняв мои намерения, он заскочил в ручей и помчался по его руслу вниз к слиянию речушки с Орловкой. За ним сквозь кочки ринулась и моя верная Стрелка. Но, завязнув в кустах и услышав мои крики: «назад», остановилась и, выбежав снова на гарь, вернулась к тлеющему костру. Вся шерсть на собаке от начала хвоста до ушей стояла дыбом! Она тяжело дышала, а из рваной раны на её боку сочилась густая кровь.

— Ну что? — обнял я её. — Если б не ты, мне бы пришёл каюк! Теперь до самой смерти я у тебя в долгу! Давай-ка, посмотрим твою рану?

К счастью, царапина оказалась неглубокой. Скорее всего, собака её получила не от лапы медведя, а от какого-то острого сучка.

Мне не терпелось посмотреть, как близко подошёл медведь к нашему биваку. Но до рассвета было ещё далеко. Поэтому, соорудив импровизированный факел, я отправился искать на снегу следы медведя. Каково было моё удивление, когда я их нашёл в восьми шагах от балагана!

«Подкрался вплотную! — думал я. — И неслышно. Очевидно, собака тоже спала, иначе бы она раньше почувствовала опасность…»

То, что я имею дело с шатуном, сомнений не вызывало.

«Зверь не боится человека! Мало этого — человек для него является дичью. Или тем, кому он за что-то должен отомстить… Может, парней он ухлопал? — думал я, разглядывая на снегу огромный след зверя. — Ну и дела! Во всяком случае, кое-что начинает проясняться».

Я подошёл к костру, подзывая убежавшую вниз по речушке Стрелку, и начал потихоньку готовиться к завтрашнему походу. То, что надо пересечь гарь, я знал твёрдо.

«На гари пропавших искать нечего. Они где-то впереди за ней. Но где? Если медведь их убил, то должны уцелеть собаки. Хотя бы одна. И она не должна уйти от трупа хозяина… День-два лайка будет крутиться рядом. Хорошо, что выпал снег. Все следы как на ладони», — раздумывал я, собираясь в дорогу…

Через несколько часов стало понемногу светать, и мы опять двинулись по старому маршруту. После нескольких часов интенсивной ходьбы гарь кончилась. За болотом начался всё тот же беломошный бор. Сосны, усыпанные свежим снегом, походили на какие-то сказочные неземные изваяния. Вот на снегу мелькнул свежий след соболя. И Стрелка, взяв его, опрометью бросилась в погоню. Я попытался её отозвать, но не тут-то было. Собака исчезла, и через пять минут раздался её призывной лай. Хорошо, что лайка не где-то, а прямо на моём пути И я волей-неволей шёл на её лай. Собачонка кружилась вокруг матёрой старой дуплистой сосны. Посмотрев наверх, я увидел в стволе отверстие. Очевидно, туда и спрятался зверёк.

«Молодец, так и надо! — про себя похвалил я его. — Ты такой ушлый, что будешь жить долго!»

Для собаки я сделал вид, что озабочен её добычей. Походил вокруг дерева, постучал палкой по пустому стволу и разведя руками сказал:

— Видишь, бесполезно! Он нас с тобой обманул. Сидит себе в дереве и посмеивается над нами. А срубать мне такую махину, — показал я на старое дерево, — нечем. Моим маленьким топором — не получится. Так что давай, пойдём дальше!

Видя, что я намерен уйти от убежища, Стрелка взвыла!

— Ничего не поделаешь, соболь оказался хитрее нас. Так что пойдём, — настаивал я.

Но собака у логова зверька осталась. Она догнала меня через полчаса. Прибежала на мой выстрел по летящему глухарю.

— Видишь, вот наш ужин, — показал я на крупную рыжую птицу. — Я вот охочусь, а тебя где-то носит!

После своего выстрела я несколько минут прислушивался, не раздастся ли где-нибудь ответный выстрел? Но тайга молчала.

«Никого в радиусе трёх километров вокруг меня нет, — Думал я, шагая по бору. — Что же всё-таки произошло?»

Вокруг была масса следов. Вот прошёл табун диких оленей. Паслись совсем недавно. За ними тут же убежала неугомонная Стрелка. Через полкилометра я пересёк следы крупного медведя. Зверь, выкапывая мордой из-под снега спелую бруснику, некоторое время косолапил параллельно моему курсу. Потом, очевидно, почувствовав меня, ушёл под прикрытие леса. Следы были не ночного призрака. Поэтому, поглядывая на них, я был вполне спокоен. Но тут внезапно раздался лай Стрелки. Очевидно, собака столкнулась с хозяином следов, потому что раздалось и его рычание. Потом лай стал быстро удаляться. Несколько часов я шёл без собаки. Мои глаза цеплялись за следы птиц и зверей в надежде увидеть хотя бы какой-то человека след собаки. Но усилия мои были тщетными. Никаких признаков пропавших! К вечеру я подошёл ещё к одному ручью. Эта речушка на карте была, и я её помнил. Удивило то, что за три дня поисков я покрыл более ста километров!

«Ещё сотня вёрст и дойду до вершины Орловки, — отметил я про себя. — А там куда? В Туруханский край, через водораздельное болото? Но туда пропавшие уйти не могли. Они потерялись где-то здесь. Но где? И самое главное — почему? Что произошло?»

В это время ко мне подбежала запыхавшаяся Стрелка.

— Ты опять меня бросила?! Дался тебе этот косолапый? Он не злой. Вполне мирный медведь. За что ты в него вцепилась? Наверное, заику из него сделала… — смеялся я, глядя на жмущуюся к ноге лайку. — Скоро вечер, и нам надо найти надёжный ночлег!

По упавшему дереву мы перешли ручей и поднялись на его противоположный берег. В километре, вниз по течению речушки, виднелась пойма Орловки. А в двухстах метрах выше, среди деревьев, показалась крыша какой-то неизвестной избушки.

— Ничего себе?! Я и не знал, что тут есть какое-то строение! — обрадовало меня. — Может, ребята сидят сейчас там и попивают чай, а я как угорелый прыжками ношусь по ягельникам? — невольно обозлился я. — Ох, и отругаю же их, если это на самом деле так!

И я почти бегом бросился к странному зимовью. Но подойдя к избушке, понял, что она пуста… Войдя в неё, я увидел на столе огарок свечи и эвенкийский национальный нож. Стало ясно, что пропавшие в избушке ночевали. И недавно. Примерно три дня назад, когда я отправился на их поиск. Я внимательно осмотрел помещение: приличный запас дров говорил, что люди намерены были в зимовье вернуться. Но почему-то не вернулись.

«Что им помешало? И вообще, где они? Почему на столе остался охотничий нож Лихачёва? Вопросы, одни вопросы!»

На дворе стало смеркаться. И я, ещё раз осмотрев жильё, растопил на ночь буржуйку. Забравшись на лабаз, отыскал в углу его бутылку с соляркой.

— Теперь у нас с тобой будет свет, — посмотрел я на Стрелку, зажигая керосинку. — Давай будем готовить ужин.

Я быстро снял с глухаря вместе с перьями шкуру. И нарубив его на куски, залил ручьевой водой.

— Всё, осталось посолить и на печь, — сказал я собаке. — Через час будет готово! — Тут на полке есть ещё и крупа… Интересно, сколько ей лет? И почему до неё не добрались мыши, — дотянулся я до тугого мешочка. — Может, заварить кашу? Как ты думаешь? — спросил я Стрелку.

Было видно, что идея с кашей собаке понравилась. И через час у нас был потрясающий ужин!

— Этого монстра-глухаря нам хватит дня на два, — подкладывал я лакомые кусочки собаке. — За такое время ребят мы найдём. А если задержимся, то добудем кого-нибудь ещё. С нашими способностями мы всё смогём!

Мой план был прост: сделать из избушки базу для поисков. Обшарить вокруг неё всю местность.

«Если никого найти мне не удастся, привести сюда людей. Прежде всего, родственников Коли Лихачёва, эвенков».

С такими мыслями, погасив лампу и забравшись на топчан, я крепко уснул. Было далеко за полночь, когда всполошилась Стрелка. Она соскочила со своего места и с лаем кинулась к двери. За дверью в ответ раздалось рычание какой-то собаки! Открыв дверь, я запустил в избушку уставшего и измученного кобеля эвенка.

— Хедька! — позвал я его. — А где твой хозяин?

«Оказывается, у ребят было не две, а три собаки! Это дело меняет,

— Хедьку я знал, кобель был не хуже моей Стрелки, медведей не боялся. — Значит, дело не в шатуне».

— Я здесь, Гера, здесь, — раздался из темноты голос Лихачёва. — Как хорошо что ты пришёл! Стряслась беда! — перешагнул порог избушки эвенок.

— Давай, Коля, сюда к столу и рассказывай, — зажёг я керосинку. — Ты же весь мокрый, скидывай с себя всё и садись!

— Я потерял Юрия Петровича! — как маленький заплакал охотник.

— Два дня ищу и не могу его найти! — рухнул, не раздеваясь на лавку эвенок. — Как сквозь землю провалился вместе с собаками!

От слов Лихачёва я опешил: чтобы эвенк-охотник и следопыт не нашёл следы пропавшего человека? Это было слишком!

— Давай по порядку, — стаскивая с Николая промокшую одежду, успокоил я его. — И не рыдай. Может, вместе Сурова мы и найдём? Где-нибудь ногу себе вывихнул и сидит у костра. И собаки с ним, а ты в панику.

— Я почему-то думаю, что Юрия Петровича нет в живых, — вздохнул охотник. — Иначе бы он подал знак выстрелами.

— Как это произошло? — спросил я эвенка.

— Три дня назад мы ночевали в этой избушке, — начал свой рассказ пришедший.

— За каким Дьяволом вы сюда припёрлись? — перебил я его.

— Эти места захотел посмотреть Юрий Петрович.

— Но ведь это ты ему рассказал, что за гарью дичи видимо- невидимо? — начал я свой допрос.

— Я, — согласился эвенк. — Наверное, я во всём и виноват?! — повесил он свою мокрую взлохмаченную голову.

— Ты что его, Юрия Петровича, зажарил и сожрал, да ещё и вместе с собаками? — подступил я к растерявшемуся рассказчику.

— Да нет! Ты говоришь какие-то страшные вещи! — взглянул на меня испуганными глазами охотник.

— Тогда себя не вини. Давай, как всё было.

— Отсюда километрах в двадцати собаки, вернее мой Хедька, остановил старого лося. Мы оба — и я, и Юрий Петрович в него стреляли, — опять приступил к своему повествованию эвенок. — Раненый зверь добежал до озера и упал на его берегу. Когда мы бежали за лосём, то сбросили на землю свои рюкзаки… Я стал разделывать добытого зверя, а Юрий Петрович пошёл за рюкзаками. За ним побежали и его собаки.

— А чем ты лося разделывал? Ты же свой нож забыл в избушке? — показал я на лежащий на столе охотничий нож эвенка.

— Юрий Петрович мне отдал свой.

— Ну, а дальше что? — спросил я.

— Твой друг, Гера, исчез!

— Как исчез?

— Просто исчез и всё. До рюкзаков он не дошёл. Они остались на месте.

— А далеко ему было до них идти?

— Шагов двести, не больше! Завтра пойдём — я тебе всё покажу.

От слов эвенка в душе что-то сжалось. Я понимал, что охотник говорит правду.

«Таёжные люди врать не умеют. Но то, что он рассказал, было выше моего понимания. Просто так исчез человек! Такого не бывает!»

— Да! — почесал я затылок. — Ну и страсти тут у вас были! А зачем лося-то шваркнули? Кто его на такое расстояние таскать будет? «Чулукана» нанять хотели?

От слов «чулукан» по-эвенкийски — дикий лесной человек — моего Николая буквально затрясло. Бледный, вытаращенными глазами он смотрел на меня, и мне стало ясно, что эвенк крайне перепуган.

— Ты чего трясёшься? Хоть я и охотовед, но за браконьерство штрафовать тебя не буду. Или ты чулукана так боишься? Они что здесь живут? Давай успокаивайся, садись, ешь и пей чай, — поставил я перед гостем кастрюлю с глухорятиной. — А потом спать! Как говорят, утро вечера мудренее. Завтра пойдём искать пропавшего. Может, и сами заодно пропадём, — успокоил я ещё не пришедшего в себя эвенка.

Проснулись мы, когда совсем рассвело. Решено было перед длительным походом хорошенько выспаться. Более всего в отдыхе нуждался Николай. Оказывается, он две ночи не сомкнул глаз. Всё никак не мог понять, куда мог подеваться его спутник с собаками? Взглянув в окно, я увидел, что наконец-то показалось Солнце! Период непогоды прошёл, и на душе стало немного веселее. Перепрыгнув через спящих собак, я вышел из зимовья и, набрав пригоршнями снег, стал им умываться. Вокруг бело! Снежинки на травинках, хвое и на поверхности снежного покрывала в лучах солнца искрились всеми цветами радуги! Я взглянул на бескрайнее холодное синее небо — ни облачка!

— Потому и приморозило, — рассуждал я.

Но вдруг мои радужные мысли нарушил какой-то посторонний звук. Я быстро обернулся и замер — в двух шагах от меня стоял огромный медведь! Светло-бурой масти, около полутора метров в холке, лобастый, но, по всей видимости, молодой. На его морде было написано любопытство и удивление. Своими пронзительными маленькими глазками, то и дело поворачивая голову, он рассматривал меня как что-то диковинное, чего он ещё не видел. У меня возникло ощущение, что медведю очень хочется подойти и это страшное двуногое понюхать. Но из деликатности на такой шаг он пока ещё не решился.

— Коля, открой дверь, выпусти собак, — тихо сказал я, не делая резких движений.

Услышав мой голос, зверь на шаг отступил. И любопытство на его морде сменилось выражением осторожности.

— Коля, выпусти собак! — сказал я громче.

— Сейчас! — раздался заспанный голос за дверью зимовья.

Но лайки, почуяв неладное, не дожидаясь эвенка, сами распахнули дверь лапами и тут же сходу вцепились в опешившего лохматого визитёра. Похоже, молодой Михайло Потапыч в своём диком бору никогда не встречал не только людей, но и этих небольших, но таких злобных бестий. Я взглянул на медведя и не поверил своим глазам: под рычание и лай собак огромный зверь взлетел в воздух, левитируя, сделал поворот на 180° и, упав на землю, пулей, что есть силы, бросился бежать от окончательно осатаневших неведомых ему кусающих тварей. Всё это произошло за какие-то две-три секунды!

— Что тут у нас такое? — услышал я рядом с собой голос эвенка.

Он стоял с мало кал иберкой в одних трусах и босиком, в позе попавшего в засаду снайпера.

- Ты в кого собрался стрелять? — расхохотался я, глядя на его живописный вид.

— Так ведь собаки? Они так лают только на амикана… — крутя головой во все стороны, отозвался Коля.

— Этот амикан сейчас от нас за тридевять земель! И потом, ты что всерьёз решил его завалить из тозовки? Не мог взять мой двенадцатый? Ладно медведь оказался покладистый и собаки добрые, иначе была бы у зверюги из нас обоих знатная закуска! — подтолкнул я голого эвенка к входу в избушку.

— Не хватало, чтобы ты ещё заболел! Давай одевайся, поклюём и пойдём. Времени у нас в обрез! До вечера надо успеть добраться до места, где ты потерял Сурова. Поиск начнём оттуда.

Николай не возражал. Он по-быстрому облачился в свой охотничий наряд, пододвинул к себе миску и молча стал есть.

— Ну вот, кажется, и «заморил червячка», — сказал я, подымаясь из- за стола. — Давай заканчивай и вперёд! Чаи будем распивать на месте.

— У тебя там не червячок, а целая змея, — покосился на мою пустую чашку эвенк.

Слова охотника, несмотря на внутреннюю тревогу, меня рассмешили.

— С тобой не соскучишься, Коля. От одного твоего вида медведь дал такого дёру, что придётся теперь идти без собак.

— Они нас догонят. Никуда не денутся, — пробурчал охотник, накидывая на плечи потку.

До тех мест, где Николай потерял Юрия Петровича, мы добрались без приключений. Собаки нас догнали по следу на полпути. По мелкому снегу идти было легко и приятно. Пересекая ягельники, мы набрали для себя немного брусники, выкопали из-под снега несколько мёрзлых белых грибов и, придя на бивак эвенка, тут же стали готовить ужин. Николай нарезал ломтиками лосиное мясо, отогрел его на огне разведённого костра и стал нанизывать на берёзовые шампуры. Я, наблюдая за его суетой, протянул ему нарезанные грибы и наказал будущий шашлык посолить.

— Оленью еду ешь, — взглянул на белые грибы эвенок. — Я такое не кушаю.

— Ты ешь вот такое, — показал я ему на накрытую снятой шкурой груду лосиного мяса. — И мне на вопрос так и не ответил: зачем добыли зверя? Неужели намеревались вдвоём зажевать такую тушу? И запора не побоялись!

— От лосятины запора не бывает, скорее понос, — отвернулся охотник.

— Какая разница? — продолжал наступать я на него. — Ты вот у меня в животе змею обнаружил, а у самого в пузяке крокодил! Здесь килограммов триста, не меньше, — показал я на сложенное мясо.

— Однако, будет больше, чем три центнера…

— Вот видишь! — перебил я охотника. — У кого аппетит: у меня или у тебя? Я вот и грибами наесться могу. А тебе лося подавай, да поздоровее! Наверняка затея добыть зверя была твоя, а не Петровича?

— Моя, — согласно кивнул охотник.

— Я не пойму, зачем?

— Домой хотел отправить, на стойбище…

— Как? — изумился я. — Здесь вертолёт нужен!

— У меня тут недалеко берестянка. Пока речка не замёрзла и мясо можно отвести, и глухарей пол-лодки на ярах настрелять…

— Ах, вот оно что! Тогда всё понятно. Только вот какое дело — про добытого вами лося никому ни слова. Ты ведь знаешь, какие у нас законы. И я его не видел. Просто потерялся человек, а как значения не имеет… Иначе тебя оштрафуют, а Юрию Петровичу прилепят ярлык браконьера. Договорились?

— А с мясом что делать? — спросил эвенк.

— Как что? Вместе дотащим его до твоей лодки. Ты отправишься по воде, а я пешком по борам. Вот и всё. Привезёшь свою добычу своим. Сколько тебе придётся пройти заломов?

— Пять.

— Ничего себе! Пять раз будешь разгружать и снова загружать свою лодку! Если окажусь рядом, то помогу.

— Ты уйдешь вперёд, Гера, речка на одном месте крутит… Пока я доберусь, ты уже будешь пить чай у себя в Центральном. Но всё равно спасибо тебе, что ты отдал мне лося! — с благодарностью посмотрел на меня охотник.

— За что? — опешил я. — За что ты меня благодаришь? Не я же его добыл?! И потом, если бы я его и застрелил, то всё равно отдал бы его тебе. Он мне не нужен.

— Ты совсем другой, — задумчиво проговорил эвенк, глядя на свет пламени. — Все, кто до тебя у нас работал, что бы мы для себя ни добыли, у нас забирали. Говорили, что если мы им добровольно не отдадим, то на нас будет составлен протокол. И нас будут штрафовать, а то и посадят в тюрьму. Тюрьма для эвенка хуже смерти, — вздохнул молодой тунгус.

— Неужели всё, что ты сейчас мне сказал, правда? — спросил я его.

— А зачем мне врать? Ты ведь знаешь, Гера, нашего участкового Клешнёва?

- Как не знать? В одном посёлке живём.

- Он с нас и со староверов дань берёт, — грустно усмехнулся рассказчик.

— Какую ещё дань?! Ты говоришь какие-то странные вещи! — подал я готовый шашлык Николаю. — Ну-ка расскажи поподробнее?

— Только ты никому, что от меня сейчас узнаешь, не рассказывай. Особенно участковому. Иначе он меня посадит.

— Как так посадит?! Да у него и прав-то таких нет! Ты что несёшь? Почему ты его так боишься?

— Его все эвенки боятся. И чудиновские староверы тоже.

— Ты мне про дань расскажи, — напомнил я ему.

— Дань мы ему платим за то, что он знает, какие у кого ружья.

— Но ведь вы охотники, и у вас должно быть оружие. Без него в тайге никак, — недоумевал я.

— С гладкоствольными всё в порядке. К ним Клешнёв не цепляется. Беда от того, что он знает о наших винтовках. Вот она тозовка промхозовская. Её выдают только на охотничий сезон, — показал на свою малокалиберку эвенк. — Но у меня есть ещё и своя. За неё мне и приходится платить.

— И сколько с тебя берёт наш участковый? — посмотрел я на Лихачёва, поворачивая над углями шомпол с лосятиной.

— Три хвоста в год, — грустно улыбнулся охотник.

— И сколько же у него таких, как ты?

— Со староверами человек тридцать.

— И с каждого в год по три соболя! Неплохо у него получается, у участкового: около сотни одних только соболей! Плюс ещё мясо!

— За мясом тоже часто наведывается. Ходит, высматривает, что мы едим. Ему ведь не докажешь, что олень домашний. Говорит, бьёте дикарей. Значит, браконьеры… Забирает мясо и уезжает.

— Но вы же на самом деле добываете диких?

— Конечно, — согласился охотник. — Одними домашними нам не выжить. Оленей у нас осталось совсем мало. Раньше было несколько тысяч, — вздохнул он.

— И куда же делись ваши олени? — спросил я Николая.

— В тридцатые годы забрали в колхоз, а потом — война! Мужиков всех на фронт. А что могут бабы? Тогда и потеряли последних оленей. Да и мужики с войны не вернулись…

Я смотрел на погрустневшего эвенка и думал.

«Вот она судьба этого маленького народа. Сначала приложило руку государство, а сейчас, когда вроде бы всё наладилось, на их труде жируют такие вот Клешнёвы. И сколько подобных ему по заброшенным сибирским таёжным посёлкам? Берут дань, вымогают, пользуясь своей властью, последнее. Может, и правы американцы, что создали для своих индейцев резервации? По крайней мере, у них там самоуправление, которое не позволяет шириться таким вот Клешнёвым, — подумал я, доставая из своего рюкзака буханку чёрствого хлеба. — Хотя, возможно, это тоже не выход».

Я смотрел на молодого эвенка и понимал, что жить в вечном страхе, как он, долго невозможно.

— Ты объясни мне, зачем твой отец откочевал с вершины речки на озеро Турэ? Сюда до вас сам чёрт бы не добрался? И дичи здесь… Сам видишь сколько.

Но на мой вопрос Николай не ответил. Он сидел, съёжившись у костра, ел лосятину и молчал.

— Ты что и сам не знаешь? — опять спросил я его.

— Так надо было… — сказал охотник нехотя. — Вообще-то эти места наши. Отсюда недалеко и я родился…

— Ваши места, а вы отсюда ушли? — не понял я его. — Что-то до меня не доходит.

— Я же тебе сказал, — посмотрел на меня эвенк. — Так надо было! Больше я тебе ничего не скажу, не имею права. Если хочешь узнать, спроси моего отца, а лучше его мать, бабушку Нюру.

— Я что-то не припомню такой? — удивился я.

— Бабушка Нюра Тугундина живёт не с нами. Её чум стоит на Чурбиге, — повернулся ко мне эвенк. — После того, как погиб её муж, мой дедушка, она предпочитает жить одна.

— А что случилось с твоим дедом? Ты говоришь, что он погиб… Сколько у вас здесь работаю, о нём никогда ничего не слышал, — задал я новый вопрос Николаю.

— Такие вещи люди рассказывать не любят, глядя в темноту ночи, тихо проговорил эвенк. — Тем более, таким, как ты.

— А что у меня не так? — поинтересовался я.

— Ты добрый и честный, и кое-кто в Белом Яру тебя боится. Когда- нибудь ты догадаешься сам, кого я имею в виду, — начал свой рассказ охотник. — Тут вот какое дело, Гера, мой дедушка был сильным шаманом. Поэтому он всю жизнь сохранял законы наших предков. Он никогда не пил водку и даже не курил. Жил он, как и живут шаманы, отдельно от своего рода. Моего деда многие боялись. Боялся его и заготовитель промхоза и даже Клешнёв. При нём он к нам за ясаком не ездил.

— Ну и что же произошло? — поторопил я рассказчика.

— Моего деда убили очень злые люди. Говорят, что приехали они из Новосибирска. Останавливались у заготовителя… Думай сам, чьи они друзья…

— А что им от твоего дедушки было надо?

— Они хотели от него узнать месторождение золота…

— Золота? — переспросил я.

— Да, золота. Мой дед знал, где в этих краях можно найти этот металл смерти. Я видел у него в кожаном мешочке самородки… Они такие маленькие с глухариный зрачок, — бросил сухие ветки в догорающий костёр Коля.

— Из твоих слов получается, что твой дед не раскрыл своей тайны.

— Не раскрыл, — кивнул головой эвенок. — Эти люди его страшно пытали. Жгли огнём и ломали кости. А потом, прибив на сорокаградусном морозе гвоздями к сосне, уехали восвояси. Бабушка сняла его с дерева, но было поздно. Дедушка вскоре умер.

— А почему он молчал? Пусть бы подавились этим золотом мерзавцы! — обозлился я. — Не понимаю, ради чего он перенёс такие пытки? Неужели твой дед был фанатом проклятого металла? На эвенка это что-то непохоже.

— Перед смертью дедушка всё объяснил, — тяжело вздохнул охотник. — Он потому не показал новосибирцам, где лежат золотые самородки, чтобы сохранить этот край. Чтобы сюда не пришли машины и люди. Чтобы сохранить жизнь нашему маленькому народу.

После своего грустного рассказа эвенк замолчал. Молчал и я. Спрашивать молодого тунгуса больше ни о чём не хотелось. Чтобы он ни рассказал, всё наводило в душе тоску и боль.

«Вот она закулиса сибирского севера, — думал я. — Настоящее средневековье. И ясак с аборигенов дерут и пытают, и просто так убивают…»

— Моя бабушка тоже немного шаманит, но она ещё очень многое знает. Я поговорю с ней о тебе. Думаю, ты ей понравишься и она ответит на твои вопросы, — повернулся ко мне мой новый друг.

— Спасибо, Николай, если меня с ней познакомишь, — сказал я ему. Завтра у нас трудный день. Давай ложиться.

— Давай, — согласился эвенк.

Назавтра, с раннего утра до позднего вечера, мы колесили по заснеженным борам в поисках пропавшего, как и говорил эвенк, следы человека испарились. Их просто не было. Зная психологию заблудившихся, которые всегда стремятся выйти к реке, мы направили свой поиск вдоль поймы Орловки. За день обошли гигантское расстояние. Но все наши усилия оказались тщетными. Мы пересекали следы диких оленей, лосей, несколько раз натыкались на жирующих в бору медведей. Но ни человеческих следов, ни брошенного бивака так и не встретили. На собак мы уже махнули рукой. Те с остервенением гонялись за зверями, облаивали глухарей, тетеревов. Но нам было не до них. В голове стоял вопрос:

«Куда мог деться Юрий Петрович? Не мог же он провалиться сквозь землю или испариться?»

Переночевав у речки на невысоком, со всех сторон закрытом от ветра яру мы чуть свет двинулись на север к озеру Якынр. По словам эвенка, если дух леса или Хозяин начнёт водить человека, то он обязательно уведёт его подальше от ручья или речки. Либо затащит в болото, либо на берег озера. Я не стал спорить с охотником. Якынр, так Якынр! Тем более мне и самому хотелось увидеть это гигантское озеро.

«А может, Николай, прав: чем чёрт не шутит, вдруг и вправду найдём на водоразделе пропавшего?»

Решено было тем же маршрутом идти вдоль Орловки до самого её истока. Мы двигались по припорошенному осенним снегом бору, изредка посматривая на превратившуюся в ручей речку. Незадолго до заката, пройдя неширокое моховое болото, наконец, увидели Якынр. Огромное озеро, искрясь в лучах заходящего солнца, показалось нам целым морем. Далёкий противоположный берег из-за лёгкого тумана был почти невидим. Над гладью воды кружили стайки серых северных уток, а в метрах двухстах от берега белыми снежными комьями отдыхал на воде табун лебедей. До воды от нас было метров сто, не более, но мы к озеру не пошли. Не хотелось своим присутствием нарушать покой кормящихся на его глади пернатых.

— Красота-то, какая! — не выдержал я. — Аж, глазам не верится! Тишь да благодать!

— Давай лучше уйдём отсюда. Где-нибудь на гриве переночуем, — посмотрел на меня эвенк.

И в его глазах я увидел тревогу.

— Интересно, кого ты боишься? — поинтересовался я, собираясь последовать его совету. — Водяного или русалок?

— У озера ни водяных, ни русалок я не встречал. Может, они в нём и живут… Скорее всего, так оно и есть. Дедушка что-то на эту тему рассказывал, — серьёзно сказал Коля. — Я не их имею в виду.

— А кого же ещё? — спросил я.

— Если я тебе расскажу, ты чего доброго начнёшь смеяться…

— Честное слово, не буду! — заверил я его.

— Тогда послушай, — подошёл ко мне поближе охотник. — Старики рассказывают, что Якынр всего лишь видимое небольшое окно другого озера, которое всё под землёй!

— Ничего себе небольшое! — покачал я головой. — Страшно смотреть!

— Старики правду говорят, Гера. Не сомневайся! Из-под земли к поверхности озера подымается тёплая вода, поэтому на поверхности Якынр даже в самые сильные морозы много проталин. Из-за этого поздно осенью по Орловке в озеро и идёт на зимовку рыба…

— Да ведь здесь же настоящий рай! Не пойму, зачем вы ушли с этих мест? — сбросил я с плеч свой рюкзак, намереваясь начать разбивку лагеря.

— Просто ты многого не знаешь, Гера, — положил на землю свою потку эвенк. — Рыбы в озере видимо-невидимо и своей. Щуки до двух с лишним метров! В некоторых местах неопытная утка не успеет сесть — её уж и нет! Только круги по воде!

— Так вы что, щук боитесь? — засмеялся я.

— Иногда и щуки бывают опасны. У нас были такие случаи. Нападали в воде на людей рыбины. Но я не про щук. Есть кое-что и похуже…

— Что же? — насторожился я.

— Как тебе сказать? Только не смейся…

— Я же сказал, что не буду.

— В Якынр и в других, что вокруг него озёрах, живут водяные звери. Они похожи на ящериц. Но очень большие. По рассказам стариков, в длину достигают четырёх метров! Ящеры живут в воде, но иногда в жаркие дни выходят на берег. Тогда их можно увидеть. И ещё если они захотят, то по земле очень быстро бегают. Догоняют даже оленей! Потому олени к Якынру и к другим близ него озёрам не подходят. Наши шаманы этого зверя изобразили даже на шаманских костюмах. Если бабашка согласится, то она тебе на своём нагруднике его покажет, — закончил свой рассказ о загадке озера охотник.

— Потому ты и ушёл подальше от воды? — с пониманием спросил я его.

— Как вы русские говорите: «на Бога надейся, а сам не плошай», — улыбнулся Коля.

— В такую холодрыгу зверюга не вылезет, — заверил я его. — Если честно, я сейчас во что угодно поверю. То, что произошло с Юрием Петровичем, тоже ведь чудо! Человек исчез и никаких следов!

— Когда снег растает, может, отец, что заметит, — вздохнул охотник.

— Что же пойдём завтра назад и заберём твоего лося, а то его, пока нас здесь носит, растащат росомахи.

— Там моя нижняя рубаха и гильзы. Побоятся, — буркнул, устраиваясь поближе к костру, эвенк.

«До чего же жизнь интересна! — думал я засыпая. — Вот, пожалуйста, местный Якынрский Несси! И в него верят! И ещё как, если его образ оказался на шаманском костюме. Впрочем, кованое изображение ящера я видел почти на всех шаманских изображениях. И не обязательно на эвенкийских. Что-то здесь не так. Скорее всего, ящер олицетворяет собой дух подземного мира. Но почему именно ящер, а не крот? Или ещё какой зверёк? К тому же живёт он по рассказам стариков эвенков, в подземном озере. И таких озёр по Сибири, наверное, немало…»

Проснулся я затемно от рычания собак. Николай уже не спал. Он сидел, держа в руках свою винтовку, и вглядывался в темноту. Надья всё ещё излучала тепло, но большого костра рядом с нашей лежанкой не было. Не успел я подняться, как собаки с лаем бросились куда-то в ночь и исчезли. Метрах в двухстах раздался их лай, потом всё стихло.

— Что это? — не понял я. — На кого? Похоже, не медведь. Неужели к нам подкрался твой ящер? Наверное, псов он уже проглотил. Теперь очередь за нами. Ты готов к нему на закуску? — взял в руки я свой «зауэр».

— Не ящер это, — повернул голову в мою сторону Коля.

— Но и не медведь, — прислушался я. — Иначе сейчас там бы, куда убежали собаки, стояла такая какофония!

— Не медведь, — согласился со мной охотник.

— Тогда кто?! Ты же наверняка знаешь, но молчишь! — проворчал я. — Пойду, поищу собак…

— Не ходи, они скоро сами придут… — тихо, глядя куда-то в небо, сказал эвенк.

— Откуда ты знаешь? — тряхнул я его за плечо.

Но тут к костру, как ни в чём не бывало, выбежали обе лайки. Вид У них был весёлый и довольный. Покрутившись вокруг нас, они неспокойно улеглись на подстилку.

«Чудеса продолжаются, — отметил я про себя, укладывая в надью новое бревно. — Интересно, когда они кончатся?»

Наутро мне захотелось по следам посмотреть, куда это ночью наши собаки бегали и на кого они лаяли? Но мой спутник от такой идеи почему-то пришёл в ужас. Он наотрез отказался со мной идти, заявив, что собак позвал к себе Хозяин и что духа леса гневить грех! Видя, что Николай серьёзно относится к духам, я растерялся и удивился.

«Парень воспитывался в интернате, служил в армии. И так боится Хозяина?! А может, дело совсем и не в Хозяине? — закралась мысль. — Ладно, со временем разберусь, — подумал я, забрасывая на плечо ремень своей двустволки. — Когда-нибудь он мне сам всё расскажет».

Теперь к озеру, где лежало мясо и был наш долгосрочный лагерь, мы шли не по берегу речки, а напрямик борами. Шагали налегке, быстро, поэтому ночь нас настигла совсем недалеко от лагеря.

— Что будем делать? — спросил я эвенка. — Ты как считаешь?

— Однако, ночевать надо, — задумавшись сказал он. — В темноте ничего не видно. Завтра до обеда дойдём…

Мы быстро разбили бивак, разожгли жаркий костёр и стали готовить ужин.

— Ты сколько медведей зарезал своим тесаком? — разглядывая слоёное лезвие эвенкийского ножа, спросил я охотника.

— Ни одного, — нехотя ответил Николай. — Я ведь не дикий эвенк, а вполне цивилизованный, с ножом наголо на аминаков не нападаю…

— Но всё равно вид у твоего кинжала свирепый! — не унимался я.

— У него, может, и свирепый, — кивнул охотник на свой нож, — зато я человек спокойный…

— Ещё два — три дня поисков, и мы с тобой озвереем, — заверил я его. — Ты меня научил верить в озёрного ящера. И в Хозяина тоже…

От слова «Хозяин» охотник вздрогнул.

«Что-то за этим понятием у эвенков скрыто? — невольно подумал я. — Вот бы разобраться? Может, и Юрий Петрович исчез не просто так? Неужели его взял в гости Хозяин?»

От такой мысли стало как-то не по себе.

«Ещё немного и я точно сойду с ума! Всерьёз стал думать о Хозяине… Что же будет дальше?»

— Какие у тебя планы? — посмотрел я на притихшего Николая.

— Надо идти на стойбище и звать сюда людей, — коротко сказал он. — Юрия Петровича будем искать, иначе меня могут обвинить в его убийстве…

— Нас обоих… — усмехнулся я. — Но запомни, пока не найден труп, нас не обвинят. Ты прав, надо найти Петровича…

— Значит, всё равно найдём, — пододвинулся к теплу охотник, зевая.

Николай оказался прав. До обеда мы были на месте своего долгосрочного лагеря. Нас обрадовало, что мясо оказалось на месте. Этой ночью у стана кружилась росомаха. Но её, по-видимому, отпугнул запах Колиной рубахи.

— Ты останься, Гера, а я схожу, поищу берестянку. К вечеру вернусь, — сказал эвенк.

— Только не исчезай, — кивнул я ему.

— Если не приду, всё расскажешь нашим, — сказал он серьёзно.

— Ну и шутки у тебя, Коля, — покачал я головой. — Знаешь, оставь свою винтовку со мной и возьми мой «зауэр». Так мне будет за тебя спокойнее.

Немного подумав, эвенк положил к моим ногам свою тозовку, накинул на плечо ремень моей двустволки и, не оглядываясь, пошёл в сторону Орловки. За ним поплёлся его Хедька. Николай появился в лагере поздно ночью. Сначала из темноты подошла к костру его собака, потом появился и он сам.

— Всё, лодку я пригнал, — сказал он, сбрасывая с плеч ружьё. — Ну и тяжёлое же оно у тебя! Как ты с таким ходишь?

— Зато надёжное, — сказал я ему.

— Отсюда до лодки километра три, не меньше, — вздохнул парень. — Так, что нам завтра таскать часа три-четыре!

— Ничего, справимся, — успокоил я его. — Где наша не пропадала! И потом у меня идея, Коля. Скажи, сколько заломов до избушки?

— Один, — не понял меня эвенк.

— Давай так, этот залом пройдём вместе. На нём я тебя дождусь, а потом у избушки разгрузим лодку и сложим мясо в лабаз! Твои всё равно сюда придут. Будет их чем потчевать. А что останется, на оленях борами вывезете. И Клешнёв будет с носом! — засмеялся я.

— Однако, ты прав, — оживился молодой тунгус. — Так и сделаем!

Завтрашний день весь у нас ушёл на перекочёвку. Мы перенесли в

лодку не только мясо, но и камусы, шкуру и даже голову зверя. На заломе я дождался эвенка и помог ему его пройти. А вечером, когда он подплыл к устью ручья, где стояла избушка, мы вместе разгрузили лодку и перенесли его добычу в лабаз.

— Видишь, как славно получилось, — сказал я ему перед сном. — Завтра вместе пойдём на Турэ к твоим. А потом я в посёлок, сообщить о случившемся…

— А вдруг меня обвинят? — вздохнул Коля.

— За что?

— За то, что послал Юрия Петровича к брошенным рюкзакам.

— До которых тот не дошёл и испарился? И расстояние-то всего ничего. Давай спи и о плохом не думай! Так можно и меня обвинить.

Утром мы решили идти не вместе, а на расстоянии друг от друга примерно в километре. Эвенк вдоль речки, а я по гари. Вдруг натолкнёмся на след Юрия? Хотя если бы он был жив, то мимо избушки вряд ли бы прошёл. Но всё равно мы постановили, что если кто-то что-то найдёт, то тут же оповестит другого двумя выстрелами. Но не успел я перейти речку и выйти на гарь, как со стороны Орловки раздались два винтовочных выстрела!

«Николай что-то нашёл!» — взорвалось в сознании, и я бегом бросился в сторону Орловки.

Когда я оказался рядом с эвенком, то парня не узнал. Охотник был так перепуган, что с трудом мог говорить.

— Во…от, посмотри — следы! — показал он рукой на снег. — Тут их нет, а здесь: и следы человека, и собак!

Я взглянул, куда показывал перепуганный Коля. И с трудом поверил своим глазам. Чистый заснеженный берег речки и вдруг рядом с нами след человека! Как будто он спрыгнул с неба или вылез из-под земли!

— Вчера в ста метрах от этого места мы разгружали лодку, — шепотом проговорил охотник.

— Ну, а ты что по этому поводу думаешь? — показал я на чудо.

— И Юрий Петрович и его собаки вышли из мира духов, — с дрожью в голосе сказал Николай.

— Когда? — спросил я его.

— Судя по следам, два дня назад. Когда мы искали Юрия в вершине.

— Мне тоже так кажется, — осмотрел я следы человека. — У тебя здесь какой-то край чудес. И цирка не надо! — стал приходить я в себя от увиденного. — Надо радоваться, что Юра жив! Интересно, что он нам расскажет? Три дня с духами пропьянствовал, — попытался я как- то успокоить охотника.

— Я только не пойму, — сказал последний, — почему Юрий Петрович не пришёл в избушку? Её же отсюда видно, — посмотрел на меня перепуганными глазами Николай.

— Когда его встретим, может, нам и объяснит. Давай-ка за ним по следам. Похоже, Петрович не шёл, а бежал, — заключил я, разглядывая след человека. — Значит, что-то его сильно перепугало…

Мы вместе перешли устье ручья и по следам Юрия Петровича и его собак направились по кромке гари. Три километра, а то и более Петрович бежал, потом перешёл на шаг и метров через двести побежал снова.

— Ты можешь понять, от кого он так улепётывает? — показал я на следы Юрия эвенку.

— От самого себя, — буркнул Коля. — Что-то у него с головой. «Оттуда» нормальными возвращаются только шаманы.

Слова охотника меня насторожили. Значит, тунгус не верит, что всё хорошо кончится. И у него на это есть основание. Пройдя ещё пару часов по следам Юрия, мы увидели впереди на снегу его вязаную шапку. Очевидно, она упала с головы во время бега, но Петрович это даже не заметил. Я положил шапку в свой рюкзак и почувствовал, что на меня накатила волна страха.

«Неужели я считал информацию с его шапки?» — невольно пронеслось в сознании.

Прошёл ещё один час напряжённой ходьбы, и вдруг где-то далеко впереди, куда умчались наши собаки, раздался еле слышный их лай.

— Собаки лают не на человека, — остановился эвенк. — Скорее всего, амикан!

— Здесь владение шатуна, — напомнил я ему.

— Значит, они с ним и дерутся.

— Но почему днём?

— Придём, всё увидим, — посерьёзнел эвенк. — Зря собаки лаять не будут.

После его слов мы оба, не сговариваясь, побежали. Через несколько минут лай усилился. Было ясно, что собаки затеяли драку с медведем. К их гавканью примешивалось и его рычание.

«Почему Михайло Потапыч не убегает? — недоумевал я. — Он что, самоубийца? Не понимает, что вслед за собаками могут прийти люди?»

Когда мы, наконец, оказались рядом с тем местом, откуда раздавались звуки потасовки, то в растерянности остановились. Перед нами на снегу, свернувшись клубочком, лежали обе лайки Петровича. Рядом с ними валялось его ружьё и верхняя одежда. Снег же вокруг был утоптан следами отчаянной борьбы человека и зверя. Туда, откуда раздавалось медвежье рычание и лай наших собак, по снегу вёл кровавый потаск.

«Вот оно что, почему медведь не убегает? Он охраняет свою добычу, убитого им человека!» — стиснул я от злобы зубы.

Мы посмотрели на собак Юрия. Обе лайки подняли в нашу сторону свои головы, но остались лежать на месте.

«Какой стресс перенесли животные! На их глазах погиб их хозяин. И помочь ему они не сумели. Хотя по следам было видно, что пытались. Теперь же им всё равно…»

Мы сбросили рядом с лежащими собаками свои рюкзаки и, переглянувшись, не спеша пошли на звуки драки.

— Когда «тырда» на нас кинется, — сказал я эвенку, — не спеши, дай мне возможность хорошо прицелиться, всё равно из твоего оружия сразу его не убить.

Николай молча кивнул. Не прошло и двух минут, как в согре, откуда доносились звуки борьбы собак с медведем, всё изменилось. Лай стал быстро приближаться в нашу сторону.

— Всё! — остановился я. — Зверь нас почувствовал — ринулся в бой!

И в этот момент между стволами берёз мелькнула медвежья спина.

Через секунду зверь оказался в трёх метрах! Его маленькие глазки глядели на нас с такой злобой, что казалось, из них вот-вот ударят молнии. Мушка моего ружья легла между ними, и я плавно спустил курок. Пуля остановила зверя в прыжке. Он перевернулся в воздухе и рухнул на бок. И сразу же на нём оказались обе наши лайки. Они рвали своего врага с такой злобой, что казалось, немедля растащат его на куски. Я обернулся к эвенку. Тот стоял без винтовки, держа в руке свой топор.

«Вот она храбрость и сила духа! — думал я. — Фактически против такой зверюги безоружный…»

Я подошёл к Николаю и обнял его.

— Молодец! Такими, как ты, твой народ должен гордиться! В этом амикане килограммов 500, а то и более. На него страшно смотреть. А ты на него со своим топориком! Так и скажу твоему отцу, что сын у него настоящий богатырь!

— Да я за тебя боялся… — пробормотал смущённый эвенк.

— За меня?

— Погибать так вместе, — добавил он.

— Ну что, Коля, пойдём искать Юрия. Где-то здесь эта бестия его закопала, — показал я на тушу громадного медведя.

Оставив собак разбираться с косолапым, мы отправились туда, откуда прибежал шатун. Вскоре в кустах вместе со штанами нашли сапоги Сурова, потом его рубаху, свитер и наконец его самого. Зверь раздел человека догола, выел его грудную клетку, а то, что осталось, присыпал землёй. Мы смотрели на изуродованное шатуном лицо Юрия Петровича и не могли поверить своим глазам. Наш погибший друг был абсолютно седым!

«Не мог же он поседеть во время нападения на него медведя? Значит, всё-таки что-то произошло. Но что?»

Ещё раз взглянув на закопанного зверем человека, мы пошли обратно. Собаки всё ещё вертелись рядом с убитым шатуном и всё никак не могли успокоиться. Не обращая на них внимания и я, и Николай стали выбираться из согры на место гибели Юрия. Когда мы, наконец, вышли на кромку гари, то услышали голоса людей. И вскоре среди соснового мелкача показались головы ехавших верхами на учагах эвенков.

«У них хорошая интуиция, — подумал я. — Молодцы! Приехали вовремя. Теперь мне можно смело отправиться в посёлок и сообщить о случившемся… Николай один не останется…»

Спешившись и мать, и отец Николая, это к радости молодого эвенка были они, сразу же по следам поняли, в чём дело. Эвенки молча, посмотрев друг на друга и о чём-то между собой поговорив, подошли ко мне.

— Тебе духи вперёд нас сообщили, что беда, — сказал Борис Леонтич. — А мы тебе не поверили. Ладно, что сами живы остались. Шибко умный медведь. Мы видели место, где ты ночевал. Подкрался к твоему костру вплотную. И нападал быстро, очень быстро! Из-за этого Юрий Петрович в него и промазал. Два раза стрелял, — поднял с земли отец Николая «Тоз-34» Юрия.

Борис Леонтич был прав: в ружье оказались две стреляные гильзы.

— А как вы поняли, что Юрий в медведя стрелял и промазал? — спросил я старого охотника.

— Да вот, на пригорке по снегу, обе его пули! Посмотри сам.

Я взглянул туда, куда указал Борис Леонтич и сразу всё понял. Медведь бросился на человека внезапно и на большой скорости. И Юрий Петрович растерялся, а перезарядить оружие не успел.

— Мне надо срочно в посёлок — сообщить о случившемся, — сказал я эвенкам. — Можно вас попросить, чтобы вы здесь побыли, пока я привезу сюда кого-нибудь из прокуратуры?

— Пошто спрашиваешь, мы будем тебя ждать. Раз надо, значит надо, — сказал Борис Леонтич. — А сейчас пока светло, айда к медведю. До ночи его ободрать и сказать духу аминака, чтобы шёл восвояси и больше не вредил людям.

Когда мы все вместе снова зашли в согру и остановились рядом с застреленным шатуном, Борис Леонтич, осмотрев зверя, сказал:

— Откуда-то пришёл, наверное, с Туруханского края из-за болот. Уж очень здоровый. И это не шатун. Непонятно, почему такой злой?

Все вместе к вечеру со зверя сняли шкуру. Медведь оказался очень жирным. На шатуна он, действительно, не походил. Эвенки, глядя на огромную жирную тушу аминака, о чём-то между собой переговаривались. У костра вечером ко мне подошёл Борис Леонтич и, глядя на своего сына, сказал:

— Спроси у него, Геша, кушать мясо людоеда-аминака нельзя — грех!

— А я что настаиваю, чтобы его съесть? — посмотрел я на него с удивлением. — Можете мясо сжечь, утопить, что хотите, то и делайте.

— Я тебе сказал потому, что оно твоё. Твоя пуля остановила аминака.

— Оно также принадлежит и Николаю. Вместе били. А что касается меня, то я завтра подамся в жилуху. Так что делайте со зверем, что находите нужным.

— До твоего приезда мясо людоеда мы не тронем. Когда приедешь, по обычаю придадим его огню…

Назавтра, захватив с собой собак Юрия Петровича, я отправился в обратный путь. На душе было скверно.

«Что я скажу жене Сурова? Человек приехал ко мне в гости, а я его не сберёг! Но с другой стороны, в чём моя вина? Неужели не поймёт?»

Без особых приключений я добрался до озера Турэ и от него на своей казанке помчался вниз по Орловке. Приехав в посёлок, я сразу же о случившемся сообщил в промхоз и в местную районную прокуратуру… Из прокуратуры мне ответили, чтобы я никуда из посёлка не уезжал и ждал вертолёт с прокурором и следователем. Ночью ко мне заявился на квартиру раздосадованный участковый Клешнёв.

— Ты почему развёл партизанщину?! — сходу начал он. — Приехал и давай звонить!

— Без доклада вам? — усмехнулся я. — Думал, у вас и своих забот хватает. А позвонить нетрудно…

— А медведь-то здоровый? — несколько смягчился участковый инспектор.

— Центнеров пять, а может и более. Пока обдирали — надорвались ворочить, — подзадорил я его.

— И теперь что? — спросил он.

— Да вот жду вертолёт. Просили, чтобы никуда из посёлка я пока не уезжал.

— Вместо тебя полечу я, — отрезал участковый.

— Но нужны прокурору не вы, а я. Я ведь свидетель и непосредственный участник событий.

— Я тебе сказал, гнида, значит, слушай, — зло посмотрел на меня Клешнёв, выходя в сенки.

«Похоже, эвенк рассказал о нём правду, — проводил я инспектора взглядом. — Что ж, буду ждать вертолёт, а там посмотрим», — закрыл я за ним дверь.

Ми-2 закружился над посёлком через сутки. У меня всё к его прилёту было готово. Я накинул на плечи рюкзак, взял на поводок Стрелку и побежал навстречу садящемуся вертолёту. Когда я подошёл к вертолётной площадке, то увидел готового к полёту участкового. Он стоял в сапогах, с ружьём, здоровенным рюкзаком и с двумя полиэтиленовыми мешками в руках. Инспектор собрался нагрузиться дармовым мясом. Когда открылась дверца вертолёта, то пилоты показали, что могут взять всего одного человека, не более. Больше мест не было.

— Кто охотовед? — спросил кто-то. — Кто нам звонил?

Но Клешнёв, не слыша вопросов, опрометью бросился к ступеням вертолёта, пытаясь скорее залезть. И тогда, не помня себя от возмущения, я подошёл к нему и, схватив за шиворот, вышвырнул из вертолёта. Не обращая внимания на вытаращенные от злобы глаза милиционера, я заскочил в аппарат и, представившись, сел на свободное место. Рядом со мною примостилась Стрелка. Взяв меня, борт тут же пошёл в гору. И через несколько минут под вертолётом закачался зелёный океан тайги.

Услышав звук вертушки, эвенки у своего стана разожгли сигнальный костёр. Когда мы сели, приезжие из прокуратуры и администрации района своими глазами увидели случившееся, ко мне подошёл Виктор Алексеевич Девятое — прокурор Верхнекетского района.

— У меня просьба к вам, Георгий Алексеевич, — сказал он. — Нам придётся забрать труп погибшего. К сожалению, больше в вертолёте мест нет. Хорошо, что хоть собак покойного вы забрали. Поэтому придётся вам добираться до посёлка как-то самим. Но вы не беспокойтесь. Из Белого Яра я лично позвоню вашему участковому и попрошу его приехать за вами на лодке… Для страховки ему позвонит начальник районной милиции.

— Да я и не собирался назад с вами, — улыбнулся я прокурору, — По тому и собаку взял. А Клешнёв за мной принципиально не приедет я же его в шею из вертолёта вытолкал.

— Это он за мясом собрался? — просто спросил прокурор.

— За мясом! — засмеялся я.

— А вы молодец, участкового не боитесь! Чуть что — сразу ко мне — протянул он свою крепкую руку.

Как я и предполагал, участковый за мной не приехал. После обряда отпущения духа медведя-людоеда и сжигания его плоти, эвенки дали мне напрокат один из своих обласков, на нём я и вернулся в посёлок. Улетел я в вершину реки осенью. Вернулся почти зимой. Последние километры облас шёл по сплошной шуге. Своих ног в резиновых сапогах я почти не чувствовал. Свежая медвежья шкура, которой я пытался их укрыть, плохо грела. Но холод и биваки у костров меня не угнетали. Из головы не выходило странное исчезновение и трагическая смерть Юрия Петровича. То, что в этом скрыта какая-то закономерность, я не сомневался.

«Но какая? И куда бегали ночью на озере Якынр наши собаки? На кого они лаяли? И почему эвенк так не хотел, чтобы я пошёл по следу собак? Вопросы, сплошные вопросы! Как найти на них ответы? Вся надежда на бабушку-шаманку. Интересно, что она мне расскажет? В среде эвенков я стал почти своим. Но, может, это мне просто кажется?» — про себя рассуждал я.

 

Глава 20. Костюм шамана Квельжбат-Гула

Незаметно пролетел октябрь, за ним ноябрь. На работе я исправно исполнял свои обязанности. Всё, что требовала от меня контора и даже более. Но удовлетворения от службы я не испытывал. Видел, как государство в лице промхоза обдирает охотников, как наживаются на их нелёгком труде местные чиновники из района. Как левые сотни соболиных щкурок по давно отработанным каналам утекают в Москву. А оттуда, наверняка, и за границу. Меня угнетало, что я волею случая оказался встроенным в эту порочную систему и другого выхода, кроме как всё бросить и уехать, не находил. Удивляло то, что всей этой пушной мафией заправлял обычный промхозовский заготовитель. Человек с четырьмя классами образования, но хорошо умеющий делать деньги. Как он вышел на московских клиентов, оставалось загадкой. Но через этого человека пушнина уходила не только из района, но и из России. Именно у него останавливались те самые любители золота, которые распяли дедушку моего друга эвенка. Скорее всего, это были не новосибирцы. Сибирякам, какие бы они ни были злые и жадные, не придет в голову обратиться к библейской казни.

«Они бы его ещё распилили, как некогда сделал святой царь Давид с амонитянами! — думал я, перебирая в памяти услышанное от эвенка. Скорее всего, это москвичи. Почерк не сибирский. Немыслимо не по- русски жестокие. Уж не с сектантской ли какой московской организацией связан наш уважаемый начальник Орловского участка и заготовитель? — закралась у меня мысль. — Если так, то многое, само собой, становилось понятным. Например, почему ни с того ни с сего покончила жизнь самоубийством его дочь? Девушка узнала про отца что-то такое, чего не смогла пережить… Почему заготовителя побаивается руководство промхоза? Практически КЗПХ руководит он, а не директор…»

Это я понял с первых дней своей работы. И мне оставалось в основном стать наблюдателем. Ни в какие сомнительные дела не вмешиваться, как можно больше видеть и, по возможности, стараться меньше о себе говорить. Разобравшись, что происходит в районе, я сделал Для себя установку: понять трагедию Юрия Петровича, а потом рассчитаться и уехать. И вот, наконец, в середине декабря начало сбываться то, ради чего в таёжном посёлке я жил и работал.

Поздно вечером ко мне пришла сестрёнка Коли, ученица восьмого класса — Лиля. Она жила у своего дяди по матери и старалась окончить школу не в интернате, а рядом с родными. Девочка сообщила мне, что только что в Центральный на оленях приехала её бабушка. И что она, старая шаманка, желает меня видеть. Но так, чтобы никто не знал о нашей с ней встрече.

— Где бабушке Нюше удобнее, туда я и приду, — сказал я Лиле.

— Ходить не надо, — улыбнулась девочка. — Лучше чай поставь. Часа через два, когда посёлок уснёт, мы с ней придём.

Я обрадованно кивнул.

Через два часа, как и говорила Лиля, в дверь тихо постучали.

— Да, да, входите! — сказал я, идя навстречу гостям.

Первой в открытую дверь вошла Лиля, за ней её бабушка. Когда я взглянул на старую шаманку, то обомлел: на ней был зимний праздничный национальный костюм. Орнаментированный женский нагрудник переливался бисером! Аккуратно сшитая оленья кырняжка и капор были украшены белыми и чёрными костяными и роговыми украшениями. Высокие новые, сшитые из голубого оленьего камуса чеколмы на подошве красовались ещё не вытертой оленьей щеткой! Сама старушка оказалась ниже своей внучки почти на голову. Маленькая и щупленькая, но полная какого-то особенного национального достоинства. Её цепкие карие глаза скользнули по моей фигуре и упёрлись в точку чуть выше моих бровей. Секунду старушка молчала, потом, ответив на приветствие, начала снимать с себя верхнюю одежду. Я помог гостям раздеться и пригласил их к столу. На нём были все, какие я только смог отыскать у себя яства: свежий хлеб, жаренные с яйцами макароны, нарезанный на ломтики кусок отварной лосятины. К чаю я поставил заветную банку мёда и тарелку с налитой в неё сгущёнкой. Когда гости уселись за стол, бабушка Нюра сказала:

— Я не кушать к тебе пришла, лючи — друг моего народа. А рассказать тебе великую тайну этой вот земли. Наверное, здесь на Кети и Сыме только я знаю её… Этим, — показала она на свою внучку, — уже ничего не надо. Только курить да пить! Да ещё на себя тряпки разные вешать, как в телевизоре. Давай, бери бумагу и запиши, что я скажу тебе.

— Но меня интересует исчезновение и смерть…

— Твоего друга? — перебила меня эвенкийка. — О том сам догадаешься, когда меня выслушаешь. Поэтому не перебивай, а запоминай. Может, когда-нибудь тебе это всё понадобится. И меня добром помянешь.

Я принёс чистую тетрадь, карандаш и, раскрыв её, стал слушать.

— Тунгусы народ древний, — начала своё повествование сказительница. — Когда-то нас было много, как звёзд на небе. Но то, о чём я говорю, было давно. Очень давно. Ещё до великого горя.

— А что вы имеете в виду, говоря о великом горе? — посмотрел я на сказительницу.

— Время страшного несчастья — время гибели мира! Легенды говорят, что качалась земля, с неба падали звёзды и всё вокруг горело. А потом исчезло на несколько лет Солнце, и наступили великие холода. Тогда весь народ тунгусов и вымер. А те, что уцелели, пошли с мёртвой земли искать землю живую. Сказания шаманов повествуют, что в те далёкие времена наши предки жили далеко на юге, и на север они пришли, чтобы спастись от голодной смерти и от преследующих их врагов. Несколько столетий жили предки эвенков — орочёны на Большой реке, которую называют теперь Амуром, а потом, попросив разрешение, двинулись к Сибирскому морю Ламе. На Ламе орочёнов стали называть ламутам.

— А у кого вы спросили разрешение перейти Амур? Насколько я знаю, Сибирь несколько тысяч лет тому назад была незаселённым краем.

— Это в твоих дурацких книгах так написано, а ты, лючи, им веришь! Верить надо тому, что помнят предки, а не писанине, — показала шаманка корявым пальцем на полку с книгами. — Когда орочёны переходили Амур, здесь, в Сибири, было большое царство!

— Царство? — опешил я. Мне показалось, что старушка спятила.

— Да, Геша, царство голубоглазого и русоволосого сильного народа эндри. Эндри на реку Амур пришли после Великой Беды откуда-то с севера. Предания говорят, что у них там тоже было царство, но его поглотили наступившие холодные воды.

Шаманка несла какую-то чепуху, но я, чтобы не обидеть гостью, сделал вид, что ей верю.

— Я тебе рассказываю про царство эндри, чтобы ты знал, что Сибирь никогда не принадлежала ни остякам, ни дяндри-кетам, ни юракам, ни одулам. Все эти народы пришли с юга и эндри дали им место и научили жить на севере. Раньше всех в Сибири появились маленькие чури. Предания рассказывают, что они очень давно жили по берегам северного Ламы, но с приходом туда юраков ушли под землю.

«Вот, началось, — подумал я, — чуть что, сразу же под землю, и концы в воду! Несёт какую-то несуразицу».

А между тем бабушка, закрыв глаза, продолжала:

— Все пришедшие с юга роды были малочисленны. Если бы эндри не пустили их под своё покровительство, южные враги их бы всех убили. Предания шаманов повествуют, что темнолицые злые народы охотились на предков эвенков и одулов как на дичь. Они ели человеческое мясо. И не будь сильных эндри, пришли бы и в Сибирь. Ты должен знать, Геша, что предки эвенков во времена великого кочевья знали только собак. Разводить оленей они не умели. Жили только охотой. И поэтому часто голодали. Хорошими оленеводами были белоглазые эндри. Это они подарили ламутам оленей и научили их разводить. Научили эндри оленеводству и предков юраков. Ты видел, какие у нас большие и сильные олени? Почти такие, как лоси! Неужели ты думаешь, что эвенки смогли вывести такую породу? Мы умеем ухаживать за оленями, пасти их, охранять от волков, но и только. Говорят, что на востоке у тунгусов олени ещё больше наших. Но это все равно одна порода. Предания рассказывают, что и запорному рыболовству эндри научили наших предков. В древности ловить рыбу они не умели. Стреляли её из луков, но разве это рыбалка?

То, что рассказывала старая шаманка, меня стало почему-то захватывать. И я её спросил:

— Расскажите, что сохранили ваши легенды об этих самых эндри? Кто они были такие?

— Я же тебе сказала, что они пришли с севера, люди сильные и добрые. С белой кожей, светловолосые… Такие же, как ты.

— А как они жили? — задал я вопрос.

— Легенды шаманов говорят, что жили эндри по берегам рек. На высоких ярах строили себе большие города. Дома делали из брёвен с печами, разводили на юге, там, где нет беломошников, коров и лошадей, а севернее лосей и оленей.

— Как лосей? — удивился я.

— Не знаю, — пожала плечами старушка. — Об этом надо спрашивать предков. Они всё знали. Если легенды говорят, что у эндри были домашние лоси, значит, так и было. В некоторых сказаниях и не такое рассказывается, — на секунду задумалась шаманка.

— Что же? — не удержался я.

— То, что эндри держали ещё и волосатых эндриков…

— Кого, кого? — не понял я.

— По-вашему — мамунтов, — невозмутимо ответила эвенка. — Само название «эндри» так и понимается, племя, разводящее мамунтов. Или мамунтовый народ.

«Может, поэтому столько мамонтовых костей и находят учёные на палеолитических стоянках в Сибири, — невольно подумал я. — Если мамонты были ручными, то это многое объясняет».

— Летом эндри любили передвигаться по воде на лодках, — продолжала свой рассказ сказительница. — Зимой на лошадях и оленях. Эндри и показали свои дороги нашим далёким предкам и научили ими пользоваться. Их кочевые дороги пересекали всю Сибирь с юга на север и с востока на запад. Пользуясь ими, ламуты и стали расселяться по необжитым местам Севера. Без таких дорог никуда бы наши предки не ушли. Так бы и крутились на месте, где есть дичь и корм для оленей. Часть тунгусов по горным тропам ушла от Ламы на восток. Их и сейчас называют ламутами. Другая часть — на север и запад. Знаешь, как появились на Сыму, Вахе, Тыму и Кети эвенки? — хитро улыбнулась бабушка.

— Откуда же мне это знать? — покосился я на неё.

— После зимних аргишей с реки Иньзя-Енисея они ходили на пермскую пушную ярмарку.

— Что?! — не поверил я своим ушам. — Так ведь это же минимум пара тысяч километров! Такое невозможно!

— Просто так, напрямую через урманы — нет! Но по старинной кочевой дороге эвенки в Пермь на своих оленях ходили… Эта дорога начиналась с Чуньки, за рекой Иньзя шла Ваховскими борами, потом борами Салыма и так до Камня. Везде корм оленям, везде сплошные ягельники. Иногда, правда, если весна приходила ранняя, то вернуться не успевали и до тёплой воды приходилось жить с оленями либо на Вахе, либо на Сыму. Потом переправлялись на лодках, олени — вплавь.

То, что поведала старая шаманка, в голове у меня никак не хотело укладываться. Я смотрел на неё и думал: «Сидит, плетёт, что попало и разыгрывает меня… Но, с другой стороны, зачем ей это? Похоже, всё- таки говорит правду…»

— Со временем эвенки с Катанги решили переселиться на Вах и Сым. Тем более, места уже были знакомые. Так и сделали…

— Но на Сыму и Вахе жили остяки? — заметил я.

— С нандри и дяндри началась война, — кивнула головой старушка.

— С кетами и селькупами, — пояснила Лиля.

— И что же?

— Эвенки оказались сильнее… Но то произошло совсем недавно, Царские люди запретили воевать…

Потом, подождав несколько минут, поев моих разносолов и попив чаю, шаманка сказала:

— Твой друг, Геша, потерялся как раз на такой вот кочевой дороге. Только эта дорога проложена эндри на север. На берега Ледяной Ламы. Она также идёт сплошными беломошными борами и болотами… Начинается она где-то с берегов Ингары.

— Так эвенки называют Чулым, — объяснила Лиля.

— Но почему он пропал? Почему исчез Юрий Петрович, как будто растворился? — задал я мучающий меня вопрос.

— Потому, что вошёл в место входа в наш мир духов. Он оказался на шаманском месте. Там, где когда-то общался с духами великий шаман эндри.

— А почему он все-таки вернулся? Духи его не приняли? — снова задал я вопрос.

— Его вернул назад шаман, — спокойно ответила, попивая горячий чай, бабушка. — Вернул вблизи избушки. И ему надо было не бежать, куда попало сломя голову, а зайти в зимовьё, растопить печь и дожидаться вас.

— А медведь? Почему на него налетел тот злобный амикан? Есть здесь какая-то связь? — посмотрел я на свою гостью.

— Есть, конечно, — вздохнула она. — Будь у Юрия Петровича с головой всё в порядке, он был бы жив. Но твой друг не перенёс того, что увидел. Сказалось современное воспитание. И духи решили его убить.

— Но ведь это же жестоко! Почему так?

— Ты думаешь, для Юрия лучше было бы оказаться в сумасшедшем доме? Кто бы ему поверил в его россказни об увиденном? Не жестокость, однако, а наоборот… Если бы он дождался вас и вы бы его успокоили или, наконец, привезли бы его ко мне, всё было бы, наверное, хорошо. Но у твоего друга оказались слишком слабые нервы… И потом, у него был долг. И он его должен был отдать.

— Что ещё за долг? — спросил я недоверчиво старушку.

— Плохое отношение к амиканам. Стрелял их ради удовольствия… — закончила своё объяснение шаманка.

— Постойте! С ваших слов получается, что шаман эндри жив?! Эти загадочные эндри где-то в тайге живут?

— Основная их часть много веков назад откочевала далеко на юг. А потом, говорят, ушла на запад, — первый раз посмотрев на меня, улыбнулась шаманка. — Но многие семьи того народа остались. Они управляли племенами Сибири вплоть до прихода сюда из-за Камня лючи, — поднялась из-за стола сказительница.

— Всё, нам пора, — сказала Лиля, помогая своей бабушке одеться. — Спасибо за чай!

— Спасибо вам за повествование! — растерянно пробурчал я. — Я столько от вас узнал!

— Запомни, — перед уходом посмотрела на меня шаманка, — по берегам рек, здесь на Кети, на Сыму, на Вахе, Оби и Енисее и дальше на восток, вплоть до Великой Ламы, стоят сотни брошенных городов. Городов ушедшего на юг великого народа. Не мы, эвенки, и не якуты хозяева этой земли. Все мы на ней гости. Только гости, которых когда-то пустили сюда пожить. Подлинные хозяева Сибири вы, лючи — прямые потомки великих эндри. Но вы об этом ничего не знаете!

Когда эвенки ушли, я никак не мог поверить в то, что услышал. Сотни городов! Дороги! Прирученные лоси и мамонты! И до сих пор живущие среди лесов ведические жрецы! Сказка, да и только! Но что- то подсказывало, что я прикоснулся к истине. К тому бесценному знанию, которое почему-то тщательно скрывается от русского народа. То, о чём поведала старая шаманка, из моей головы никак не выходило. Властелины севера, легендарные русоволосые эндри? Люди, некогда приручившие лосей и мамонтов! Кто они? Припомнились однажды увиденные мною Ленские писанницы. На них были изображены погонщики, сидящие на громадных лосях, и бегущие за мамонтами охотники. Может, писанницы рассказывают о жизни эндри? По словам шаманки, о русских людях, некогда живших в Сибири? А может, и не русских, но всё равно, людей белой расы.

«Интересно, — думал я, — сохранились древние кочевые дороги эндри в наши дни или нет? Вот бы побывать на одной из них и своими глазами убедиться, что всё, о чём я услышал, — правда. Но скорее всего, кочевые дороги давным-давно заросли лесом. А если за ними кто-то ухаживает? Например, на севере селькупы и ненцы, южнее те же эвенки или кеты? Хотя вряд ли. Слишком много прошло времени. Древняя традиция, наверняка, прервалась. Но тогда почему шаманка определила, что Юрий Петрович потерялся как раз на одной из таких дорог? И потом, старушка рассказала об оставленных жителями сотнях северных городов. Что это за города? Где они? Я ни разу их не видел».

И мне опять захотелось встретиться со старой эвенкийкой. В конце декабря, когда школьники из эвенкийского стойбища решили отправиться к родным на каникулы, я, как человек более или менее свободный, к радости директора школы согласился их проводить. Ребят было всего пятеро. И все они были хорошими лыжниками, поэтому проблем в дороге с ними не было. Переночевали в одной из пустующих охотничьих избушек и к вечеру следующего дня были на месте.

На стойбище ребятишек ждали. Над чумами висел запах свежеиспечённого хлеба и жареного мяса. Когда я подошёл к чуму Николая то навстречу высыпали все его обитатели. Борис Леонтич протянул мне свою крепкую руку и, пожав мою, сказал:

— Молодец, что пришёл, Геша! Теперь у нас будет настоящий праздник — все в сборе!

«Все», как я понял, относилось и ко мне.

— Он что и вправду? — повернулся я к улыбающемуся Николаю.

— Конечно! — кивнул головой молодой эвенк. — Ты для нас как свой, хоть и лючи. Тебе женщины и костюм наш сшили, а мы с отцом лыжи настоящие кысовые склеили… А то ходишь на чём попало, — показал охотник на мои подшитые шкурой лошади подволоки.

— Чем тебе не нравятся мои лыжи? — обнял я эвенка. — Такие же лёгкие, как и ваши, только камус не тот. Зато никто не придирается. У нас есть один в Центральном, ты его знаешь — Рычагов! Так он, за неимением камусов, собрал в посёлке бродячих котов, из их шкуры сделал себе лыжи лучше ваших — в любой мороз катятся!

— Ха-ха-ха! — засмеялись над моим рассказом про Рычагова эвенки.

— На лыжах у Рычагова коты! Ха-ха-ха!

— Ну, ты нас и насмешил! — хлопнул меня по плечу Борис Леонтич. — Айда в чум, будем чай пить!

Это означало — есть до упаду, потом, завернувшись в оленье одеяло, спать, а потом снова есть… Перспектива не весёлая. Но с дороги она вполне годилась. Я, улыбнувшись, кивнул. Через несколько минут, услышав, что я на стойбище, в чум вошла бабушка Нюра. Она молча сбросила с себя кырняжку и, посмотрев на огонь, сказала:

— Пошто не снимаешь чирки? Ты же пришёл в семью, значит, надо одеваться по-нашему: на ноги — лукду или чиколмы, на плечи — кырняжку. Вот твой нагрудник, — протянула она мне сшитую эвенками одежду. — Его Лиля для тебя ещё осенью вышила…

Я взял в руки разложенные передо мной подарки и, растерявшись, не знал, что с ними делать.

— Бери-бери, не стесняйся, — подбадривал меня Борис Леонтич. — Зимой надо ходить по-нашему, тогда не замёрзнешь. Что твоя фуфайка? Она не для леса…

— По крайней мере, будем за тебя спокойны, — сказал Николаи серьёзно. — В нашем обмундировании, — применил он армейский термин, — можешь спать без костра прямо на снегу.

— Спасибо, друзья! — посмотрел я на добродушно улыбающиеся лица эвенков. — Таких сердечных людей, как вы, я, право, ещё не встречал.

_ Это наш долг, вот и всё, — посерьёзнела баба Нюра. — А людей хороших на свете много, и ты их ещё встретишь.

Через несколько минут я был уже в эвенкийской одежде. Обувь оказалась как раз! Олений кафтан под мышками немного давил, но большой беды не было. Он тоже вполне годился.

— Завтра лыжи померяешь. Юксы подойдут, — осмотрел меня со всех сторон Борис Леонтич. — А сейчас все за стол! Надо обмыть об- новку, — снял он с огня казан с кипящим чаем.

Поздно ночью, когда все стали укладываться спать, бабушка Нюра засобиралась к себе.

— Я тут недалеко, в двух километрах. Там у меня Лиля, наверное, девчонка совсем заждалась.

— Давайте я вас провожу, — вызвался я. — Всё равно спать неохота.

— Ну что же, пойдём, — согласилась шаманка. — Если отдыхать неохота, я тебе кое-что расскажу, — посмотрела она на меня, улыбаясь, очевидно, читая мои мысли.

Мы вышли на мороз и, надев лыжи, молча отправились в сторону бора. На чёрном бархатном зимнем небе горели звёзды. Стоял трескучий мороз. Где-то вокруг нас хоркали, разгребая снег, олени. А впереди чёрными колоннами вздымались к небу вековые сосны. Через полчаса мы подошли к чуму бабушки. В жилище нас встретила Лиля. Девочка сидела у горящего огня и что-то шила.

— Посмотри, какого эвенка я привела! — показала на меня баба Нюша. — Давай ставь чай, у нас разговор будет, — обратилась она к девочке.

— Он давно вскипел, — улыбнулась Лиля.

— Тогда тащи оленью лопатку, соль и перец. Будем кормить Гешу национальным.

Накинув на себя верхнюю одежду, Лиля вышла на улицу. Было слышно, как она открыла рядом стоящий лабаз.

— У тебя накопились ко мне вопросы? — уселась, скрестив ноги на оленью шкуру, шаманка. Не стесняйся, что смогу, то тебе расскажу. Только сможешь ли ты меня понять?

— Постараюсь, — ответил я.

В этот момент в чум вошла Лиля. Она положила на низенький стол замороженную оленью лопатку. Насыпала в берестяную миску соль, смешала её с перцем и протянула мне узкий острый нож.

— Бери, ешь не стесняйся, — кивнула головой бабушка.

— Сколько же можно есть? — взмолился я. — Так ведь лопнуть недолго.

Но для приличия я отрезал кусочек мороженого мяса, макнул его в соль с перцем и положил в рот. К строганине я был давно привычен, поэтому, хоть есть и не хотелось, кушал с аппетитом. Видя, как я расправляюсь с мясом, эвенки, одобрительно кивнув головами, отрезали и себе по кусочку.

— У нас на севере, если не будешь кушать сырое, скоро помрёшь, — сказала бабушка.

— А потом вкусно! — добавил я. — Разве можно сравнить с варёным или жареным?

— Обычно оленину готовим приезжим. Мёртвое мясо есть мёртвое. Оно ничего не даёт. В животе что камень. Но вы, лючи, к нему более привычны.

— Старая сибирская традиция забыта, — сказал я. — В сибирской русской кухне строганина тоже была. Потому русские сибиряки цингой никогда и не болели.

— Если ты говоришь, значит так, — кивнула головой шаманка. — Но, давай перейдём к делу. Какие у тебя ко мне вопросы?

— Вы в прошлый раз сказали, что на берегах наших рек стоят развалины родов мамонтового народа — эндри. Но я ни разу развалин этих не видал. Мне бы хоть раз взглянуть?

— Значит, плохо смотрел, — кинула себе на плечи оленью кырняжку шаманка. — Глаза есть, но не видят. И потом, ты должен знать, что эндри из камня и кирпича ничего не строили. Всё у них было сделано из дерева и из земли. Дерево гниёт и горит. Так что со временем, на месте жилищ остаются одни земляные валы. И ещё ямы. На этих валах давно выросла тайга. Потому ты ничего и не заметил. А города были большие. По несколько километров в поперечнике! Местные остяки эндри называют квелями. Или берёзовыми людьми. Потому что у эндри священным деревом считалась берёза. Съезди на Кеть в Олипку к остякам, спроси места, где жили квели. Они тебе покажут. Когда-то на Кети стоял острог. В детстве я в нём была. От его стен почти ничего не осталось. Сгнили и упали. Но остяки моему отцу рассказали, что этот острог лючи построили на месте города квелей или эндри. Так вот, Кетский город лючи был намного меньше древнего, на котором стоял. Найди это место и сам убедись, — посмотрела на меня шаманка. — На Кети, слышала я от стариков, стояло пять больших городов эндри и ещё несколько поменьше. И на Орловке есть место, где жили эндри, недалеко от её устья. Весной ты можешь туда съездить. Там видны места, где стояли деревянные дома и валы крепости. В тех борах остяки находили железные кольчуги, потерянные топоры и даже стальные мечи. Правда, всё ржавое и негодное. Но ты должен знать, что остяки железо не плавили. Они до прихода сюда лючи всё делали из кости и камня. Железо знали только мы, тунгусы, но нас здесь тогда не было.

— Ты ещё упомянула про какие-то храмы у эндри. Как они, эти капища, выглядят? — припомнил я.

— С местами силы всё просто. Их проще увидеть, чем города, — начала объяснять шаманка. — Обычно это высокие насыпи, на них стояли, по рассказам остяков, стены, а вокруг хорошо видны три круговых вала. Дай-ка, Лиля, мне кусочек бумаги или бересты, я ему нарисую, — позвала внучку бабушка.

Девочка быстро выполнила просьбу сказительницы. И шаманка, положив тетрадный лист на столик, нарисовала на нём огрызком карандаша схему столицы Атлантиды! Ту, которую описал в своих диалогах Платон! Три концентрических земляных кольца, а в центре насыпь, где в древности стояло какое-то строение…

«Получается, что столица легендарной Атлантиды являлась городом-храмом, — пронеслось в голове. — Налицо одна и та же традиция».

— А ты случайно не знаешь, каким богам молились эндри? — с надеждой в голосе спросил я шаманку.

— Слышала от стариков, что у эндри в большом почёте было Солнце. И ещё Огды.

— Кто это? Я о нём ничего не знаю.

— Это наш повелитель неба. Который порождает всё живое и неживое, в том числе и звёзды. Когда-то эндри учили и предков эвенков обращаться к Солнцу и к высшим духам неба. Но со временем многое забылось, — вздохнула старая эвенка. — Мы живём в трёх мирах. Но знаем, что Огды ими повелевает, — добавила она.

«Огды, Огды! Так ведь он является эвенкийским абсолютом! Высшей силой мироздания. И эндри его почитали… Что же получается? Ни что иное, как представление о единобожии! Такое же, как и у ариев? А Солнце — дающая свет и тепло звезда, всего лишь проявление высшего… Ну и открытие! От такого ум за разум зайти может! То, что рассказала старая шаманка о религиозных представлениях легендарного народа, доказывало, что они, эти самые эндри, или квели были точно такими же ариями, какие когда-то покорили Индию, Иран и всю Европу!»

Я смотрел на старую шаманку и думал:

«Ведь ты же меня разбудила, бабушка. В моей душе всерьёз возник интерес к прошлому. С одной стороны, это здорово! Но с другой, как мне теперь жить — никому и ничему не веря?! Особенно ортодоксам-учёным-историкам. Интересно, с какой целью они, все эти академики от исторической науки, придумывают мифы о том, чего не было? Наверняка здесь замешана политика и какие-то далеко идущие планы… Узнать бы какие? Доказать всему миру, что мы, русские, в Сибири всего лишь гости? Получается, что кому-то позарез нужна эта земля? — все эти мысли чередой пронеслись в моём сознании. — Уж не потому ли шаманка на первой нашей встрече обратила моё внимание на то, что мы, лючи, потомки древних эндри, но только не знаем об этом? Масштабно мыслишь, бабушка, масштабно! И что более всего интересно — современно!»

— Ты сказала, что из потустороннего мира отпустил Юрия Петровича шаман. Он что с того света это сделал? — задал я новый вопрос шаманке.

— Пошто с того света? — улыбнулась старая эвенка. — С этого.

— Получается, что шаманы эндри где-то по урманам живут? — удивился я.

— По лесам да болотам. Там скитаются старообрядцы. Всё от власти спасаются. Раньше от попов, сейчас — от коммунистов. Белые шаманы живут рядом с вами, лючи. В посёлках или даже в городах. И власти не знают об этом. Иногда они посещают старинные места силы. В особо важных случаях. Но такое бывает редко. В основном, во время общения с предками и посвящения молодёжи.

— И эвенкам приходилось с ними встречаться? — меня от слов старушки бросило в пот!

— Приходилось, — спокойно сказала баба Нюра. — Потому мой покойный муж и увёл стойбище из вершины Орловки к Турэ. Хотя нам не запрещено там бывать. Зимой за дикарями мы ходим в те места. Но предпочитаем жить здесь, — старая эвенка, посматривая на меня, замолчала.

— Можно ещё вопрос? — спросил я.

— Конечно, Геша, для того мы и собрались здесь, — кивнула головой бабушка.

— Получается, что Юрий Петрович столкнулся с шаманом эндри?

— Пошто столкнулся?! — из-за моего непонимания с расстроенным видом повернулась в мою сторону шаманка. — Никакого шамана твой Юрий не видел. Это белый шаман его узрел в нижнем мире и помог ему из него выбраться.

— А где тогда был шаман?!

— Где-где! — оборвала меня на полуслове бабушка. — Какая разница _ где? Может, он живёт в Белом Яру, а может, где ещё? Разницы нет!

Насчёт шамана я почти ничего не понял. Но сделал вид, что до меня всё-таки дошло, подсел к столу и принялся снова за строганину.

— Можно чайку? — посмотрел я через несколько минут на Лилю.

— О чём думаешь, лючи? — улыбнулась, глядя на меня, шаманка.

— Да вот, захотелось чаю… — схватил я обеими руками протянутую мне кружку.

— Не о чае ты думаешь, а мечтаешь, как бы встретить тебе шамана эндри, — прочла мои мысли бабушка.

— Это, наверное, невозможно? — спросил я её.

— В жизни всё возможно, Геша. Если ты не изменишь истине, то такой белый шаман сам тебя отыщет.

— А что вы имеете в виду под словом «истина»?

— Предания предков — в них есть ответы на все вопросы, — давая знак Лиле, чтобы девочка расстелила постели, тихо почти шёпотом проворчала шаманка. — Изучай предания у всех народов. Потом попробуй их сравнивать и тогда многое поймёшь.

— Что? — задал я глупый вопрос.

— То, что все они рассказывают об одном и том же. Это и есть истина. Учись её искать.

— А вы можете мне что-нибудь рассказать, если, конечно, можно? — спросил я старую сказительницу, зарываясь в оленье одеяло.

— Конечно, могу. Только ты запиши, чтобы я не зря тебе говорила, иначе забудешь.

— Лиля, ты найдёшь мне завтра тетрадку? — обратился я.

— Найду, — отозвалась из своего угла девочка.

Вскоре маленький костёр в центре чума почти погас, и зимняя стужа со всех сторон проникла в берестяное жилище. Но я знал, что эвенки ночью огонь не поддерживают. Такова традиция. Сушняк надо беречь, его в тайге не так много. Под оленьим одеялом было и тепло и Уютно. Забравшись под него с головой, я думал о разговоре.

«Неужели старая шаманка рассказала о белых жрецах народа энд- Ри правду? Неужели они ещё живы и хранят древнюю традицию ариев? Вопрос: зачем они её хранят? Для будущих поколений? Выходит, что на Земле не всё ладно и она, эта традиция, народам планеты нужна? — роились мысли. — И что же мне завтра поведает старая шаманка? Она сказала, чтобы я изучал древние народные предания? Как она права! Этим я теперь и займусь», — подумал я, засыпая.

Когда я проснулся, то было уже совсем светло. Выбравшись из- под одеяла, я увидел, что в чуме никого, кроме меня, нет. В жилище тлел костёр и рядом с огнём стоял вскипяченный чайник. Выйдя на улицу и умывшись снегом, я понял, что женщины пошли собирать по бору сушняк. Накинув на ноги лыжи и взяв топор, я отправился вслед за ними. Вскоре на небольшом болоте я обнаружил массу сухостоя и взялся его срубать и стаскивать в кучу.

— Тебе помочь? — вдруг раздался знакомый окрик.

Я обрадованно поднял голову и увидел идущего по моей лыжне улыбающегося Николая.

— Мои тебя совсем потеряли — послали тебя искать. Ждут чай пить, — выпалил он скороговоркой.

— Я у вас вчера наелся на три дня, — протянул я ему свою руку. — Вот, хочу бабушке помочь. Похоже, они с Лилей сейчас дрова возят на нартах.

— Ты давай руби и вот сюда сушняк складывай, — показал Николай на кромку болота, — а я скоро вернусь.

И развернувшись на месте, эвенк бегом умчался назад к стойбищу. Через час он появился на оленьей упряжи.

— Я тебя ещё на оленях не катал? — посмотрел он на меня с гордым видом. — Сейчас буду катать.

Мы нагрузили сушняк на нарты и, взяв оленей под уздцы, повели их к чуму Колиной бабушки. В жилище нас уже ждали, за убранным столом сидела старая шаманка и Лиля.

— Что же делать? — развёл руками Николай. — Сначала чай здесь, потом поедем к нам! Ты ведь ещё наши лыжи не обкатал. Нехорошо!

Эвенк разгрузил сушняк, привязал оленей и подсел к столу. Через несколько минут, поблагодарив хозяйку, все трое: Лиля, Николай и я помчались на оленях к стойбищу.

— Вечером я тебя жду, — сказала мне на прощание бабушка. — И захвати бумагу…

Целых три ночи с вечера до четырёх утра я записывал то, что мне пела старая эвенка. Не зная эвенкийского языка, я был вынужден записывать сымский эпос по-русски. Переводчицей мне служила внучка бабушки Лиля. То, что я узнал, поражало. Основные события, о чём пела бабушка, происходили на Сыму, Кети, Тыме, в верховьях Ваха и на Тазу. Оба этих огромных региона, как я понял из эпоса, связывала древняя кочевая дорога народа эндри. И враги эвенков самодийцы, юраки и сами эвенки двигались по ней с юга на север и с севера на юг. В эпосе рассказывалось о похищении женщин, о борьбе шаманов и богатырей… Слушая это предание, мне захотелось самому побывать в тех местах. Увидеть воочию этот легендарный кочевой путь с Ингары-Чулыма к ледяному ламе.

«Может, для того мне и спела свой эпос старая шаманка, чтобы у меня возникло такое желание?»

Так это или нет, я тогда не понял.

Я вернулся в посёлок вместе с учениками на своих лыжах и в своей одежде. Всё, что подарили мне друзья эвенки, я оставил у них на стойбище.

— Когда буду у вас в гостях или пойду в вершину реки, оденусь по- эвенкийски, — заверил я их. — В жилухе же национальная одежда мне ни к чему. Лесорубы меня не поймут. Чего доброго решат, что я вас ограбил. В феврале я снова появлюсь на стойбище, так что скоро увидимся, — махнул я на прощание рукой оленеводам.

К моей радости, в Центральном меня ждал сюрприз: руководство промхоза посылало меня в Томск, в командировку.

«Слава богу! — думал я. — Наконец-то увижусь с друзьями. Почти два года прошло как расстались. И о трагедии с Суровым рассказать надо. Иначе придумают такое, от чего в век не отмыться, хоть и не виноват вовсе. До меня стали доходить слухи, что наш участковый Клешнёв намекнул Гуте, жене Юрия Петровича, что я виноват в смерти её мужа?! Только вот он, инспектор, пока доказать это не может. И хотя прокурор района Виктор Алексеевич Девятов подобные сплетни в районе пресёк и предупредил участкового Клешнёва, чтобы тот их не распускал, в городе недоброжелатели во главе с женой Сурова болтали всякое. Но особенно мне хотелось увидеть замечательного парня — своего единственного и самого надёжного друга Н.Л. Ему я хотел рассказать все свои приключения и что произошло с Суровым. Попытаться его уговорить отправиться со мной в конце зимы на шаманское место, где потерялся наш общий друг. И оттуда пересечь по Древней кочевой дороге, если, конечно, нам удастся её найти, водораздельное болото. Потом войти в вершину Тыма и, перейдя его, попасть в Ваховские беломошные сосняки на границе с Северными Увалами. Н.Л. был тем человеком, которому можно было рассказать всё как есть без утайки. Он интуитивно чувствовал истину и свои мысли насчёт неё всегда высказывал.

— Ну что же — вперёд, только вперёд! — поднялся со своего кресла, выслушав мой подробный отчёт о пережитом и услышанном, H.JI. — Историкам не надо, ну и бог с ними! По крайней мере, мы знать будем. А потом посмотрим, может, что в нашей науке со временем и изменится? Мы вот что с тобой сделаем, — продолжил он. — Я съезжу в облохотуправление, хорошо, что со всеми чиновниками я знаком, и возьму разрешение о проведении на твоём участке учёта соболя. Тогда твои промхозовские хапуги тебя обязательно со мной отпустят.

— Если бы? — усомнился я. — Они могут кем-нибудь меня заменить. Например, старшим охотоведом промхоза Локосовым. Его у нас в районе «Ловкочёвым» кличат. Мужик он ушлый, не дай бог, если так получится!

— Да…а! Ты меня озадачил! — почесал затылок Н.Л. — Что же делать?

— Может, ты, как работник научной организации, которая взялась за проведение в районе учёта нужных зверей, сможешь настоять, чтобы с тобой отправился не кто-нибудь, а именно я? — посмотрел я на него с надеждой.

— Настаивать я, конечно, могу, но что это даст?

— Знаешь что? — пришла мне в голову идея. — Давай так: если тебя зацепят с Ловкочёвым или с кем-то другим, я сразу же напишу заявление на расчёт. Всё равно мне в промхозе не работать. Как ты сейчас сказал — с хапугами! Один наш заготовитель чего стоит! Против него и директор, и старший охотовед — мелюзга! Похоже, он их всех кормит, потому и вертит ими как хочет!

— Тогда в чём дело?! Проблем нет! Давай, назначай срок, когда выступаем, — потирая ладонями, улыбнулся Н.Л. — Я почти готов. Кое- что по работе улажу и всё! Да, ты лыжи-то мне какие-нибудь найдёшь, настоящие таёжные?

— Думаю, да, — засмеялся я. — Или у староверов, или возьмёшь мои. На стойбище у меня новые, национальные эвенкийские!

— А до стойбища я что, по пояс в снегу пешком?

— Да найду я тебе лыжи, не переживай, — сделал я серьёзную физиономию, видя чудачество Н.Л.

— Тогда решено, жди меня в начале февраля.

— Но мне, кажется, что нас двое и твой эвенк — всё-таки маловато? — озабоченно посмотрел на меня мой друг. — Хорошо бы ещё кого привлечь? Мало ли что в тайге может быть, да ещё зимой?

— У меня есть хороший знакомый учитель физкультуры из нашей поселковой школы. Думаю, Сергея уговаривать не придётся. С его директором у меня отношения отличные. Он умный и всё поймёт.

— Ну, тогда другое дело! — развёл руками H.Л. — Оказывается, ты уже всё обдумал и дело только за мной?

Как я и предполагал, промхозовское начальство, заподозрив что-то неладное, вместо меня предложило H.JI. в помощники по учёту пушных зверей на Орловском участке, старшего охотоведа Локосова. И мне ничего не осталось, как написать заявление об уходе с работы. Освободившись, таким образом, от опеки коллег из района, я по- быстрому собрал две ручные нарты, закупил на дорогу все необходимые продукты и стал поджидать приезда своего друга. С третьим участником нашей тайной экспедиции вопрос решился в один день. Директор поселковой школы порядочный и умный человек, понимающий многие вещи без слов, выслушав мою просьбу, дал добро.

— Что же, я сам буду вести физподготовку, забирай парня, если надо! — коротко заключил он.

— Молодец Люткевич! — вышел я из его кабинета. — Умница! Не любопытный… Надо, значит, надо. Все бы директора такие были!

Когда приехал Н.Л., у нас с Сергеем Старковым, так звали молодого учителя физкультуры, всё уже было готово. Оставалось последнее, постараться незаметно исчезнуть из посёлка. Почему мне хотелось сделать это тайно, я и сам не знал, но интуиция подсказывала, что так надо. Иначе может случиться непоправимое. Мой дом, где я тогда жил, стоял на краю заболоченного бора. И, подумав, мы решили, что лучше всего нам уйти через него не на Орловку, а на её приток — на Чурбигу. Уйти по старой моей лыжне, чтобы новых следов лыж на снегу вокруг посёлка не было. По пойме Чурбиги, где невозможно проехать снегоходом, добраться до Яр-Маракана — гигантского бора междуречья. И по нему выйти на озеро Турэ к стойбищу. Этот план был хорош тем, что по нашим следам экспедицию на технике было не догнать. А пешком на лыжах промхозовские начальники ходить не любили. И вот в ночь на 12 февраля 1975 года, надев лыжи и впрягшись в нарты, мы двинулись по моей старой лыжне в неведомое. С экипировкой у нас было всё в порядке. На всех троих красовались Добротные стёганые куртки, на ногах с длинными суконными голяшками кожаные чирки. В нартах лежало сменное бельё, одеяла и продукты. Все трое шли на настоящих камусных лыжах: и Н.Л., и Сергею я взял лыжи у местных старообрядцев. До самого утра мы двигались молча, каждый думал о своём. Спать не хотелось. Тусклого света неполной Луны нам вполне хватало. Когда лыжня кончилась и путь лёг по целику, мы стали по очереди меняться. Обычно тот, кто шёл без нарты, торил дорогу, когда начинал уставать, его заменял тот, кто только что тянул нарту. Такая смена нагрузки позволила за ночь пройти больше тридцати километров. Когда рассвело, мы решили сделать, наконец, привал. Выйдя на кромку болота, натаскали побольше сушняка, разожгли из него костёр и, утоптав снег, устроили первый свой подходный лагерь. Пока я кормил двух наших лаек, ребята вскипятили чай и накрыли на стол.

— Наверняка, в посёлке ещё не знают, что мы ушли! — оттаивая у огня булку хлеба, предположил Сергей.

— Завтра уже догадаются, — сказал я. — Есть люди, которым всё интересно…

— Пусть догадываются, догадываться не вредно, — открывая банку со сгущёнкой, засмеялся Н.Л. — Пускай попробуют проехать за нами на «буранах» по такой чащобе! Это же не бор, где сосна от сосны на десять метров!

— А зачем они, собственно, могут за нами увязаться? — поинтересовался Старков. — Мы им что, мешаем?

— Как зачем? — удивился Н.Л. — Чтобы нас всех вернуть. Хоть промхоз и арендатор, но чувствует себя на госугодьях хозяином. Раз я не взял на проведение учётов их, как его там? Ловкачёва, значит, уже не порядок! Мы все, как они считают, на их угодьях вне закона…

— Так что, нас могут втихаря и кокнуть? — покосился на Н.Л. Серёжа.

— Всё может быть, — задумчиво попивая чай, ответил командированный госохотуправлением. — Если испугаются, что наша работа нацелена для того, чтобы изъять Орловский участок из аренды. Фактически, если лишить промхоз возможности добывать здесь пушнину, то администрация его может пойти и на крайние меры. Насколько нам известно, — кивнул Н.Л. в мою сторону, — именно с этого участка и утекает пушнина в Москву. Если прервётся аренда, то пострадает не столько промхоз, сколько карман местного заготовителя. Так что нас всех вполне могут и заготовить, — закрыл глаза от удовольствия, попивая чай, Н.Л.

— Ничего себе! — вытаращил на него глаза Стариков. — Вы этого вначале мне ничего не говорили?

— Если испугался, то можешь идти назад по лыжне, не заблудишься, — посмотрел я на него.

— Ничего я не испугался, мне даже интересно! В переплётах я ещё не был… — сконфузился Серёжа.

— Вот и побываешь, — философски заметил H.Л.

— Не падай духом — обойдётся! Главное добраться незаметно до эвенков. На стойбище Ловкачёвы не сунутся. Один раз Борис Леонтич этого Локосова прямо в промхозе чуть не зарезал. Охотовед хотел старика оленей лишить. Загнать его со стадом туда, где нет для них ягельника, — как мог успокоил я Сергея. — К эвенкам они не приедут.

— Может, вздремнём чуток? — предложил Н.Л.

— Думаю, что можем отдыхать до завтрашнего утра, — продолжил я мысль своего друга. — Завтра утром чуть свет в дорогу.

И день и половина ночи прошли в разговорах. О тех, кому мы мешаем, больше не вспоминали. Я рассказал ребятам о предстоящем маршруте по пойме Чурбиги и о переходе через гигантский сосновый бор междуречья. Сказал, что в это время в борах появляются северные олени, что проблем с питанием у нас не будет.

— Хочется тебе верить, — сказал перед сном Н.Л. — Иначе, кого- нибудь с голодухи зажуём.

— Начнём с собак, — отозвался я из своего спальника.

— А кем закончим? — спросил Серёжа.

— Тобой! Кем же ещё, — хихикнул Н.Л. — Ты у нас самый молодой и сочный.

Утром следующего дня экспедиция двинулась по пойме Чурбиги. Нас вскоре обступил вековой ельник, пробивать лыжню в котором было очень трудно. И лыжи, и нарты то и дело цеплялись за прутняк. Приходилось из-за этого часто останавливаться, а иногда и прорубать топорами дорогу. В этих дебрях мы потеряли два дня. А прошли всего ничего — каких-то, по моим подсчётам, 25–30 километров!

— Ещё десяток километров, и мы перейдём речку и войдём в Яр-Маракан, — подбадривал я своих спутников, сидя у очередного костра. — Завтра будем в бору.

— Хорошо бы, — отозвался Серёжа. — Честно говоря, мне эти ели и пихты надоели до тошноты. Смотреть на них не хочется!

— А ты смотри больше под ноги, — посоветовал учителю Н.Л. — Меньше будешь падать и спотыкаться.

— Постараюсь, — вздохнул последний, засыпая.

По всему было видно, что Сергей с непривычки стал уставать.

— Ничего, скоро втянется, — показал глазами на спальник Старкова Н.Л. — Ты скажи мне правду, скоро мы вылезем из этих дебрей? — спросил он меня прямо.

— Зачем мне врать? — пожал я плечами. — Можно перейти реку, и через три километра бор! Но мы тогда окажемся на озере Минка. На нём сейчас работают подсочники. Нас увидят. Начнутся разговоры: куда да зачем? Есть ли у вас согревательное и т. д. Тебе это надо?

— Нет, конечно, — вздохнул H.Л.

— Тогда придётся немного потерпеть.

— Что же будем терпеть, раз надо, — накрылся он своим одеялом. — Только давай дадим Сергею немного отдохнуть. С нартами справимся сами.

— Если он захочет, — положил я пару брёвен в горящую надью. — Самый трудный участок мы прошли, завтра будет полегче.

И действительно, на завтра к обеду мы вышли на тропу, ведущую на озеро Турэ.

— Всё! — показал я на неё. — Сворачиваем и идём в междуречье. Скоро дорога наша станет идеальной! В бору снег твёрдый, и собаки от лыжни немного отдохнут. А то от неё никуда — сразу по уши!

Через час, перейдя речку, мы углубились в вековой бор.

— Вот он, знаменитый Яр-Маракан! Почему-то эти места так зовут остяки и эвенки, — показал я на уходящие в небо вековые сосны.

— А что означает Яр-Маракан? — спросил Сергей.

— Честно говоря, не знаю, — улыбнулся я. — Придём, надо будет спросить.

Через несколько минут из-под ног идущего впереди H.Л. выпорхнул, поднимая снежную пыль, огромный глухарь. За ним с визгом бросилась со своей подругой Стрелка.

— Ну и напугал же он меня! — уселся на лыжи мой друг. — Я думал, граната взорвалась!

— В тайге надо обязательно иметь запасные штаны! — раздался сзади назидательный голос Сергея. — Я захватил с собой ажно две пары.

— Думаю, ты мне должен выделить из своего арсенала… — осматривая себя, поднялся на ноги H.Л.

Глядя на чудачество друзей, я расхохотался.

— Всё нормально! Раз настроение хорошее — значит, коллектив сложился.

Осталось принять в группу Колю Лихачёва. Но за эвенка я не беспокоился. Что-что, а вести себя Николай умеет. И выдержка у него отменная. Через несколько минут, увязая в снегу, на лыжню возвратились собаки.

— Ну что, Стрелочка, это тебе не осень, так что советую за глухарями не гоняться. Лучше иди по лыжне сзади. Когда станет наст, тогда и набегаешься.

Собака, как будто понимая меня, улеглась на лыжню и стала интенсивно выгрызать набившийся между пальцами снег.

Пройдя по бору с десяток километров, мы навалили сушняка и разбили лагерь.

— Отсюда до стойбища два дня ходьбы, не больше. Так что скоро придём! — подбадривал я своих друзей.

— Хоть десять! — улыбнулся Старков. — По бору идти одно удовольствие.

— Не скажи! — засмеялся я. — Нам везёт, что нет оленьих покопов, иначе придётся снимать лыжи и идти пешком. Сплошные ямы! Всё это, Серёжа, у нас впереди.

— Не хотелось бы! — проворчал тот.

— Ничего, нет худа без добра, — заметил Н.Л. — Хоть браконьерить мы и не имеем права, но в экстренных случаях, чтобы не стать людоедами, — он многозначительно посмотрел на Сергея, — нам надо попробовать добыть мясо. Во-первых, чтобы не стать нахлебниками у эвенков и, во-вторых, быть с мясом самим. Иначе голодовки нам и вправду не миновать. В бору глухарей полно, но я не вижу их на нашем столе, — теперь это уже относилось ко мне.

— Ладно, так и быть, — взглянул я на своего друга, доставая из своей нарты «Тоз-8». — Глухарь у нас в рационе скоро появится.

— Вон оно что? — опешил Серёжа. — А я и не знал!

— Ты много чего не знаешь, — улыбнулся Н.Л. — Винтовку для тебя взяли. Чтобы когда нас окружат медведи, тебе было чем застрелиться.

— Это зачем? — не понял юмора учитель.

— Чтобы им не сдаться, — надзирательным тоном сказал Н.Л.

— Но ведь медведи ещё спят, — сел на своего «конька» Серёжа.

— Ты что, шуток не понимаешь?! — схватился за живот Н.Л.

Видя такой вот цирковой номер, я засмеялся тоже.

«Это не к добру, — думал я, вытирая слёзы. — Слишком много в последнее время хохочем. Но кто знает, может, как говорит Н.Л., всё и обойдётся…

Назавтра рано утром вторым выстрелом из винтовки я сбил здоровенного петуха-глухаря.

— Кто говорил, что мы помрём с голоду? — бросил я его у догорающего костра. — Нам его хватит дня на два, а то и больше. И собаки ещё поедят.

— А кто будет готовить? — высунул нос из-под своего одеяла H.Л. — Я сразу говорю, что не буду, потому что я ответственное лицо, так сказать государственное…

— Я его сготовлю! — согласился Серёжа.

— Да я пошутил, — засмеялся Н.Л., вставая. — Давай вместе по- быстрому. Плотно позавтракаем и пойдём.

Как я и предполагал, к концу второго дня пути мы увидели покопы домашних оленей, а через час ходьбы почти в темноте подошли к эвенкийскому стойбищу. Услышав наше приближение, залаяли привязанные рядом с чумами собаки, и навстречу нам вышли настороженные люди. Приближение со стороны Чурбиги из бора трёх вооружённых мужчин их озадачило. Но, узнав в неожиданных гостях меня, все сразу повеселели.

— Добро пожаловать, Геша! — вышел навстречу нам старший из Лихачёвых. — Ты, как я вижу, человек слова, делаешь, как говоришь. Это хорошо! — протянул Борис Леонтич мне свою руку. — А как звать твоих друзей? Если они твои друзья, значит, друзья и наши. Давайте- ка, сбрасывайте лыжи и все ко мне в чум.

— А где Николай? — поискал я своего друга глазами.

— Он ушёл с Пашей Тугундиным дикарей скрадывать. Скоро должны вернуться.

Скоро означало либо завтра, либо через день. Услышав, что Николай на охоте, я немного расстроился. В наши планы это не входило. Я отвязал от нарт своих собак, нашёл им место рядом с жилищем отца Николая и, сбросив лыжи, вошёл в чум. У огня, озираясь во все стороны, сидели Старков и Н.Л. Они впервые видели эвенков и в первый раз оказались в чуме. Понятно, что им всё, начиная с запахов и кончая нехитрой окружающей их утварью, казалось экзотическим и странным. Предыдущим днём нам повезло с охотой и на нарте у нас лежало четыре глухаря. Поэтому, взглянув на растерянное лицо Старкова, я спросил:

— Ты, я думаю, не забыл пару птиц отдать нашим хозяевам?

— Мы им вручили трёх, — повернул в мою сторону голову Н.Л. — От каждого из нас по глухарю.

— Просто горжусь вами! — улыбнулся я. — И не жадные, и весёлые.

— И не обжоры, — добавил Н.Л.

Вскоре в чум вошла мать Николая с бумажным мешком, наполненным покупными сушками.

— Это у нас ещё с осени, бережём для гостей, — сказала она, насыпая сахар в берестяной туес. — Сейчас Борис придёт с олениной, и я вам что-нибудь приготовлю.

— Да мы ещё и не проголодались, недавно обедали, — сказал я.

— Уже вечер, надо кушать, иначе спать будет холодно, — высыпала на столик из своего мешка Колина мама бублики. — Скоро чай закипит, согреетесь, а там и ужин поспеет.

— Зачем глухарей нам отдали? Мы всегда с мясом живём, — зашёл в чум Борис Леонтич с двумя увесистыми кусками оленины. — Этот, хозяйка, готовь, — протянул он своей жене кусок побольше. А из этого мы с Гешей строганину сделаем. То, что ты ешь строганину, я знаю, а твои друзья её едят? — посмотрел хозяин на притихших членов экспедиции.

— Я не пробовал, — посмотрел на лежащее на столе мороженое мясо Н.Л.

— И я тоже, — отозвался Старков.

— Но вы не беспокойтесь, есть мы будем не хуже вашего, — улыбнулся Колиному отцу Н.Л. — Георгий так нам расхваливал мороженную оленину, что при виде её у меня побежали слюнки.

— Вот и хорошо, — засмеялся хозяин, насыпая перец в плошку с солью. — Давайте, доставайте свои ножи и поближе к столу!

Не успел я нарезать несколько тонких длинных стружек мороженого деликатеса, как в чум вошла бабушка Нюра.

— Она мне ещё утром сказала, что ты придёшь с друзьями, — показал на свою тёщу Борис Леонтич.

— Здравствуйте, тётя Нюра! Вот мы и опять увиделись! — подошёл я к ней.

— Здравствуй, здравствуй, Гера! — посмотрела она на меня строго и как-то по-матерински. — Зачем решил снова увидеть Якынр? Вижу, не дают тебе покоя мои рассказы, — уселась бабушка Нюра на шкуру рядом с нами. — А как твои друзья? Дай-ка я на них погляжу.

После её слов в чуме наступила тишина. Все смотрели на шаманку и ждали, что она скажет.

— Ничего, парни хорошие! — улыбнулась она через минуту. — Вот этот очень много знает, — показала она на Н.Л. — У него мысли из головы как тетерева из-под снега, вроде бы все разные, но глядишь ты — собираются в единую стаю. А этого парня — одного не оставляйте. Не напоритесь на чулукана, плохо ему может стать. А так он надёжный и сильный.

— А кто такой чулукан? — спросил Серёжа.

— Лучше тебе его не встречать. Он тебя сразу в лесу запутает, даже по своему следу не выберешься.

— Это что такой дух? — спросил шаманку Н.Л.

— Не дух это, а лесной человек. Большой такой! Старообрядцы его чулуком кличат.

— Наш сибирский йети, — пояснил я.

— Тогда понятно! — кивнул головой Н.Л., пробуя первый кусочек строганины. — Оказывается, и у нас в Томской области такие встречаются. А я думал, что только на Урале…

— Но как же они зимой-то живут? Морозы-то какие! — спросил Серёжа бабушку.

— Старики сказывают, что чулуканы знают дороги в мир духов, поэтому морозы им и бескормица не страшны. Но лучше бы вам с чулуканом не встречаться.

— А мы сами наподобие Юрия Петровича в мир духов не угодим? — спросил я.

— На то место, где он потерялся, не ходите. Да и я за вами смотреть буду, — сказала старушка, подливая себе чаю. — Так что не бойтесь…

— У меня к вам вопрос, — посмотрел я на неё. — Что по-эвенкийски означает слово Яр-Маракан? Тот бор, через который мы сюда пришли?

— Ничего это слово на нашем языке не означает. Жаль, что ты, лючи, меня об этом спрашиваешь, — покачала головой старая сказительница.

— Почему жаль? — не понял я.

— Потому, что ты должен знать сам значение этого слова. Тебе лень подумать, Геша, проще у меня спросить.

Я видел, что старушка почему-то расстроилась, но не понимал почему.

— Постой, Гера! — поднял руку Н.Л. — Если бабушка, — показал мой друг на шаманку, — считает, что ты должен сам знать значение слова Яр-Маракан, значит, этот термин из нашего языка, только окончание у него эвенкийское. Если так, то давай подумаем, что же оно значит?

— Подумайте, подумайте, а я чай пока попью, — начала успокаиваться старая эвенка.

— «Яр» походит на название Солнца древними славянами. Они весеннее светило называли Ярилой, — начал я копаться в своей памяти.

— Но Ярью называли ещё и жизненную силу! — добавил Н.Л. — А Маракан чем-то походит на слово мор?

— Постой, всё понятно! — чуть не закричал я. — «Кан» — окончание эвенкийское, а само слово русское — Мара! Это же имя богини смерти! Ничего себе, ну и название у бора! Дословный смысл таков.

— Сила Мары, или бор смерти, — дополнил меня H.JI.

— Да, бор, где живёт смерть. Но это на языке эндри, — посмотрела на нас шаманка своими выцветшими глазами. — Здесь в наших краях много что называется на языке эндри. Та же Орловка или река Лисица, речка Росомаха или Окунёвка.

— Но ведь это же чисто русские названия! — встрепенулся Старков.

— Но тогда, откуда они здесь взялись в крае, где до сих пор русские почти не живут? — вступил в нашу дискуссию Борис Леонтич.

— Какая-то загадка, — сказал Н.Л.

— Никакой загадки нет, — взяла слово старая шаманка. — Эндри, или, по-остяцки берёзовые люди-квели, разговаривали, как и вы, лючи. Поэтому название боров, рек, озёр, на востоке — гор произносится на одном и том же языке.

С этими словами старая женщина поднялась на ноги и, накинув на плечи кырняжку, ушла в чум к своей другой дочери.

— Она многое знает, — качнул в её сторону головой Борис Леонтич. — Вся её жизнь — сплошной аргиш. Родилась на Чуньке, вышла замуж на Катанге. Много лет жила на Сыму и вот сейчас кочует на Кети.

Слова шаманки в сознании Сергея и Н.Л. оставили, как я понял, серьёзный след. Ребята сидели, задумавшись, и рассматривали языки пламени костра, как будто в первый раз их видели.

— Что-то я вижу вам вдруг взгрустнулось, — прервал я воцарившееся молчание.

— Тут взгрустнётся, — отозвался Н.Л. — Бабушке бы у нас в университете лекции читать, а она с духами общается.

— Духи будут, пожалуй, поважнее вашего университета! — раздался с оленьей лежанки голос хозяина чума. — Они подчиняются только особым людям. Скажите, вашим профессорам духи повинуются?

— Пожалуй, нет, — подымаясь на ноги, вздохнул Н.Л.

Но в этот момент в чум, держа полукруглый чугунный казан в руках, вошла жена Бориса Леонтича.

— Всё, сварилось! — сказала она, ставя казан на землю. — Готовила мясо оленя на костре, так оно вкуснее будет. Доставайте и ешьте. Мы поблагодарили хлебосольную женщину и её мужа, но ещё раз садиться за стол нам не хотелось. Было уже поздно, и нас устраивал не столько предстоявший второй ужин, сколько сон.

Коля Лихачёв появился на стойбище в обед следующего дня. Увидев нас, молодой эвенк обрадовался.

— Четырёх дикарей добыли! — вместо приветствия высказался он, протягивая руку.

— Мяса теперь много, своих оленей можно и не резать. Паша остался с мясом, а я пришёл за упряжкой.

— Но может, кто-нибудь другой за мясом вместо тебя скатается? — спросил я его после приветствия. — Ты нам нужен. У нас маршрут снова на Якынр, а там через водораздел и на Тым.

— Так, наоборот, хорошо! Дикарей мы складывали за гарью, где избушка. Чем снег лыжами месить, на оленях туда и уедем. Только возьмём не одну упряжку, а две, чтобы всем вместиться, — засмеялся охотник. — Я там с вами и останусь, а нарты к Турэ приведут Паша с Витькой.

— Что же, это нам вполне подходит, — обрадовались ребята.

— В жизни на оленьих упряжках не катался! — сказал Н.Л.

— Видишь, это твой тёзка, — показал я эвенку на своего друга. — Ты, Николай Лихачёв, значит кратко — Н.Л. и он тоже Н.Л. Так что прошу вас любить друг друга!

— Да я вроде серчать на людей просто так, от скуки, ещё не научился, — сконфузился эвенк.

— И я тоже! — засмеялся Н.Л.

— Значит, всё будет нормально! — посмотрел на нас Старков. — Так, когда же мы выступаем? Если честно, я в чуме все бока себе отлежал!

— Завтра утром, — подумав, сказал Николай. — Надо немного отдохнуть, поймать упряжных оленей, а потом собраться. Я же ещё не собран. А ты почему не переоделся в нашенское? — посмотрел он на меня.

— Да вот тебя дожидался, говорят, где-то у тебя мои вещи.

— Не у меня, а у бабушки. Пока я займусь своими делами, сходи к ней и забери своё. Нам с тобой за водоразделом придётся побывать на мёртвом городе. Бабушка просила тебе его показать. Там стоят ещё и огромные курганы… Поэтому ночевать придётся на снегу не раз и не два. Может и без костра. Потому что за озёрами чистые болота, растёт там только мох, сушняка не сыскать, — скороговоркой сказал охотник.

— Слушаюсь и повинуюсь! — засмеялся я, надевая лыжи. — Всё, поскакал к твоей бабушке.

— А нам что делать? — спросил с растерянным видом Серёжа.

— Отлёживать в чуме бока и учиться есть строганину, — махнул я своим друзьям рукой.

Когда я подошёл к жилищу старой шаманки, её в чуме не оказалось. Старушка чем-то занималась в стоящем в 30 метрах от её дома лабазе. Не останавливаясь, я сразу направился к хозяйке дома.

— На-ка, возьми, — протянула старая эвенка череп медведя.

Я взял в руки череп и, не понимая, посмотрел на спустившуюся с лабаза бабушку.

— Пойдём, — наклонилась она, надевая свои маленькие лыжи.

Мне ничего не оставалось, как молча последовать за эвенкой. Когда мы подошли к её чуму, старушка, показывая на череп медведя, сказала:

— Вынь правый клык, Геша, и дай его мне.

Ударами обратной стороны ножа я расшатал клык и, вынув его, подал шаманке.

— Всё, ты мне больше не нужен, — сказала она сурово. — Забирай свою одежду. — Она в чуме, в мешке и ступай на стойбище. Я должна остаться одна…

Ничего не спрашивая, я взял свои вещи и, не попрощавшись, по- эвенкийски, отправился назад. Через несколько минут, к радости своих друзей, я был уже на стойбище.

— Ничего себе носишься! — покосился в мою сторону Старков. — Вроде никуда и не уходил!

— Ну-ка, давай, приоденься, — откинулся на подушки H.Л. — Хочу посмотреть, похож ты на эвенка или нет?

По просьбе друзей я сбросил с себя своё походное, потом по очереди надел эвенкийский нагрудник, натазники, на ноги с оленьими носками камусные чиколмы, а сверху кырняжку. Венчал мой экзотический наряд, расшитый бисером и оленьей шерстью, капор.

— Ну и как? — спросил я своих друзей.

— Борода мешает, — поморщился H.Л.

— И нос немного большеват, — добавил Старков. — А так, похож.

— На кого? — посмотрел я на ребят.

— На русского матёрого мужика, которому вздумалось натянуть на себя эвенкийское одеяние, — ухмыльнулся H.JI.

— Надо же, ещё и с красным крашеным волосяным хвостом! — показал на низ кырняжки Серёжа.

— Знаешь что? Тебе надо в Томск ночью под мост. Как оттуда вылезешь в таком вот убранстве, тебе не только деньги — трусы в сорокоградусный мороз отдадут! — продолжал надо мною подтрунивать H.Л.

— Неужели у меня такой дикий вид? — растерялся я.

— Да мы смеёмся, всё нормально. Только, что ты станешь делать, когда начнутся оттепели?

— В марте температуры будут уже не те? — спросил H.Л.

— В нарту брошу своё, тепло станет — переоденусь, — сказал я.

Облачённый во всё национальное, я вышел из чума на мороз и лицом к лицу столкнулся с идущим к нам Борисом Леонтичем. На то, что я переодет, старейшина не обратил никакого внимания.

«Как будто так и должно быть», — невольно подумал я.

— Николай пошёл ловить оленей, а мне наказал, чтобы я отсыпал вам в дорогу муки. Будете в горячем песке печь колобки.

— Как это? — удивился я.

— Увидишь! — хитро прищурился эвенок. — Колька умеет, — подал он мне мешок с мукой. — Дорога у вас, как говорит бабушка Нюра, будет длинная. Печёные колобки тоже могут пригодится.

Я поблагодарил отца Николая за заботу, и тут мне пришло в голову спросить его, что означает на эвенкийском языке слово «Турэ». Почему такое название у рядом лежащего озера? Выслушав мой вопрос, пожилой эвенк задумался.

— Надо бы спросить бабушку, — начал он, но потом, что-то вспомнив, сказал:

— Я вспомнил, это имя древнего богатыря. В честь него и назвали озеро.

— Богатыря селькупского?

— С чего ты взял, что остяцкого? Нет, конечно! Но и не нашего.

— Тогда какого?

— Бабушка же тебе рассказывала, скорее всего, богатыря народа эндри. Здесь ведь давным-давно эндри жили — железные богатыри.

— А почему железные? — задал я новый вопрос.

— Потому что железо на себя надевали. Их ни пальмой, ни стрелой нельзя было взять.

«Вот так новость? — подумал я. — Имя богатыря! Получается, что его быком, туром звали! Имя-то вполне русское! Русских вроде бы в этих местах в древности никогда и не было. А топонимы и многие гидронимы наши, славянские!

— Пойдёмте, вместе посидим за столом, — пригласил я хозяина в его же чум. — А то дом свой нам отдали, а сами переселились.

— Чтобы гостей не стеснять — таков обычай, — улыбнулся Борис Леонтич, принимая моё приглашение.

Поздно вечером на оленьей упряжке у чума остановился Николай.

— Всё! Завтра в дорогу! — с порога весело заявил он. — А сейчас спать, встаём рано…

Мы по-быстрому разложили постели и уж было собрались в них залечь, как в чум вошла старая шаманка. Николай, видя такое дело, подкинул в огонь сушняк и взялся за приготовление чая.

— Не надо, — остановила его жестом бабушка. — Я скоро уйду. Я пришла к Геше. — На, возьми, — протянула она мне что-то.

Я машинально вытянул руку, и на мою ладонь упал надетый на толстую капроновую нитку медвежий клык.

— Надень и носи! — посмотрела она мне в глаза. — Снимешь в посёлке или в городе. А в лесу клык носи… В нём сила того аминака, которого ты убил осенью. Есть в нём, — показала она на странное ожерелье, — и моя сила. Если бы не ты, погиб бы тогда и мой внук, аминак тот был не простой… Не шатун, а на людей охотился. Помогли с ним справиться твои предки, поэтому сила зверя тебе должна принадлежать по праву.

И ребята, и молодой эвенк, и я — все смотрели на старую шаманку и не знали, как себя вести и что ей сказать? Слишком необычным был ее поздний визит.

«Она подарила мне оберег, но зачем? Выходит, бабушка знает то, о чём мы и не догадываемся», — невольно возникло в сознании.

Я взглянул на Николая, эвенк выглядел предельно серьёзным и озабоченным.

— Не знаю, как вас за это и благодарить, — надевая на себя клык медведя, обратился я к шаманке.

— Благодарить будешь потом, когда узнаешь его силу, — перебила меня бабушка.

И, повернувшись к своему внуку, сказала:

— Ты как проводник смотри за парнями. За второй речкой, пока не доберётесь до вершины, друг от друга далеко не расходитесь. За водоразделом, другое дело.

Выслушав её наставление, Николай молча кивнул.

— Коля мне сказал, что покажет место древнего города, — обратился я к шаманке с вопросом. — Разве можно зимой что-то разглядеть?

— Увидишь! Там валы такие, что их и из-под снега видно. Город стоит рядом с кочевой дорогой на берегу речки Чудовой, недалеко от её впадения в Тым. Его найти просто.

— А курганы? Неужели и вправду в тайге стоят курганы? — снова я задал вопрос.

— Большие такие холмы, поросшие лесом, — прищурила свои выцветшие глаза старушка. — Они рядами стоят прямо на болоте. Мимо них пойдёте — увидите.

— Вот чудеса, так чудеса! Раньше я считал, что курганы возводили только в степи. Наверное, когда их насыпали, вместо тайги и болот здесь простирались степи, — подумав, сказал H.Л. — На моховом болоте курган не построишь…

— Лет 30 назад тымские старообрядцы один такой курган раскапывали, — сказала, выслушав нашу дискуссию, бабушка.

— И что же они в нём нашли? — не удержался я.

— А ничего. Внутри насыпной горы оказался сруб. Сруб из толстых брёвен, даже топоры не брали — камень камнем! Так и бросили свою затею.

— Если внутри был найден сруб, значит, земляные горы рукотворные! — заключил Н.Л. — Это уже серьёзно. Вот так дела! А где же наши знаменитые историки?

— Они боятся и развалин городов, и тем более курганов, — сказал я. — Если, как ты говоришь, земляные пирамиды были насыпаны тогда, когда здесь на севере тайги ещё не было, то это пахнет минимум семью, а то и десятью тысячами лет! Представь, какой скандал может получиться в науке, если кто-то это докажет!

— Грандиозный! — кивнул головой Н.Л. — Тогда надо будет переписывать всю мировую историю…

— Скорее бы всё это увидеть! — загорелся я.

— Скоро увидите, только берегите себя, — направилась к выходу из чума бабушка.

— Ты когда-нибудь предполагал такое услышать об этой земле? — спросил я Н.Л.

— Нет, конечно! Мне и в голову не приходило, что здесь была какая-то цивилизация.

— Да ещё и славян.

— Скорее всего, предков славян, — поправил он меня. — А может быть, прапрадедов индоиранцев, германцев и кельтов…

— Если взять во внимание то, о чём мне рассказала Колина бабушка, что легендарные эндри пришли с севера, с какой-то загадочной погибшей земли, то получается, что они являются предками всей белой расы?!

— Чем просто так болтать, вы бы лучше колыбельную нам с Николаем спели, — раздался из-под оленьего одеяла голос Старкова.

— Да, да! — поддержал Сергея эвенк. — Я люблю колыбельные. Особенно на эвенкийском.

— Может, тебе на китайском спеть? — запустил я в Николая подушкой.

— Ты пошто так на меня осерчал? — спросил тот, хохоча и зарываясь поглубже в одеяло…

Чуть свет на двух оленьих упряжках мы понеслись на север в вершину реки. Ехали той же дорогой, какой осенью я пересекал бор в поисках пропавших. Олени бежали резво, так что собаки еле за ними поспевали. Наши вещи и продукты были переложены в оленьи нарты, наши же таёжные походные сани катились на привязи сзади. Палатку Паши, охотника, с которым Николай Лихачёв добывал диких северных оленей, мы увидели издали. Кажется, хозяин был на месте, так как из жестяной трубы, что торчала из её крыши, шёл лёгкий дымок.

— Эй, Паша, хватит спать! — крикнул по-русски Николай. — Встречай гостей!

— Я сейчас, — раздалось из-за брезентового клапана.

И из палатки на четвереньках выполз Паша.

— Э-э-э, да ты я вижу, напился?! — наклонился над ним Лихачёв. — Где же ты взял пойло? Со мной не пьёшь, но как только я в отъезде, ты сразу рога в землю! Давайте посмотрим, где у него водка? — обратился к нам проводник, привязывая оленей.

Я соскочил с нарты и заглянул в палатку. Рядом с примитивной, сделанной из куска железа печью на сосновом лапнике лежало оленье одеяло, а рядом с ним стоял открытый термос. Я взял его в руки и, понюхав содержимое, протянул Николаю.

— Литровый термос, а в нём чистый спирт. Разводит в кружке и пьёт, — показал я на стоящую на печке наполненную снегом кружку.

— Придётся подождать, пока придёт в себя, — выливая на землю спирт, с горечью в голосе сказал охотник. — Такого с собой брать нельзя. Витька Ивичин на обратном пути с ним не совладает.

— Ну что же, давай подождём, — развёл я руками. — Только в палатке всем будет тесно.

— Я у костра переночую, — вздохнул Николай. — Виноват перед вами, не посмотрел, что у Пашки в термосе.

— Ладно, не переживай, — положил на плечо эвенка свою руку Н.Л., - всякое бывает.

— Плохо то, что олени долго будут голодные, их ведь сейчас не отпустишь.

— А если их покормить хлебом? — спросил Сергей. — У нас его мешок и ещё мука, что твой отец нам выделил. Они его есть будут?

— Ещё как будут! Хлеб все едят, — отозвался H.Л.

— Пожалуй, пойдёт, — согласился эвенк. — Хлебом, значит хлебом! От трёх булок от нас не убудет. Тем более, есть мука. Только сначала их надо оттаять.

— Но это дело поправимое, — усмехнулся Старков, доставая из мешка буханки. — Сейчас печь натопим, жара в палатке будет!

— А с этим что делать? — показал я на стоящего в экзотической позе Пашу.

— Уложим в палатку и пусть спит. Когда выспится, придёт в себя, тогда и поговорим… — взглянул на своего напарника Николай. — Скоро совсем сопьётся, хоть в посёлок не отпускай вовсе. Уйдёт туда, как человек, на оленях, в одежде, а возвращается из Центрального в майке, трусах и пешком по снегу. Оленей, лыжи и одежду свою — всё за пойло отдаст! Беда с ним! — сокрушался Николай.

Из-за Паши нам пришлось на целый день задержаться. Такая остановка не входила в наши планы. Но что было делать? Все понимали, что другого выхода нет. Только назавтра утром наш аргиш снова двинулся к намеченной цели. На соседней нарте нахохленный, с головной болью восседал Паша Тугундин. С ним никто не разговаривал, и он тоже молчал. Добравшись до места гибели Юрия Петровича, мы отпустили обе оленьи упряжки и, встав на лыжи, пошли пешком. Хоть наш путь и шёл по ровному месту, но перегруженные нарты разогнаться не давали. Поэтому мы пришли к избушке, где я осенью встретил Николая, только назавтра вечером. Уже в темноте мы откопали от снега дверь и разожгли в печке огонь.

— Ну вот, первый этап нашего пути пройден, — сказал я членам команды. — Здесь, в избушке, оставим часть продуктов, так что завтра идти будет веселее.

— Через два дня мы снова выйдем к избушке. Это на речке Язёвой, — продолжил за меня эвенк. — И там тоже оставим часть продуктов. Через водораздел пойдем налегке. А за ним совсем глухие места. В том краю и лося много, и оленей табуны, и птица есть, так что голодать не придётся…

— Это хорошо, что не придётся, — многозначительно посмотрел на Николая Н.Л. — Иначе начнём тянуть жребий.

— Зачем? — поинтересовался Николай.

— Как зачем? Неужели ты не понял? Впрочем, глядя на тебя, обойдёмся и без жребия. Ты как самый жирный из нас…

— Да я самый худенький! Это у меня лицо кажется жирным! — понял шутку эвенк.

— Ха, ха, ха! — засмеялся, глядя на эту сцену, Сергей. — Два дня назад он меня намеревался зажарить, — показал он на H.JI., - а теперь на тебя переключился.

Согревшись, мы быстро поели, накормили собак и легли на лежанки. Хоть все и устали, а спать не хотелось.

— Вот что, — сказал H.JI. — Надо бы заняться учётами. Я же в командировке. Поэтому думаю, что завтра идти нам никуда не придётся. Мы пойдём с Георгием закладывать площадки, а вы, — посмотрел он на Николая и Серёжу, — будете домовничать.

— Я согласен, — зевнул Старков.

— А я нет, — со своего места проговорил эвенк. — Я лучше пойду за глухарями. Свежее мясо нам не помешает.

— Делайте, как хотите… — проворчал я, закрывая глаза.

Меня разбудил неистовый лай собак. Я вскочил со своего места, нащупал в темноте свой «зауэр» и бросился к двери. Не успел я её открыть, как лайки, чуть не сбив меня с ног, бросились куда-то в темноту ночи!

— Что ещё за напасть? — со своего места спросил H.Л.

— Убей, не знаю! — прошептал я. — Собаки как сумасшедшие куда- то убежали. Повезло им, что снег в бору твёрдый…

В это время далеко раздался собачий лай, потом опять всё стихло.

— Коля, — позвал я эвенка, — ты можешь что-нибудь объяснить?

— Не знаю, — раздалось в темноте.

— Помнишь, осенью у нас с тобой точно так же собаки убежали от костра?!

— Может, им что-нибудь приснилось? — предположил Серёжа.

, - А потом, они что, свой сон облаивали? — спросил H.Л.

— Так ты можешь мне ответить, что происходит? — снова я обратился к эвенку.

— Думаю, что нами заинтересовался Хозяин…

— Опять твой Хозяин! Кто это такой?

— Ты бы спросил лучше мою бабушку. Пошто не спрашивал, а сейчас ко мне пристаёшь? — раздался из темноты голос охотника.

Но в этот момент за дверью заскулили вернувшиеся из леса лайки. Они вбежали в избушку довольные и весёлые и как ни в чём не бывало улеглись на свои места.

— Вот те на! — посмотрел я на них, зажигая спичку. — Что же произошло?

— Ладно, утром разберёмся, — философски заметил Н.Л. — Что касается меня, то я хочу досмотреть прерванный сон.

Все снова улеглись на свои места, но мне спать уже не хотелось.

«То же самое! — думал я. — Тогда осенью ни с того ни с сего собаки вскочили, с лаем куда-то убежали, а через полчаса вернулись и так же снова спокойно улеглись… Как будто им что-то приснилось. Но если бы это был всего лишь сон, они бы далеко в лесу на кого-то не лаяли? Как узнать? Пойти завтра по их следу? Но вдруг я своим поступком спугну Николая? Эвенк что-то знает, но молчит. Узнать бы, что? Может, со временем он нам всё-таки объяснит? Что ж, придётся пока ждать, — заключил я. — По-другому то никак. Спросить бы собак — кого они, интересно, видели? Но собачьего языка я, к сожалению, не знаю.

Утром после завтрака мы с Н.Л. отправились на закладку учётных площадок, а молодой эвенк, захватив мою «Тоз-8», ушёл на другую сторону Орловки в поисках диких оленей или птицы. Короткий февральский день уже подходил к концу, когда мы с Н.Л., закончив свои дела, вышли на лыжню, ведущую к нашему зимовью.

— Наверняка Николай парочку глухарей припёр, — мечтательно пробасил Н.Л. — Сейчас они с Сергеем жарят их на вертеле… Нас дожидаются.

— Хорошо бы, — поддержал я его. — Обеда-то у нас не было.

Когда мы подошли к избушке, то никакого костра рядом с ней не увидели, не заметили мы и из трубы дыма…

«Неужели, что-то произошло? — тревожно сжалось сердце. — Опять беда и снова в этом краю?!»

Я сбросил лыжи и бегом заскочил в избушку. То, что я увидел, меня одновременно и успокоило и перепугало: с лежанки, забравшись под два одеяла, на меня выглядывал Серёжа. Он был бледный, и в глазах стоял такой ужас, что у меня подкосились ноги. Я мешком упал на подвернувшуюся скамейку и, глядя в его перепуганные глаза, спросил:

— Скажи, что произошло? Неужели начался Армагеддон? И скоро всё человечество погибнет? — показал я на стоящий у окна «альпинист».

— А Николай где? — озираясь по сторонам, ввалился в избушку Н.Л.

— Коля ещё не пришёл, а мне очень страшно! Я чуть от страху не умер, — пролепетал из-под одеяла знакомый голос.

— Вот те раз! Как это, от страха? — не понял я. — Кого ты боишься?

— Сам не знаю! — с дрожью в голосе сказал Старков. — Вскоре после вашего ухода на меня навалился страх. Думал, вот-вот от него сердце остановится.

— Он, наверное, спятил, — показал на шевелящиеся одеяла с выглядывающим из-под них глазами Сергея Н.Л.

— Вроде бы нет, — засомневался я. — Говорит-то разумно.

— Ладно, сиди, не вылезай, — обратился к одеялам Н.Л. — Сейчас печь растоплю, тогда и выберешься.

— И всё подробно нам расскажешь, — добавил я от себя.

— Мне и рассказывать-то вам нечего, — начал Старков, опуская с лежанки ноги. — Вы ушли, и всё началось.

— Что началось?! — чуть не закричал я. — Ты толком-то можешь объяснить?

— Пришёл страх и всё.

Было видно, что с Сергеем всё в порядке. «Крыша» у него не поехала, он нормальный. Но откуда на него свалился этот панический ужас?

— Ты крепкий парень, — сказал, обращаясь к Старкову, Н.Л. — Молодец, что никуда из избушки не убежал. Иначе бы замёрз.

Очевидно, Н.Л. вперёд меня понял, какая беда грозила нашему другу.

— Давай, садись, грейся, — показал я Старкову на разгоревшуюся печку. Будем считать, что ты с того света вернулся.

— А что же с нашим Николаем? — посмотрел на меня Н.Л. — Неужели и с ним то же самое? Тогда эвенку конец. Бабушка же нам наказывала, чтобы мы в этих местах, вплоть до водораздельного болота, были вместе. А мы что, её послушали?

Упрёк Н.Л. не относился ко мне, но я всё равно почувствовал себя виноватым.

«Вместе, значит, вместе! И учётные площадки можно было закладывать всем табором… А я что? Фактически, людей разделил! Что теперь нам осталось? Надеяться, что с Николаем ничего не случится».

Хоть интуиция мне и подсказывала, что беда миновала и эвенк скоро появится, но на душе было тревожно. Наконец, услышав скрип приближающихся лыж, залаяли наши собаки.

— Слава Богу! Гора с плеч! — выскочил я из избушки. — Живой, здоровый!

— А что со мной могло произойти? — бросив на снег четырёх тетеревов, спросил эвенк.

— Наверное, ты в чести у своего Хозяина? — спросил стоящий за моей спиной H.Л. Неужели Хозяин вам как-то навредил? — посмотрел на наш загадочный вид охотник.

— Да тут без тебя и без нас Серёга от страха чуть Богу душу не отдал, — сказал, я изучая выражение лица эвенка.

От моих слов у Николая в глазах промелькнула тень тревоги. Он молча снял лыжи и, войдя в избушку, внимательно посмотрел на Сергея.

— Зря мы тебя оставили. Бабушка говорила, чтобы все держались вместе.

— Так ведь это ты вздумал отправиться на охоту, не я, — напомнил я ему.

— Наверное, я виноват, — согласился эвенк. — Больше не повторится. Буду тебя слушать.

— И повиноваться! — проворчал H.Л.

— Ладно, — опустил голову проводник. — На той стороне наткнулся на стадо дикарей. Сотни три, не меньше. Часа четыре за ними шёл, но не догнал, — начал рассказывать о своих приключениях эвенк. — Олени перешли Орловку, и теперь они прямо на нашем пути. Хорошо бы одного для себя добыть.

— Мы сюда обжираться пришли? — спросил его Н.Л. — Если так, как ты говоришь дело пойдёт, мы все станем жирными, как ты. Вот с такими пузами, — показал Н.Л. объём живота руками.

— У меня что, такой мамонище? — возмутился эвенк.

— Даже больше, если ты намереваешься сожрать целого оленя, — не моргнув, посмотрел на него Н.Л. — У нас продуктов девать некуда, а тебе всё мало?!

— Неплохо бы мясо оставить на Язёвой. Когда возвращаться с водораздела будем, настанет весна, в тайге в такое время голодно… — не сдался охотник.

— Ладно, делай как знаешь, — не стал спорить с Николаем Н.Л. — Вижу, боишься, что с голодухи займёмся людоедством?!

— Да не боюсь я, просто думаю о весне, — уселся за стол эвенк.

На следующее утро мы снова двинулись на север. Эвенк шёл впереди, торя дорогу, а мы, по очереди сменяя друг друга, тянули нарты.

На этот раз везти сани было полегче. Часть поклажи мы оставили в избушке, да и снег не был таким рыхлым, как за гарью. Шли без особых приключений. Останавливались редко, мало говорили. Каждый погрузился в свои мысли. Первая ночь у костра посреди бора прошла без эксцессов. И в душе у меня возникла надежда, что Хозяин от нас отстал, и больше мы с ним не пересечёмся. Но как показало будущее, я крупно ошибся… Мы подошли к Язёвой только к концу третьего дня. Помешали встретившиеся на нашем пути покопы северных оленей. По ним идти с нартами было практически невозможно. Пришлось искать обходные пути по мелкачу ближе к реке, на что ушла уйма времени.

Маленькая избушка на Язёвой могла вместить только двоих, поэтому было решено Лихачёва Колю положить с худосочным Сергеем, а мне улечься на полу. Быстро натопив ветхое помещение, мы наскоро поели, попили чаю и, обсудив планы назавтра, улеглись на ночной отдых. Сунув под себя какой-то старый мешок, я улёгся в своей кырняжке на пол, а голову в капоре положил на порог жилища. Замёрзнуть я не боялся, в такой одежде можно было спать прямо на улице. Но не успели мы задремать, как из-под лежанок с громким лаем выскочили наши собаки. Обе лайки, пробежав по мне, открыли лапами дверь и с визгом и лаем устремились под яр на реку. Минут через десять где-то ниже по Орловке еле слышно раздался их лай.

— Ну, что будем делать? — прозвучал в темноте голос Н.Л.

Я зажёг спичку и увидел своего друга сидящим на лежанке, в руках с оружием.

— Что будем делать? — опять повторил он свой вопрос, глядя пристально на Лихачёва. — Ты можешь объяснить, что происходит?

Очевидно, тон и настойчивость спрашивающего на эвенка подействовали.

— Или те, или эти! — проронил он крылатую фразу.

— Кто такие те или эти? — поднялся я на ноги. — Можешь ты нам сказать или нет?

Мы зажгли свечу и все трое обступили эвенка. Несчастный охотник как затравленный зверёк съёжился на своей постели. Его глаза смотрели на наши лица, и в них было столько мольбы и ужаса, что и я, и Сергей невольно от него отступили. Не сдавался только Н.Л. Он демонстративно достал из кармана коробок спичек, поднёс его к огню и подсчитал.

— Семьдесят штук, Коля. Сейчас спустим с тебя штаны, достанем твоё хозяйство, а я буду поджигать спички, — для наглядности он зажёг одну из них, — и подносить к тебе… Интересно, сколько ты вытерпишь? Думаю, на двадцатой заговоришь. Если не на двадцатой, то на семидесятой точно расколешься! Иначе останешься без шутильника.

От слов H.Л. узкие глаза эвенка округлились и полезли на лоб. Видя такую картину, несмотря на серьёзность положения, я схватился за живот.

— Он шутит, Коля, шутит! — успокоил я эвенка. — Не думай, что он всерьёз. Но поверь, мы должны знать, что происходит!

— Я не могу вам сказать, иначе потеряюсь в лесу и умру — такое поверье, — чуть не плача прошептал Лихачёв.

— Всё ясно! — обнял его Н.Л. — Прости! Ты я вижу, совсем не понимаешь шуток. Больше я так шутить не буду.

Но в этот момент как ни в чём не бывало в избушку вернулись наши собаки.

— Ну что же, заходите — милости прошу, — показал я им на их место под лежанкой.

— Могли бы они рассказать, мы бы не гадали, — заметил Старков.

— Думаю, что сегодняшний концерт окончен, теперь можно спокойно спать, — сказал я, укладываясь на своё место. — Утро вечера мудренее.

Когда все улеглись и огонь в избушке погас, я спросил Николая:

— Сколько нам ещё до Якынр, Коля?

— Километров двадцать, не больше, — нехотя ответил тот.

— Я вспомнил, что в озере живут какие-то зверюги, что-то вроде ящеров. Неужели и вправду оно не замерзает?

— Не замерзает, потому туда и уходят на зиму выдры, — сказал эвенк. — Скоро сам увидишь.

Я встал ещё затемно, чтобы за мною не увязались собаки, подпёр в избушке дверь и, захватив ружьё, пошёл на лыжах по еле заметному в предутреннем мареве собачьему следу. Вот лайки спустились на лёд речки. Я шёл тихо крадучись, часто останавливаясь и прислушиваясь. Здесь собаки почему-то припустили галопом!

«Куда это они?» — промелькнуло в голове.

Я прошёл поворот, потом второй. Уже совсем рассвело, когда я стал огибать поворот третий. Стараясь скользить по снегу неслышно, я вышел на небольшой плёс. И то, что увидел на противоположной его стороне, меня потрясло, напугало и привело в ярость.

— Так вот ты каков, так называемый «Хозяин»?

Меня метров с пятидесяти спокойно рассматривало огромное лохматое существо. Оно было около двух с половиной — трёх метров росту, одетое в тёмно-бурую густую шерсть, чуть сутулое и по виду очень мощное.

— Вот и встретились! — сказал я ему. — Ну что же попробуй меня напугать! Что, не могёшь? — вскинул я свой «зауэр», но спустить курок почему-то не смог.

Гнев куда-то сам по себе исчез. Я смотрел на разглядывающее меня чудовище, и мне захотелось ему сказать: «Пойдём, напою тебя чаем, накормлю. Ты кору краснотала грызёшь, у нас там вкуснее…»

Но сказал совсем другое.

— Оставь нас в покое, мы тебе не враги, чулукан. У меня своя дорога, у тебя своя.

Зверюга, слушая мои слова, перестала двигаться, некоторое время он стоял, наклонив голову, а потом, повернувшись, спокойно пошёл по заснеженному кочкарнику в ельник. Если бы я захотел, то легко мог бы уложить его выстрелом в спину. Но чудовище было уверено, что этого не произойдёт.

«Значит, ты ещё и телепат, — послал я ему свою мысль вдогонку. — А вообще, я рад знакомству! Удачи тебе!»

По следам я увидел, что наши собаки подходили к пасущемуся сибирскому йети метров на десять. Сначала, видимо, облаивали его, а потом, поняв, что он им не враг, а скорее знакомый из леса, успокоились. Я нашёл место, где чулук объел целую заросль краснотала.

«Надо же, ест всё подряд, даже кору, — подумал я. — А может, он и не ел, а от чего-нибудь этой корой лечился? В этих краях с мясом у такого, наверняка, проблем нет… С его телепатическими способностями можно, наверное, всё. Сергея чуть на тот свет не отправил! Но почему на меня не подействовала его магия? Я ведь не испугался. Может, сработал бабушкин оберег? Скорее всего, так оно и есть. Поэтому чулукан и стоял такой растерянный. И выслушав мои претензии, счёл нужным уступить мне дорогу. Ну и шаманка! Ну и бабушка! Вот это уровень!» — восхищался я про себя, возвращаясь в избушку.

Когда я подошёл к домику, никто уже не спал, дверь была настежь открыта, и в избушке горела «буржуйка».

ж, — Ну что, видел кого-нибудь? — задал мне вопрос Н.Л. — Кто их, — показал он на привязанных собак, — каждую ночь выманивает?

— Николай прав, — качнул я головой в сторону побледневшего эвенка. — Хозяин леса! Здесь владения очень сильного духа. Очевидно, он собакам снится.

— И они на него потом в лес бегают полаять, да? — покачал, глядя на меня, головой Н.Л., дескать, с тобой всё ясно — тоже решил поиграть в тайну.

Но что мне было делать? Рассказать всё как есть? Наверняка сделают вид, что поверили, но между собой перемигнутся, мол, парень спятил…

— Вообще-то я духу сказал, чтобы он нас больше не беспокоил, — добавил я.

— И он тебе пообещал, да? — съехидничал Н.Л.

— В общем-то, пообещал.

— Слышали, сорока прострекотала — наверное, это голос духа… Голос сороки-белобоки. Давай к столу и пойдём закладывать новые площадки, — улыбнулся своей весёлой улыбкой Н.Л.

Когда вечером мы остались наедине с Колей, я ему сказал:

— Видел я твоего Хозяина, даже поговорил с ним. Правда, за Серёгу и за бессонные ночи чуть его картечью не полосанул. Но потом раздумал. Не захотел стать Геростратом.

— А этот Герострат что, чулукана застрелил? — вытаращив на меня глаза, спросил эвенк.

— Да нет. Он чулуканов не убивал. Просто сделал одно паскудное дело. Я чулуку прямо сказал, чтобы к нам больше не лез.

— И он тебя стоял и слушал?! — волосы у эвенка встали дыбом.

— Стоял и спокойно слушал. А куда ему деться, если мы встретились?

— Но ведь он легко мог тебя убить!

— Это я его мог навылет! — не понял я эвенка.

— Тебя спас от смерти бабушкин оберег! Чулуканы, если захотят, могут мыслью остановить наше сердце, сделать человека дураком.

— Наверное, он не захотел? — предположил я.

— Не смог! — твёрдо сказал эвенк. — Не справился ни с тобой, ни с бабушкой!

— Ни с духом амикана, — напомнил я.

— Дух амикана тут ни при чём. Ни один медведь не может противостоять чулукану. Противиться его воле может только сильный шаман, очень сильный! Моя бабушка шаманит, но она слабая шаманка. Дедушка был сильнее её, но и он боялся чулуканов.

— Так выходит, я у тебя шаман?

— Нет, ты не шаман, но в тебе что-то такое, чего боятся даже шаманы. Например, моя бабушка тебя уважает, но и боится.

— Это почему? Неужели я такой жуткий? — к горлу подступила обида.

— Ты не жуткий, но тот, кто стоит за тобой, сильнее самых сильных духов. Так сказала моя бабушка. И дело не столько в обереге, Гера, сколько в тебе.

С этими словами эвенк дал понять, что разговор окончен. Полночи я лежал и думал над услышанным. В метре от меня мирно дремали наши собаки. Никто их больше не беспокоил. И я знал, что теперь так и будет. Чулук меня отлично понял и уверен, что мы, посетившие его лес люди, ему не враги. С этими мыслями под утро я кое-как уснул.

К озеру Якынр мы вышли через день. Николай ошибся, до него было не двадцать километров, а все сорок, потому что идти из-за оленьих покопов нам пришлось не по борам, а по пойме вдоль Орловки. Мы обошли стороной место силы и двинулись на север. По словам эвенка, там, где потерялся Юрий Петрович, видны на земле какие-то концентрические круги. Высотой они сантиметров двадцать пять — тридцать. И заметны они в основном благодаря ягельнику: на кругах олений мох почти отсутствует.

— Тогда, — сказал Николай, — осенью из-за снега мы ничего не увидели. Сейчас тем более не увидим. На место силы надо идти весной или летом.

— Мне что-то не очень хочется, — припомнил я исчезновение Сурова. — И мы хорошо сделали, что стороной обошли тот бор.

— Нам ещё долго? — спросил Старков эвенка.

— Подходим к кочевой дороге. Ещё немного, и мы будем на ней.

— А как ты узнаешь, что пришли туда, куда надо? — посмотрел на него H.Л.

— По затёсам, — просто сказал проводник. — Они там особенные. Скоро сами увидите.

И, действительно, примерно через час Николай показал на старую сосну, с вырезанной на её коре стрелкой. У стрелки было два конца, один указывал на юг, другой — на север.

— Туда — путь на Ингару, по-теперешнему на Чулым, — показал охотник. — А сюда, прямо на полюс! Для интереса проверьте по компасу.

H.Л. достал из кармана свой старинный дореволюционный компас и, сверив с ним направление стрелки, пробасил:

— Дороги я не вижу, но стрела на самом деле показывает направление юг-север. Ну что, разворачиваемся?

— Мы уже повернули, — сказал я.

— Справа от нас озеро, впереди водораздел. Ночевать будем на северной стороне Якынр, там есть сушняк. А дальше придётся туго. Дров на болоте почти не будет, — добавил Николай.

— Что же тогда делать? Мороз-то по ночам за тридцать, — погрустнел Серёжа.

— От ветра сделаем снежный заслон, тогда и маленького костерка вполне хватит, — успокоил его эвенк. — На небольшой огонь дров всё равно наберём.

Через несколько минут в просветы между вековыми соснами мы увидели озеро. Гигантская покрытая льдом и снегом гладь!

— Ну и где твои проталины? — спросил я проводника.

— Когда пойдём по его берегу, ты их увидишь, — невозмутимо сказал охотник.

Через полчаса мы на самом деле оказались на берегу озера. Идти стало совсем легко. Уплотнённый ветрами снег легко мог держать человека. Наши собаки с радостью убежали далеко вперёд, и через несколько минут на озере раздался их еле слышный лай.

— Однако выдру держат, — прислушался Лихачёв. — Больше некого.

— Выдру! — отозвался H.Л. — Ёе же спасать придётся, иначе заедят! Вот не было печали — так черти накачали!

— Зачем спасать? Из неё же шапка, какая! А если лыжи подшить? — не понял эвенк.

— Шапки у нас, Коля, у всех есть, да и с лыжами в порядке, а сырая шкура, хоть и не много, но весит. Пусть себе живёт, если, конечно, от собак сумеет отбиться, — схватил я поводки лаек.

Когда я прибежал на место драки, то увидел крупную выдру, которая, забравшись на наклонённое над водой дерево, с отчаянием обречённого отбивалась от наседавших на неё со всех сторон лаек. Зверя спасало только то, что собаки никак не могли её достать. Не позволяла высота дерева, куда она забралась. Не будь этой старой ветлы, зверьку бы давно пришёл конец. Кое-как поймав собак и посадив их на привязь, я повернулся к выдре. Та сидела на своём месте и с интересом наблюдала за моими действиями.

— Ну вот ты и спасена, можешь идти своей дорогой, — потащил я за собой упирающихся собак.

«Интересно, куда же она шла, эта выдра?» — возник в голове естественный вопрос.

И я взглянул на озеро. В двухстах метрах от берега виднелась огромная чёрная полынья. В метрах ста от первой — вторая!

— Так вот куда ты спешила! — ещё раз посмотрел я на сидящую на ветле выдру. — Выходит, что эвенки правы. Озеро дышит! Оно всё в огромных полыньях. Живут в нём ящеры или нет, не важно. Удивительно то, что в лютые морозы его гладь не замерзает!

Сделав для себя такое открытие, я направился догонять ребят.

Как и говорил наш проводник, первую ночь на древней кочевой дороге мы провели на северной оконечности озера. Здесь было много сушняка, и надья у нас получилась как полагается.

Но второй ночлег на чистом, плоском, без единого деревца бескрайнем болоте сулил быть мучительным.

— Надо наломать мелкой сухой сосны, хоть редко, но она есть, — распорядился Николай, останавливаясь. — Здесь всегда ветра, даже в мороз, поэтому давайте готовить серьёзный бивак. Если ночью начнёт дуть, нам несдобровать.

Ребята, бросив нарты, занялись поисками мелкого болотного хвороста, а мы с Николаем, достав из мешка ножовку, занялись приготовлением снеговых кирпичей. У эвенка была идея построить четыре стенки и внутри них развести маленький костёр. Но в ходе работы мне удалось подкинуть ему идею о возведении круглого помещения наподобие эскимосской иглу.

— Ты давай строй, а я буду тебе таскать снег, — согласился эвенк. — Я тунгус, в эскимосы записался ты. Так что, давай, — подбодрил он меня.

Нечто подобное раньше я уже возводил, поэтому, быстро начертив на плотном снегу круг, я начал строительство. Через час ко мне присоединился H.Л.

— Всё равно в округе нескольких километров сушняка нет. То, что было, вон! — показал он на небольшую горку хвороста. — Вся надежда на твою иглу. Поэтому давай сооружать её вместе.

На закате наше убежище фактически было готово. В отличие от эскимосского, на сферическом его потолке для выхода дыма мы оставили небольшое отверстие.

— Давайте возьмём снеговой камень и, когда дрова прогорят, им заткнём нашу дырку, — сказал Старков. — Как никак будет немного теплее.

— И здоровенной снежной плитой закроем вход, — развил я его МЫСЛЬ.

Помещение было небольшим. Каких-то четыре шага в диаметре. Но оно нас вполне устраивало. Правда, от нашего сушняка дым стоял в нём такой, что мы не знали куда от него деться. Почему-то тяги никакой не было. Он наполнил иглу, и дышать можно было только лёжа.

Ну и придумал же ты хоромы! — ворчал эвенк. — Поставили бы стенки из снега и хватило бы.

— Но мы же, фактически, без дров! — оправдывался я. — Так дыры заткнём, надышим, понятно, что будет не тепло, но всё равно, не как на улице…

Мы кое-как вскипятили чай и даже обрадовались, когда, наконец, наши дрова закончились.

— Лучше в холоде, но хоть можно дышать, — философски заметил Н.Л.

— Я за всю жизнь столько не плакал, сколько сегодня, — вытирая воспалённые глаза, улыбнулся Сергей.

— В таком случае, затыкаем дыры и превращаемся в эскимосов! — скомандовал я.

— Это вы с Николаем у нас заделались эскимосами, так одеты, что вам и на улице можно, а что с нами к утру будет? — погрустнел Н.Л.

— Думаю, что все нормально, сейчас мы принесём всем наши одеяла и ещё мою куртку. Под всем двойным да на оленьей шкуре с собаками под боком — вам будет не хуже, чем нам! — успокоил я ребят.

Через несколько минут, запаяв все щели в снежной хижине, мы улеглись рядом друг с другом с намерением поскорее уснуть. На самом деле в иглу с каждой минутой становилось всё теплее и теплее.

— Надо же, — сказал Н.Л. — И вправду жить можно! Самое большое минус десять, а за стеной все тридцать, а то и больше!

— Вот видишь, — сказал я. — А вы не верили! Завтра встанем как огурчики!

Но ни назавтра, ни напослезавтра мы из своей снежной хижины так и не ушли. Ночью над тайгой начал бушевать сильный ветер, а под утро разразилась такая пурга, что невозможно было выйти из хижины. Ветер валил с ног, а снег забивал глаза и проникал во все отвороты на одежде.

— Что бы мы делали за твоими эвенкийскими стенками без топлива? — кольнул Николая Н.Л. — То ли дело — эскимосская хижина! Скоро мы в ней все обэскимосимся, обратно придём, на эскимосском разговаривать будем…

— Бабушка говорит, что и предков эвенков, и предков остяков, и предков всех других народов Сибири научили жить на Севере древние эндри. Потому ты и стал строить снежный чум, что знал, как он делается, и знания о его строительстве у тебя в крови. Н.Л. тебе помогал, как будто всю жизнь лепил такие вот хижины. А мы, — показал он на холодные снежные стены норы, — в снегу рыть не умеем…

От сказанного эвенком мы все растерялись. Николай указал нам на родовую память! И на самом деле мы строили с Н.Л. снежный домик ни как попало, а именно таким, каким он должен быть. А кто нас учил? Просто взялись в состоянии стресса.

— Так что, не обэскимоситесь! — заключил эвенк. — Это когда-то предки эскимосов обэндрились. Или обрусились…

— У тебя не бабушка, а настоящий профессор по истории Сибири, — сказал Н.Л. — Да и ты не так прост, уж очень внимательный.

Под слоем снега и завывание ветра мы спали, ели и разговаривали. Безделье всех сильно угнетало. Но делать было нечего. Пурга на безбрежной равнине — страшнее не придумать! Идти в такую погоду было невозможно. Но, наконец, под утро третьего дня ветер стих. Вместо него ударил мороз. Поэтому, наскоро собравшись, мы, как говорил эвенк, погнали свой аргиш дальше. Решено было на обратном пути снова заночевать в снежной хижине. Наш проводник намеревался к вечеру пересечь болото и выйти к тымским борам. Ночевать снова без дров нам не хотелось.

— А где те курганы, о которых рассказывала твоя бабушка? — видя перед собой сплошную равнину, спросил я Николая.

— По её рассказам, они будут от нас справа на границе с борами, мы как раз туда и идём.

По свежему снегу в мороз нарты шли тяжело, поэтому нам приходилось часто меняться. Но, несмотря на это, все быстро устали.

— Что же делать? — спросил у проводника Старков. — Неужели ты надеешься дойти до леса?

— Другого выхода у нас нет. Если до бора не доберёмся, то в такую стужу ночевать придётся, как в прошлый раз.

— Впереди, похоже, сквозь морозную дымку виден лес? — всматриваясь вдаль, высказался я. — До него километров десять, но время ещё есть — должны успеть…

И, действительно, где-то через час, на пути стали попадаться редкие маленькие сухостои. Потом их стало всё больше и больше, и постепенно они перешли в сплошной сухой мёртвый лес.

— Здесь сушняка море! — огляделся Н.Л. — Теперь всё в порядке. Можно ночевать.

Через несколько минут запылал большой жаркий костёр. Стал кипятиться чай и готовиться ужин.

— Завтра пойдём к курганам, — сказал эвенк. — Они по приметам рядом. Кругом, вокруг них, должна быть мёртвая, как здесь, сосна, а на холмах зелёная. Так что мы эти курганы отыщем легко.

На самом деле так и произошло. Когда сквозь частокол мёртвого погибшего леса я увидел высокий, поросший зелёной сосной холм, у меня от волнения чуть не выскочило из груди сердце. Огромный, вытянутый с востока на запад курган с идеальными ровными очертаниями.

— Несомненно, перед нами холм рукотворный, — оглядывая его крутые склоны, констатировал H.JI. — И родовой, я где-то читал, что в длинные курганы хоронили людей из одного рода. Подобные насыпи стоят не то на Псковщине, не то на Смоленщине… Только этот намного больше тех, о которых я читал. Какая у него высота?

— Метров двадцать, не меньше, — прикинул я. — А каким он был, когда его возводили!

Мы обошли курган и увидели, что в метрах двустах от него стоит точно такой же! Я почти бегом бросился к нему и, обежав насыпь, убедился, что за ней на таком же расстоянии стоит ещё один.

— Да тут целый лес курганов! — догнал меня H.Л. — Наверняка за ним будет ещё.

— Сейчас узнаю! — махнул нам Старков, направляясь к дальней насыпи.

Обойдя её, он вернулся и жестом показал, что там за курганом тоже самое.

— Мы, похоже, находимся на древнем некрополе! Сколько ему лет, если сейчас вокруг него сплошное болото?

— Я тебе скажу, — посмотрел на меня H.Л. — Самое маленькое — 8 тысяч! На эту цифру указывают расчёты бурения торфяников. Работая над диссертацией, я интересовался возрастом болот. Отсюда и данные. Давайте посчитаем, сколько же всего здесь курганов?

— И хорошо бы составить план.

— Хочешь заняться научной работой? Одобряю! Но как только попытаешься её опубликовать, тебя тут же смешают с грязью, — положил мне на плечо свою крепкую руку H.Л.

— Хотя бы для себя, а не для публикации, — посмотрел я на него.

— Тогда мы с тобой! Пойдём считать и составлять план, — оглянулся H.JI. на членов экспедиции.

Для того чтобы сосчитать и описать все найденные нами курганы, потребовалось два дня. Насыпей оказалось двенадцать. Расположенные в ряд по три, все вместе они составили громадный квадрат. Каждая сторона квадрата, по нашим измерениям, протянулась примерно на полтора километра.

— Вот это да! — восхищался H.Л. — Какая грандиозная работа! Интересно, откуда строители взяли столько грунта? Не шуточное дело: высота курганов метров двадцать, ширина около сорока, а длина все восемьдесят, а то и сто!

— Интересно, что внутри курганов? — спросил Сергей. — Неужели одни только кости?

— Я слышал, что один такой курган раскопали у нас в Колпашевском районе на речке Ёлтырева.

— Кто? — спросил я Старкова.

— Я их не знаю. Это было лет пять назад.

— И что в нём нашли?

— Когда взломали брёвна зарытого в курган сруба, то внутри обнаружили три громадные залитые воском книги.

— Книги?! — не поверил я услышанному.

— Да, книги.

— И куда их дета? — спросил внимательно слушающий Сергея H.JI.

— Сообщили куда следует.

— Это куда же?

— Понятно, что в КГБ.

— А причём здесь КГБ? — удивился H.Л.

— Не знаю! — развёл руками Серёжа. — Слышал, что место сразу же оцепили и туда прилетели вертолёты.

— А что потом стало с теми, кто эти книги нашёл, ты знаешь? — спросил я Сергея.

Услышав мой вопрос, Старков почему-то растерялся.

— Один вскоре утонул, а другого, я слышал, убила собственная же жена. Так получается, смерти были не случайны? — спросил он.

— А ты как думаешь? — усмехнулся H.Л. — Случайностей, дорогуша, в мире не бывает! Пора бы для себя нам это уяснить…

— Что же нам делать с этими курганами? — оглядел я своих спутников.

— Бабушка говорит, что о холмах рассказывать никому не надо, иначе найдутся люди, которые эти насыпи разрушат, — показал на курганы эвенк.

— Что же, последуем совету твоей потрясающей бабушки. Она на самом деле намного мудрее всех нас, — сделал я из услышанного от Старкова вывод. — Будем молчать и копить факты, да такие, чтобы от них нельзя было отвертеться.

— Отвертеться-то от них будет нельзя, но можно сделать вид, что никаких фактов нет и никогда не было, — горько усмехнулся H.JI. — Старая надёжная технология, принятая консерваторами науки

— Пусть будет так, но мы всё равно станем работать. Копить и копить то, что сможем. Думаю, что в общей копилке новых фактов наш вклад займёт какое-то место.

— Что же я полностью с тобой согласен, — протянул мне руку Н.Л.

— Осталось посмотреть город. Вернее, то, что от него уцелело. Когда мы его увидим? — обратился я к проводнику.

— Завтра вечером, — уверенно сказал охотник.

На закате следующего дня мы на самом деле подошли к тому, что эвенки и селькупы называют городом. Впереди нас возвышался покрытый снегом вал, и когда мы на него поднялись, то поняли, что перед нами погребённые под почву и снег руины древнего города. Вал, на котором мы стояли, опоясывал то, что когда-то было внутри него, уходя куда-то далеко в бор.

— Интересно, каков периметр этой крепости и какой высоты в древности был её вал? — высказал вслух свои мысли Н.Л.

— Длину стен мы сможем завтра измерить, — сказал я. — Но и только. Всё остальное для нас загадка.

Мы долго сидели ночью у горящего костра, думали и разговаривали о том времени, когда здесь, рядом с вершиной Тыма, бурлила жизнь в этом городе.

— Интересно, чем они занимались, как их там — эндри? — спросил сам себя Н.Л.

— Наверное, климат был другой, — сказал я. — Во всяком случае, таких вот болот, как сейчас, тогда, когда жил этот город, здесь не было.

— А что было? — спросил Сергей.

— Скорее всего, холодная северная степь. Лес рос только вдоль рек, да и то редкий. По степи бродили болынерогие олени, овцебыки, носороги и мамонты. Мясного зверья хватало, но, наверное, были у жителей этих мест и домашние животные, например, прирученные туры, лошади и собаки. Колина бабушка считает, что ещё и мамонты, — качнул я головой в сторону эвенка.

— Значит, в основном занимались скотоводством, рыболовством и охотой, — сделал заключение Н.Л.

— Может, что и выращивали, как викинги в Гренландии — тот же ячмень.

— Или бананы! — рассмеялся над своей шуткой H.JI.

Утром мы занялись обследованием вала. Удивило то, что он шёл чётко по окружности.

Обойдя по валу крепость, мы отыскали места, где по-видимому, когда-то были ворота.

— Интересно, с кем они воевали? — не переставал удивляться H.JI.

— Либо между собой, либо с родами неандертальцев?

— А может, это всего лишь периметр защиты от диких животных, — сказал Старков.

— Ничего себе защита! Сейчас высота не менее пяти метров, а тогда было все десять! — покачал головой Н.Л.

Длина вала оказалась по нашим меркам не менее четырёх километров

— Не маленький! — заключил эвенк. — Были бы валы покруче, в этом городе оленей можно пасти, они из него никуда не убегут.

— Только на проходы ограду поставить и всё, — добавил Старков.

— Ну что, завтра переходим Тым и идём в сторону Ваха? — обратился я к членам нашей маленькой экспедиции. — Хочется убедиться, идёт кочевая дорога дальше на север или нет.

— Смотри, февраль уже на исходе, — заметил Н.Л. — Во второй половине марта могут начаться оттепели. Как бы нам по воде не пришлось вылазите.

— Март в этих местах ещё зимний месяц, — сказал эвенк. — Тепло не придёт.

— Тогда идём дальше, я только за! — кивнул головой Н.Л.

— Ты дорогу завтра найдёшь? — спросил я эвенка.

— Конечно! — удивился тот моему вопросу. — Надо увидеть стрелу, а дальше по затёсам и старой просеке. На ней либо сосновый мелкач, либо березняк.

— Ну что же, ещё раз здесь у города переночуем и завтра на Вах.

— Хорошо бы баньку организовать, — вздохнул Старков. — Вот бы избушку встретить!

— Может, повезёт, и найдём избушку. Тут ведь тоже кто-то охотится, а то у меня от грязи на голове колтун вот-вот заведётся, — засмеялся я.

Переночевав на старом месте, мы перешли Тым и к середине дня вышли на пустую охотничью избушку, рядом с которой стояла и маленькая банька.

— Как по заказу! — обрадовался я. — Нас, наверное, Хозяин к баньке вывел?

— Не к баньке, а на дорогу, — показал на стоящие берёзы эвенк. — Эти берёзы растут на древней кочевой тропе. Посмотри, слева и справа от них сосняки. Завтра по ним и двинемся.

— А где же стрелка?

— Стрелку ты ещё увидишь, и не одну, — заверил меня охотник.

В баньке пришлось мыться только по одному, вдвоём в ней было не повернуться. Зато избушка оказалась просторной, с полом и хорошей глинобитной печью. Поэтому на общем собрании решили после бани хорошо выспаться. Утром, внимательно осмотрев зимовье, эвенк сделал странное заключение. По его мнению, избушку построил не охотник, а кто-то другой. В избушке не оказалось ничего, что обычно оставляют в своих жилищах охотники. Ни старых патронов, ни гильз, ни капканов.

— Странно, — почесал затылок Николай. — Зачем она вообще здесь стоит? Кто её построил?

Так и не разобравшись, чьи эти хоромы, двинулись дальше. Мы шли по бору рядом с берёзовым насаждением, которое иногда переходило в сосновый мелкач. Через пару часов хода у кромки болота эвенк остановился и показал на вставленную в старый сосновый пень деревянную стрелу.

— Вот вам и стрела! Всё как обещал! — засмеялся он своей удаче.

— Сколько же ей лет? — удивился H.JI.

— Не много. Самое большое три или пять, — подумав, сказал охотник.

— Значит, кто-то здесь бывает и продолжает хранить этот путь. — констатировал факт Старков.

— Получается, что бывает! — сказал я. — Но кто?

— Может, старообрядцы? — предположил Н.Л. — Или сымские эвенки?

— После коллективизации все эвенки осели, и эта дорога опустела, — повернулся к Н.Л. Николай. — Но стрела-то стоит, и там, за водоразделом, то же самое! Как объяснить такое?

— Меня интересует другое: кому нужна в наше время эта древняя кочевая дорога? — перебил я Н.Л.

— Действительно, кому она нужна? — пожал плечами Старков. — Олени и лоси в дорогах не нуждаются.

— Похоже, мы столкнулись с чем-то таким, чего не в состоянии понять, — сказал Н.Л. — Если так, то советую на эту тему голову не ломать. Если эта меридиональная тропа уходит и за Сым, то можно считать, что мы со своей задачей справились. Не идти же нам по ней до океана?

С логикой H.Л. все согласились. Решено было выйти на Сым и оттуда повернуть назад по своей же накатанной лыжне.

— Если её не занесёт снегом, — проворчал эвенк.

— Жаль, что не сможем увидеть Ваховские бора, — потужил я.

— Отсюда до Ваха километров двести, не меньше, а то и поболее, — остудил меня H.Л. — Нам всё равно не успеть. Вот-вот начнутся оттепели, и что тогда? Придётся идти по ночам, а днём отсыпаться?

— Я же говорил вам, что в марте здесь, в Сымском крае, зима, — напомнил эвенк. — Но я согласен, до Ваха слишком далеко, а до Сыма километров пятьдесят, не больше.

— На Сым, так на Сым! Лишь бы не сидеть на месте, — засмеялся я.

Через несколько часов ходу мы опять вышли на оленьи покопы, и

нам пришлось снова делать изрядный крюк. Сразу на кочевую дорогу выйти не удалось, поэтому ночевали где попало. Дров было вдоволь, шёл мелкий снег, в воздухе чувствовалось приближение весны, но настроение почему-то было подавленное. Все осознавали, что скоро наши приключения закончатся, и мы по своей лыжне устремимся назад в суету мелких обыденных событий.

Назавтра в поисках старого маршрута мы набрели на стадо пасущихся оленей, и Николай выстрелом из своей винтовки добыл небольшого молодого быка.

— Мяса у нас теперь сколько хош! — веселился он, снимая с оленя камусы.

— Ну, а куда мы его денем? — охладил радость эвенка Н.Л.

— Как куда?! Есть будем!

— А ты что, голодный? Почти каждый день по глухарю уписываем, а то и больше, и ты всё наесться никак не можешь?

— Зато глухарей стрелять не надо будет, — защищался тот. — Мясо заморозим и разложим по нартам.

— А тянуть их нам! — не унимался Н.Л.

— Я тоже их тащить буду, — буркнул Николай.

— Сразу обе! — продолжал своё наступление Н.Л.

— Хватит вам зубоскалить! — вмешался я. — Хорошо, что мяса вдоволь, нам ещё идти и идти.

Но двигаться на север далеко не пришлось. Через день мы перешли Сым и, убедившись, что кочевая дорога всё так же уходит в сторону океана, скрепя сердцем повернули на юг. Когда мы снова подошли к странной избушке, то после бани и обильного ужина наш проводник сказал:

— Покойный дедушка мне как-то поведал, что западнее кочевой тропы на водоразделе островами стоят сосняки. Давайте пойдём через них, а не через нашу иглу.

— А найти мы их сможем? — спросил H.Л.

— Конечно! — чуть не обиделся эвенк. — Мы сюда шли по заросшему сверху озеру, потому и не было леса. А свернём — всё изменится. Там будет так — грива — болото, потом опять грива. Идти веселее! И оленей там полно, а на гривах зимние отстой лосей.

— Тебе бы только олени да лоси! Какой же ты всё-таки кровожадный? — снова задел эвенка H.Л.

— Ничего себе озеро! — перевёл я разговор на другую тему. — Закрытое моховым сводом море!

— А откуда ты знаешь, что мы шли по заросшему озеру? — снова обратился к Николаю H.Л.

— Потому что, когда летом по тропе идёшь, мох под ногами качается и прогибается. И оттуда выступает вода. И такая чистая, как в озере. А когда пробьёшь мох палкой, она уходит в глубину в воду. Некоторые кержаки, по рассказам стариков, там, где мы ночевали, даже рыбачили. Пробивали мох и таскали щук в рост человека.

— Так получается, что на самом деле Якынр всего лишь небольшая лужа! Выход громадного озера на дневную поверхность?

— Факты говорят сами за себя…

— Что же пойдём назад борами, — согласился с эвенком H.Л. — А то не дай бог местный Несси чего доброго захочет тобой закусить, ему пробить лёд и мох раз плюнуть. Сгребёт ночью спящего и спасибо не скажет!

Все поняли, что H.Л шутит, но он сделал такую тоскливую мину, от которой на голове зашевелился волос.

— Всё, решено, уходим борами, — поставил я последнюю точку в разговоре.

И на самом деле, идти по своей старой дороге было не интересно. Мы это поняли сразу же, как повернули назад. То ли дело: новый маршрут! Опять свежие впечатления. Другие пейзажи, другой — даже надоевший снег. Эвенк нас не обманул: вскоре на горизонте снежной равнины мы увидели поросшую сосняком гриву, за ней в километре другую, потом третью.

У одной из таких грив, натаскав сушняку, мы заночевали.

— Я вот что думаю насчёт озера: когда-то город, который мы видели, стоял на его берегу, и речка Чудинка, рядом с которой он находится, — древняя протока, соединяющая это гигантское озеро с Тымом, а точнее, Чудинка и его, Тыма, вершина! И она до сих пор течёт из этого безымянного подземного пресного моря.

— Всё, ни в Тыму, ни в Кети я больше купаться не буду, — заявил Н.Л.

— Это почему? — спросил Старков.

— Чтобы мною не закусил местный Несси.

— Как же он тобою закусит? — удивился Серёжа.

— Очень просто, — сделал скорбную физиономию Н.Л. — Из Якынр вытекает Орловка, так? А из подземного, продолжением которого является Якынр, Чудинка или вершина Тыма.

— Ну и что? — не понял Старков.

— Постойте! — остановил я чудачество ребят. — Вот оно что? Водораздельное гигантское озеро в древности было ещё больше, и оно соединяло сразу две реки — Кеть по Орловке и вершину Тыма.

— И ещё Сым, — добавил эвенк.

— Это почему? — спросил я.

— Потому что из подземного озера берёт начало Кольчум и Южный Лунчес.

Услышав от эвенка, что из водораздельного озера берут начало речки, впадающие в Сым, от волнения я вскочил.

— Вы представляете, в каком месте стоял открытый нами древний город! Он соединял собой два бассейна великих рек. Через Орловку, Кеть и Тым — бассейн Оби, а через Кольчум и Сым — бассейн Енисея!

— Значит, и в Сыму купаться не буду, — грустно посмотрел на нас Н.Л.

— Тогда не будешь купаться и в Оби, и в Томи, и в Енисее, — засмеялся Старков.

— В древности летом все пути шли по воде, из открытого нами города можно было попасть хоть на юг, хоть на север — вплоть до океана! Так же, как на восток до самого Байкала и на запад до Урала!

— Заметьте, — посерьёзнел Н.Л. — И зимний кочевой путь проходил с ним рядом, и не только с юга на север, но и с запада на восток. Им и пользовались многие столетия кочевники-оленеводы.

— Вот это открытие, так открытие! — чуть не заплясал я от радости.

— Всё налицо: и курганы, и город, и путь по воде, и зимой по снегу.

— И храм на южном берегу озера, — добавил H.JI.

— Что за храм? — сразу не понял я.

— В том месте силы, где пропал Юрий Петрович.

— Но ведь капище далеко от Якынр?

— Ты же сам сказал, что озеро было больше, — невозмутимо напомнил Н.Л.

Логика Н.Л была железной, получается, что мы нашли и место древнего храма.

— Там сохранились какие-то земляные насыпи и круги, — сказал я.

— Всё удалось! Даже то, о чём и не мечтали, — глядя мне в глаза, улыбнулся Н.Л.

— Что же теперь с таким богатством нам делать? — оглядел я ребят.

— То, что посоветовала нам Колина бабушка, — напомнил Старков. — Ничего в научных кругах пока не разглашать. Иначе найдут причину, как уничтожить курганы и город…

— Вот-вот — устами младенца глаголет истина! — показал на Сергея Н.Л.

— Значит, решено! — согласился я с общим мнением.

Назавтра мороз спал, пришлось оленью кырняжку положить на нарты и одеться в свою старую куртку.

«Скоро нас догонит весна, — думал я, налегая плечом на ремни упряжки. — Хоть бы температура не скакнула выше нуля. Тогда на самом деле придётся идти только ночью».

Мы шли по болоту прямо на виднеющуюся впереди гриву. Ещё издалека было видно, что сосняк на гриве весь выгорел. Часть деревьев упала, а другие обгорелые кое-как стояли.

— Что ты можешь предложить? — спросил я эвенка. — Неужели придётся эту гриву обходить? Была бы она поменьше, а так потратим на обходные маневры целый день.

— Обходить не станем! — сказал Николай. — Попробуем прорваться напрямик. Всё равно гак будет быстрее.

— Что же, тогда вперёд! — скомандовал я.

По завалам из деревьев, благодаря глубокому снегу, идти было можно, хотя и трудно. Особенно тяжело приходилось тем, кто тянул гружёные нарты. Медленно продвигаясь, километр за километром, мы упорно пересекали выгоревшую гриву, невольно думая, когда же она всё-таки закончится?

Наконец усталость взяла своё. И мы решили передохнуть. Усевшись на нарты, развели костёр, но попить чаю нам так и не удалось.

— Что это там за деревом? — вдруг показал мне рукою Старков. — Похоже, какая-то покосившаяся избушка.

Я взглянул в ту сторону, куда он указывал, и увидел упавший на землю охотничий лабаз.

— Ты не знаешь, чей это лабаз? — спросил я Николая.

— И не остяков, и не эвенков, — издали определил амбарчик охотник.

Мы подошли к лежащему на боку строению и стали его изучать.

Лабаз стоял не на двух, как обычно, а на четырёх столбах. Срублен он был в чашку добротно. Потому от удара падающего дерева он и не развалился. Удивило другое: вокруг лабаза всё сгорело. Превратились в пепел сырые живые деревья, а он, давным-давно срубленный, сухой, уцелел? Как это могло случиться? От удивления мы не знали, что и думать.

— Интересно, кто его построил? — обошёл со всех сторон амбарчик эвенк. — И кержаки так тоже не делают. У них крыши, как у эвенков, — односкатные, а здесь два ската.

— И нет дверей, — заглянул под лабаз Н.Л. — Наверное, дверью служит крыша?

— Это специально, чтобы в амбар не залез медведь, — сказал Николай. — Он так крепче. Потому от удара и уцелел…

— Что же в нём хранится? — задал актуальный вопрос Старков.

— Сейчас посмотрим, — скинул лыжи Николай.

— Может, у него есть хозяин? — попытался остановить я его.

— Хозяин наверняка есть, — согласился со мной эвенк. — Но лабаз ему больше не нужен. Он его давным-давно бросил. С того момента, как выгорела грива. Очевидно, решил, что амбарчик тоже сгорел, а может, по другой причине.

— А когда, по-твоему, был пожар? — задал я охотнику вопрос.

— Лет пять назад, не меньше. На некоторых горелых брёвнах стал расти лишайник, — высказал он своё мнение.

— Тогда открывай, посмотрим, — кивнул головой Н.Л.

Мы сняли лыжи, и все окружили лабаз. Николай с Сергеем отодвинули покрытую берестой крышу. И первыми заглянули внутрь.

— Там что-то лежит, — сказал Старков. — Посмотрите сами.

— Неужели, правда? Неужто такое может быть? — побледнел эвенк отходя прочь от лабаза.

— Что ты там такое увидел? — оттащил я подальше крышку.

— Там лежит целиком шаманский костюм! — показал эвенк на лабаз.

— Ну и что? — подошёл я к озадаченному Старкову.

— Костюм не наш, не эвенкийский и не остяцкий.

— Тогда чей же? — заглянул я в открытый лабаз.

— Не знаю! О таких шаманах я слышал только в сказках, — уселся на поваленный ствол охотник.

— Давайте достанем и здесь как следует рассмотрим, — предложил Н.Л.

Пока мы доставали и раскладывали на снегу содержимое лабаза, эвенк сидел в какой-то прострации. Его глаза смотрели в одну точку, и было видно, что он сильно напуган и расстроен, наконец, всё, что лежало в заброшенном лабазе, оказалось перед нами: поразил отлично сработанный, обклеенный берестой охотничий лук. С ним в сшитом из бересты туле лежало десять оперённых со стальными наконечниками стрел.

— Вот диво! — показал на лук со стрелами Старков. — Никогда бы не подумал, что их ещё делают!

— Смотри, ещё одно чудо! — развернул какой-то свёрток Н.Л.

В руках у него оказалась старинная кремнёвая малокалиберная винтовка. К винтовке был приложен шомпол и запас кремней.

— Смотри-ка! В хорошем состоянии! Засыпай порох, пулю и стреляй! — изумился Н.Л.

— А вот какие-то кузнечные принадлежности, — показал на щипцы, маленькую наковальню и молоток Серёжа.

— Всё это нам понятно, — сказал я. — Но кто мне объяснит, что сшито из медвежьей шкуры?

— Николай сказал, что вроде бы чей-то шаманский костюм? — посмотрел на сидящего в прострации эвенка Старков.

Перед нами на самом деле было какое-то странное одеяние. Оно представляло сшитый из медвежьей шкуры длинный кафтан. С головой медведя в качестве накидки и с медвежьими лапами вместо обуви. Ни бубна, ни колотушки рядом с костюмом не было.

— С чего ты взял, что это шаманский костюм? — подошёл я к Николаю. — Скорее всего, маскарадный какой-то. Ни бубна, ни колотушки. И нагрудника шаманского тоже нет!

— Для таких шаманов, как хозяин этого костюма, не нужен ни нагрудник, ни бубен, ни колотушка, — нехотя сказал Лихачёв. — Они входят в свои миры молча, без камлания, но сильнее всех других!

— Что же это за шаманы? — снова спросил я эвенка. — Кто они, какого народа?

— Может, это костюм кетского шамана? — спросил подошедший Н.Л. — В этих местах когда-то и кеты жили.

— Узнаете у моей бабушки, — сказал эвенк, вставая. — Я вам не рассказчик. Всё, что я помню о таких вот шаманах-медведях, — из старинных сказок…

— Придётся забрать с собой всё, что нашли. По крайней мере, лук и кузнечные принадлежности можно передать в университетский музей, наверняка и этот странный костюм тоже, — сказал я. — Во всяком случае, всё это сохранится, а здесь со временем наверняка пропадёт.

Найденные нами вещи мы погрузили на нарты и, преодолев горелую гриву, снова вышли на чистый снег болота. После того, как нашли странный лабаз, стало заметно, что настроение у нашего проводника изменилось. Николай замкнулся: мало стал говорить и почти совсем перестал улыбаться.

— Что-то его гнетёт, — как-то кивнул головой в его сторону Н.Л. — Может, можно помочь?

— Вряд ли, — сказал я. — Похоже, чего-то он боится. Дойдём до стойбища, думаю, всё изменится. Бабушка-шаманка ему поможет лучше нашего.

Обратный путь у нас прошёл без особых происшествий. Через неделю мы оказались в избушке у второй речки. А ещё через два дня, перейдя гарь, поздно ночью мы вошли в эвенкийское стойбище.

— Всё, после такой гонки пару дней отдыхаем, — сказал я, снимая лыжи, — потом двинемся в жилуху. Уже конец марта, и, на самом деле, идти придётся в основном ночью.

— Ночью, так ночью! — согласился Н.Л. — Если мы из Туруханского края благополучно вернулись, то здесь дойдём.

Родные Николая и все остальные эвенки, как всегда, встретили нас радушно. Много было расспросов о передвижении диких оленей и о зимних отстоях лосей. Большой интерес вызвал наш поход в Вершину Тыма и на Сым. Многие пожилые эвенки переселились на Кеть из тех мест и поэтому услышать о родине им было приятно. Но, узнав, что мы не встретили ни на Тыму ни на Сыму никого из их родственников и даже не видели следов эвенкийских лыж, они расстроились.

— Однако, померли там все, — вздохнула Глаша Ивигина, старенькая маленькая старушка, родственница Николая.

— Не померли, — отозвался Борис Леонтич. — Просто, как и мы, перестали кочевать. Оленей сейчас у них мало, живут себе на одном месте, а то и вовсе в посёлки подались.

Хорошо отоспавшись и отдохнув, я, захватив с собой странный шаманский костюм, направился в чум к Колиной бабушке. Как я понял, шаманка меня давно поджидала.

— Ну что, Геша, видел то, о чём я тебе говорила? — не здороваясь, спросила она меня.

— Видел, — сказал я сдержанно. — Даже больше того, что от вас слышал.

— Чулукана хотел стрелить? — косо посмотрела она на меня. — Нехорошо!

— Николай уже успел рассказать! — сконфузился я.

— Он тебя оправдывал. Он твой друг. Чтобы ты ни сделал, для него всё хорошо. Но ты мог согрешить!

— Не согрешил же?

— Не согрешил… За что молодец! — наконец, улыбнулась шаманка.

— А почему нельзя трогать чулуканов? — задал я ей вопрос.

— Трогать их — вредить себе, — сказала бабушка уклончиво. — Вообще, редкий человек может им навредить, ты как раз из таких. Поэтому ггомни: они тоже дети Огды и тоже имеют право на жизнь. Николай сказал, что чулукан тебя послушал и перестал за вами следить.

— Перестал, — кивнул я головой.

— Надо же, не всякого человека чулуканы слушают.

— Наверное, я ему понравился.

— Тем, что поднял на него ружьё?

— Может, и так!

— Наверное, потому, что ты его не испугался и стал с ним разговаривать… — сделала вывод шаманка.

— О костюме, который мы нашли, Коля вам тоже рассказал?

— Рассказал, — спокойно сказала бабушка.

— Он со мной, мы решили его вам показать, — вынул я из мешка странное одеяние.

Наклонившись над костюмом, старушка внимательно осматривала все его части, изучив даже швы, потом, подняв голову, сказала:

— Однако одежда того шамана, который вызволил вашего друга из другого мира.

— Шамана эндри?!

Такое известие чуть не сбило меня с ног.

— Да, шамана народа эндри.

Только теперь я почувствовал дрожь в голосе эвенки.

— Но это не шаманский костюм, — продолжила она.

— А что же тогда?

— Одеяние для предсказаний. Для обращения к далёким предкам. Шаманы эндри не шаманят, как это делаем мы, — продолжила Колина бабушка. — Вместо трёх, они знают двенадцать миров. И могут входить в любой из них. Они не нуждаются в бубне, но всегда пользуются местами силы.

Шаманка говорила о мифических жрецах эндри как о чём-то вполне реальном, что не может вызывать никаких сомнений.

«Сказка какая-то, — думал я, слушая её. — Народ давным-давно исчез. То ли ушёл, то ли вымер, не ясно. От мест его поселений остались одни земляные валы, но старая шаманка говорит о жрецах этого народа так, как будто они всё ещё живы!»

— Николай сказывал, что за водоразделом вы нашли странную избушку с баней, — донёсся до меня голос эвенкийской знахарки. — Та избушка хозяина этой одежды, — показала она на лежащий перед ней медвежий костюм. Значит, он жил либо в Сыму, либо в Ярцево. Скорее всего, в среде старообрядцев-кержаков, — сделала она заключение.

— А почему жил? Вы считаете, что его уже нет, он умер? — спросил я.

— Пошто умер? Это мы ждём смерти, они — эндри, её не ждут. Он из этих мест уехал.

— С чего вы так решили? — не унимался я.

— В лабазе лежало письмо. Оно понятно каждому шаману, — продолжила свой рассказ бабушка.

— Никакого письма мы не нашли.

— Да оно не на бумаге, а в вещах, — улыбнулась моей наивности ведунья. — Лук лежал в направлении восход-закат. На закат смотрели и наконечники стрел. Так?

— Точно не помню, но, кажется, так, — сказал я.

— В берестяном туле десять стрел. Значит, уехал на запад на десять лет.

— А что означает кремневая винтовка?

— То, что он остаётся навсегда хозяином своего места силы.

— А наковальня, клещи и молоток?

— Здесь всё просто, — засмеялась шаманка, глядя на мой ошалелый вид. — Этими вещами он рассказал, чем будет заниматься после переезда. Очевидно, где-то далеко, в одном ему известном месте, по какой- то причине погиб такой же, как и он, хранитель выхода силы. И теперь надо за двадцать лет подготовить другого такого же шамана.

— Откуда вы узнали, что за двадцать?

— А ты видел наконечники стрел? Они же все двойные вилкой. Такими стрелами стрелять только птицу, но не зверя. Однако, все стрелы одинаковые. Растолковать послание можно так: я уехал на запад, места мои остаются за мной. За ними буду следить. Вернусь через десять лет с тем, кого буду десять лет учить…

— А мы всё из лабаза забрали! — пришёл я в ужас.

— И хорошо сделали, — успокоила меня шаманка. — До меня же дошло письмо, значит, всё в порядке. Я его передам кому надо.

— Кому? — само собой вырвалось у меня.

— Шаману остяков. Чтобы он знал, что квельжбат-гула, так селькупы называют людей-медведей эндри, скоро вернётся и не надо никого пускать в его бор у Якынр-озера, — нисколько не раздражаясь, спокойно ответила мне шаманка.

«Квельжбат-гула — вот как зовут жрецов эндри или квелей селькупы», — думал я.

— А как по-селькупски будет мамонт? — задал я новый вопрос Колиной бабаушке.

— Кволи-кожар, — не задумываясь, ответила ведунья.

«Значит, название квели, как и эндри, происходит от слова мамонт. Смысл один и тот же: мамонтовые люди. Или люди, приручившие мамонтов… Одно к одному, что у эвенков, то и у селькупов. Если разное совпадает, значит, здесь истина, — вспомнил я сказанное мне зимой Коли- ной бабушкой. — Всё оказывается так просто! Было бы желание что-то узнать и понять. Но у простых людей такое желание почему-то исчезло. Все заняты только материальными делами. Совсем как насекомые».

От таких мыслей мне стало тоскливо.

«Мы четверо организовали маленькую экспедицию и за два месяца дорог сделали столько открытий! — думал я. — Что мешает другим, вместо того, чтобы слоняться по ресторанам или пялиться в теле-меле, самим попробовать найти ответы на мучающие вопросы? Скорее всего, у пустых людей вопросов просто не возникает. Они и так всем довольны. Проглатывают подсунутую им ложь и рады без памяти! Шутка ли, нам удалось открыть следы древней сибирской цивилизации людей белой расы. Людей, которые, как и мы, говорили на русском языке. Но что теперь с таким духовным грузом делать? Как с ним жить, когда ты знаешь совсем другое? Может, для упрощения жизни взять и всё, что увидели и узнали, забыть? Но сможем ли? Вот вопрос».

В посёлок Центральный мы пришли, как и планировали, ночью. За нами увязался Николай Лихачёв, якобы для покупки продуктов. Утром он ушёл в магазин и, вернувшись, рассказал, что охотовед Локосов, то бишь Ловкачёв и сын заготовителя, молодой парень, только что вернувшийся из армии, узнав о том, что мы ушли в тайгу, поехали на буранах нас искать. Где они были, неизвестно. Но случилась беда. Оба ночью чуть не замёрзли. В настоящее время сын заготовителя лежит в тяжёлом состоянии в больнице Белого Яра. Нам было искренне жаль молодого недалёкого парня, который попал под влияние своего отморозка папаши. И теперь неизвестно, чем для него это всё кончится. Но, с другой стороны, виноватыми в его беде себя мы не считали.

Через неделю мы оба: и я, и Н.Л. были в Томске. Я, рассчитавшись с работы, вернулся в город, а Н.Л. торопился к себе на службу.

— Ну, что будем делать с шаманскими вещами? — спросил я его.

— Наверное, их все можно отдать в наш университетский историко- этнографический музей. Они там, по крайней мере, хоть сохранятся, — посоветовал он.

Я с ним согласился. И мы привезли найденный нами лук, стрелы, кузнечные принадлежности и шаманское одеяние ворожея квельжбат- гула в наш музей. И лук, и железки пошли на ура! Но с шаманским костюмом получилась заминка. Осмотрев его, специалисты по сибирской истории вдруг заявили, что костюм — не что иное, как подделка! И в подделке обвинили меня. Дескать, я решил завести в заблуждение науку: принёс в музей шаманский костюм шамана легендарных квелей, которые жили в Западной Сибири тысячу лет назад! Короче, наш подарок музей ТГУ отверг. А из меня сделал специалиста по фальсификации. По мнению некоторых учёных, я как человек, неплохо знающий историю Сибири, заказал местным аборигенам изготовить это шаманское облачение. Все мои просьбы провести экспертизу кожи костюма были с раздражением отвергнуты. И тогда мы решили оставить нашу находку у себя. Н.Л. забрал костюм на дачу, так сказать, до лучших времён. В конце октября, когда выпал первый снег, мы с Н.Л. в отместку за нелепое обвинение решили подшутить над нашими академиками. И в шесть утра, надев на себя мокасины с медвежьими лапами, я прогулялся по университетской роще и обошёл главный корпус. Сколько было у студентов, когда они пришли на занятия, радости, можно себе представить! Никто из них не испугался, все хотели увидеть Мишу, желающего получить университетское образование. Трухнули некоторые преподы, по рассказам, и те музейные работнички, которые так и не смогли догадаться о происхождении в центре города следов громадного медведя.

 

Глава 21. Рассказ старого фельдшера

Из наивного мальчика, верившего во всё написанное на бумаге, я превратился в другого человека именно тогда, во время первой своей самостоятельной экспедиции.

Толчком всему, что произошло, послужила смерть Юрия Петровича Сурова. Не случись её, может быть, я так бы никогда и не узнал ни о народе эндри, ни о древних кочевых дорогах, ни о городах погибшей цивилизации. О своей экспедиции я как-то поведал «пасечнику». Он внимательно меня выслушал и сказал, что о мёртвом городе на вершине Тыма ему известно и таких городов по притокам Оби и Иртыша множество. Удивила его шаманка-бабушка.

— Похоже, твоя баба Нюра получила свои знания от хозяина медвежьего наряда, — засмеялся седоголовый. — Она знает то, о чём аборигены в своих преданиях обычно умалчивают. Похвально, что она тебя сразу раскусила и стала с тобой работать. Но пока не пойму, зачем? — задумался он.

После приезда из Колы домой в Сургут, сидя на диване и обнимая соскучившихся по мне собак, я во всех подробностях вспомнил тот зимний поход.

«Жив ли Николай Лихачёв? — думал я. — Что сейчас с Сергеем Старковым? Нелохо бы его найти. И чем занят самый надёжный из моих друзей незабвенный Н.Л.? Хранится ли у него тот шаманский костюм? После нашей встречи прошёл целый год, неплохо бы его навестить и об этом спросить. Шаманский медвежий костюм, наряд жрецов-предсказателей легендарных эндри или квелей. Странно, почему именно медвежий? — ломал я себе голову. — И никакой другой? Что-то в этом есть, но что? Вот бы понять?»

Долго не видевшие меня собаки ласкались и что-то пытались сказать на своём собачьем. Но я их не понимал, просто гладил и теребил родные лохматые морды.

— Даю слово, больше так долго от вас не уеду! Я и сам без вас соскучился. Но что делать: так было надо, — говорил я им.

Дядя Ёша просил год-два отдохнуть от свежей информации. Заняться чтением книг и осознанием того, что уже удалось постичь и понять. Но для этого надо было найти такую работу, которая бы позволила всё это сделать. Бесконечные командировки, в которые я ездил, не годились. В конце концов, надо было пересмотреть и своё отношение к собакам.

«Сколько можно их оставлять на попечение соседей? Но куда податься? На буровую нельзя, это ещё хуже, чем моя работа. Тогда куда? Может, вообще уехать из Сургута? Например, в Новосибирск или опять в Томск? Но и там, и там будут проблемы с квартирой. К тому же я не один: у меня эти вот два лохматых красавца. Что же делать?»

Интуитивно я почувствовал, что ответ на вопрос, куда пойти работать, от меня совсем рядом, и он как-то связан с тем, что меня волнует. И тут я внезапно вспомнил рассказ одного старого больного фельдшера. Случилось это через год после моего переезда из Верхнекетского района Томской области в областной центр. От своего знакомого я услышал, что в районе села Нарымского пробурена скважина, из которой стала поступать на поверхность горячая морская вода. Очевидно, вода древнего, ныне исчезнувшего моря. И мне захотелось побывать на той скважине и самому убедиться, так ли это. Я взял напрокат у друга «Казанку», поставил на неё свой старый проверенный временем «Вихрь», запасся до отказа топливом и, зацепившись за идущий вниз по Оби «Ярославец», отправился в район Нарыма к заинтересовавшей меня скважине. Через пару суток я был на месте. Отцепившись от «Ярославца», я завёл свой мотор и, махнув капитану катера рукой, пристал к Чистому Яру — к месту, где геологи пробурили странную скважину. Меня удивило, что у берега стояло десятка полтора разных лодок, а на берегу маячили палатки. Через несколько минут я узнал, что на скважину приезжают лечиться люди. Оказывается, бьющая из- под земли горячая вода запросто лечит многие болезни. Хотя я и был здоров, но искупаться в целебном источнике мне, естественно, захотелось. И я принял решение несколько дней пожить рядом со скважиной. Поискав свободное место, я поставил на берегу свою палатку и отправился купаться и принимать грязевые ванны. В одной из самодельных ям, куда люди наливали шлангом горячую воду, я заметил старого человека. Он сидел одиноко в своей ямке и правой рукой поддерживал висящую у плеча на коже левую руку. Мельком взглянув на зажившую страшную рану, я понял, что человека изуродовал медведь, тем более, что на его шее были видны шрамы от его страшных когтей. Как человек не умер от таких ран, было непонятно. Повалявшись в грязи и приняв ванну, я искупался в чистой воде ближайшего озера и направился к себе в палатку. Подойдя к ней, я увидел снова того старичка, который одной рукой безуспешно пытался развести рядом со своей палаткой маленький костёр. По-быстрому я наломал тонкого сухого хвороста, и вскоре костёр у палатки старого человека запылал. Старик поблагодарил меня за помощь и спросил, где я так профессионально научился разжигать костры? Я сказал ему, что ещё недавно работал охотоведом, приходилось по работе много путешествовать. В бесконечных дорогах и научился этой премудрости. У своей палатки я тоже разжёг костёр и стал готовить себе ужин. Увидев, что таким же делом занят мой сосед, я решил, что будет лучше пригласить старичка к себе.

— Пойдёмте ко мне, — подошёл я к нему. — У меня уже всё готово, и за компанию будет веселее.

— Мне как-то неудобно, — посмотрел он на меня. — Я лучше сам по себе…

— Не стесняйтесь, — сказал я ему. — Мы же соседи, в следующий раз чай пойдём пить к вам. А сегодня за мой приезд.

— Тогда я возьму вот свои булочки, правда, они не свежие, — сконфузился старик, доставая из палатки какой-то пакет. — Вчера внук привозил, за ночь успели высохнуть.

— А вы сами откуда? — спросил я его, когда мы подошли к моей палатке.

— Из Парабели, я местный. Отсюда на посёлок идёт дорога: по ней ко мне иногда приезжает на газике мой внучек.

У старика легкий низкий голос, приятное доброе лицо и умные открытые глаза. Он сел напротив меня и положил свою повисшую на сухожилиях и коже левую руку себе на колени.

— Меня звать Василием Петровичем, — представился он.

— А меня Юрием, — протянул я свою руку для рукопожатия. — Хоть я и не употребляю, но у меня в шакше кое-что есть. Вы что предпочитаете: вино или «столичную»? — засуетился я.

— Сегодня самый раз — слабозаваренный чай. Я же после процедуры, — улыбнулся старик.

— В таком случае он уже перед вами, — показал я на чайник. — Но сначала надо хорошенько покушать.

— Есть я тоже не хочу, — сказал Василий Петрович. — Разве что за компанию?

Наступила светлая северная ночь. Рядом с разбросанными вокруг палатками дымили костры, оттуда слышались глухие голоса и смех. Сидя напротив друг друга, мы не спеша поели, попили чаю и постепенно разговорились.

— Ты, Юра, где работал охотоведом? — спросил меня Василий Петрович.

— На Орловке в Верхнекетском районе.

— Понятно, — задумчиво посмотрел на меня старик. — А ты когда- нибудь бывал на Васюгане?

— Нет, не бывал.

— Хорошая река, красивая, — почему-то вздохнул Василий Петрович. — Я там был, но давно… А вообще-то я омский. Но всю жизнь прожил в Нарымском крае.

— Попали когда-то по распределению? — спросил я.

— По своей воле. Другое тогда было время. Люди во что-то верили, к чему-то стремились. Это сейчас живут одним днём как жуки- пауки… — опасаясь, что его слова могли меня обидеть, старик замолчал.

— Я с вами согласен, — поддержал я его мнение. — Так оно и есть. Каждый старается жить только для себя. И ему наплевать, что происходит в обществе и куда оно катится.

— Тогда мы думали иначе, — посмотрел на светлое ночное небо Василий Петрович. — Стремились быть полезными своей стране, своему народу. Красивое время было!

— Вы, наверное, страстно любили охоту? — намекнул я старому человеку на его травму. — Это ведь медведь… Удивительно, как вы живы-то остались?

— Медведь, — посмотрел на неподвижно лежащую на колене руку старик. — Но охотником я страстным не был. И выжил я чудом. До сих пор удивляюсь, почему я тогда не умер. Просто какая-то сила меня удержала в этом мире.

С этими словами Василий Петрович поднялся, поблагодарил меня за ужин и компанию и собрался идти к себе.

— Вы уже на боковую? — спросил я его.

— Да нет, я так рано не ложусь. Просто думаю, Юра, пора отдохнуть тебе… Ты ведь с дороги.

— Я на катере проспал двое суток, — засмеялся я. — Так что не беспокойтесь.

— Я вижу, тебе хочется узнать, как это случилось? — качнул он оторванной рукой. — Я понимаю, тебе как охотнику это интересно. И я бы, пожалуй, тебе это рассказал, но не могу. Никто не знает, что со мною произошло. Так надо, Юра. Иначе может случиться беда с тем, кто узнает, — сказал он странную и загадочную фразу.

— Со мной не случится. Я «в рубахе» родился, — заверил я его.

— Нет, не могу! Моя тайна должна уйти со мною. Слишком большая ответственность… Юра.

Старик нёс какую-то чушь, но лицо у него было серьёзным и грустным.

— Я на самом деле родился под счастливой звездой, я не вру. И ваша тайна мне вреда не причинит. Возможно, как раз я и могу оказаться вам в том, что вас гнетёт, полезным.

Мои слова, сказанные наугад, старика взволновали. Он посмотрел на меня и спросил:

— Как ты догадался, Юра, что меня что-то гнетёт?

— Сам не знаю, — признался я. — Наверное, интуиция.

— Ты вот что, Юра, пару дней хорошенько подумай. Потому что я на самом деле расскажу тебе такие вещи, которые могут отправить тебя на тот свет. Я не шучу. Если дашь добро, то я тебя посвящу в свою тайну. Но учти, потом винить будешь только себя, — погрозил он на прощание пальцем.

Своим поведением и словами старик не на шутку меня заинтриговал. И поразмыслив, я решил, что двух смертей не бывает, а одной всё равно не миновать.

«Ну что он мне предложит? Охоту на медведей-садистов, которые у живых людей отрывают руки?! Интересно, где эти косолапые обитают?»

Незаметно пролетело два дня. Каждый вечер, встречаясь со стариком у костра, мы говорили о чём угодно, только не о его тайне. Наши разговоры касались прошлой довоенной и послевоенной жизни, эпохи хрущёвских реформ, когда в стране по приказу кремлёвских идиотов было вырезано почти всё племенное стадо крупного рогатого скота, и за одну овцу крестьянин обязан был сдать государству две шкуры. Старик, вспоминая некоторые художества Никиты Сергеевича, тяжело вздыхал и говорил, что про Брежнева он не знает, но Хрущ — явный ставленник Запада. За каких-то десять лет сумел разорить великую державу. Когда я спросил его о Сталине, он, посмотрев на меня, сказал:

— То, что смог Иосиф Виссарионович сделать для своего народа, не под силу ни одному человеку.

— Кто же, по-вашему, был Сталин, он что человеком не был? — удивился я.

— Посуди сам, — улыбнулся своей доброй улыбкой Василий Петрович. — Сталин спал всего по четыре, а то и по три часа в сутки. Всё остальное время он работал. Жил на зарплату первого секретаря, которая была меньше, чем у сталевара или шахтёра-проходчика. Он не был казнокрадом, ничего не брал из музеев. Наоборот, всё украденное другими большевиками, типа Троцкого или Бухарина, пытался вернуть России. Он не брал даже подарков, которые ему преподносили друзья или союзники. Сталин из подаренных ему вещей организовал музей. А по их стоимости в СССР были выпущены деньги. И, наконец, Сталиным не могла управлять ни одна женщина. Чего нельзя сказать о других членах нашего правительства. Говорят, что Иосиф Виссарионович застрелил Аллилуеву? Так это или нет, не знаю. Но если она от него требовала, чтобы Крым отдали евреям…

— Вы считаете, что за дело? — закончил я за него.

— Да, считаю, — сказал Василий Петрович просто. — Это не жена вождя, если исконно русские земли намеревалась подарить дяде Абраму… Теперь сам подумай, Сталин был человеком или нет?

— Ну, а кем же он всё-таки был, по-вашему?

— Какой-то, в образе человека, мощной космической сущностью.

— Интересно? — почесал я затылок. — Осталось только выяснить: светлой или тёмной?

— А ты как думаешь? — спросил Василий Петрович.

— Думаю, что светлой! — сказал я. — Хотя после хрущёвского трёпа в его адрес многие считают, что Сталин был мракобесом.

— Пусть считают, — грустно улыбнулся старик. — Не будь его, наверняка не было бы и нашей родины, России. Очень хорошо, что ты нутром чувствуешь истину. Ну, так как? Рассказывать мне тебе о том, что я пережил или нет? Или, может, у тебя сейчас на этот счёт иное мнение? — вдруг, переключившись со Сталина, спросил меня собеседник.

— Конечно, рассказывать! Я весь во внимании, будьте спокойны, со мною всё будет в порядке.

— Если что, винить будешь не меня. Запомнил?

— Запомнил, — уселся я на валежник поудобнее.

— Мне много лет, это на вид я такой бодрый и молодой, — начал своё повествование Василий Петрович. — В тридцать первом, когда я справил своё двадцатисемилетие, меня, как фельдшера, Омский ЦК направил на работу в Нарым. В то время на Обь, Парабель и Васюган под конвоем на баржах и пароходах везли тысячи спецпереселенцев. Местные сибирские власти как могли, так и уничтожали свой собственный народ, не думая, что через несколько лет их всех поставят к стенке. В это страшное и кровавое время на Кульёгане, что течёт на северо-запад от Васюгана, среди местного населения началась эпидемия оспы. Оспа грозила гибелью не только хантам, но и местным русским, особенно спецпереселенцам. Видя такое дело, губернские власти решили провести срочную вакцинацию. В Нарым из Томска была завезена противоосповая вакцина, и нам, фельдшерам, поручили привить ею всё местное население края. Меня, как старшего, послали в центр эпидемии на Кульёган. Из Каргаска по зимнику и льду реки я добрался до Среднего Васюгана. Тогда это была маленькая русско-остяцкая деревенька. Двадцать-двадцать пять домов, не больше. В ней и в Тевризе я должен был приобрести хорошие собачьи нарты, местных ездовых собак и найти себе проводника до вершины Кульёгана. Замысел моего Нарымского начальства был таков: я должен был выйти в начале февраля на собачьей упряжке из Среднего Васюгана, добраться до первых хантейских юрт у вершины Кульёгана. И потом, ставя хантам прививки, от юрт к юртам пройти за февраль и март весь Кульёган. Когда же работа будет закончена, выйти на зимник Сургут-Томск и по нему добраться через Каргасок до Нарыма. С нартами я вопрос решил в первый же день. Я купил их у местного кержака-охотника. С собаками получилась небольшая заминка. Ни у кого лишних лаек не оказалось. Мне пришлось их доставать у местных остяков за полета километров от Среднего. Прошла пара недель — этот вопрос у меня с трудом, но решился. Теперь можно было бы и выступать. Осталось найти хорошего проводника. Но вот тут-то и начались проблемы. Люди готовы были меня проводить через тайгу до Пудина, до вершины Васюгана, но не на Кульёган. На северо-запад через водораздельное болото никто со мной идти не хотел. Русские говорили, что у них нет времени. А ханты и селькупы упорно твердили, что в тех местах живёт маячка и они туда не ходоки ни за какие деньги, потому что боятся. Что такое маячка, они мне не говорили. Но было видно, что страх у них неподдельный. Видя такое дело, я по рации вызвал Нарым и попросил, чтобы мне дали добро идти на Кульёган без проводника. Сейчас бы одного не отпустили, но тогда всё было иначе. Я изучил карту и, сверив свой компас, рано утром, как сейчас помню, тринадцатого февраля отправился через водораздел на Кульёган. Мороз стоял под сорок. Деревья все были в инее, над сугробами стелился туман. Я шёл впереди своих собак, пробивая лыжами дорогу, а они, запряжённые цепочкой по две, шли по моей лыжне и тянули за собой нарту. Мне удалось достать шесть неплохих лаек. Нарта была длинная, удобная и нетяжёлая. Поэтому в первый день я легко прошёл более тридцати километров.

Выйдя на болото, я поставил для себя палатку, накормил собак и стал готовить себе на завтра. На душе было немного неприятно, потому что именно этих мест люди с Васюгана почему-то боялись. Перед сном я взглянул на болото, на стоящую рядом сосновую гриву. Лес как лес, ничего страшного. Успокоившись, я залез с головой в олений спальник и спокойно заснул. Назавтра я вообще забыл про маячку. Шёл по болоту напрямую от гривы к гриве, и когда настал вечер, я спокойно, уже ничего не опасаясь, разбил свой маленький лагерь и, сидя у костра и попивая чай, прикидывал, сколько же мне ещё осталось до вершины Кульёгана. Вдруг, ни с того ни с сего, спящие вокруг меня собаки стали просыпаться. Одна за одной, они поднимали головы, вскакивая, и смотрели на соседнюю кедровую гриву. Что их насторожило, я сразу не понял. Светила Луна, болото, на котором был разбит лагерь, просматривалось на несколько сот метров. Как я ни всматривался в ту сторону, куда глядели собаки, всё равно ничего не видел. И вдруг все лайки как по команде стали рваться с привязи. Они хрипели, задыхались на ошейниках, но упорно старались освободиться и сбежать. Двум псам это удалось. Перекусив ремни, они опрометью, с завыванием помчались по плотному снегу болота. Ужас собак стал передаваться и мне. Я почувствовал, что чего-то боюсь, но чего — не понимал. И тут, взглянув на болото перед кедровой гривой, я пришёл в ужас. Наверняка больший, чем испытывали мои собаки: к моему костру шли призраки людей, оленей и огромных как волки лаек! В лунном свете я видел отчётливо их одежду, даже лица. Но в то же время они были ещё и прозрачные: сквозь людей и животных проступала кедровая грива и просвечивали отдельно стоящие деревья. Первой мыслью было: «Куда-то бежать? Но куда? Разве от духов можно укрыться?» Вторая мысль оказалась более реальной: начертить вокруг своего лагеря круг и читать «Отче наш». Я так и сделал. Схватив какую-то палку, я начертил на снегу вокруг костра и палатки круг и, не попадая от ужаса зуб на зуб, стал, заикаясь, читать молитву. В тот момент я забыл, что недавно вступил в партию, что никакого Бога нет и всё то, что мне внушали. Я читал «Отче наш» и про себя думал: «Хорошо, что я знаю молитву, она должна помочь! Пока вроде бы они меня не хватают». Оглядевшись вокруг, я увидел, что подошедшие к костру души людей и на самом деле меня потеряли. Они ходили вокруг моего лагеря, всматриваясь в разные стороны, и протягивали вперёд руки. Через несколько минут мне стало ясно, что угрозы никакой нет. Души есть души, они бестелесные и поэтому забрать меня к себе не смогут. К тому же, мои собаки тоже успокоились. Они рассматривали визитёров с интересом и без страха. Взглянув на успокоившихся собак, я тоже занялся изучением странного общества. Меня удивило то, что и мужчины, и женщины, и старики, и даже дети: все были одеты в очень богатые зимние одежды. На мужчинах я разглядел расшитые орнаментами оленьи дохи, на головах у них находились нарядные опушённые лисьим мехом не то малахаи, не то шапки. На ногах у мужчин, женщин и детей красовались добротные камусные пимы. Поразили меня лыжи призраков. Таких лыж я не видел ни у эвенков, ни у хантов, ни у селькупов. Лыжи имели под ногами высокие деревянные подставки и были выгнуты наподобие боевых луков. Кроме того, на них виднелся сложный растительный орнамент. Такие лыжи увеличивали длину ног, что несомненно влияло на скорость движения. Удивили меня и луки призраков. Они были не большие и даже изящные, но, похоже, собранные из рога и сухожилий. Потому что стрелы к ним выглядели целыми копьями. Длинные и оперенные, они внушали страх одним своим видом. Ещё на поясе у мужчин виднелись массивные ножи и зачехлённые с выгнутыми резными рукоятками топоры. На женщинах я разглядел сшитые из птичьих шкур очень красивые и нарядные шапки. Точно такие же шапки были и на детях. Изучая окружающих мой лагерь призраков, я никак не мог понять, что это за народ? В лицах ни мужчин, ни женщин ничего не было монголоидного. Передо мной маячили души чистокровных европеоидов! «Откуда они здесь, в Сибири, в краю, где испокон веков живут монголоидные племена и народы?» А между тем общество призраков развьючило своих громадных, как лоси, оленей, уселось на шкуры зверей и разожгло несколько таких же призрачных костров. Костры горели без дыма и без жара, потому что снег под ними не таял. Прошло часа три или четыре. Мой костёр погас. Но пойти за дровами я не решался. В то же время, очевидно, от волнения я не ощущал холода. Наконец, около четырёх часов ночи табор призраков стал собираться. Погасли холодные костры, снова были навьючены олени, и души странных людей направились в ту сторону, откуда пришли. Когда призраки исчезли, я с горем пополам забрался в свой спальник и кое-как уснул. Проснулся я, когда совсем рассвело. Первая мысль была о сбежавших неизвестно куда собаках. «Может, они всё-таки вернулись?» — думал я, выбираясь из палатки. Но исчезнувшие лайки к палатке не пришли. Это меня, конечно, огорчило. «Придётся теперь самому тянуть нарту по глубокому снегу. Четыре пса с ней не справятся». Свернув лагерь и сложив свои вещи на нарту, я связал для себя лямку. И надев её на плечи, вместе с оставшимися собаками стал тянуть по лыжне груженые сани. В тот день я прошёл не более десяти-пятнадцати километров. Наученный опытом прошедшей ночи, я наломал побольше сушняку и заранее сделал вокруг своего лагеря обережный круг. Как я и предполагал, призраки меня не оставили. Не успел я поужинать и забраться в спальник, чтобы хоть немного поспать, как лайки снова стали нервничать. «Что же, придётся опять всю ночь читать «Отче наш», — подумал я, вылезая из палатки. — Иначе собаки не успокоятся. Не дай Бог, ещё и отвяжутся». Оглядевшись, я увидел, что по моему следу, без оленей и собак, на лыжах, подобно снежной позёмке, скользят призраки. На этот раз без женщин, стариков и детей, одни мужчины. Опять страх сжал моё сердце, и я снова взялся за чтение молитвы. Видя, что призраки меня потеряли и их попытки найти место моего пребывания тщетны, я немного приободрился. Перестав читать молитву, я с интересом стал наблюдать за происходящим. Вскоре до меня дошло, что призраками управляет один бородатый человек. На спине у его меховой одежды виднелась аппликация тёмной летящей птицы, а с малахая, который закрывал плечи и верхнюю часть груди, свешивались хвосты горностаев и какие-то костяные украшения. Мужчины, очевидно, по его приказу, бросили на снег свои луки и зачехлённые пальмы. А потом, став ко мне лицом, вытянули вперёд безоружные руки. Очевидно, этим они хотели мне сказать, чтобы я их не боялся и вышел из своего круга. «Врёте, — сказал я им. — Не выйду! И вообще: чё вы ко мне привязались? Зачем я вам нужен? Хотите забрать с собой? Я ещё не помер, когда помру, тогда другое дело». Но мои слова призраки не слышали. Видя, что я их боюсь, они сбросили лыжи, снова разожгли свои холодные костры и, усевшись вокруг них, стали о чём-то между собой переговариваться. Голосов я их не слышал, но было видно, что люди о чём-то совещаются. Наблюдая за ними, я ждал, что будет дальше. Через несколько часов мужчины как по команде встали, погасили свои странные костры, надев лыжи и взяв оружие, пошли в сторону соседней сосновой гривы. Проводив их взглядом, вконец успокоившийся, я залез в свой спальник, но уснул не сразу. Жаль было потерянных двух собак. «Куда они их дели? — думал я. — И вообще, как могут бестелесные души причинить вред тем, кто во плоти? Неужели и со мной произошло бы тоже самое, если б я к ним вышел?» Уснул я только под утро. Вконец разбитый и измотанный бессонными ночами, я решил, невзирая ни на что, пройти за день как можно больше. А потом, когда маячка отстанет, сутки проспать. Следуя своему намерению, я шёл без остановки целый день и остановился только тогда, когда окончательно выбился из сил. Не разжигая костра, я накормил вяленой рыбой собак и, начертив на всякий случай вокруг лагеря обережный круг, забрался в свой спальник. Не успел я закрыть глаза, как тут же сразу уснул. Но спал я недолго. Разбудил собачий испуганный визг. «Неужели опять притащились? — подумал я, просыпаясь. — Узнать бы, что им надо? Сколько можно преследовать человека?!» Вылазить из нагретого спальника на мороз не хотелось. Но скулящие собаки заставили это сделать. «Что же, прочту ещё разочек-два «Отче наш», — ворчал я, выбираясь из палатки на четвереньках. — Когда-нибудь должны же они от меня отстать?» Я встал на ноги и, взглянув в направлении своего следа, увидел всего одного призрака. К моему биваку подходил на лыжах тот, кого я принял за их предводителя. Видя одного бестелесного, я не испугался. «Что он мне может сделать? — расхрабрился я. — Какой-то дух живому человеку?! Молитву читать не стоит, хорошо бы с ним поговорить, — вдруг пришло в голову. — Узнать бы, куда они дели моих псов? Не могли же призраки их освежевать?» А между тем, бестелесный, подойдя к моему укрытию, бросил на снег свою пальму, колчан со стрелами, лук и отстегнул вместе с топором и ножом свой пояс. Потом он стал на колени и протянул ко мне свои руки.

То, что рассказывал старый фельдшер, было крайне интересно. Но я никак не мог понять: всерьёз он или нет?

«Может, вздумал меня разыграть? Но тогда почему так волнуется?»

По Василию Петровичу было видно, что он крайне взволнован, похоже, всё заново переживает.

— Видя такой жест просьбы о встрече, пришлось рискнуть: сунув ноги в крепления лыж, я выкатился из своего обережного круга навстречу неизвестности. Увидев меня, призрак поднялся на ноги и, подойдя поближе, жестом показал, что в руках у него ничего нет и что бояться его незачем. Что он не враг, а человеческая душа, просящая о помощи. Когда послышался его тихий, еле слышный голос, я подумал, что мне чудится. Призрак говорил со мной на вполне понятном русском языке. То, что до меня не доходило, компенсировалось смыслом. Суть была ясна, и в этом я не сомневался. А поведал он мне вот что: двадцать веков назад всем этим краем междуречья Оби и Иртыша управлял совет колдунов-шаманов или жрецов. Во главе их стоял выбранный советом сильный маг, который владел тайнами будущего.

Все вожди племён и родов подчинялись колдовскому совету, а сам совет повиновался тому, кто обладал даром прорицания. Но случилось так, что многие роды, объединившись в два могучих племени, решили уйти из этих мест далеко на юг. К горам, откуда берут начало большие реки. Решение вождей племён колдовской совет одобрил, но с условием, что ушедшие никогда не будут забывать, где их родина, и если на юге им не понравится, то снова вернуться сюда в край бескрайних лесов, могучих рек и озёр. На том и порешили, оба племени через некоторое время, покинув свои селения и деревни, ушли к южным горам. Первые несколько лет нам там нравилось, но после одного засушливого лета, когда чуть не вымер от бескормицы скот, вожди племён решили, что будет лучше, если некоторые роды откочуют снова на север. Выбор пал и на мой род, — показал на себя призрак. — Я тогда был молодым и многого не понимал. Мне казалось, что такое решение несправедливо. Зачем уходить на север, когда можно было двинуться на запад или на восток? Может, там нет затяжных засух? Степь есть степь, в ней разводить скот проще, чем в лесу. В лесах хорошо живут только оленеводы и охотники, но не коневоды. Я решил нарушить данное моим народом слово совету. Однажды весной я поднял свой род и повёл его на закат Солнца. Вождь племени догнал нас, но уговорить вернуться назад не смог. И тогда он пригрозил, что сам приедет на совет колдунов и расскажет, как мы нарушили свою клятву. Но его угроза ни на меня, ни на моих сторонников не подействовала. Мы продолжали уходить от родного народа всё дальше и дальше. Но вождь племени свою угрозу выполнил. Со своим родом он сам вернулся на север и всё рассказал совету жрецов. И тогда глава совета решил заглянуть в наше будущее. Он сказал так: если нарушивший своё слово род найдёт новые благодатные земли, надо будет его простить. Значит такова воля богов. Но если случится, что ушедшие от родного племени люди в поисках новой родины погибнут, то придётся вернуть на родную землю души ушедших. И пусть эти души научатся любить свою землю. Любить так, как должен любить её настоящий человек. С этими словами колдун-прорицатель заглянул в наше будущее и увидел неминуемую гибель ушедшего рода. Ночью на наш стан напало злое сильное племя. Часть моих людей погибла на месте. Другую уцелевшую часть своего рода я повёл на север к спасительным лесам. Но спасти своих людей мне так и не удалось. Враги нас всех перебили. Шаман-прорицатель вернул нас на родину, но как призраков в форме душ. В назидание и наказание нам он вдохнул в нас вечность. У одного из притоков Кульёгана, на склоне насыпной горы, его люди вырезали из дерева лица всех людей моего рода и вкопали этих деревянных идолов в землю так, чтобы Луна во время полнолуния освещала эти лики. Сила Луны своим светом и возвращает нас на землю. В период полнолуний и зимой, и летом мы обитаем на земле. Там, где когда-то жили наши роды и племена, где многие тысячи лет жил наш народ. В остальное время находимся с предками. Но за наш поступок они от нас отвернулись. Мы давно, многие сотни лет назад, поняли, как надо любить родину, но, если каждое полнолуние продолжается возвращением на землю, нам всё равно веры нет. Поэтому прошу тебя, соплеменник и путник, помоги нам! Наше страдание ужасно. Оно длится слишком долго. Спаси нас! Дай нам возможность навсегда уйти в мир теней! — Но как я могу вам помочь? — спросил я призрака. — Что я должен для этого сделать? — Найти речку, которую ханты зовут Вуя-Яны, у её устья, недалеко от впадения в Кульёган, стоит та насыпная гора. На ней застыли вросшие в землю лица наших идолов. Сруби их, добрый человек, и ты тогда освободишь нас. — Но мне нужен чертёж. Ты сможешь мне его дать? — обратился я к говорящей со мною душе. — Попробую, — сказал призрак, беря в руки тоненький прутик. Кое-как на снегу прутиком он начертил мне схему. Утром я перерисовал её в свою тетрадь. — Заранее благодарю тебя, — снова опустился на колени призрак. — Не надо, — остановил я его. — Я ещё не дал тебе слова. Меня волнуют сбежавшие к вам мои собаки. — Завтра они придут к твоему костру, — сказал призрак. — В таком случае, я даю вам слово! — протянул я ему руку. — Представляешь, Юра, я за руку держал призрака — душу человека! Кто может таким похвастать?!

Я посмотрел на перевозбуждённого Василия Петровича и понял, что напротив меня сидит, если не совсем потерявший рассудок, то близкий к этому.

— Признаться, никто! — кивнул ему я.

«С ненормальными надо во всём соглашаться…» — припомнилась чья-то мудрость.

— Но прежде, чем от меня уйти, дух древнего вождя, посмотрев на меня, сказал, — сделал долгую паузу старый фельдшер. — Будь осторожен, воин, тот холм с вырезанными из дерева лицами охраняет дух жреца-прорицателя. Он на земле бродит в образе огромного чёрного медведя. Тому зверю не страшны ни морозы, ни стрелы. Я тебе рассказал о нашей беде, и медведь о том, что мы встретились, теперь тоже знает. — Думаю, что против современного оружия он не устоит, — уверенно сказал я. — Но всё равно будь готов к самому худшему, — прощаясь, сказал призрак. — Постой! — обратился я к нему. — Как могли деревянные идолы простоять столько лет? Они давно должны были сгнить. — Наши изображения превратились в камень, — услышал я в ответ. Дух вождя сказал правду. Утром пропавшие собаки вернулись. И теперь можно было не напрягаясь, идти дальше. Тогда я не придал особого значения предупреждению об огромном чёрном медведе, — продолжил свой рассказ Василий Петрович. — В кобуре на боку у меня висел револьвер, в нарте лежала трёхлинейка, рядом со мной находились собаки. А потом зима, стояли трескучие морозы. Откуда взяться медведю в такое время? Мне удалось справиться со своей работой на Кульёгане за пять недель. В середине марта с прививками от оспы всё было закончено. И теперь мой путь лежал по зимнику до Каргаска, где нужно было отчитаться и оставить собак, а потом и до Нарыма. Отправиться на Кульёган в поисках идолов я намеревался в свой отпуск осенью следующего года. Но совершить это мероприятие мне так и не удалось. По зимнику я ехал, сидя на своей нарте. Собаки тянули её по накатанной дороге резво. И я, и они понимали, что скоро закончатся наши мучения. Но для меня они только начинались. До Каргаска оставалось не более 10 километров, дорога от устья Васюгана по пойме Оби. И вдруг из кустов тальника прямо на нарту, не обращая внимания на собак, бросился огромный медведь. Нарта перевернулась, и я оказался под ней, поэтому он и не оторвал мне голову, а зацепил только плечо. Но всё равно, если б не собаки, я бы погиб. Все шесть лаек остервенело вцепились в зверя, когда он пытался вытащить меня из-под саней. Они облепили его со всех сторон. Бросив меня, он стал от них отбиваться. Тут послышался звон колокольчика, и на зимнике показалась тройка лошадей. Медведь тут же бросился наутёк, а подъехавшие люди довезли меня до местной больницы. Как я не истёк кровью — не знаю. Очевидно, так было кому-то там наверху надо.

Бывший фельдшер взглянул на небо.

— Может быть для того, чтобы свою историю я рассказал тебе. Потому что ты первый человек, кому я её рассказываю, — закончил своё повествование Василий Петрович.

— Как я понимаю, вы хотите, чтобы я совершил то, что не удалось вам, потому и поведали мне этот случай? — спросил я старого фельдшера прямо.

— Да, именно так, Юра, — сказал он спокойно. — Я много раз присматривался к людям, но почему-то доверия к ним у меня не было. А ты мне сам сказал, что «в рубахе» родился… А потом, я дал слово помочь. И не смог. С таким грузом уходить из жизни трудно… Ты уж прости!

— Не за что мне вас прощать! — засмеялся я. — Я сам виноват. Так получается, что чёрный медведь-оборотень начнёт охотиться на меня?

— Пока у тебя не возникло желание найти в тайге идолов — нет. Но как только оно у тебя появится — ты его клиент. Помни об этом, — погрустнел бывший медик.

— Если так, то вы должны мне передать свою схему. Тот рисунок, который перерисовали в свою тетрадь. Он у вас уцелел?

— Сегодня за мной приедет мой внучек, лечение своё я закончил, — посмотрел на меня старик. — Завтра я найду свою тетрадку и вечером к тебе снова приеду. Думаю, внука уговорю, — закончил разговор на мистическую тему Василий Петрович.

И на самом деле, вечером к старику на «Газ-69» приехал его внук. Молодой красивый парень. Он помог своему деду разобрать палатку и сложить вещи.

— Всё, до завтра! — махнул мне Василий Петрович. — Миша меня привезёт, — показал дед на своего внука.

Когда машина укатила, я не знал, что думать.

«Неужели приедет и привезёт свою тетрадку? — невольно лезло в голову. — Тетрадь начала сороковых! Если так, то получается, что не соврал? Хотя каких только шутников на Земле нет? Но с другой стороны — зачем ему так со мной шутить? Чтобы всю жизнь боялся медведей? Злая шутка. Так не шутят! И потом, — размышлял я. — Старый фельдшер обрисовал мне души европеоидов. Не просто людей с европейской внешностью, но тех, чей язык он понимал. Как объяснить такое? Допустим, откуда-то он узнал предания про эндри или квелей? Но ведь ему было бы проще мне врать, повествуя про души хантов или селькупов? Тогда его рассказ был бы более правдоподобным».

И всё-таки слова старого о маячке, о человеческих душах, скитающихся среди бесконечной сибирской тайги, в моём сознании ни как не укладывались.

«Что-то с психикой у Василия Петровича не так? — думал я. — Но тогда как объяснить нападение на него медведя? Да ещё в марте? А может это случилось в другое время? Если фельдшер шутник, то он наверняка не приедет и никакой тетрадки не привезёт, — сделал я для себя вывод. — А если всё-таки приедет, да ещё и с тетрадкой, что тогда? Тогда либо он ненормальный, либо все что мне рассказал, является чистейшей правдой. Осталось подождать до завтра…

К моему удивлению и даже радости, вечером следующего дня у моей палатки остановился «Газ-69». Из него вышел улыбающийся Василий Петрович и подал мне в руки свою заветную тетрадку.

— Ты, наверное, подумал, Юра, что я чокнутый? — спросил он. — Как видишь, нет. Тетрадь 1930 года. Можешь отдать записи в ней на экспертизу.

— Честно говоря, посчитал, что у вас не всё в порядке, — сознался я.

— Положа руку на сердце, когда я вспоминаю о мною виденном и пережитом, то тоже так думаю, — кивнул он мне на прощание.

 

Глава 22. Тайна идолов или ещё одно посвящение

Вся эта странная история с фельдшером пронеслась в моём сознании за несколько секунд. Раньше, вспоминая её, я невольно ловил себя на мысли, что старый фельдшер рассказал мне то же самое, что и бабушка-шаманка. Он поведал словами призрака, по сути, о тех же легендарных эндри или о квелях. Единственное, что меня смущало, так это мистическая упаковка повествования.

«А если её отбросить? — думал я. — Тогда речь пойдёт об одной и той же северной культуре. А также об одном и том же народе. Кстати, совершенно неизвестном старому фельдшеру».

Когда из Томска мне пришлось переехать в Сургут, я всерьёз стал думать о том, что хорошо бы поискать странных идолов. Тем более, что рисунок, где их можно найти, старик мне передал. Но на поиск у меня никак не оставалось времени. Всегда находилась какая-то срочная работа, которую невозможно было оставить. Честно говоря, я до конца не смог поверить старику. Поэтому найти идолов мне хотелось не для того, чтобы освободить чьи-то несчастные души от гнева жрецов-шаманов, а для того, чтобы убедиться самому, что они оставлены где-то в тайге людьми совершенно иной культуры. Естественно, о чёрном медведе, хранителе этих идолов, я тоже не думал. Тем более в тайге я бывал часто и никакие медведи на меня не охотились.

— Вот что, — обратился я к своим лохматым друзьям, — в эту осень остаёмся дома. Ни на какой промысел не поедем. Придётся вам просидеть зиму в своей вольере. Но весной постараемся перебраться в Угут. Думаю, что это удастся. Меня директор Югаиского заповедника давным-давно приглашает к себе на работу. Там хорошая тайга. Рядом с заповедником много и лося, и соболя. Но самое главное в том, что с Малого Югана мы организуем экспедицию на Кульёган. И постараемся найти земляную пирамиду со вкопанными в её склон идолами. Если она на самом деле существует, мы её обязательно отыщем.

Зверовые лайки, слушая меня, смотрели в глаза, и мне казалось, что они понимают каждое моё слово.

— Если же этой пирамиды нет — тоже хорошо! По крайней мере мы будем знать, что искать нечего, и старый фельдшер со мною некрасиво пошутил. Кстати, моя затея без вас может просто не осуществиться, — продолжал я свой разговор с собаками. — По легенде, пирамиду с идолами охраняет оборотень-медведь. Этот зверь будет пытаться убить вашего хозяина. И вам предстоит меня защитить. Это не простой косолапый, а очень коварный и страшный. Человек, только в медвежьем облике и таким как вы придётся нелегко.

Решение было принято! Вечером я написал письмо директору Юганского заповедника Игорю Кулешову, моему старому знакомому, и попросил его найти мне место в штате его ведомства. Через пару недель пришло от него послание, где Игорь предложил мне место в научном отделе. Теперь надо было благополучно доработать до весны, законсервировать свою квартиру и написать заявление на расчёт. В конце марта я был уже в Угуте. Маленький посёлок Угут, расположенный на правом берегу Большого Югана, недалеко от устья речки Угутки, оказался очень живописным. Вокруг него раскинулся величественный сосновый бор, рядом с ним чистое рямовое болото, а вверх по реке огромный старый кедрач. Директор заповедника нашёл для меня в качестве квартиры типовой старый хантейский домик. На первый случай он вполне годился. Но было ясно, что зимовать в нём будет туго. От такого жилья отказались даже ханты. Поэтому вместе с Игорем Кулешовым мы решили, что к зиме мне надо будет построить свой собственный дом. Кулешов, по моей просьбе, нашёл мне место под дом на берегу Югана, заплатил местным лесникам за лес, и с мая я взялся за строительство. Своим собакам рядом с домиком, где я жил, была возведена большая вольера. К тому же я часто их брал на стройку. Так что надолго мы не расставались. За собаками приходилось смотреть, потому что на нарядных чёрных лаек сразу же обратили внимание местные охотники.

— Смотри, чтобы не отравили, — предупредил меня Игорь. — Такое у нас иногда случается. Хороших собак не терпят, тем более привозных.

— Они у меня декоративные, для красоты! — ответил я, смеясь.

— Опытных охотников не проведёшь, — покачал головой директор заповедника. — Они определяют собак по виду.

С мая месяца тихий Угутский край нарушила своим появлением Юганская экспедиция. Нефтяники прибыли из Сургуга внезапно на нескольких гигантских Ми-6 и сразу же занялись строительством своего экспедиционного посёлка. За два месяца рядом с Угутом были поставлены чехословацкие общежития У.Н.И.М.О., срублена большая баня. Стала работать мощная электростанция. Прошло немногим более полугода и население Угута удвоилось. Кто только в геологический посёлок ни приехал: несколько бригад азербайджанцев, нефтяники из Татарии, Башкирии, Оренбургской области. Прибыли специалисты из Белоруссии, Украины, Молдавии. Мало было своих — сибиряков: два-три тюменца и человек пять из Омска. В короткий срок власть на территории Угутского сельского совета стала принадлежать не местному выбранному органу, а начальнику Юганской экспедиции Грязину и его замам. Такой вот тихий переворот сразу же отразился на местном населении. Молодые горячие парни из Украины и Азербайджана с первых же дней своего пребывания взялись за наивных хантейских и местных русских девушек, а те, кто повзрослее и поопытнее, занялись интенсивной скупкой у охотников не сданной государству пушнины. Директор угутского отделения Сургутского КЗПХ Александр Логинов понимал, что теперь основное количество добытого соболя окажется не у него, а у тех кто «дюже гроши любит». А потом самолётами улетит на Украину или в Молдавию. Но что он мог, этот несчастный директор пушно-меховой артели? Практически ничего. Таковы были новые реалии, и с ними приходилось считаться. Администрация Юганского заповедника во главе с Игорем Кулешовым хорошо понимала, что очень скоро заповедник окажется в положении осаждённой крепости. Вокруг него вырастут десятки буровых. И если не дай Бог под Юганским заповедником окажется нефть, то что его ждёт, ещё неизвестно.

Я наблюдал за всем, что происходило в посёлке и вокруг заповедника и торопился к зиме успеть построить свой дом. В него я хотел перевезти свою библиотеку и зимой засесть за чтение тех книг, список которых составил для меня дядя Ёша. Работа в заповеднике, которой я занимался, меня не угнетала. Она была достаточно интересной и занимала совсем немного времени. Параллельно с ней я, следуя совету бабушки Нюры, занимался сбором хантейских легенд и сказок. Сначала ханты меня сторонились. Но поняв, что я сибиряк и никакого отношения к деятелям экспедиции не имею, стали охотно мне их рассказывать. Я записывал местный фольклор в толстую коричневую общую тетрадь. Вскоре все угутские ханты хорошо знали: если Алексееч пришёл с тетрадкой, надо ему что-то рассказать, он уважает хантов. К тому же сам из Томской области — значит почти свой. Никто, ни русские, ни местные ханты не догадывались, что по сути я веду двойную жизнь. Днём работаю в заповеднике, вечером рублю сруб своего дома, но всё это только фон, главное для меня был сбор информации о реках, впадающих в Кульёган. От малоюганских хантов я узнал, что на Кульёгане почти всё хантейское население давным-давно вымерло, а те, кого пощадила болезнь, переселились на Малый Юган, Вах и Ларьёган.

«Значит, всё-таки был фельдшер, — думал я. — Оспа и туберкулёз на Кульёгане свирепствовали. Осталось выяснить последнее: узнать имеются ли сведения о маячке? Местных угутских хантов на эту тему спрашивать было бесполезно. Если они что-то и слышали, то от людей, которых сейчас уже нет, поэтому сослаться не на кого. Следовательно, лучше пожать плечами и сделать вид, что их это не касается. И тогда я рискнул: решил спросить директора заповедника. В Угуте он живёт давно, ханты его уважают, может он что-нибудь слышал? На мой вопрос охотятся ли малоюганские ханты в урманах Кульёгана Игорь Иванович просто сказал:

— Ни Киняминские, ни Сурлумкинские, ни Асмановские ханты на Кульёган никогда не ходят, хотя угодья там, я слышал, хорошие. По их убеждению, на притоках Кульёгана иногда маячит.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Говорят, что людей иногда по ночам преследуют души потерявшихся, — засмеялся Кулешов.

— Что за потерявшиеся?

— Те, которые якобы заблудились. Это, конечно, трёп. Я здесь полжизни прожил и не помню, чтобы хант или местный кержак потерялись. У одного малоюганского шамана я как-то спросил про маячку. И знаешь, что он мне ответил? — серьёзно взглянул на меня Игорь Иванович. — Что маячка — не ушедшие в потусторонний мир души людей «аус-ях».

— Кого-кого? — переспросил я.

— «Аус-ях» — железных людей далёкого прошлого. Они, по хантейским преданиям, жили тогда, когда хантов здесь ещё не было.

Посмотрев на директора заповедника, я понял, что Игорь Иванович в то что ему рассказал хантейский шаман, искренне верит.

— Это интересно, Георгий Алесеевич, хорошо бы с ней, с маячкой встретиться и самому понять о каких «аус-ях» идёт речь, — продолжил Кулешов.

— Неужели такое можно организовать? — не скрывая своего интереса к странной легенде, спросил я его.

— Знаешь что, — поняв мои намерения, сказал директор. — Как только в Угуте появится Николай Кинямин из юрт Киняминых, что на Малом Югане, я тебя с ним познакомлю. Парень — молодец! После армии, без предрассудков. Вы друг другу понравитесь. В этом я уверен. Он тебе и про маячку расскажет и свозит туда, где она водится. Кстати, в заповедник должны на днях придти «Бураны» и «Казанки» с моторами. Так что ставь рядом со своим домом ещё и гараж, — закончил он разговор.

И действительно, через неделю катером из Сургута пришли в заповедник и снегоходы и мотолодки. Так я получил от своей администрации и «Буран», и с мотором «Вихрь-30» «Казанку 5-м». Теперь можно было и летом по воде, а зимой по снегу ехать куда угодно. Но из Угута я пока не торопился. По словам Кулешова, вот-вот в посёлке должны появиться Киняминские ханты. Те самые, охотничьи угодья которых доходят на востоке до Кульёгана.

И вот в середине июля вместе с директором заповедника ко мне на работу пришёл крепкий, красивый, молодой хант. Он был одет по- летнему во всё национальное: лёгкая суконная куртка, такие же штаны и на ногах, вместо традиционных сапог, кожаные лёгкие нырики.

— Знакомься! — представил гостя Игорь Иванович. — Это Николай Кинямин, один из лучших охотников нашего промхоза.

— Николай! — протянул мне свою руку молодой хант.

— Вы тут беседуйте, а я пошёл по делам, — раскланялся директор заповедника.

Я предложил Николаю сесть. По-быстрому вскипятил чай.

— Как будешь пить? — спросил я его. — По-купечески или как мы?

— По-купечески, — улыбнулся гость.

Я пододвинул ему заварку и спросил:

— До вас ещё экспедиция не добралась?

— Пока нет, но по плану через год-два собираются ставить буровую рядом с юртами, — вздохнул охотник. — Тогда нашим девкам — конец!

— Это почему? — поинтересовался я.

— Как почему? — удивился Николай. — Киняминские мужики все охотники, осенью пойдём на промысел. А буровики с водкой к дочерям и жёнам… Они так всегда делают. И на Торум-Ягуне, и на Агане.

— Тогда оставьте кого-нибудь для охраны юрт!

— Буровики с него и начнут спаивать посёлок, — засмеялся охотник. — Он их сам и приведёт в наши дома.

— Вот так дела! — растерялся я. — Что же тогда делать?

— Пока не знаю, — попивая чай сказал мой новый знакомый. — Может уйти придётся.

— Куда?

— Или вниз, или вверх. Лишь бы подальше от буровых.

— Но у нефтяников под рукой вездеходы — ГТТ или газушки, — напомнил я. — А то и вертолёты.

— Это так, — вздохнул охотник, — пока экспедиции не было, мы жили хорошо. А сейчас не знаю, что будет.

— А если переехать на Кульёган? — посмотрел я на задумавшегося ханта. — Это уже Нижневартовский район и там нет никаких экспедиций.

— На Кульёган никто из наших не поедет, — сказал Николай. — Знаешь, как переводится с хантейского «Кульёган»?

— Откуда же мне знать? Я ведь не хант.

— Кульёган переводится как река духов. «Куль» — это злой дух или чёрт.

«Вот оно что? — подумал я про себя. — Оказывается даже реку ханты назвали по маячке. Однако пытались на ней жить…»

Не прошло и часа, как, поняв друг друга, мы с Николаем Киняминым стали друзьями. Я подарил ему ненужные мне бочки под топливо и поделился кое-каким нужным ему столярным инструментом. Он в свою очередь пригласил меня к себе в гости и пообещал познакомить со стариком-сказателем народных хантейских сказок…

Из беседы со своим новым товарищем я понял, что Николай никакой маячки не боится. Побаивается он только жадных до пушнины и молодых красивых женщин — работников буровых. Но больше всего меня обрадовало то, что Николай Кинямин — абсолютный трезвенник.

«Если так, то он человек вполне надёжный, — думал я про себя. — И не зря Игорь Кулешов мне его посоветовал. Умный директор всё, выходит, обдумал. Какой же он молодец!»

Кроме Кинямина у меня появились ещё три друга. На этот раз из экспедиции. Одного звали Гриша, другого Федя. Оба парня оказались честные, простые и не привязанные, как молдаване или азеры к деньгам. Они приехали в Сургутский район, как говорится в известной песне — за туманом и за запахом тайги. Третьим мои другом оказался переселенец из Ирана, чистокровный перс по имени Бежан. Он приехал в Сургутский район зарабатывать и не скрывал этого. Но с другой стороны, Бежан не был жадным, давал всем без разбора взаймы, и порой сам забывал кому. Он был трудолюбивым, весёлым и не падким на местных девчонок. Один раз Бежан мне сказал:

— Я, Георгий, настоящий мусульманин. Предпочитаю жить по Корану, а не по тому, как его истолковывают. А Коран говорит, что надо относиться к людям какой бы они ни были веры честно и справедливо, тогда и Аллах к тебе тоже расположится.

Все трое моих друзей после своей работы часто приходили ко мне, чтобы помочь со строительством. Благодаря им, мой дом уже к июлю был под крышей. Осталось сделать окна, двери и сложить печь.

Однажды, в разгар работы, ко мне подошли мужчина и незнакомая женщина.

— Антропологи из Москвы, — представились они. — Семья Яблоневых. Занимаемся обскими уграми. Нас послал к вам директор заповедника. Сказал, что вы тоже антрополог, хотя и не имеете специального диплома,

— Учился антропологии на дому, — улыбнулся я им. — У профессора Розова.

— У Василия Сергеевича? — оживились муж с женой. — Мы его хорошо знаем! Он из ТГУ.

— Разве вы не слышали, что в Томском университете больше нет кафедры антропологии? — спросил я их.

— Потому вы и учились у Розова в частном порядке? — спросила женщина.

— Совершенно верно, — спрыгнул я с лесов.

— Моё имя Пётр Данилыч, а её Татьяна Владимировна, — представил себя и жену старший Яблонев. — Можно просто Петя и Таня.

— Моё имя Георгий или Юрий — всё равно, как вам больше понравится, — поклонился я гостям.

— В таком случае давайте сразу к делу, чтобы у вас не отнимать времени, — посмотрел на жену Пётр Васильевич. — У нас к вам такой вопрос, — обратился он ко мне. — Вы в Ханты-Мансийском округе живёте несколько лет, и у вас должно было сложиться своё мнение относительно антропологии местных угров. Нас интересует ваше мнение.

— Моё? — удивился я.

— Да, ваше, потому что мы читали обе ваши статьи на счёт генетических связей телеутов с алтайцами.

— Но там больше генетики, чем антропологии.

— Тем не менее, без знаний полученных от Розова вы бы их не написали, — улыбнулась Татьяна Владимировна.

— Надо же, как мир тесен? — удивился я. — Вы даже мои статьи сумели прочесть.

— Нам их порекомендовали умные люди. Ну а каково ваше мнение?

— Видите ли, я кранологическими измерениями не занимался, поэтому всё, что скажу, будет на глаз, — растерялся я.

— Это не менее важно, — подбодрила меня Татьяна Владимировна.

— На мой взгляд, у хантов единый антропологический тип до сих пор не сложился, — подумав, сказал я. — На некоторых реках живут хантейские семьи очень похожие на североамериканских индейцев. Эпикантус почти не выражен, горбоносые, высокие с длинными конечностями и шеями. Таких хантов я встречал на Солыме. В других местах у местного населения преобладают монголоидные признаки: низкий лоб, выраженный эпикантус, короткая шея, и небольшой рост. Такие ханты живут здесь на обоих Юганах. Но есть среди них и такие, которые ничем не отличаются от нас русских. Хотя уверен, что русских предков у них не было. Почему так, ещё не понял, — закончил я свой монолог.

— То же самое видим и мы, — сказал Пётр Данилыч. — И не можем понять, почему такая разница? Более всего удивляет типично европеоидный тип.

— Надо привлечь генетиков, — посоветовал я.

— В том-то и дело, что привлекли, — улыбнулась Татьяна Владимировна.

— Ну и что? — посмотрел я на антрополога.

— А то, что у хантов с европеоидными признаками даже кровь первой или второй группы. И по генетике они типичные славяне или германцы.

— Может всё-таки межрасовые гибриды? — спросил я.

— Возможно, — согласились антропологи. — Но вот в чём загвоздка. По легендам этой группы, они живут на Тромагане, Агане и Вахе, их далёкие предки пришли на эти реки, но не с юга, а с севера и тогда, когда никаких новгородцев в Сибири ещё не было. Потому что в преданиях рассказывается об охотах на овцебыков и мамонтов. Сказания же остальных хантов и манси говорят, что их предки когда-то кочевали в степях и были кочевниками, как современные монголы или буряты.

— Вы рассказали мне удивительные вещи, — поблагодарил я своих гостей. — Я совсем недавно занялся местным фольклором, с этого момента займусь ими вплотную.

— Только не торопитесь публиковать, — посерьёзнел Пётр Данилович. — Иначе можно накликать такую на себя беду, что и из заповедника выгонят.

— На Луну что ли? — спросил я.

— И на Луну! Вы просто не знаете, какие в науке подводные камни.

— Запомните, — сказала Татьяна Владимировна. — Нас, историков, изо всех сил заставляют признать, что к востоку от Урала, на севере и в Сибири белой расы никогда не было. С Афанасьевской и Андроновской культурами наши контролируемые с Запада научные круги кое-как смирились, слишком много находок, от них никуда не денешься! Но всё, что касается севера Азии и Америки — настоящее табу! Артефактов здесь больше, чем в степях и на юге. Но среди болот в тайге отыскать их намного сложнее. К тому же, государство неофициально запретило ими заниматься.

— Как это? — не понял я.

— Очень просто — оно не финансирует такие изыскания и всё тут, — вздохнула Татьяна Владимировна. — Поэтому, чтобы вы не нашли, до поры до времени, придержите при себе. Афишировать не надо. В крайнем случае можете вызвать нас, — кивнула она на мужа. — Мы всё бросим и приедем.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужен только ваш адрес.

— Вот он, не потеряйте, — протянул мне заранее написанный листок бумаги Пётр Данилыч.

Ещё немного поговорив ни о чём, супруги Яблоневы удалились.

«Вот те раз! — думал я. — Оказывается в научных кругах тоже не всё ладно. Явный раскол. То, о чём говорил дядя Ёша Солганик. Эти двое представители параллельной науки. Пытаются грести против течения или что-то хотят понять для себя? Скорее последнее, иначе бы меня не предупреждали».

Перед своим отъездом Яблоневы ещё раз навестили меня и попросили посетить юрты Рускинские и Кочевые на Тромагане.

— И хорошо бы вам побывать на озере Пикуто, — добавила Татьяна Владимировна. — Вы там убедитесь в том, о чём мы вам говорили.

Я им пообещал, что когда-нибудь обязательно в тех местах побываю.

Всё это произошло через месяц после отъезда в Москву моих знакомых антропологов. Рано утром ко мне на работу пришли двое незнакомых хантов.

— Тут, Юра, вот какое дело, — сказал тот, что постарше. — Нас послали к тебе сказать, что надо похоронить людей.

— Каких людей? — спросил я. — Кто ещё умер?

— Умерли люди давно…

— Ничего не понимаю? Объясните толком! — потребовал я.

— В десяти километрах выше юрт Коганчиных обвалился яр, — начал свой рассказ незнакомец. — И из него показались деревянные долблёные гробы, а в них люди.

— Ну и что? Возьмите их и похороните по обычаю!

— Мы не можем их похоронить, — сказал хант помоложе.

— Почему? У вас что, рук нету? — возмутился я. — Ко мне, за двадцать километров приехали, чтобы я чьи-то кости похоронил!

— Мы не имеем право хоронить тех людей потому, что это не ханты, — наконец закончил свою мысль старший посланник.

— А кто же они? Если русские, то идите в сельский совет, при чём здесь я?

— Они не русские и похоронены давно, когда ни хантов, ни русских на Югане ещё не было, — сказал хант помладше.

— Вот те раз! — вскочил я как ошарашенный. — Где это? Я сейчас же еду!

— Правая сторона Югана, перед юртами Каюковыми. Мы из этих юрт, поэтому тебя проводим, — обрадовались ханты.

— А кто вас ко мне послал? — спросил я.

Услышав мой вопрос, ханты тут же отвернулись.

«Непонятно, — подумал я. — Послал тот, который не хочет, чтобы я

его знал. Но по всему видно, человек, который меня понял. Оказывается, я нахожусь под пристальным наблюдением. И кого? Кого-то из хантов! Чего не ожидал, того не ожидал! Чудеса да и только!» — смеялся я над собой, собираясь в дорогу.

Через несколько минут на двух дюральках я и два моих знакомых ханта помчались вверх по Большому Югану.

«Что же меня ждёт? — волновался я. — Неужели ханты не соврали? Может им показалось?»

За кормой ревела «тридцатка», впереди на полных оборотах мчалась «Казанка» моих проводников. Но вот, наконец, и долгожданный яр! Ханты не соврали. Всё было так, как они мне рассказали. На песке у моих ног лежал разрушившийся от падения человеческий скелет.

«Кости почти чёрные! Сколько же им лет?» — пришла в голову мысль.

От колоды-гроба почти ничего не осталось, а из песка пустыми глазницами смотрел на меня абсолютно европеоидный череп!

«Надо же! — осмотрел я его. — Умеренно круглоголовый, высокий лоб, большие глазницы, выступающие носовые кости и абсолютное отсутствие скуластости! Типичный череп сармата, или скифа, а может киммерийца…»

Я стал осторожно вынимать из воды и песка разбросанные разрозненные кости. Молодые ханты увидев, что я занялся делом, пожелали мне удачи и поехали к себе в юрты. Через час я собрал почти весь скелет. Были потеряны фаланги пальцев рук и частично ног. Очевидно, их унесло водой. Но меня это не огорчило. Перебирая и просеивая руками песок, я извлёк из него бронзовый втульчатый наконечник!

«Тагарская культура! А может какая-то другая, ещё более древняя? — размышлял я. — Ведь тагарцы так далеко на севере не жили. Может усть-полуйская или потчевашская? Но обе эти культуры представлены людьми уральской расы. Во всяком случае, так доказывают ортодоксальные историки. Но если я нашёл бронзовый наконечник стрелы рядом со скелетом европеоида, значит историки врут: и потчевашцы, и усть-полуйцы не могли быть с монголоидными признаками уральской расы. Хорошо бы отыскать ещё что-нибудь, — думал я, копаясь в песке.

Наконец, мне повезло: мои пальцы нащупали бронзовую пряжку и ещё один наконечник стрелы. Больше я ничего не нашёл.

«Откуда же мог выпасть этот гроб со скелетом?» — взглянул я на вершину яра и вдруг увидел ещё две колоды-гроба, которые показались из песка сантиметров на двадцать-тридцать.

От времени дерево колод почернело. Поэтому на белом песке их было хорошо видно. Но меня удивило другое: от колод до вершины яра было метров пятнадцать-двадцать!

«Они что, на такую глубину закапывали своих мертвецов? — поразился я. — Или здесь что-то не то?»

Почти по отвесной стене яра я вскарабкался на его вершину и стал его изучать. Хоть берег и был покрыт мелким сосняком, но мне всё равно удалось увидеть очертания упирающегося в реку огромного кургана. Длинного и высокого, точно такого, какие я видел на водораздельном болоте недалеко от поймы Тыма.

«Теперь всё ясно! Ханты абсолютно правы, их предками здесь и не пахнет, — обрадовался я своему открытию. — А скелет оказался в воде по причине подвижки реки. Когда-то курган стоял от Югана далеко. Но шли века или даже тысячи лет и река подступила к кургану и стала его мыть. Часть насыпи обвалилась и обнажила захоронение. С Югана курган кажется высоким яром. На самом же деле в этом месте яра никакого и нет».

Я опустился к своей лодке, положил мешок с найденными костями в шакшу. Завёл мотор и помчался стрелою в Угут.

Приехав в посёлок и вызвонив Яблоневых на переговоры, я кратко рассказал им о своей находке.

— Георгий Алексеевич, ждите, вылетаем, — послышался взволнованный голос из трубки Петра Данилыча.

Через два дня оба антрополога были уже в Угуте.

— Надеюсь, вы никому не рассказали о том, что нашли, — вместо приветствия, подавая мне руку спросил Яблонев.

— Нет, конечно! — улыбнулся я. — Знают только каюковские ханты, но у них принято помалкивать.

— Хорошо! А теперь покажите найденные кости, — стали доставать из чемодана свои измерительные приборы антропологи.

Я раскрыл мешок и вынув из него череп, поставил его перед учёными.

— Вот это да! — ахнула Татьяна Владимировна. — На вид череп киммерийца или сармата, аланы были более длинноголовы.

— Долихокефальное строение черепов указывает на южные гены. Этот, — указал на стоящий перед ним череп Пётр Данилыч. — Типичный представитель севера.

Через несколько минут антропологи измерили найденный мною череп и стали рассматривать остальные кости.

— Вот, посмотрите, — показала на какие-то еле заметные бурые пятнышки на костях Татьяна Владимировна. — Это ведь охра! О чём это говорит? Да о том, что покойника перед похоронами покрыли красной охрой. Часть краски осела на его костях. Обычай, который сохранился со времён Верхнего палеолита! Причём, двадцать пять- тридцать тысяч лет назад он был распространён по всему северу Евразии. Вы, наверное, помните захоронения палеолитического князя в Сунгире? Его скелет тоже был весь покрыт красной охрой, — посмотрела на меня Татьяна Владимировна.

— Взгляните, какой интересный наконечник стрелы, — показал жене мою находку Пётр Данилыч. — Похож на классический скифский. Тоже втульчатый, но длиннее и тяжелее скифского.

— Какие же луки у них были, чтобы стрелять такими мощными стрелами?

— Думаю, мы их луки увидим, вернее то, что от них осталось.

— Из размытого кургана торчат ещё два гроба-колоды, — сказал я.

— Знаете что, коллеги, — смерил меня и жену своими пронзительными глазами учёный. — О находке пока ни слова. Нас всё равно не поймут, а курган сравняют с землёй! И за одно могут начать по всей Сибири поиски таких вот родовых курганов. Для их уничтожения средства обязательно найдутся. Надо вот что сделать: взять одну-две косточки для радиоуглеродного анализа. Чтобы определить возраст. Это очень важно. А остальные кости предать земле. Лучше всего в том же родовом кургане, только с другой стороны, где не моет.

«Надо же, — подумал я. — Антрополог сказал то же самое на что намекали ханты. Их лидер видимо не лыком шит, знает что делать! Вот бы его отыскать?»

— Нам надо будет перезахоронить ещё два гроба, — напомнил я.

— Что же, перезахороним, — согласилась со мной Татьяна Владимировна. — Вскроем, посмотрим, сфотографируем и уберём подальше от реки.

— Подальше от злых и жадных человеческих глаз, — уточнил её муж.

— Мы пойдём уговаривать, чтобы вас отпустили, вашего директора, — сказала Татьяна Владимировна. — А вы попробуйте найти где- нибудь палатку, лопаты и всё остальное.

— Игоря Ивановича уговаривать не надо, — засмеялся я. — Он человек с понятием, догадается без слов. Я к нему сам схожу. А что касается палатки и лопат — всё это нас ждёт в лодке. Так что переодевайтесь и готовьтесь к поездке. А я сбегаю к Кулешову.

К размытому кургану мы подъехали под вечер. Наскоро поставили палатку, натаскали хворосту на костёр и направились изучать захоронения.

— Действительно, курган! — не переставал удивляться Пётр Данилыч. — Но громадный-то какой! Намного больше степных аналогов. Интересно, сколько же ему лет?

— По костям или по дереву колод узнаем, — успокаивала его Татьяна Владимировна.

Я показал, в каком месте был найден скелет, показал уцелевшие куски колоды.

— Похоже лиственница, — попробовал ногтем обломок гроба антрополог. — Но почему она всё-таки сгнила?

— Дело всё в песке, — показал я на склон. — Он выделяет что-то такое, что съедает любое дерево и кости. Скелет уцелел только благодаря колоде.

Назавтра, забравшись на яр, мы выкопали из песка обе колоды- гроба. И с помощью верёвки и наскоро сооружённого ворота вытянули их на вершину яра. На всё это дело у нас ушло около четырёх часов.

— Ну что, готовь фотоаппарат! — обратился к жене Пётр Данилыч. — Будем вскрывать.

Я тоже достал свой «Зенит» и, подойдя к антропологу, взялся за крышку. Сначала верхняя часть колоды не шевелилась, пришлось приложить некоторое усилие. Но вот она поддалась и мы увидели разрушенное временем захоронение воина. В верхней части колоды лежал в согнутой позе на правом боку покрытый краской скелет. Рядом с его черепом виднелись груды каких-то мелких косточек. Очевидно, они когда-то были нашиты на одежде. Сбоку от скелета лежали остатки лука. Чтобы изучить их Пётр Данилыч осторожно перебрал пальцами всё что уцелело. В этой позе и сняла его Татьяна Владимировна.

— Фотографии передашь в КГБ или в Академию наук? — спросил антрополог, поднимая голову.

— Ни туда, и ни туда, — улыбнулась она шутке мужа. — Фото сохранится для нашего семейного архива.

— А если кто в него залезет? — посмотрел на жену серьёзно Пётр Данилыч.

— И пусть попробуют доказать, что захоронение это прямых потомков древних арктов. Скажем, одно из андроновских захоронений. Труп на боку, всё как надо.

Во время своей полемики муж с женой на секунду забыли, что они не одни. И теперь смотрели на меня, раскрыв глаза и не зная, что сказать.

— Понимаете, Георгий Алексеевич! — опомнилась Татьяна Владимировна. — Про арктов и что вот они, — показала она на скелет, — их прямые потомки, вы ничего не слышали.

— Да, конечно, — сказал я. — Мне в детстве медведь на ухо наступил.

— Это наше личное мнение, — дополнил её муж. — Не научное.

— А что значит научное? — спросил я. — Где муссируется несусветная ложь? И эта ложь силовыми методами навязывается массам? Я знаю столько следов древней сибирской цивилизации потомков ариев, что вам и не снилось. В одном месте своими глазами видел и даже обмерил двенадцать таких вот курганов. Целый некрополь! И даже побывал на развалинах сибирского города. Так что меня не бойтесь. Не сдам. И смеяться не буду, — закончил я.

Выслушав меня, муж с женой переглянулись. И переводя разговор на другую тему, Пётр Данилыч сказал:

— Лук-то сложно-составной. Из рога, дерева и сухожилий. Потому и наконечники такие тяжёлые. Андроновцы делали их из кремня. А эти бронзовые! Но по виду, время одно. Где-то три тысячи лет до н. э. Хотя точно может сказать только радиоуглеродный анализ…

Мы осмотрели наконечники стрел. Рядом с ними нашли изящный бронзовый топор и лезвие ножа.

— Нож и топор из чёрной бронзы, — заметил доктор наук. — Вот бы взять анализ всех этих изделий.

— Так возьмите, что вам мешает? — не понял я учёного. — Вы ведь в столице живёте. Это я — у чёрта на куличках!

— Ты, молодой человек, живёшь по сравнению с нами на свободе. Кто тебя контролирует? Кулешов? Да он сам такой же, как ты. А мы всю жизнь под микроскопом. Анализ, конечно, сделаем, но не в Москве. Может в Болгарии или в Польше. Словом подпольно.

— А меня с ним познакомите? Простите за наглость, — спросил я историков.

— По тому, что ты нам сейчас рассказал, мы обязаны тебя с ним познакомить, — улыбнулись москвичи. — Мы видим, что ты наш союзник.

— Второй гроб вскрывать будем? — спросил я учёных.

— Наверное не стоит, — решили они.

— Зря беспокоить не надо. Керамика и в этом захоронении неплохо представлена, — осмотрела Татьяна Владимировна стоящие у ног скелета горшочки. Так что давайте будем хоронить.

Мы закрыли колоду и перенесли её на пятьдесят шагов в начало кургана. Потом там же оказался и второй гроб.

— А что будем делать со скелетом? — спросил я своих союзников.

— Хорошо бы что-нибудь соорудить для него наподобие гроба? — посмотрела на меня с надеждой Татьяна Владимировна.

— Из бересты пойдёт?

— Конечно! — обрадовалась женщина.

Я взял топор, нашёл старую трухлявую берёзу, без труда снял с неё кору и сделав из бересты что-то наподобие тубуса, наполнил его костями.

— Всё, думаю наши предки будут довольны, — закончил я работу. — Давайте предадим их земле.

— Мы только «за»! — отозвались доктора наук.

Через три часа интенсивной работы с перезахоронением было покончено.

— Если из кургана вывалятся ещё гробы, думаю ты и без нас справишься, — сидя у горящего костра, заметил Пётр Данилыч.

— Надеюсь, что справлюсь, — кивнул я головой. — Дело не хитрое. Но может так случиться, что я скоро отсюда уеду.

— Это куда же? — глядя в огонь, спросил меня Яблонев.

— Сам пока не знаю, — пожал я плечами.

— А зачем дом строишь? — перешла на ты Татьяна Владимировна.

— Наверное, людям. Тем кто меня заменит.

— Вот оно что? Значит, ты намного серьёзнее, чем мы думали, — посмотрел мне в глаза Пётр Данилыч. — Вот что, с этого момента ты тоже с нами на «ты». Будешь «выкать», обидимся, — серьёзно сказал он. — А теперь послушай: есть в мировой политике круги, которые превратили науку в средство достижения цели. Эти круги, используя авторитет продажных учёных, не важно на Западе или у нас в СССР, стараются скрыть от общества то истинное прошлое, которое может превратить обманутых и забитых рабов в свободных людей. Нашей задачей является сохранение для будущих поколений истинного. Ты же знаешь: кто помнит прошлое, тот владеет и будущим. Мы, — кивнул на свою соратницу жену. — Являемся хранителями пути к будущему. Трудная задача, очень трудная, особенно в условиях тотальной лжи, но выполнимая! Надо только научиться беречь крупицы знаний. Не показывать их тем, кто может многие факты легко уничтожить. Думаю, что когда-нибудь наступит рассвет! Придёт наше время. И тогда всё, что мы накопим, станет достоянием всего человечества. И мировую историю придётся переписать заново! Грандиозная задача, но мы должны идти в этом направлении!

Стояла тихая летняя ночь. У воды суетилась мошка, звенели комары. На небе горели миллиарды звёзд. А у пылающего костра сидели трое искателей истины и рассуждали о будущем человечества.

Через три дня антропологи укатили в Москву. А через полтора месяца на моё имя в Угут пришла от них телеграмма: «две с половиной — три тысячи лет до н. э. Афанасьевское время. Вся бронза таймырская. Желаем успеха! Твои друзья Петя и Таня».

 

Глава 23. Дух Югана

В начале октября я закончил свой дом и теперь обдумывал поездку в юрты Кинямины к Николаю. Говорить о том, что поведал мне старый нарымский фельдшер, я не хотел. Вдруг и вправду идолов охраняет дух жреца-шамана. Пусть лучше чёрный медведь на меня охотится. В конце концов я имею шаманский оберег — клык убитого мною медведя-людоеда. Размышляя таким образом, я стал готовиться к зимней охоте.

Если помогу выполнить план Николаю, это будет только плюс, да и собаки засиделись. Пусть хоть набегаются вдоволь. И я занялся изготовлением к своему «Бурану» длинной деревянной вместительной нарты. За этой работой меня и застал пришедший в обеденный перерыв Бежан. У иранца был взволнованный вид. И я усадив его за стол, прямо спросил:

— Что у тебя, дружище? Ты чего такой взъерошенный? Наверное, получил известие с Родины, что сбежал к другому твой гарем?

Но моя шутка на иранца не подействовала.

— О чём ты говоришь, Гера! Какой у меня ещё гарем?

— Жён так на полсотни, — вставил я.

— Был бы гарем, я бы половину тебе подарил. А то копаешься один целыми днями со своим хозяйством, а работы не видимо. А так бы бригаду молодых красавиц в твои хоромы и двор — мигом бы всё сделали… Да и тебя по посёлку на руках носили…

— Все бы до одной к вам в экспедицию сбежали, — засмеялся я. — Посмотри, что с поселковыми девчонками делается? Они у вас там и днюют, и ночуют.

— Беда с вашими женщинами! — покачал головой Бежан. — Они сами не знают, что хотят. Но я с тобой не болтать пришёл, — посерьёзнел молодой перс. — А посоветоваться, что делать? Ко мне вчера вечером пришла на минуту секретарша Грязина, нашего начальника, и как бы между прочим, рассказала, что кто-то из местных хантов в пьяном угаре поведал Грязину, что юганские ханты в прошлом году сшили идолу своего духа новый сак. Это что-то наподобие шубы. На него ушла тысяча соболей…

«Ничего себе идол!» — подумал я.

— Все соболя отборные — чёрные.

— Ну и что?

— А то, что Грязин знает, где хранится этот идол. И теперь ждёт когда придут морозы.

— А причём тут морозы? — не понял я.

— Как причём?! — удивился моей недогадливости Бежан. — Замёрзнет река, в камень превратятся болота и тогда он, Грязин, со своими людьми запросто доберётся на вездеходе до священного места и ограбит идола Юган-Ики.

— Он что с ума сошёл?! — вскочил я из-за стола.

— Есть среди ваших людей такие же как на Западе, — вздохнул перс. — Ради денег готовы на любую подлость!

— К сожалению, есть такие, Бежан, — обнял я иранца за плечи. — Но пока не они решают, как нам всем жить! Спасибо, дружище, что сообщил.

— Тут не меня благодарить надо, а секретаршу Грязина. Она специально мне всё рассказала, чтобы я тебе передал.

— И ей при встрече скажи спасибо. Так и передай — ничего у этого Грязина и его приспешников с ограблением капища хантов не выйдет.

Ещё раз поблагодарив за информацию Бежана, я чуть не бегом помчался искать директора заповедника.

— Тебе надо срочно куда-то ехать? — посмотрел мне в глаза Игорь Иванович. — Так в чём же дело? Езжай! Сколько надо, столько и катайся, только себя береги. А о работе не думай — я тебя в командировку послал, лады?

— Лады! — пожал я ему руку.

«С таким директором можно хоть к черту на рога! Тыл всегда прикроет. И ни о чём не спросит. До чего же умён! — радовался я идее с незапланированным отпуском.

На ходу созрел план действий.

«Надо попробовать найти хранителя капища, — думал я. — Если повезёт, тогда юганские ханты уцелеют. Если же спасти капище не удастся и кумир Югана-Ики будет ограблен и уничтожен, с потерей своего покровителя ханты не справятся. Они быстро сопьются и вымрут. Нечто подобное случилось с местным населением Казыма. После ограбления святилища, ханты Казыма мрут как мухи! Может это тоже политика Кремлёвского дома престарелых? — размышлял я. — Один из способов избавиться от местного населения. Чтобы завладеть родовыми угодьями под буровые?»

Когда моя казанка для похода в вершину реки была готова, на берег пришли мои друзья белорусы.

— Не переживай, — сказал Гриша. — Мы за твоим хозяйством посмотрим. Федя будет ночевать в доме, а мы с Бежаном после работы займёмся твоими дровами. Ты ведь их ещё не готовил.

— Было некогда! — улыбнулся я.

— Нам Бежан всё рассказал, — взглянул на меня Федя, укладывая в шакшу пакет с продуктами.

— Вы только молчите! — погрозил я им пальцем. — А то и Бежана погубите, и себя.

— Да и тебя тоже, — кивнул головой Гриша.

Привязав собак к сиденью, я завёл мотор и, махнув друзьям рукой, взял курс на юрты Когончины.

С моего отъезда из Угута прошло три дня. За это время я побывал в юртах Когончиных, Каюковых и Тауровых. И везде к кому бы я ни обращался насчёт беды, нависшей над капищем Юган-Ики, мои слова не слышали. Ханты приветливо меня встречали, но стоило мне завести разговор насчёт того, что надо спасти от ограбления их кумира, как сразу же разговор заканчивался. Лица хозяев становились непроницаемыми и я понимал, что здесь мне больше делать нечего. Крайне расстроенный я гнал лодку от юрт Тауровых снова к Угуту.

«Что же предпринять? — вертелось в голове. — Как хантам объяснить, что я не враг, а друг? Что я тоже, как и они, с точки зрения христиан — язычник, значит, мне можно верить. Всё уперлось в то, что я русский… Вот камень преткновения?! Наверное, надо было отправиться на Малый Юган к Николаю Кинямину. Того бы они послушали.

Наступил вечер. На небе стали зажигаться редкие звёзды. До Угута оставалось ещё километров семьдесят. Надо было подумать об очередном ночлеге. И тут на яру я увидел свет далёкого костра.

«Кто-то готовится к ночи, — подумал я. — Наверное ханты-рыбаки».

Через несколько минут я подрулил к одиноко стоящей лодке и поднялся на яр. Меня у костра встретили два каких-то странных ханта. Оба были стройные высокие, сухие. Но что меня больше всего поразило — русоволосые! Тут же вспомнилась лекция Яблоневых о европеоидных хантах севера.

— Мы из юрт Ярцемовых, — представился старший. — Меня звать Фёдором, а это мой сын — Пётр, — показал он на молодого парня.

— Моё имя Георгий, живу в Угуте. — протянул я свою руку.

— Давай-ка к нашему костру, — пригласил меня Федя. — О тебе мы слышали…

Я сбегал к своей лодке, принёс кое-что из своих припасов и подсел к костру.

— Таких собак мы не держим, — посмотрел на бегающих по берегу моих лаек Фёдор, — У нас они поменьше и, в основном, серые, а твои здоровые как волки и чёрные. Они наверное едят много?

— Едят они ещё меньше, чем ваши, — засмеялся я. — А привезены они на Юган издалека — с Конды.

— Но у манси таких собак тоже нет?! — посмотрел на меня с удивлением хант.

— На Конду они попали из Эвенкии.

— Деды рассказывали, что через наши бора, очень давно правда, на Урал и обратно эвенки кочевали, — припомнил старший Ярцемов.

«Вот опять упоминание о древней кочевой дороге, — подумал я. — Эвенкийская шаманка, бабушка Нюра говорила правду».

— И вы их через свои земли пускали? — задал я вопрос.

— Они шли по Салымским борам и дальше ходом, нам не вредили. Деды так сказывали, — подал мне кружку с кипятком Фёдор. — Вот заварка, давай заваривай купеческий, — пододвинул он ко мне коробку с чаем. — Ты никак в Тауровых был? — спросил меня Пётр.

— Был один день у друзей, а вообще-то, я по пескам глухарей промышляю, — не стал посвящать я в истинную цель поездки своих знакомых.

— Ну и сколько добыл? — улыбаясь посмотрел на меня Фёдор.

— Не густо — двух петухов, — сказал я.

— Надо же, столько проехал и всего двух добыл?

— Да я больше птиц по пескам и не видел.

— Знаешь что, поехали завтра к нам, в Ярцемовых. У нас там глухарей много. Если твои собаки на них лают, за день десяток добудешь. — пригласил меня Фёдор.

— Спасибо вам, но боюсь, что вот-вот стукнут морозы и пойдёт по реке шуга. И тогда до дому мне не добраться, — посмотрел я на звёздное осеннее небо.

— Зима ещё не скоро, — засмеялся старший Ярцемов. — Добрых две недели такая погода стоять будет, так что не бойся.

— Если так, то я только «за». Тем более что в юртах Ярцемовых мне быть не приходилось. На реке их нет. Я даже не знаю, где они?

— Они на протоке, от Югана километров двенадцать. Мы как раз стоим напротив неё, — показал рукой на ту сторону реки Фёдор.

Какая сила меня толкнула принять приглашение хантов, я так и не понял. Мне, ни с того ни с сего, захотелось побывать в их селении, и я с нетерпением ждал, когда это случится.

Утром на двух лодках мы въехали в Ярцемовскую протоку и помчались вверх по ней через пойму. Вскоре лодку со всех сторон обступил сосновый бор. Протока сузилась, но идущая впереди меня лодка Ярцемовских хантов ход не сбавила. И теперь мне приходилось изо всех сил стараться вписываться, чтобы не вылететь с ходу на берег, во все немыслимые повороты протоки. От напряжения я весь вспотел. Временами казалось, что вот-вот не справлюсь с управлением и врежусь либо в корчу, либо в берег. Но каждый раз каким-то чудом обходилось, и моя «Казанка» неслась всё дальше и дальше. Наконец передняя лодка ткнулась в берег.

— Слава тебе, Господи! Наконец-то, слалом кончился! — обрадовался я.

Пристав к берегу и привязав лодки, мы по тропе отправились к юртам.

— Ничего себе, юрта! — удивился я, увидев здоровенный русский дом среди бора.

Рядом с добротно срубленным строением стояло два амбара. Оба лабаза покоились на четырёх столбах и были тоже рубленные. По дому и амбарам мне стало ясно, что здесь живут люди не бедные. За амбарами я увидел навес, доверху забитый огромными поротыми щуками.

— Мы здесь рыбу вялим, — пояснил Петя.

— А где вы таких монстров, — показал я на щук, — здесь ловите, кругом же бор?

— Отсюда шагов двести озеро. Оно огромное, мы туда сходим, я тебе его покажу, — отозвался парень.

Когда я вошёл в дом, то лицом к лицу столкнулся с его хозяйкой. Мать Петра женщина средних лет, оказалась на удивление привлекательной. Таких красивых хантеек я ещё не видел: рост у неё был выше среднего. Она имела каноническое лицо, большие серые глаза и удивительно чистую белую кожу. Хозяйка дома предстала одетой во всё национальное: на ней, подчёркивая совершенные линии фигуры и поблёскивая бисерной вышивкой, красовалось хантейское платье, а на тёмно-русых косах поблёскивали серебряные царские монеты.

— Проходите к столу, — сказала она по-русски. — Я давно услышала моторы и чай уже готов!

— Спасибо! — поклонился я ей, снимая свои сапоги.

Войдя в помещение и присев на нары, я огляделся: перегородок в доме не было. С одной стороны, от стены до стены, застеленные лосиными шкурами, находились низкие нары. В углу стояла небольшая буржуйка, а у окна стол.

«Вот и вся мебель! — подумал я. — Очевидно, всё остальное хранится в амбарах».

Я посмотрел на пол. Он был собран из широких сосновых плах. Ни шкур, ни ковров, но нет и щели.

— Молодцы строители! — показал я на плахи пола. — Таких полов я ещё не видел. — Чем такие доски пилили?

— «Уралом», — улыбнулся Фёдор. — Эти дома мы рубили сами. Отсюда метров двести, — показал он в сторону бора. — Стоит ещё дом, в нём живёт мой брат. Да и ты скоро увидишь. А сейчас давай, не стесняйся, ешь, — пододвинул он деревянный поднос с отварной лосятиной. — Неделю назад Петька лося стрелял. Мясо в леднике, хватит надолго. В нашем краю всё есть. И птица, и лось, и дикий олень, но мы зазря не охотимся, — продолжил Ярцемов старший. — А зачем? У нас своих оленей больше пятисот! Так что мяса хватит.

— А где вы их пасёте? — удивился я.

— В сторону Большого Салыма — сплошные бора, беломошника много!

— Интересно, как это власти у вас оленей не отобрали, а вас не превратили в пастухов-колхозников?

— Мы штатные охотники Угутского ПОХА, и про наших оленей в Сургуте никто не знает, — засмеялся Фёдор.

— А вдруг я возьму и расскажу? — посмотрел я на него.

— Не расскажешь, — махнул он рукой. — Мы в людях понимаем, таких как ты, бояться нечего!

Уверенность ханта меня удивила.

— Верно, не расскажу! И вообще, скажу, что в юртах Ярцемовых я никогда не был, — улыбнулся я.

— А мы это знаем, потому и пригласили тебя в гости, — пододвинул ко мне кружку с чаем Петя.

«Ничего себе физиономисты?!» — невольно подумал я.

— Вы вот что, — перевёл разговор на другую тему Фёдор. — Идите- ка в бор вместе, — посмотрел он на своего сына. — Покажешь Георгию наши юрты, кайм для оленей, озеро. На обратном пути к брату зайдёте. Он рад будет.

— Только я своих собак брать не буду. А то у него кобель чего доброго какого-нибудь нашего задавит.

— А где ваши собаки? — спросил я.

— Сидят в вольере, чтобы лосей зря не гоняли, — сказал Фёдор. — Вольера большая, не обезножат. Ты хорошо сделал, что своих чёрных волков привязал.

— А что же вы не предупредили, что у вас олени? — спросил я. — Вот был бы концерт! Разогнали бы весь ваш скот.

— Ничего, олени как разбегутся, так и соберутся, — засмеялся Пётр. — А за глухарями пойдём не в сторону стада, а на юг. Там нет беломошников, значит и оленей, — поднялся он из-за стола.

Через несколько минут мы подошли к вольере, где жили собаки хантов. То, что я увидел, меня приятно удивило: за оградой бегали чистокровные без всяких примесей хантейские лайки!

— Надо же, — спросил я Петра. — Как вам удалось сохранить таких собак?

— Эти лайки нашего рода. Щенков отдаём только своим друзьям и родственникам и других собак не завозим.

— Ты видишь, — показал я парню. — Они похожи на моих чёрных, только меньше размерами и серые. По сути-то, одна порода.

— Вообще-то, походят, — согласился молодой хант — Особенно головы.

— Я забыл спросить твоего отца, где та кочевая дорога, по которой когда-то эвенки ходили вашими борами? — перевёл я разговор на интересующую меня тему.

— Мы как раз туда и идём. Но она дальше, на болотах, — сказал молодой Ярцемов.

— А ты откуда знаешь? — спросил я его.

— Деды рассказывали. Там на сосновых гривах до сих пор и лабазы тунгусов стоят, я правда не видел.

«Как интересно получилось? — подумал я про себя. — В Томской области про эту кочевую дорогу я только слышал, а здесь в Тюменской нахожусь с ней уже рядом. Там о ней рассказывали эвенки, а здесь то же самое, но уже ханты».

Размышляя таким образом, я и не заметил, как мои собаки, умчавшись куда-то вперёд, подняли с земли выводок глухарей.

— Петя, — обратился я к ханту. — У тебя «тозовка», сбегай, подсоби собакам.

— А ты как же? — обрадовался молодой охотник.

— Я ещё настреляюсь, — махнул я рукой.

Петя убежал на лай, а через несколько минут раздались три винтовочных выстрела. Когда я подошёл к Петру, тот стоял с тремя петухами.

— Я самых здоровых стрелял, как же нам их таскать? — спросил он растерянно.

— А мы пойдём назад этой дорогой, или другой? — посмотрел я на него.

— Можно этой, можно и другой.

— Если этой, то глухарей мы повесим на сосну, а на обратном пути заберём, — посоветовал я.

— Тогда давай так и сделаем, — обрадовался разгорячённый Ярце- мов.

— А почему копылух не стал стрелять? — спросил я молодого парня.

Мы шли по бору, прислушиваясь, не залают ли где снова собаки.

— А зачем? — удивился он. — Мы в своих угодьях ни тетёрок, ни копылух не стреляем. Оттого и птицы у нас полно.

В этот момент сбоку от нас опять раздался собачий лай.

— Сейчас твоя очередь добывать глухаря, — запротестовал Петя, видя, что я хочу снова предложить ему показать свою меткость.

«Ну что же придётся идти», — вздохнул я.

К вечеру у нас набралось двадцать птиц. Под таким грузом на обратном пути нам было уже не до разговоров. Мы шли по звериной тропе часто отдыхая и ругая себя за жадность.

— Ничего, — ворчал Петя. — Зима длинная, считай, до Нового года ты уже с мясом и лося не надо…

— Добычу пополам! — настаивал я. — Мне с глухарями одни хлопоты. Жены у меня нет, щипать и обдирать их некому, так что договорились.

— А ты мою сестрёнку возьми в жёны, — предложил мой новый товарищ. — Она всё умеет: и шить, и готовить, и шкуры выделывать. Да и красивее её никого на Югане нет. А может и во всём районе!

— Сколько же ей лет? — спросил я.

— Всего четырнадцать. Она в Сургуте в интернате сейчас. Через два года как школу окончит, можешь забирать!

— А она за меня пойдёт? — засмеялся я. — Посмотри какой я страшный: бородатый, с виду свирепый, а потом, зачем я ей, русский? Ей хант нужен…

— Хороших хантов уже не осталось, — погрустнел парень. — Люди спиваются и умирают. Это мы, Ярцемовы, не пьём. А что творится в тех же Когончиных?! На двадцать пять юрт каждую неделю вертолётом по тридцать ящиков водки завозят!

Молодой охотник говорил правду. И от этого на душе стало тоскливо.

— Вас намеренно убивают, — согласился я с ним. — И виноваты в этом власти, Петя. Подонки, сидящие в Кремле, и здесь, в Сибири. О людях они не думают. В голове у них нефть и газ. А вас травят пойлом, чтобы прибрать под нефтепромыслы ваши родовые угодья. Чтобы под ногами не путались. Такая политика нашего государства…

Мы присели на валёжину и замолчали. Больше говорить ни о чём не хотелось. Но вдруг молодой охотник оживился и, посмотрев на меня долгим оценивающим взглядом, спросил:

— А ты ведь не на охоту по Югану ездил и к нам приехал не за глухарями? Мой отец это сразу понял, потому тебя к нам и пригласил.

Взглянув в открытые честные глаза ханта, я прямо сказал:

— Всё правильно, Петя, только я не знаю, что делать? Грязин хочет ограбить ваше капище. Ждёт холодов, когда застынут реки и болота. А я никому из хантов не могу объяснить, какая беда нависла над кумиром Юган-Ики!! Меня не слышат! Побывал в трёх юртах — ваши уже четвёртые.

— Ты точно знаешь, что задумал начальник экспедиции? — изменился в лице младший Ярцемов.

— Конечно! — сказал я вставая. — Предупредили надёжные люди.

— Тогда пойдём и как можно скорее, — вскочил со своего места охотник. — Всё расскажем отцу. А потом поедем к его двоюродному брату Лисаку Павловичу Каюкову — хранителю Юган-Ики.

Без остановок на одном дыхании мы дошли до стойбища и сложив свою добычу в рядом стоящий амбарчик, возбуждённые предстали перед удивлёнными хозяевами.

— Ну-ка, рассказывайте, что у вас там произошло? — смерил нас взглядом глава семейства. — Неужто мангики* встретили?

— Не мангики, вот он, Георгий, — показал на меня Пётр, — говорит, что начальство экспедиции задумало ограбить нашего Юган-Ики. Для этого он и ездил по хантейским юртам, чтобы предупредить нас.

— Давай-ка всё подробно, — помрачнел Ярцемов старший.

Мы сели за стол, и я рассказал о визите Бежана и о своём путешествии к юртам Тауровым.

Хороший однако этот парень, твой друг Бежан, — отметил Фёдор. — Не боится своего начальства.

— К тому же он не из СССР, а из Персии, — добавил я. — Казалось бы, какое ему дело до наших проблем? Ну так что же будем делать?

— Сейчас кушать и отдыхать. А завтра чуть свет поедете к Лисаку Павловичу, надо его предупредить. Через пару недель начнутся морозы и тогда может быть поздно, — сказал Ярцемов старший.

Рано утром, наскоро поев и собравшись, мы с Петей завели лодочные моторы и, махнув рукой на прощание провожавшему нас Фёдору, отправились по протоке к Югану. Наконец-то, на душе стало спокойнее.

«Лёд тронулся, — думал я. — Всё-таки достучался! Ну что, товарищ Грязин? Будет у тебя теперь дырка от бублика!»

Через несколько минут мы были уже на Югане, а ещё через полчаса свернули в устье какой-то небольшой речушки. Прошло немного времени, и за поворотом речки показался одинокий домик. Когда мы подъехали к берегу нас встретил его хозяин. Высокий, сухопарый, средних лет хант с европеоидными чертами лица и серыми глазами.

«Этот тоже похож на русского, — отметил я про себя. — Монголоидности в нём меньше, чем в чуваше или сибирском татарине».

— Добро пожаловать! — послышался баритон хозяина домика. — С чем приехали? — протянул он мне руку. — Неужто стряслось что-то?

— Стряслось! — прикалывая свою лодку к берегу, посмотрел на него Петя. — Вот он, Георгий, всё расскажет, — показал парень на меня.

— Ну так здравствуй, Георгий! — пожал мою руку хранитель Юган-Ики. — Вот ты какой, оказывается?

В словах Лисака Павловича чувствовалось, что он обо мне давно знает.

— Ну так что же, пойдёмте в дом, там и поговорим.

Когда мы вошли в домик, то от удивления я остолбенел: до самого потолка он был завален стеллажами с книгами и подшивками старых газет!

— Ничего себе! — вырвалось у меня. — Да тут целая библиотека!

— А чему ты удивляешься? — усаживаясь за стол, сказал Петя. — Мы хоть и ханты, но читать, тоже горазды. Особенно наш Лисак Павлович.

— Но книг у вас я не видел? — припомнил я.

— Они у нас в особом лабазе. И старых газет тоже хватает. Отец любит их перечитывать.

Осматривая открывшееся передо мной книжное богатство, я услышал голос хозяина.

— Давай-ка за стол, Георгий, сначала я вас накормлю, а потом расскажете, с чем приехали.

— Мы недавно из-за стола, — повернулся я к нему. — Поедим потом, лучше давайте сразу к делу.

— А к делу, так к делу, — показал он мне жестом на скамейку.

Усевшись напротив, я подробно рассказал хранителю капища

Юган-Ики о том, что услышал от Бежана.

— Вот оно что? — помрачнел Лисак Павлович. — Кто-то из наших пьяниц проболтался. Ну что же — спасибо! — сказал он вставая. — Надо ехать ребята, и срочно. Через полмесяца придут сильные холода. Будем торопиться. Вот что, Петя, — обратился хранитель к своему племяннику, — оставайтесь-ка вы у меня хозяевами. Через три дня я приду. В лабазе найдёте и крупы, и муку. Хлеба не хватит — кор за домом. Натопите, испечёте лепёшек.

— У нас в лодке стрелянные глухари, не беспокойтесь, с голоду не умрём, — сказал я собравшемуся в поездку хозяину.

— Вот и хорошо! Тогда до встречи через три дня.

С этими словами Каюков, накинув на себя оленью куртку, направился к своей лодке. Через несколько минут с речушки раздался удаляющийся гул мотора.

— Он что, всё время здесь живёт? — спросил я Петра. — Ни собак, ни ружья…

— Вот видишь, — показал парень на стоящий между книжными стеллажами обклеенный берестой тяжёлый охотничий лук. — И стрел у моего дядьки с полсотни! А знаешь, как он из него стреляет? Так, как я из винтовки! А живёт он не здесь. Семья у него в Каюковых, есть домик и у нас. Тут он уединяется, чтобы почитать. И подумать о жизни…

«Молодец! — решил я про себя. — Одновременно везде и нигде!»

— Он что, ещё и шаман? — спросил я Петра прямо.

— Среди всех Салымских и Юганских шаманов Лисак Павлович самый сильный шаман! Он может вылечить любую болезнь, способен предсказать даже погоду! Синоптики врут, а моего дядьку духи не обманывают. Иногда по рации о погоде его запрашивает Сургут… И ни разу не было такого, чтобы он ошибся! — сказал молодой Ярцемов с гордостью. — Знаешь, кто к тебе послал парней из юрт Каюковых, чтобы ты перезахоронил гробы с остатками людей «аус-ях»? Мой дядька! Он в людях, как видишь, тоже не ошибается!

Сказанное хантом в моём сознании всё поставило на место.

«Вот оказывается, кто из хантов меня понял? Кого я хотел встретить! И вот встреча состоялась».

— Ну ты меня и удивил! — посмотрел я на Петра. — Оказывается, вы меня давно знаете? Только я с вами не был знаком.

— Мы тебя с отцом и встретили на Югане, чтобы ты рассказал всё как есть. Это наше правило: за язык никого не тянуть. Нам передали, что у тебя к Лисаку Павловичу есть дело. Но какое, ты должен рассказать сам.

— А как вы вообще на меня вышли? Почему мною твой дядька стал интересоваться? — задал я новый вопрос ханту.

— Всё просто, — засмеялся Петя. — Ты обратил на себя внимание тем, что стал у угутских хантов записывать наши сказки. Как правило, русские хантами интересуются только как поставщиками дармовой пушнины. Тебя же интересовали наши легенды и предания. Про пушнину ты не спрашивал.

— Что тут такого? — не понял я.

— А то, что мы догадались, что тебя интересует наша история и культура. Значит, ты друг хантам. Вот я даже свою сестру тебе в жёны предложил.

— Но ведь это наверняка не твоя идея? — улыбнулся я.

— И моя, и не моя, — сконфузился Петя. — Первым высказал её Ли- сак Павлович, а мы с отцом поддержали. Ты видел мою мать? Красивая, правда?!

— Очень! — согласился я.

— Лизка ещё красивее! Но самое главное, не это. Она у нас умная! Намного умнее меня. Когда увидишь, поймёшь. Теперь понял?

— Понял, что даже женить меня хотите! Причём без моего согласия, — вздохнул я.

— Это твоё дело, — начал объяснять Петя. — Мы заботимся не о Лизе. Она и без тебя счастливой будет. Просто у тебя такие жизненные установки, что ты можешь остаться в жизни одиноким.

— Это какие же у меня жизненные установки? — удивился я.

— Деньги и вещи тебя мало интересуют. Так?

— Предположим, — согласился я.

— Тебя волнуют культурные ценности и прошлое народов Сибири. Вот ты меня про кочевую дорогу эвенков недавно спрашивал, что уводит на Камень? Кому-нибудь, кроме тебя, это надо? — посмотрел на меня молодой хант.

— Право не знаю? — растерялся я.

— Вот видишь! То, чем ты живёшь, русским девкам не интересно. Им подавай квартиру в городе, «Волгу» в гараже и денег побольше! Так? На другое они не согласны. С тобой в лес комаров кормить ни одна из них не пойдёт. Зимой тем более. Разве я не прав?

— Прав, наверное, — пожал я плечами.

— А Лизка за тобой может пойти хоть в Нижний мир! Такие у нас женщины. Они не умеют предавать. И всё, чем ты живёшь, ей тоже будет интересно. Знаешь, сколько она читает? Её ведь Лисак Павлович воспитывал…

— Всё, уговорил. Согласен! Если она такая, как ты говоришь, я «за»! Годиков через четыре-пять… Только с условием, если она меня полюбит….

— Она тебя считай, что уже полюбила! — выпалил не задумываясь Петька.

— Как так? Ты что несёшь? Это парень, уже слишком! — обозлился я.

— Когда ты рубил сруб своего дома рядом со взлётным полем. Это было в конце мая, помнишь, к тебе подходила молоденькая девчонка?

То, что припомнил Петя, я забыть, естественно, не мог. То было как сон: по взлётному полю шла молоденькая девчонка подросток. На ней было жёлтое коротенькое платьице, ветер то и дело подымал его подол, оголяя необыкновенно красивые, стройные ноги.

«Уже не девочка, но ещё не девушка, но до чего же красива!» — думал я, посматривая в её сторону.

Когда она подошла поближе, я разглядел её иконописное лицо. Большие чуть раскосые зелёные глаза! Красивые малиновые губы!

«Наверное, это воплощение самой Сорни Най! — думал я про себя. — Разгуливает себе в одиночестве по взлётному полю и не знает, что от её совершенства и красоты у меня голова кружится».

— Постой! — прервал я Петю. — Я помню ту девчонку, что подошла ко мне на срубе. Но ведь она была русской! У неё же рост почти как у тебя. Да и волосы светлее.

— Это была моя сестра, — засмеялся Пётр. — Она специально ходила взглянуть на странного русского. И ты ей очень понравился!

- «Вот тебе и Сорни Эква! Всё вокруг меня и я ничего не знаю?»

— Только теперь до меня дошло, почему я больше ни разу эту молоденькую девушку в Угуте не видел.

— Лизка в конце мая из Сургута домой ехала, ей рассказали про русского ненормального, который в одиночку дом решил построить. И про то, как ты интересуешься нашими преданиями. Вот она и решила взглянуть на угутскую достопримечательность. Ну и как она тебе?

— Я думал, что это сама Сорни Най, — признался я.

— А мы её промеж себя так и зовём! — рассмеялся молодой хант.

— Я вот что не пойму, Петя, почему ваши Ярцемовские ханты так внешне отличаются от всех остальных? Вас ведь от нас, русских, не отличишь. Тебя, например, или твою сестру?

— Об этом надо спрашивать моего дядьку, он знает многое о родах северного народа. Я же могу сказать только то, что слышал. Есть легенда, Гера, которую не любят ханты рассказывать. Она повествует о том, что основная часть нашего народа, когда-то очень давно, пришла на север из южных степей.

— А почему ханты не любят эту легенду? — поинтересовался я.

— Потому, что в ней говорится, что место, куда они пришли, уже было занято. Здесь жили люди «аус-ях» или железные богатыри. Они сюда пришли с далёкого севера. И предки хантов, несмотря на то, что их было больше, вынуждены были им подчиниться.

— А почему «аус-ях» вы называете железными? — задал я новый вопрос.

— Легенда гласит, что они надевали на себя чешуйчатые, как у рыб панцири, которые пробить ничем было невозможно. Мы, Ярцемовские ханты Большого Югана, ещё часть Каюковских и являемся потомками железных «аус-ях». И мы до сих пор не смешиваемся с другими родами. Своих дочерей ни за Малоюганских, ни за Тайлаковских, ни за Тауровских не отдаём. И не берём от них себе в жёны.

— Как же вы тогда живёте? — невольно вырвалось у меня. — Так ведь можно и совсем выродиться?

— Не выродимся! — уверенно сказал Петя. — Такие же как мы живут на Большом Салыме. Правда они давно родственники. Но всё равно. А моя мать вообще с Колик Ёгана, что на Вахе. Там точно полным-полно потомков «аус-ях».

Всё, что говорил Петя, в точности совпадало с теми данными, с которыми меня познакомили московские учёные.

«Так вот почему антропологически ханты далеко не однородны? — подумал я. — Потомки родов, пришедших с севера, не хотят смешиваться с потомками родов пришедших с юга».

— Мы, как бы считаемся в среде хантов их правящей верхушкой. Из нашей среды выходили самые сильные шаманы, а в прошлом и вожди племён.

«И сейчас то же самое», — подумал я про себя.

— Твой отец, Петя, выполняет функции племенного вождя, и ты это хорошо знаешь, а дядя — самый сильный на Югане шаман — хранитель мужа Сорни Най, духа Югана.

— Мы, как потомки людей, пришедших с севера, — продолжил свой рассказ молодой Ярцемов. — Считаем, что по крови являемся родственниками вам, русским. Наши шаманы когда-то говорили, что у нас с вами были общие предки. Мы и дома строим такие же как вы, большие и тёплые, и оленей разводим, и пасти их не ленимся. Ты ведь заметил, что из хантов мы самые богатые?

— Заметил! — кивнул я головой. — Ладно, Петя, спасибо за твой рассказ, когда приедет Лисак Павлович, я его попрошу что-нибудь мне рассказать о северных родах, а сейчас можно мне посмотреть некоторые книги? — прервал я его.

— Конечно! — согласился молодой Ярцемов.

Когда я подошёл к стеллажу, меня поразило то, что много книг было дореволюционных изданий.

«Откуда он их взял? — ломал я голову. — Может из сургутских библиотек? Или даже из самого Тобольска?»

На глаза попала «Божественная комедия» Данте. Рядом стояла XIX века Библия. Я открыл обе книги и увидел, что иллюстрированы они великим итальянским графиком Дорэ.

«Ну и Лисак Павлович! У него здесь такое собрание, — оглядел я другие книги, — какого в наше время нет ни в одной библиотеке! Разве что где-нибудь в Москве, куда пускают только по пропускам».

Пока я изучал библиотеку, Петя занимался хозяйством. Он распотрошил одного глухаря и растопил на улице кор.

— Будем готовить глухаря по-хантейски в клюкве, — сообщил он мне радостно.

Но меня радовал не глухарь, а знакомство с некоторыми книгами, о которых раньше я только слышал.

Незаметно один за другим пролетели три дня. В душе я верил, что погода особо не должна измениться, но всё равно боялся.

«А вдруг прогноз окажется не враньём? Что тогда? Скуёт реку, а потом и Юган. Как мне добраться до посёлка?» — размышлял я.

Иногда хотелось, не дожидаясь шамана, сесть в свою «Казанку» и отправиться в Угут. Там непочатый край работы! Брошенный дом… А потом я собирался посетить юрты Кинямины и напроситься с Николаем на охоту. В мыслях была история с призраками. Надо было как-то её решить. Тем более, что после знакомства с Ярцемовскими хантами в голове многое стало на место. Появилась какая-никакая, но система. По крайней мере, я знал, куда делась часть людей белой расы, которая пришла в таёжную зону Западной Сибири с севера.

Но, как и говорил хранитель главного капища, к концу третьего дня раздался со стороны реки гул его лодочного мотора.

— Дядька едет! — радостно кивнул молодой Ярцемов.

И мы оба пошли встречать прибывшего.

— Всё нормально, мы успели, перенесли кумир в другое место. Об этом знают только три человека, включая и меня, — окинул нас взглядом шаман. — А теперь давайте в дом, надо попить чаю.

После ужина и крепкого чая Лисак Павлович подозвал к себе своего племянника и велел ему подготовить на ярке у речки костёр.

— У меня разговор с Георгием, — посмотрел он на него строго, — до утра. Поэтому дров привези на лодке и побольше, — наказал он ему.

Я хотел было помочь Пете, но Лисак Павлович меня остановил.

— Не ходи, я его отослал, чтобы поговорить с тобою о делах. Так и есть, хотели ограбить! Им мало своих бешенных заработков. Решили продать в музей и наше капище. Но прежде всего чёрных соболей с кумира — и не в музей.

— А, правда, что их на саке тысяча? — спросил я.

— Нет, конечно, всего триста! Но дело не в них, не в соболях, а в людской жадности и подлости.

— До чего же есть люди ненасытные! На мой взгляд, психически больные.

— Я с тобою согласен! — кивнул головой хранитель духа. — Но о них не будем, они понесут своё наказание и скоро. Как тебе мои книги? — спросил меня шаман, переводя разговор на другую тему.

— До сих пор не могу поверить, что я их видел и кое-что из них читал, — сказал я.

— Значит, понравились! Это хорошо, — посмотрел он на меня. — А теперь, вот что, Гера, ты конечно прости, что я поинтересовался событиями твоего будущего. Подтолкнула интуиция: я давно чувствую над твоей головой беду. Не знаю, как это выразить, но ты в серьёзной опасности. И враг твой намного сильнее меня!

— Что это ещё за враг? — искренне удивился я.

— Дух давным-давно умершего шамана народа «аус-ях». Железных людей, которые здесь когда-то жили до прихода хантов.

— Чьими потомками вы Ярцемовы являетесь? — спросил я Лисака Павловича.

— Значит кое-что Петька тебе поведал, — улыбнулся хранитель духа. — Это хорошо, мне меньше придётся тебе объяснять. Да, мы потомки того народа. В нас, правда, много ещё и угорской крови. Как ты понимаешь, чистота относительная. Но дело не в нас, а в тебе. Объясни, как тебя угораздило навлечь на себя гнев мёртвого? Это ведь надо умудриться! С таким явлением в своей жизни я ещё не встречался. Смерть за тобой ходит по пятам. Годами ходит, но себя никак не проявляет?! Такого я тоже не понимаю! Может от того, что ты обладаешь силой? Рядом с тобой проявляет себя дух какого-то медведя… И сила человека… С медведем мне всё ясно, тебе помог с оберегом шаман.

— Эвенкийская шаманка, — поправил я.

— Но сила человека, прямо скажу тебе, нечеловеческая! Не будь её, ты у нас здесь в угутских лесах давно бы погиб… Причём раньше такой враждебности относительно тебя не было. Всё началось с твоего приезда в Угут? Ты мне можешь объяснить, что происходит?

— Пожалуй, что могу, — вздохнул я. — Только боюсь навлечь на вас беду. Ту самую, в какой я нахожусь сейчас сам.

— Ничего, переживу! — ответил Лисак Павлович. — Давай рассказывай.

Помолчав немного, я поведал ему всё, что услышал от старого фельдшера. Во время моего рассказа Лисак Павлович кивал головой и одни раз даже закрыл глаза. Когда я закончил, воцарилось долгое молчание.

— Вот теперь вы знаете всё, — сказал я.

— А что это за человек? С таким духовным потенциалом людей просто не может быть?! — посмотрел шаман на меня вопросительно.

— Это не моя тайна, поэтому простите, поведать её я вам не могу.

— И не надо. Важно, что сила его с тобою присутствует. Это главное, — сказал Лисак Павлович. — Ты, я надеюсь, Коле Кинямину ничего про маячку не сказывал? — спросил он меня, вспомнив о моих намерениях.

— Нет, конечно! Это он мне про неё больше рассказывал.

— Вот и хорошо! А теперь слушай, что я тебе скажу: всё, что поведал тебе фельдшер из Нарыма, правда, Гера. И зря, что ты до конца в его рассказ не поверил. Может поэтому и живой остался. Шаманское прикрытие тебя бы не спасло, — взглянул он на висящий на моей шее медвежий клык. — Тебя прикрывает сила того, о ком ты предпочитаешь молчать. Откуда он взялся и как ты с ним познакомился, меня не касается. Не будь его, тебя бы уже не было. Но запомни, сила мёртвого сложена из множества, а тебя прикрывает один.

— К тому же, он тоже погиб, — сказал я со вздохом.

— Погиб? Я не вижу его мёртвым. Ну да ладно, считай, что погиб! Я вот к чему: похоже, ты не посвятил этого человека в то, о чём только что мне поведал. Иначе всё могло сложиться не так. И помощь тебе не нужна была бы. У него сработала интуиция, что ты можешь оказаться в опасности. И он тебя на всякий случай прикрыл. Но сейчас этого мало. Почему ты не рассказал ему про то, что услышал от фельдшера?

— Потому, что не поверил ему. Посчитал, что нападение медведя на него было случайным.

— Запомни, случайностей в жизни не бывает. Везде присутствует скрытая закономерность. Просто сложно её уловить, — поднялся из-за стола Лисак Павлович. — Пойдём на улицу, нам сейчас нужен огонь. Огонь всегда защита от тёмных. Поэтому, все серьёзные разговоры должны вестись у огня.

Мы вышли из домика и направились к речке. На яру недалеко от воды нас ждал разгорающийся костёр.

— Ты, Петя, ступай домой и ложись спать, — посмотрел на своего племянника хранитель духа. — А ты, Георгий, садись и слушай.

— Можно мне один вопрос? — обратился я к шаману.

— Конечно! — кивнул он.

— В чём заключается защита, о которой вы только что говорили?

— Во-первых, — обратился ко мне Лисак Павлович. — На «вы» не стоит! Мы должны стать с тобой единым целым — так надо. И, во- вторых, «вы» всегда притягивает к себе силу тёмных. А защита заключается в том, что дух мёртвого о тебе знает, но не может тебя точно вычислить. Ты из его, если можно так сказать, поля зрения исчез. До прикрытия он тебя видел и чувствовал, но ты тогда был не опасен. Сейчас твои намерения изменились, и он это знает, но найти тебя стало чрезвычайно трудно.

— Он живёт в сознании медведя, это дух? — задал я ещё один вопрос.

— Отнюдь нет. Его место в потустороннем мире. Но он может в любой момент вселиться в нужного медведя. В того, который ближе к тебе. И таким образом материализоваться. Беда в том, что ты, поиском кургана с идолами сам себя ему откроешь. Идолы, которых на самом деле надо уничтожить, являются для тебя приманкой. Тут-то дух мёртвого тебя и накроет.

— Что же мне делать? С одной стороны надо, а с другой — нельзя, — спросил я его.

— Есть выход, но мне придётся пообщаться с духом реки. Если Юган-Ики придёт к тебе на помощь, всё решится.

— А если он откажется мне помочь? — спросил я шамана.

— Не должен, — подумав, сказал Лисак Павлович. — Ты показал себя как друг. В том, что получишь от него поддержку, я уверен. Главное, не суетись. Приедешь в Угут, ни на какую охоту не ходи. Вообще в тайгу ни шагу! Понял?

Я молча кивнул.

— Займись работой. Приводи в порядок свой дом, читай книги и жди меня. Я приеду к тебе в середине марта. В Угуте купишь женский платок. Запомни: на чёрном фоне должны быть красные цветы. Наш платок, который любят носить хантейские женщины. Когда приеду, этот платок должен быть у тебя под рукой. Чтобы не искал. Появлюсь я в четыре утра. И ещё: твой «Буран» должен быть заправлен, на нарте закрепишь канистру с бензином для дозаправки. Литров двадцать хватит. В Угуте никто не должен знать, что я приеду. Появлюсь ночью, в темноте вместе и уедем. Вернёшься назад один. Всё понял? — спросил меня хранитель духа.

— Всё, — кивнул я головой.

— А теперь я тебе расскажу одно старинное хантейское предание. Его знают только некоторые шаманы. В основном, потомки северных родов, — пошевелил палкой горящий костёр Лисак Павлович.

 

Глава 24. Сказание о гибели мира

— Случилось это очень давно, — начал хранитель своё повествование. — Как говорит легенда, несколько десятков тысяч лет назад. Тогда, когда здесь в Сибири леса росли только вдоль рек, а все остальные просторы занимали широкие холодные степи. Моховых болот тогда не было. Везде росли одни только травы и мелкий кустарник. На тех пастбищах паслись табуны диких лошадей, бизонов, туров, огромных оленей и мамонтов.

«Это уже не легенда, — подумал я про себя. — А научный экскурс во времена плейстоцена».

— Людей на этой земле, — показал вокруг себя рукой рассказчик, было очень мало. В основном здесь обитали лохматые мангики и «тунгу».

— Мангики, я знаю, кто такие, а что из себя представляют «тунгу»?

— То же лохматые, но небольшого роста. Их сейчас очень мало. И живут они в наше время, в основном, в горах. За Енисеем на плато Путорана и далее на восток. Знаешь, кто такие неандертальцы?

— Конечно! — удивился я вопросу.

— Скорее всего, это и есть «тунгу». И вот однажды далеко на севере, — продолжил свой рассказ Лисак Павлович, — разгневанный Номи Торум сумел разжечь небо. Зачем он это сделал, никто толком не знает. Но есть одно полузабытое предание, в котором говорится, что божество сильно обиделось на переселившихся на Землю с одной из звёзд небесного Лося** людей. Те люди далёкого прошлого поставили свои юрты под Полярной звездой. Вот над их жилищами и стало гореть небо. Несколько лет пылали северные небеса. Сколько ни пытались люди далёкого прошлого их погасить, так у них ничего и не получилось. Тогда часть из них ушла под землю. А другая стала переселяться на юг, на суровые и холодные просторы Сибири. Но земли эти были уже заняты: дикие злобные «мангики» и низкорослые, но очень сильные «тунгу», встретили переселенцев враждебно. Началась долгая и упорная война. В этой тысячелетней войне победили люди «далёкого прошлого». Они были сильнее своих противников вооружением и организованностью. И вот, пришельцы дошли до далёких южных гор. Вся Сибирь теперь стала их краем — новой родиной. Лохматые же люди вынуждены были уйти в горы, в пустыни и под землю. Они и сейчас там живут и редко попадаются на глаза. Шли тысячи лет, «люди далёкого прошлого» научились разводить лосей и оленей, они приручили лошадей и даже мамонтов. На всей Земле был тогда один язык. Тот язык, который их предки принесли с собой с одной из звёзд. Тебе известно, Гера, какой на Земле язык самый древний? — прервал хантейский шаман свой рассказ.

— Говорят, что древнееврейский, во всяком случае, так утверждают сионисты, — засмеялся я.

— Зачем ты мне про психически больных напоминаешь? Говори, знаешь или нет?

— Наверное, санскрит? Так доказывает наука.

— Санскрит мёртвый язык, он не в счёт. К тому же, от какого языка он происходит?

— От древнерусского, — сдался я. — Из него и вышел санскрит и древнеиранский и языки европейские.

— Хитрец же ты! Меня провести захотел? Только тот является настоящим шаманом, который владеет серьёзным знанием. Тогда он способен понимать духов. Духи очень мудры. Чтобы с ними общаться, надо многое знать, — прочёл мне короткую лекцию Лисак Павлович. — Теперь ты понимаешь, о каком языке идёт речь?

— Понимаю, — сконфузился я. — Прости Лисак Павлович, больше так шутить не буду.

— Это была не шутка, а проверка, ну да ладно — слушай дальше. Многие тысячи лет на земле между родами «людей далёкого прошлого» царил мир. Был один язык, одна культура. И всего тогда хватало: и рыбы, и мяса. А людей на Земле было немного. Счастливо жили среди равнин и гор Сибири «люди далёкого прошлого».

— Наши с тобой предки! — от радости мне захотелось запеть.

А он продолжал:

— На берегах рек они строили свои города, по водоразделам прокладывались кочевые дороги. О дорогах ты уже слышал. Умели «люди далёкого прошлого» делать отличные большие лодки и корабли. На них они пускались в дорогу не только по рекам, но и по далёкому северному морю. Впоследствии, через много лет такие лодки научили они строить хантов — «хетагур», бывших степняков-скотоводов. Но чем богаче и счастливее жили на землях Сибири «люди далёкого прошлого», тем больше злился на них Номи Торум. И решил он однажды посеять вражду между дружественными родами. Для этого вызвал к себе Торум своих верных слуг: Лебедя, Гуся, Медведя и Орла, и велел им отправиться на Землю к «людям далёкого прошлого». Каждый из слуг-наставников должен был научить счастливых обитателей Сибири своему языку и своим обычаям. Чтобы забыли «люди далёкого прошлого» свой родной язык и свою культуру. Когда такое произойдёт, то по замыслу Номи Торума, они, эти обманутые, должны начать между собой непримиримую вражду.

— Постой! — остановил я рассказ ханта. — Легенда — не в бровь, а в глаз! В ней показана древняя сатанинская технология разделения. Интересно, какое подлинное имя у вашего Номи Торума?

— У тебя на плечах голова есть? Вот и думай! — разглядывая огонь, сказал шаман. — А моё дело тебе передать то, что ты обязан знать.

— И что же дальше? — поинтересовался я.

— Древняя легенда гласит, что посланный Торумом Гусь сел на озеро в тундре, Лебедь опустился на одну из пустынных рек, Медведь очутился в кедраче у озера, а Орёл сел на скалу в далёких южных горах. С великой радостью встретили посланников Торума «люди далёкого прошлого». В честь их на высоких ярах и на священных местах загорелись костры, люди дарили гостям дорогие подарки, пели им песни и водили вокруг них хороводы. Видя такое дело, посланники божества отказались выполнить его приказ. Вместо того, чтобы учить людей ненавидеть друг друга, они рассказали им о замысле Торума и просили их не следовать его советам. Ещё учили посланцы бога «людей далёкого прошлого» чувствовать приближение зла и не верить лживым словам. Говорили, что скоро грядёт эпоха разделения. И чтобы люди были к ней готовы. Видя, что все его планы порушены, страшно разгневался Номи Торум на своих посланников. Ужасным громом разродился он с небес, созывая к себе своих неверных слуг. Но не послушали небесное божество Гусь, Лебедь, Медведь и Орёл. Не захотели они возвращаться к злому своему хозяину. И тогда, придя в ярость, сорвал Номи Торум с неба самую большую пылающую звезду и бросил её на людей и на своих непокорных слуг. С рёвом понеслась к Земле горящая звезда. От её нестерпимого жара загорелись леса и закипели реки. В ужасе бросились «люди далёкого прошлого» к своим Друзьям и пришельцам с неба, прося их о помощи. И тогда подняли навстречу падающей звезде свои богатырские луки слуги Торума и одну за другой пустили свои стрелы. Четыре стрелы вонзились в падающую смерть. И распалась горящая звезда на множество мелких осколков. Обрушились они огненным дождём на истерзанную Землю. И погасли на её равнинах, в реках и озёрах. Видя, что ничего не произошло ни с людьми, ни со слугами, ещё пуще рассвирепел Номи Торум, захотел он обрушить на Землю… Луну. Сорвал он её с небосвода и замахнулся, чтобы бросить — пошли тогда на Земле великие волны, стали они топить и заливать сушу. Зашаталась Земля под напором воды, затряслась как раненое животное. Но не дали бывшие слуги Торума бросить Луну на Землю разгневанному богу. Обратились они к Светилу за помощью. Попросили они Солнце вступиться за род Людской. И услышало оно их просьбу. Вонзило Светило свои светлые лучи-копья в разбушевавшегося Торума. И пустился он прочь от Земли на край звёздного урмана. Луну же поставило Солнышко на старое место. Схлынули воды с пустынной Земли опять в океан. Но немного уцелело от рода человеческого. Много погибло людей в волнах потопа. Но благодаря своим друзьям и заступникам, большая часть «людей далёкого прошлого» выжила. Эти люди впоследствии и двинулись на юг подальше от выжженной земли, поближе к спасительному Солнцу. А на их место пришли племена с юга, — закончил свой рассказ Лисак Павлович.

— Ты не шаман, — посмотрел я на ханта. — А настоящий друид. В том, что ты сейчас мне поведал, имею в виду миф, скрыта гигантская информация.

— Интересно, какая? — улыбнулся Лисак Павлович.

— В предании сказано о приходе «людей далёкого прошлого» из космоса. С одной из звёзд созвездия Большая Медведица, — начал перечислять я. — Говорится, что они поселились под Полярной Звездой на севере. Потом — этот Номи Торум. Похоже, его именем назван древний эгрегор смерти. То же самое, что современный иудо-исламо-христианский.

После моих последних слов Лисак Павлович заёрзал на своём месте.

— Где, интересно, ты такие глубины постиг? — невольно вырвалось у него.

— Места знать надо! — улыбнулся я. — Идём дальше: этот убийца-эгрегор организовал первую великую войну. Над Орианой-Гипербореей горело небо. В мифе ничего об этом нет, но также небо горело и над Атлантикой. Там располагалась тогда древняя доплатоновская Атлантида, соперница Северной цивилизации. Война заставила ориан переселиться на Большую землю. В мифе они названы «людьми далёкого прошлого». Переселенцы вытеснили с севера Евразии архантролов, создали своеобразную цивилизацию, очевидно, каменного века. Собственно, они и есть, так называемые, кроманьонцы. Но потом эгрегор смерти опять заработал. Кто такие его посланцы: эти Гусь, Лебедь, Медведь и Орёл? В их названиях что-то зашифровано? Может быть ты, как друид, знаешь? — спросил я Лисака Павловича.

— Честно слово, не знаю. Это стоит выше моего понимания. Ясно одно — посланцы тёмной стороны, но почему-то принявшие светлую сторону.

— Будем считать, что агенты оппонентов, — сказал я.

— Из Атлантиды?

— Скорее всего так. Их отступничество и погубило в конечном счёте тёмный эгрегор. Может быть светлыми с самого начала так было задумано, — размышлял я. — Вместо курса на разложение и конфронтацию, они взяли курс на созидание. А потом не захотели вернуться. Этим вот поступком и была спровоцирована вторая война, та, которая погубила к этому времени и платоновскую Атлантиду, и Ориану-Гиперборею. В мифе прямо указывается на применение против Сибирской Руси Космического оружия. Возможно астероид развалился от удара об атмосферу. Но если вспомнить богатырские стрелы, то получается, что от удара какого-то сверхмощного оружия. Может и от атомных ракет, запущенных с территории Сибири.

От моих слов у Лисака Павловича загорелись глаза.

— Молодец, мыслишь в корень. Я тоже так думаю.

— А вот с Луной неясно, — задумался я. — Может основная борьба между империями началась на ней, и наш естественный спутник стал менять свою орбиту? Из-за этого и начался Всемирный потоп? А может начало работать сейсмическое оружие? Поэтому океаны начали заливать сушу, а Луна сместилась со своего места. Это пока трудно объясняется, — вздохнул я.

— А роль Солнца? — спросил шаман.

— Наверняка, это объяснить можно, — подумав, сказал я. — Здесь показали оккультный поединок между эгрегором смерти и эгрегором жизни. Солнце победило осатаневшего Номи Торума и он сбежал на край Вселенной.

— Чтобы потом снова вернуться? — спросил Лисак Павлович.

— Разгромленный эгрегор уже не вернулся. Если и вернулась, то незначительная его часть. Чтобы здесь, на Земле, обрасти новой силой. Его ведь заново создавали! Тысячи лет над ним трудилось тёмное Жречество. Ты ведь это знаешь, не хуже меня, — обратился я к шаману.

— Да, знаю, — бесстрастно ответил он. — И сейчас его всё ещё укрепляют. Он их надежда, та сила, от которой «они» получают свои злыдни — имею в виду материальные блага.

Шаман на несколько секунд замолчал.

— Скажи мне, Лисак Павлович, миф, что ты мне сейчас рассказал, ведь не хантейский? — спросил я его. — Его составили для будущих поколений те самые «люди далёкого прошлого», так?

— Так, — ответил хантейский друид. — Предание это на самом деле не хантейское. Оно досталось хантам по наследству. А подлинные его хозяева те, кого ханты называют людьми «аус-ях», или верховскими богатырями. Потому что со временем они ушли в верховья рек. И оттуда в эти края, на свою древнюю родину, приходили брать дань.

— У тех, кого когда-то пустили?

— Да, у тех кого пустили когда-то на север Сибири, — кивнул головой шаман. — О похождениях верховских богатырей я могу тебе рассказывать предания неделями. Тебе их не переслушать. О них знают и наши соседи ненцы и томские селькупы. Всем от них досталось. Пока не пришли в Сибирь из-за Камня русские Московиты.

— А на каком языке говорили верховские богатыри? — спросил я Лисака Павловича.

— На сибирском диалекте древнерусского. Кроме того, они знали ещё и язык татар и наш язык. Лабазы верховских и сейчас можно найти в тайге.

— Мне приходилось, — улыбнулся я.

 

Глава 25. Род Ворона

— Мне вот что тебе хочется поведать, — следя за подымающимися в ночное небо искрами, сказал хантейский друид. — Та земля, откуда пришли в Сибирь «люди далёкого прошлого», сразу не опустела. Это в легенде говорится о том, что часть её населения ушла под землю, а другая переселилась на юг. На самом деле, были и те, которые остались. Они смогли защитить себя от небесного огня и ужасных волн потопа. Прошло немало времени, прежде чем те люди покинули свою прародину. Отступить на юг их вынудило начавшееся наводнение. Предания рода Ворона начинаются с того, что беда пришла из глубины моря. Вода начала своё наступление на землю звёздных людей после Великого похолодания. Сначала под воду стали уходить равнины, потом пришла очередь и холмов. Погружались в пучину города и селения.

— Неужели в предании рода Ворона, так прямо говорится о городах? — усомнился я.

— Говорится, Гера, говорится, — спокойно, без раздражения, сказал Дрсак Павлович. — В легенде о наступлении Великой воды сказано и другое: о том времени, когда люди не жили ни племенами, ни родами. И даже больше — о древней звёздной эпохе, когда люди умели летать до звёзд.

— Вот бы услышать этот цикл преданий! — посмотрел я вопросительно на шамана.

— И услышишь, но всему своё время. Его же у тебя сейчас нет. А пока я попробую передать главное, чтобы ты знал, кого тебе надо найти, чтобы постичь прошлое. Без знания прошлого человек слеп. Только на нём можно построить будущее. Зачем нужно заново изобретать то, что люди когда-то хорошо знали? Однако, изобретают, потому что не знают прошлого… Этот вот англичанин Дарвин придумал, что человек произошёл от обезьяны. Даже «мангики» и «тунгу» не являются потомками обезьян. Скорее наоборот — от них появились современные шимпанзе и гориллы. Брошенный камень всегда катится с горы вниз, а не наоборот. Так и человеческий род. Если его не вести, не тратить на это силы, он своим внутренним покатится подобно камню вниз. А так как внутреннее всегда связано с внешним, то со временем обрастёт Шерстью. Потому людям и не дают истинного знания о прошедшем, чтобы мы на примере обезьян не знали, что нас ждёт.

— Ты считаешь, что человечество уже «отпущено», что духовный вектор силами тьмы уничтожен? — спросил я хантейского друида.

— Безусловно, Гера. Незаметно для людей произошла полная переориентация Сознания. Для большинства накопление материального стало в жизни главным. О духовном пути люди забыли. Животные, как ты знаешь, тоже заботятся только о том, чтобы поесть, и чтобы гнездо было потеплее. Так что камень брошен. И он катится вниз. Но давай, вернёмся к моему рассказу.

Сравнение инволюции современного социума с катящимся под горку камнем, которое привел в своём рассуждении шаман, удивило.

«До чего же точно подметил! — подумал я. — И над теорией Дарвина посмеялся. По его представлению, древние расы людей породили на Земле обезьян… Вот, что значит эзотерическое знание! А наши именитые академики? Шаманы понимают суть жизни, а они нет… До них никак не доходит!»

А между тем Лисак Павлович продолжал:

— Видя, что родная земля медленно и неуклонно опускается под воду, люди приняли решение её покинуть. Но это явилось для них самым тяжёлым испытанием. Дело в том, что от низких температур вода, наступающая на сушу очень скоро превратилась в лёд. Со временем, надвигающаяся со стороны океана ледяная стена становилась всё выше и грознее. Теперь уже главной бедой была не вода, а ледяная ловушка, стены которой наползали на сушу со всех сторон. И людям, чтобы покинуть гибнущий континент, надо было преодолеть эти чудовищные ледяные преграды. Вот почему после первого великого исхода, когда были заселены все земли, — рассказчик жестом показал в сторону леса. — На пустынные дикие берега Оби, Енисея и других рек, а также на Урал-Камень стали проникать не тысячи и даже не сотни, а горстки измученных стужей и голодом людей. Все остальные нашли свою смерть во льдах океана. Но то были люди совсем другие. Они принесли с собой великие знания, а также книги.

— Ты не ошибаешься, Лисак Павлович? О каких книгах ты ведёшь речь, неужели такое возможно? — заволновался я.

— А почему нет? — улыбнулся шаман.

— Ну и где эти книги? — задал я новый вопрос.

— В надёжных местах, под землёй. Иногда ханты их находили и даже хранили эти книги в своих лабазах. Но со временем, на воздухе они превратились в труху, — погрустнел рассказчик. — Поэтому хантейскими и самоедскими шаманами было принято решение никаких курганов больше не копать. Особенно после похода в Сибирь московских властей и попов.

— Мудрое решение, — заметил я.

— Да, мудрое, — согласился со мною шаман. — Иначе бы все книги давно повыкопали и передали попам. А потом и власти продали бы их за границу. В Московии власть всегда была продажной, так уж заведено.

— А кто-нибудь знает в наше время о древних книгохранилищах? — спросил я.

— Конечно знает, — не моргнув, кивнул головой Лисак Павлович. — Только не ханты, и не самоеды, и даже не старообрядцы.

— Тогда кто же? — удивился я.

— Потомки хранителей первой и второй волны переселенцев. Только им известны тайны Сибири, Севера Европы и Америки.

— А ты уверен, что они, эти жрецы или шаманы, до сих пор живы? — с надеждой в голосе спросил я.

— Конечно, уверен! С одним таким мне посчастливилось даже встретиться. Мы разговаривали с ним, вот как с тобою, всю ночь. Пришёл ко мне по делу, а когда мы его закончили, он снова исчез. Интересно, что предупредил о своём визите во сне. И сила от него шла также как и от того, кем ты прикрыт.

— Хочешь сказать, что нечеловеческая? — припомнил я выражение.

— Да, нечеловеческая, — согласился шаман. — Этих людей в среде сибирских шаманов называют хранителями мест силы. На самом же деле они хранители древних кладов. Но речь идёт не о сокровищах, Гера.

— Понятно, — кивнул я.

— Что же дальше? — продолжил Лисак Павлович свой захватывающий рассказ. — Часть людей, из второй волны переселенцев, смешиваясь с теми, кто пришёл сюда раньше, двинулась на Солнце, но большая группа людей осталась. А когда через несколько тысяч лет на эти земли стали подкочёвывать с юга самоеды и угры, они стали и тем, и другим помогать жить в условиях севера. Это они научили предков угров и самоедов шить добротную зимнюю одежду, ловить рыбу и разводить охотничье-ездовых лаек. А позднее и домашних оленей. Но не успели ненцы расселиться со своими стадами по тундрам, а обские угры освоить рыбные места на реках, как с севера пришла третья волна переселенцев. Откуда они взялись? И вообще, как они смогли столько лет бороться за жизнь в сплошных льдах и в условиях полярной ночи? О жизни этой последней группы белой расы под Полярной звездой смутно повествует всего одна легенда рода Ворона. Но ей верить сложно. В мифе говорится, что голубоглазые и светловолосые люди севера долгое время жили на бескрайней ледяной равнине. Летом они добывали себе в море китов, моржей и тюленей, а зимой, забравшись в снег впадали в спячку, как бурые медведи. Но со временем, на север пришло тепло и их ледяная равнина начала таять. И тогда начали они переселяться на острова, а с островов и на материк. В ужасе увидели предки самоедов пришедших с севера бородатых огромных богатырей. Но бородатые их не тронули, они стали расселяться по рекам на юг, туда, где жили в своих городах их кровные братья. Часть этих людей, постепенно смешавшись с северными хантами, забыла свой язык, но сохранила древнее предание об исходе с сурового севера. Из той смешанной группы и возник род Ворона, чьи легенды я тебе сейчас рассказал.

— Значит, было три волны переселенцев? — уточнил я.

— Может и больше. Я говорю только то, что знаю, — подкинул в костёр сухого валежника Лисак Павлович.

— Ты не можешь мне вкратце сказать, что сталось с европеоидным населением Сибири?

— С теми, что пришли с севера и расселились по берегам рек?

— И не откочевали на юг и на запад, — уточнил я.

— Могу, конечно, но уж шибко грустный рассказ получается.

— Ничего, как-нибудь выслушаю, — сказал я.

— Это сейчас хантов где-то одиннадцать тысяч, а манси, если мне не изменяет память, пять. Примерно также и ненцев. Эвенков, долган и чукчей тоже очень мало. Только якутов полмиллиона. Тогда, в те далёкие времена, все пришлые с юга народы составляли совсем немного — может тысячу, может две, и только подлинными хозяевами севера и Сибири были по-нашему железные «аус-ях», по-селькупски «квели», а по-эвенкийски — «эндри». Они жили по берегам рек в деревянных больших городах, ловили рыбу, охотились. На севере разводили оленей, на юге лошадей.

— В глубокой древности, предположительно, и мамонтов, — вставил я.

— Верно, есть в хантейских и ненецких мифах указание и на это, — кивнул головой шаман. — Кроме того, железные «аус-ях» выращивали ячмень, а местами и рожь. Их было много, очень много. Десятки тысяч, а может и больше. Потому наши общие предки и пустили на свои земли маленькие забитые сильными южными племенами народы. Точно так же, как когда-то Россия пустила калмыков… Именно отсюда, из Сибири шло завоевание степи и далёких южных гор. Отсюда шло завоевание и Урала, и Европы. Север Восточно-Европейской равнины тоже был заселён в своё время выходцами с погибшего континента, но в связи с тем, что там другой климат, исхода к югу не было. Весь север Европы от Урала до Балтики был заселён людьми, которые в русских летописях упоминаются, как чудь белоглазая. Их продажные историки относят к финно-уграм. Но это были и не финны, и не угры, а потомки северного народа, которые впоследствии стали называться на западе словенами и кривичами, а на востоке поморами, ладожанами, белозёрцами и владимирцами… С севера Европы была заселена только Скандинавия, а с юга Сибири вся остальная Европа, вплоть до Испании.

Я слушал шамана и не верил своим ушам. Лисак Павлович оперировал географическими терминами, названиями рек, озёр, как будто он всю жизнь читал лекции по истории в каком-нибудь вузе. В трёх словах шаман рассказал, каков был хозяйственный уклад у голубоглазых властелинов севера, чем они жили, куда расселялись и какие земли завоёвывали. А рассказчик тем временем продолжал:

— Здесь на севере, в лесостепной зоне Урала и Сибири ещё за тысячи лет до прихода в Среднее Приобье предков хантов и самоедов, возникло первое после потопа великое царство. Из него и шло движение, как на юг, в сторону Индии и Китая, так и на запад, в сторону Европы. После гибели этого царства, на его руинах через сотни лет возникло государство второе.

— Постой! — остановил я шамана. — А ты не скажешь, почему погибло первое царство? Есть что-нибудь на эту тему в ваших преданиях?

— В сказках и песнях хантов о гибели первого объединения племенных союзов белой расы ничего нет. То было давно и далеко где-то на юге. Но вот в легендах зырян кое-что есть.

— Ты что же интересуешься ещё и преданиями народа коми? — удивился я.

— Они же наши соседи, на севере в лесотундре их полно. С восточного Урала зыряне ещё сто лет назад вытеснили и манси, и ненцев. Тут волей-неволей будешь ими интересоваться. А потом, мифы коми можно найти и в книгах. Но я не о книжных мифах. Одна старая сказительница много лет назад мне поведала, что предки коми пришли на Урал с юга, спасаясь от великой войны. Судя по тому, что зыряне на севере живут очень давно, можно предположить, что их уход был связан с гибелью того первого царства.

— Конечно! — сказал я. — Но у меня опять возник вопрос. Если то великое царство белой расы на земле было единственным, с кем оно могло воевать?

— Получается, что у него был враг. Враг в нём самом, — поднялся со своего места Лисак Павлович. — Как правило, великие империи гибнут не от внешних врагов, а от внутренних смут. Вспомни тот же Рим? — повесил он на таган свой котелок.

— Его что, варвары разрушили?

— Он сам себя погубил.

И тут у меня всплыла в памяти Махабхарата. Поэтическое изложение о гибели единой величайшей на Земле империи. Уж не о том ли блистательном гигантском царстве братьев Пандавов упоминается в мифе обских угров? Тем более причиной гибели его стала гражданская война. Сколько же лет тогда этому преданию?

— Ты, Лисак Павлович, упомянул, что на руинах первого царства возникло второе? — снова обратился я к рассказчику.

— Да второе, но оно тоже, со временем, погибло как и первое. Потом где-то на востоке Сибири возникло третье царство белого голубоглазого народа. Та империя не погибла, а переселилась целиком куда- то за Урал на запад. В его состав и входили предки обских угров. Тогда их вожди отказались идти в неведомое. Они решили остаться со своим народом на Камне. Ты должен знать, что большая часть хантов на Оби пришла с восточных склонов Урала, — пододвинул ко мне кружку с налитым чаем, рассказчик.

— Я это знаю, Лисак Павлович, но мне интересно, как смогли люди сохранить память о таких далёких временах, ещё и в чёткой последовательности? Чего не найти ни в одном учебнике истории!

— То что не найти ни в одном учебнике — это правда! — согласился со мною шаман. — А что касается человеческой памяти, да ещё в поэтической или сказочной форме, то она может сохранять подлинные события на протяжении миллионов лет. Есть немало подтверждений этому. Но у нас другая тема, поэтому не перебивай и слушай. На смену третьему царству через некоторое время на юге Сибири поднялось царство четвёртое. Именно со стороны четвёртого царства и начались походы на север верховских богатырей. Часть железных людей оставалась со своими кровными родственниками на Оби и её притоках. Другая часть снова возвращалась в южные степи, чтобы через год-два опять нахлынуть на север. С верховскими богатырями пришла к нам война. Она длилась до гибели четвёртого царства.

— А почему погибло четвёртое царство? — задал я вопрос.

— По причине междоусобиц, — усмехнулся моей наивности шаман. — Кто мог эти могучие империи погубить? Таких сил на Земле в те времена не было. Царства разрушал раздор. Борьба за власть между тойонами… Пятое царство было последним. Оно опять объединило под своей властью всю землю, но во время его верховские богатыри на север с войной уже не хаживали. Народы Сибири платили ему дань пушниной и торговали с его купцами. При нём наступил долгожданный мир. Через несколько веков внутренняя смута погубила и это царство. К тому же из пустынь на его земли прикочевали южные дикие народы. Со временем они и стали расселяться по Сибири.

— Ты кого имеешь в виду? — спросил я Лисака Павловича.

— Предков якутов, тувинцев и бурят. Сюда можно отнести и алтайцев.

— А что стало с белой расой, с теми, кто остался в своих городах и сёлах на берегах сибирских рек?

— Из лесостепи, во времена империи, сметая всё на своём пути, железные люди устремились на запад. Назад вернулось их совсем немного. А те, что возвращались, ввязались в междоусобицу, в войны на юге и на востоке. А потом началась эпоха смешения белых с людьми жёлтой расы. Так и получились сибирские татары. Белые же люди севера никуда со своих рек не уходили. Они веками жили в своих крепостях и городах на ярах, рядом с хантами, манси и тунгусами. После гибели пятого царства предки современных челдонов создали по всей Сибири свои княжества и стали собирать с угров, самоедов и тунгусов дань пушниной.

— Так выходит, что чел доны, коренные русские сибиряки — потомки «аус-ях»? — задал я очередной вопрос шаману.

— Зачем спрашиваешь, если и так знаешь? — покачал он головой. — Со старого сибирского диалекта «чел-дон» переводится как «человек реки». Белые голубоглазые потомки «аус-ях» на реках и жили. Ещё их называют кержаками, это за привязанность к старо-сибирской или древнерусской традиции. Потом кержаками стали обзывать старообрядцев.

— А как перевести с древне-сибирского диалекта слово «кержак»?

— Оно, это слово, состоит из трёх слов, — подумав, сказал Лисак Павлович. — «К» — одно, «ир» — второе, «жа» — третье. Теперь попробуй сам перевести.

— «Ир» — наверное указывает на Ирий — древнерусский рай, — сказал я. — С «К» тоже понятно. А что означает слово «жа»?

— Есть в русском языке синоним слова «любить» — слово «жалею», — улыбнулся шаман. — Теперь понял?

— Понял! Получается, что-то вроде любящий Ирий или стремящийся к Ирию…

— Точнее, идущие путём своего божественного духа к высшему, — уточнил Лисак Павлович.

— В нашем обыденном понимании кержак обозначает что-то заскорузлое и несовершенное, на самом же деле всё иначе.

— Да, как видишь, иначе. Но я ещё не рассказал, что произошло с нашими сибирскими чёлдонами-кержаками впоследствии.

— Что же? — посмотрел я на шамана.

— Как ты уже понял, чёлдоны от своей древней северной религии не отказались. Поэтому они автоматически стали врагами и христиан, и мусульман. На востоке только буддисты к ним относились по- дружески, понятно, что хорошо к сибирским русам относились мы, русские угры, а также ненцы, тунгусы, якуты и одулы-юкагиры. Сибирское же ханство, как мусульманское государственное образование, сразу же после своего возникновения объявило войну русской Сибири. Но та война для него сложилась неудачно. Именно по этой причине искерские князья Алей и Бекбулат начали искать поддержки у царя Ивана Грозного. Боясь удара язычества Сибирской Руси с востока, они и послали своё посольство с просьбой о принятии их государства под высокую царственную руку. В плане обоих ханов было объединёнными усилиями Москвы, Тюмени и Искера разгромить своего языческого противника и подобрать под себя его земли.

Слушая рассказ ханта, от волнения я даже встал. Мои уши отказывались верить. Шаман говорил такие вещи, о которых я никогда нигде не читал и не слышал.

— Но царь Иван Васильевич, — продолжил хантейский друид, — понял замысел сибирских ханов и сделал вид, что помочь им в этом деле не может. Тогда Алей с Бекбулатом отправили своё посольство на юг в Бухару и попросили эмира прислать им помощь. Кроме того, по их просьбе две казахские орды двинулись против сибирских русских княжеств через степи Алтая. Но обе эти армии Сибирской Русью были вскоре разгромлены. А пришедший из Бухары в Искер Кучум, прежде чем начать войну с язычниками убил и Алея, и Бекбулата. Новому хану эти двое стали теперь не нужны. Очень скоро Кучум подчинил себе все татарские улусы, смял оппозицию в Искере и начал войну с союзниками Сибирской Руси — обскими уграми. Но больших побед в этой войне бухарский ставленник не добился. Хантам и манси помогли их союзники — сибирские русские князья. Армия Кучума достигла успеха только на восточных склонах Урала. Там ему подчинялись Каменские манси. У сибирских русских князей на Урале были надежные союзники — я имею в виду купцов Строгановых. Эти купцы вовсю торговали с Сибирской Русью.

— Подожди! — остановил я жестом ханта. — Ты знаешь имена, о ком говоришь, имена тех самых русских князей?

— Конечно! — удивился моему вопросу Лисак Павлович.

— Тогда почему ты ни разу их мне не назвал?

— А зачем? Ты всё равно о них нигде не прочтёшь. Этих имён нет ни в одном историческом справочнике?

— Просто я хочу их услышать. Понимаешь, для себя.

— Тогда слушай. По Оби самым сильным из них был Иван Таюн. Ему подчинились русские чёлдоны, карагасы, томские эуштинцы и обские селькупы. Это про него сочинили сказку о князе селькупов Боне, который командовал «Пегой ордой». А его сын под именем князя Тояна попросил придти русских казаков на Томскую землю.

— Получается, что русская элита управляла томскими татарами? — задал я глупый вопрос.

— Своя бы чужаков на свою землю не пригласила, — засмеялся шаман.

— А откуда правил этот Иван Таюн, как называлась его столица и где она была?

— Звалась она Грасионой, стояла где-то по Оби, но, по легенде, недалеко от древнего разрушенного стольного града.

От слов рассказчика, я потерял дар речи!

— Знаешь, я её видел, был на валах! — пришёл я, наконец, в себя. — Сначала не мог ничего понять, почему рядом находятся две крепости? Про древнюю столицу Грастиану я знал, про вторую слышу от тебя впервые.

— У Ивана была ещё одна столица где-то недалеко от устья Кети. На том месте впоследствии возник Нарымкий острог. Иногда старинные сибирские города с согласия их жителей царские власти превращали в административные центры.

— Потому с такой небывалой скоростью по Сибири остроги и строились! — догадался я.

— И вся Сибирь была присоединена к Московии за каких-то сорок с лишним лет, — добавил Лисак Павлович. — Вторым сильным сибирским князем был Пуркей Обдорский. Ему подчинён был весь север.

Начиная от Урала, кончая рекой Енисеем. Это его воины не пустили армию Кучума дальше реки Демьянки и остановили грабительский поход сподвижника Ермака, Брязги в устье Иртыша. Про других князей я не буду рассказывать, займёт слишком много времени. А про этих, я думаю, ты где-нибудь да услышишь. Всё равно о них кто- нибудь вспомнит.

— И на этом спасибо! — поклонился я шаману. — Кое-что лучше, чем совсем ничего.

— Ты понимаешь, что толкнуло купцов Строгановых направить на борьбу с Кучумом Ермака Тимофеевича?

— Наверное, решили прибрать к своей вотчине на Урале ещё и часть Сибири? — высказал я своё предположение.

— О Сибири купцы не думали. Им того, что получили на Урале вполне хватило. Строгановы стремились сокрушить «мусульман» Искера для восстановления нарушенных торговых связей с чёлдонами Сибири и местными инородцами. Ты должен знать, что чёлдонские князья брали с обских угров, самоедов и тунгусов ясак пушниной для торговли. Они торговали соболями с Китаем, Средней Азией и Русью. Сибирские меха через Строгановых по Волге и Каспию уходили в Персию, Турцию и Индию. А Кучум со своими предшественниками нарушил торговые связи. И потом, Строгановы были людьми русскими и хорошо понимали, если в Сибирь не будет притока русского населения из-за Камня, то через некоторое время воины южных азиатов сомнут и растворят в себе последних сибирских русских. И тогда некого здесь будет спасать. К тому же, вся эта огромная земля может оказаться под властью либо джунгар, либо Китая. И тогда присоединить её к Русскому государству будет чрезвычайно трудно. Теперь ты должен понять ещё одну вещь — почему Ермак Тимофеевич, имея такую маленькую армию, всего около трёх тысяч казаков, сумел разгромить двадцать пять тысяч бухарцев! В учебниках пишут о превосходстве русского огнестрельного оружия. Ты видел мой лук?

— Видел, — кивнул я.

— Даже в наше время, когда высокая скорострельность у ружей, я люблю с ним охотиться. Знаешь, почему?

— Нет, — признался я.

— Не надо ни капсулей, ни гильз, ни пороха. Рана же от стрелы страшнее, чем от пули. Стрела парализует зверя, пуля нет. А в ту эпоху? Когда были кремнёвки и шомполки? Сибирское ханство завоевали не самопалами, а стрелами и саблями.

— Тогда объясни мне, Лисак Павлович, почему казаки Ермака Тимофеевича победили? — остановил я рассказчика.

— Победили они, потому что освобождали от мусульман-бухарцев свою родную землю.

— Что-то я не пойму? — удивился я.

— В хантейских преданиях и легендах тобольских татар говорится, что Ермак Тимофеевич был наследником одного Тавдинского русского князя, которого разорили местные тюменские мурзы и он вынужден был бежать со своим сыном на Волгу. Потому казачий атаман и знал все дороги на Урале и в Сибири. И не нуждался в проводниках. И половина его отряда была из сибиряков и уральцев.

— До меня это дошло, хотя и с трудом, — посмотрел я на шамана. — Но ведь их всё равно было очень мало.

— В том-то и дело, что немало. Не знаю, о чём глаголют ваши хвалёные исторические справочники, но в нашей легенде о Ермаке прямо сказано, что победитель Кучума ещё до своего выступления за Камень сумел известить о походе своих сибирских союзников, тех чёлдонов, которые оказались под властью мусульман. Они и пополнили его армию. У Ермака в битве при Искере или Кашлыке рати было около десяти тысяч, это одних только русских, не считая союзников манси и татар.

— Об этом нигде ничего не написано, — сказал я хантейскому друиду.

— И не мудрено, если ты у сибирского шамана получаешь знания о том, что известно каждому хантейскому ребёнку.

— Всё, о чём ты мне сейчас рассказал, есть в ваших сказках? — спросил я Лисака Павловича.

— Не только в наших, но и в татарских. О Ермаке Тимофеевиче много сложено. И песни о нём поют, и легенды рассказывают. На Иртыше, Оби и её притоках он стал почти святым. Его именем ханты раньше даже клялись.

— То, что Ермак Тимофеевич по своему происхождению был сибирским князем, многое объясняет, — высказал вслух я свои мысли. — Прежде всего, становится понятным его отношение к местному населению не как к завоёванному, а как к своему собственному.

— При Ермаке ни тобольские татары, ни манси, ни ханты, тем более чёлдоны, не подвергались никаким притеснениям. Все они были равны между собой, один закон был для всех. Точно также как и в любом другом русско-сибирском княжестве, — закончил мою мысль хант. — Кучума в Барабинских степях настигли и окончательно разбили не Царские стрельцы, а местные сибирские русские, которым он насолил не меньше, чем Ермаку. Ваши сибирские летописи либо изменены, либо переписаны. Кое-какие выдержки я из той писанницы нашёл и прочёл, и не пойму, их писали дураки или врали? — посмотрел на огонь Лисак Павлович. — Посадить бы их сюда, — показал шаман на костёр, — голой задницей и спросить, зачем всё это написали? Понимаешь, сразу после постройки Данилой Чулковым Тобольска по всей Сибири, от Урала-Камня до Байкала, начался подъём сибирского русского казачества. В служилые люди шли и омусульманенные русские. Но о тех и других в летописях написано, как о татарах. Хотя никаких татар среди сибирских казаков никогда не было. Их не брали на военную службу из-за боязни предательства. Дело в том, что в сибирские степи с юга рвались орды мусульман, джунгар и казахов. Это от них сибирским казакам приходилось ставить крепости. Интересные у вас летописцы, — засмеялся шаман. — С одной стороны они пишут, что сибиряки татар стали принимать в казаки, с другой — нигде не упомянуто ни одного татарского казачьего имени. Как это объяснить?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— А я тебе объясню, чтобы скрыть от русского народа всякую память о Сибирской Руси. О пяти великих империях, которые возникали и набирали силу здесь на этой вот земле.

Я посмотрел на Лисака Павловича, глаза его горели, а лицо приняло жёсткое выражение.

— Ты когда-нибудь задумывался, почему джунгарский хан в XVII веке выселил из Минусинской котловины в Среднюю Азию енисейских кыргызов? — вдруг спросил меня шаман.

— Нет, не задумывался, а что тут особенного?

— Именно кыргызов, а не тувинцев или западных бурят?

— Что-то я пока не понял, на что ты намекаешь?

— А тут и понимать-то нечего — Минусинская котловина всегда была центром распространения Сибирской Руси на юг в Монголию и Китай, а также на запад.

— Вплоть до Испании? — спросил я.

— До Африки, — серьёзно сказал Лисак Павлович. — Поэтому на всякий случай её население и переселили подальше от продвигающихся на восток московитов и их союзников. Чтобы народная память кыргызов не передала пытливым сибирским казакам информацию о великом прошлом этого края. Чтобы вы, русские, никогда не узнали из каких степей поднялось могучее воинство того, кого называют Чингисханом…

— Ты сейчас говоришь о пятом царстве?

— Да, о пятом, Гера. Пятое царство было последним. Оно ушло на К)г в далёкий Китай и на Запад — в Среднюю Азию, Иран и Европу. Ушло, чтобы воинской доблестью восстановить на земле справедливость.

«Ничего себе справедливость! — невольно подумал я. — Океан крови!»

— Ты наверное удивлён тому, что от меня услышал? — спросил Ли- сак Павлович.

— Не пойму, о какой справедливости ты говоришь?

— А ты вспомни, кем по вероисповеданию был Чингис-хан? И с какой великой бедой он на земле боролся?

— Ну с какой? С буддистами и конфуцианцами в Китае, с мусульманами в Азии и христианами в Европе, — припомнил я.

— С последователями ложных религиозных представлений сражались воины великого царя и полководца. С людьми, которые пустили в свои сердца ложь и с оружием в руках встали на её защиту. Я говорю тебе это не как язычник, а как видящий суть человек. Впрочем, у тебя может быть относительно пятой империи и своё мнение. Думаю, ты понимаешь теперь их демонический замысел?

— Если это не простая случайность, то переселение целого народа ради разрушения его духовной традиции — что-то в голове не укладывается!

— Однако это так! — погрустнел шаман.

— Неужели джунгары получили приказ о переселении кыргызов с Запада?

— Какая разница с Запада или с Востока? Разве это что-то меняет? Важно то, что получили, и духовное наследие своими репрессиями и переселением разрушили. В наше время среднеазиатские кыргызы уверены, что они ни откуда не переселялись. Всё забыто, так-то! — подкинул в костёр новую сушину рассказчик.

— А что стало дальше с сибирскими язычниками? — поинтересовался я. — Где они сейчас? Куда они подевались?

— Я же тебе сказал, что сначала чёлдоны составили сильное сибирское казачье войско. Его отряды разгромили казахов, потом джунгар, позднее на Усури и Амуре китайцев, потом корейцев и на Курилах японцев. Часть сибирских казаков попала с русскими купцами на Аляску. Ты это без меня должен знать. Их потомки, наверное, и сейчас там здравствуют.

— Почему ты не говоришь мне, куда делось остальное русское сибирское казачество? Что, есть какая-то тайна? — спросил я шамана прямо.

— Тайны никакой нет, просто не хочется тебя лишний раз расстраивать.

— Мы же с тобой договорились. Переживу!

— Когда все воины за присоединение Сибири к Русскому государству закончились, сибирским русским язычникам попами был предъявлен ультиматум: либо они принимают христианство, либо оказываются вне закона. Это произошло при Алексее Михайловиче Романове одновременно с Никонианской реформой. Делать нечего, часть казаков, скрепя сердце, приняла христианство. Другую же часть царские чиновники и попы стали жестоко истреблять. Причём убивали и женщин, и детей — всех под корень! Их города и сёла предавали огню. Очевидно, царской власти эта прослойка русского населения стала мешать.

— Интересно, чем? — поинтересовался я.

— Наверное, своим великим прошлым. Памятью о северной прародине… Чем же ещё! Всё это мракобесие началось при царе Алексее Михайловиче. Закончилось же при Петре I. Очевидно, цари выполняли заказ Запада. По-иному их поведение по отношению к своему народу не объяснить. Помнишь, когда началась Никонианская смута?

— В 1666 году, — сказал я.

— Цифра — 666 число зверя, каббалистическое число смерти. Нам известно, что в этом году начались репрессии против возрождения исконно русского православия и подмена его греческим. И число, и церковная реформа указывают на явный заказ. Но было ещё одно тайное предписание Запада. Почему тайное? Да потому что, официально христиане всех давным-давно убедили, что с язычеством покончено. Что их победа над ним состоялась. А тут на тебе, оказывается в Сибири живут себе и здравствуют нехристи! И не инородцы, типа нас, хантов, а чистокровные русские люди. Потому в сибирских летописях русских чёлдонов и называют татарами, тунгусами и якутами… Но шила, как известно, в мешке не утаишь. Запад внимательно следил за событиями на востоке России. И в 1666 году русскому царю было приказано очистить свою землю и от христианства Сергия Радонежского, и, конечно же, от хранителей древней северной традиции. Возрождения последней Запад боялся более всего. Вот и началось: в России запылали тысячи костров, на которых сжигали старинные рукописные книги. А в Сибири стали гореть города и сёла чёлдонов. Хозяев же их хладнокровно расстреливали и вешали. Завершил это злодеяние царь Пётр I. В основном он и занимался русскими кержаками. Считается, что реформы Петра I унесли на хот свет треть населения России. На мой взгляд, намного больше. Ведь того, что происходило в его царствование в Сибири, никто не учитывал. Всё делалось тайно, без огласки. Вот кто уничтожил Русь Сибирскую, не китайцы и не монголы. Её искоренили свои же русские цари, — вздохнул Лисак Павлович.

— Да какие они были русские? — возмугился я. — Когда ненавидели свой же собственный народ и относились к нему как к порабощённой завоёванной нации. Взять ту же теорию норманизма, которая навязывает мнение, что государственность на Русь принесли скандинавы. Династия Романовых эту ложную антинаучную доктрину всегда поддерживала. Спрашивается, почему? Да потому, что не считала себя русской.

— Хорошо, что ты вспомнил о норманистской теории, Гера, — поднялся со своего места хантейский друид. — Я сейчас.

С этими словами Лисак Павлович направился к своему домику и через несколько минут вернулся с какой-то книгой.

— На, забирай, я тебе дарю, — протянул он мне её. — Она наверняка может тебе пригодиться.

Я взял в руки книгу.

— Это История Сибири Миллера, того самого, который изобрёл норманистскую теорию, — пояснил шаман.

Я взглянул на дату издания, книга оказалась вполне современной.

— Где ты её выкопал? — удивился я.

— Не спрашивай, она теперь твоя.

Как и предполагал Лисак Павлович, мы проговорили с ним всю ночь. Перед рассветом он посоветовал мне часа четыре поспать, а сам, сев в обласок, поехал на соседнее озеро проверить сети. Я лёг на нары, но спать не хотелось. Рядом со мною, лежа на лосиной шкуре сладко посапывал Петя, за окном гасли звёзды.

«Как интересно, — думал я. — Шаманы эвенков и хантов помнят о прошлом своего народа и этой земли, а мы русские всё забыли. Из нас с корнем выдирали тот институт сохранения информации, который называется летописными источниками, они, по убеждению «пасечника», не раз переписывались и переделывались не только в угоду той власти, которая пытается навязать свою волю всему земному социуму. Неужели среди нашего простого народа не осталось людей, сохраняющих из поколения в поколение древнее истинное знание? Маги-хранители, конечно, не в счёт. Речь не о них. Шаман упомянул в своём рассказе «чудь белоглазую». Людей, пришедших с севера, и заселивших Восточно-Европейскую равнину и Скандинавию. На Скандинавском полуострове их наверняка давно уже нет. — рассуждал я. — Вторая волна переселенцев из Азии во главе с легендарным Одином либо светлоглазых истребила, либо ассимилировала. Но они могли уцелеть на Русском Севере. Где-нибудь должны же сохраниться их группы. На Двине, Пинеге или среди коми-зырян на Печоре? Вот бы попробовать отыскать светлоглазых. Ломоносов считал, что чудь белоглазая — те же русские, только старожилы лесной зоны. Пришедшие с севера, а не с юга. А ведь у меня есть адрес в Архангельской области. Старик мне его оставил не зря. Может, он меня и приведёт к белоглазым? — подумал я, засыпая.

 

Глава 26. Пять сибирских царств

В Угут я приехал поздно вечером.

— Ну как, удачно съездил? — спросил меня директор заповедника, здороваясь.

Он сидел в моём доме, вместе с Гришей и Федей пил чай.

— Мы тебя как раз сегодня и ждали.

— А как вы узнали, что я именно сегодня должен приехать? — посмотрел я на них.

— Вчера какой-то Каюковский хант сообщил, что ты в юртах гостишь и ждать тебя надо сегодня, — сказал Игорь Иванович.

«Вот так чудеса! — подумал я. — Меня никто нигде последние четыре дня не видел, но знают обо мне буквально всё»!

— Ты на охоту поедешь? — спросил меня директор. — Если да, то пиши заявление на отпуск.

— Не поеду, — подумав, сказал я ему. — Дома уйма работы да и в заповеднике тоже.

Мои слова Игоря Ивановича удивили.

— Ну, как знаешь, — пожал он плечами. — Тут три дня назад Коля Кинямин в гостях у тебя был, к себе в ноябре на охоту звал.

— Не поеду, а потом какой я промысловик? Так, за столом поболтать, — засмеялся я.

— Тогда я пошёл! — раскланялся директор заповедника.

Когда Игорь Иванович закрыл за собой дверь, я обнял обоих братьев, и на их вопрос — удалось или нет — сказал:

— Всё нормально, парни, Грязин теперь останется с носом! А за помощь спасибо!

Как и предсказывал Лисак Павлович, через несколько дней осень закончилась, повалил снег и наступила зима. Все охотники — и ханты, и русские уехали на свои угодья. В посёлке остались только мы, работники заповедника, люди из администрации, учителя школы и те, кто работал в экспедиции. Но мне, несмотря на то, что некоторые мои знакомые уехали, скучать не пришлось. Работы хватало дома по хозяйству и в заповеднике. На работе я взялся за «Летопись природы», а долгие зимние вечера посвятил книгам. Мне хотелось понять, о каких сибирских царствах рассказывал хантейский сказитель? Народная память обских угров сохранила воспоминания о пяти великих империях белой расы. В преданиях хантов говорится и об их гибели. Причём вполне конкретно. Но как связать народные легенды с данными исторической науки? Если учесть, в чём я уже не сомневался, что очень многие факты в угоду политикам историки либо переписали, либо просто умолчали. Если предположить, что великая первая империя, о которой рассказывал Лисак Павлович, является той самой, о которой говорится в Махабхарате, то должно быть хоть что-то, хоть какой-то намёк в исторической литературе и на вторую империю, и мне мучительно хотелось его отыскать.

«Судя по ведической литературе, вторая империя, которую после победы на Курукшетре возглавили братья Пандавы, должна быть не менее могущественной, — рассуждал я. — И след от неё наверняка должен остаться».

И тут мне пришло в голову:

«А не является ли китайское предание о прибытии к предкам китайского народа великих Ян-ди и Хуан-ди тем самым следом? Это произошло, по подсчётам современных учёных, примерно 2400–2500 лет до н. э. Фактически в ту же самую эпоху, когда белая раса новой могучей волной заселила Закавказье, Переднюю Азию и Шумер. Ко всему прочему данные науки утверждают, что 2400–2500 лет до н. э. состоялось самое грандиозное переселение ариев на Иранское нагорье и Индостан. Что это, если не экспансия? Движение с севера на юго-запад, юг и юго-восток — границ единой неведомой современному человечеству, могущественной арийской империи? Другое объяснение вряд ли можно отыскать. Дядя Ёша был абсолютно прав, утверждая, что намного проще захватывать опустевшие после ухода хозяев земли, чем вести завоевание новых. Если бы это были просто, пускай даже родственные племена, то они бы прежде всего вели борьбу за территории между собой. Как, например, италийские народы до образования Римского государства в Италии. Но здесь мы видим одновременно движение племенных союзов белой расы по всем возможным направлениям. Как такое можно объяснить? Случайность не подходит. Резкое изменение климата? Но тогда почему в разных направлениях, а не в одну какую- то приглянувшуюся сторону? Ответ может быть только один. Вторая, возникшая в Южно-Уральских и Сибирских степях из руин погибшей древней империи новая империя ариев стала раздвигать свои границы на потерянные во время смуты свои бывшие территории. Тем более, что на всех тех землях, начиная от Шумера и кончая китайской равниной, проживали племена белой расы первой волны переселения. На это указывают многочисленные археологические находки».

В том, что моя догадка верна, я нисколько не сомневался. Теперь сам себе я мог объяснить, почему древне-селькупские и кетские орнаменты совпадают один к одному с шумерскими. О совпадении орнаментов Нарыма и Шумера хорошо написала в великолепной монографии «Происхождение селькупов» (ТГУ, 1972 г.) доктор наук, этнограф Галина Ивановна Пелих. Но объяснить она этот феномен так и не сумела. Хотя и высказала предположение исхода шумеров из Сибири.

«Интересно, где же стояли древние столицы двух могучих сибирских империй? — думал я. — Конечно же, не на Индостане. В Махабхарате прямо говорится о великой степи. О том, как по бескрайней равнине бродит белый жеребец, а за ним следует войско Ютшхитхиры-царя и победителя битвы на Курукшетре. И все отпавшие во время великой смуты от центральной власти князья и цари при виде белого коня императора присягают Ютшхитхире в верности. Непокорных же наголову разбивает его армия. Но конь — всего лишь поэтический образ. На самом деле, с севера, раздвигая границы нового мощного арийского государства на юго-запад, юг и на юго-восток, двигались войска, а за ними волны голубоглазых и русоволосых переселенцев. Точно так же, как и во времена присоединения к Московскому государству Сибири: впереди шли воинские контингенты. К ним присоединились местные русские сибирские ассы, или казаки, за войсками продвигались на вновь присоединённые белой расе земли переселенцы

— пахари, скотоводы и ремесленники. И скорее всего, не одну и даже не две столицы имела та великая вторая империя ариев. Из одной должна была идти коррекция продвижения племенных союзов на юго- запад и запад, из другой столицы — то же самое, но в направлении юго- востока. А из центрального стольного града должно было идти управление всей империей. Коррекция всех её двигающихся границ. Точно так же, как и в России, в соврем недалёкие от нас времена. Северная столица — Великий Новгород смотрел всегда на Запад, позднее его заменил Петербург. Столица Сибири, Тобольск отвечал за земли востока, а Москва являлась столицей. Может быть, Геродотов град Гелон, или Голунь, и являлся западной столицей второй империи? — думал я.

— Откуда было знать грекам, когда он был основан? Но где тогда столица востока? И главный град двух Великих империй? Может, и вправду, как повествуют индийские веды, где-то рядом с современным Дели? Хотя вряд ли. Скорее всего, древнюю мать арийских городов надо искать на юге Сибири или в Средней Азии, — размышлял я. — А может, на месте поздней Грастианы?! — спросил я сам себя. — Ведь никто не знает, когда она была основана? Научные круги не представляют даже, где её развалины. А точнее, и знать не хотят! Для них Грастиана — просто мифическая Сибирская Грустина. То, что о ней написано в некоторых летописях и она отмечена на старинных сибирских картах, никого не волнует. Но, может быть, не она, не Грастиана, являлась столицей второй империи, а какой-то другой город, — думал я. — Скорее всего, он должен находиться где-то в Минусинской котловине или на юге Кузбасса, там, где много каменного угля и железной руды. Ведь древние города, как и современные, были местом сосредоточения промышленности. В данном случае сталеплавильной и кузнечной. Интересно, знал о местонахождении столиц второго царства белой расы «пасечник»? Наверняка знал. Но рассказал мне о сибирской империи ариев вскользь и только то, что я мог тогда осознать и усвоить. Хантейские предания говорят, что второе великое царство, как и первое, погибло от внутренней смуты. Но эта смута, по-видимому, пришла не сразу. Вторая империя ариев, судя по всему, оказалась довольно долговечной. Если судить по Китаю, то только через 800 лет пала династия культуртрегеров волны Хуан-ди. И Китай превратился в самостоятельную державу. Очевидно, в ту же эпоху приобрёл самостоятельность от северной метрополии и Иран. Что касается Передней Азии, то там отделение от Урало-Сибирского ядра белой расы произошло ещё раньше (XVIII век до н. э.). На это указывают поздние поселения семитов в Шумере и Месопотамии. Очевидно, местные отделившиеся от центральной власти князьки изменили курс развития подвластных им территорий. И вместо того чтобы разгромить и отбросить наступление из Аравийских степей гибридных этносов, они стали давать пришельцам гражданство, что в конце концов привело к генетическому смешению двух рас. И наверняка спровоцировало в будущем ещё один удар окрепшей со временем северной империи в направлении Закавказья, Сирии и Месопотамии. Этот удар исследователями, начиная с отца исторической науки Геродота, считается войной скифов и киммерийцев против государств Малой Азии, Мидии и Ассирии. Только никому в голову не приходит, зачем всё это нужно было скифам и их кровным родственникам киммерийцам. Ведь и в древности просто так никто никогда не воевал».

Изучая историю, с учётом наличия великой Северной арийской империи, я стал понимать и осознавать многие, казалось бы, абсолютно нелогичные поступки некоторых царей древности. Если о первой Северной империи ариев какие-то факты можно было взять из Махабхараты, то о второй империи даже дядя Еша только догадывался, прямых данных у историка не было. Поэтому учёный-еврей, опираясь на свою незаурядную логику, показал мне её контуры намёком. Конкретно о втором царстве мне поведал хантейский шаман. Но этого оказалось достаточно: мозаика в моём сознании сама по себе невольно стала складываться. Теперь я узнал и время рассвета второго царства, и периоды его ослабления, и набора новой силы. На востоке — падение династии Хуан-ди, отделение от Северной метрополии Индии, Ирана и Передней Азии произошло в эпоху крайнего ослабления империи (XVI век до н. э.). Но через 500 лет (XI век до н. э.) Урало-Сибирское царство снова окрепло. И свой первый удар оно нанесло на юго- востоке. Очевидно, события, происходившие в Китае, заставляли властелинов севера поторопиться. Это время по китайским летописям известно как эпоха движения на Китай голубоглазых и русоволосых чжоу. В XI веке до н. э. Китай был снова завоёван белой расой. И северная элита, как и во времена легендарного Хуан-ди, стала управлять «Поднебесной». Дядя Ёша рассказывая о завоевании Китая племенами чжоу, намекнул, что те события произошли фактически в одно и то же время с наступлением скифов и киммерийцев в Закавказье, Малой и Передней Азии.

«Антрополог, очевидно, округлил, — раздумывал я над словами учёного. — Поход на юго-восток был осуществлён скифо-киммерийским союзом в конце УШ века до н. э. Это почти через 300 лет после разгрома Китая чжоунцами. Интересно, чем же занималась два с лишним века до своего похода на юго-запад Северная империя?» — задал я себе вопрос.

Засев за книги, я очень скоро нашёл и ответ. Как раз начиная с XII века до н. э. происходит заселение дарийцами ахейской Греции. В то же время начинается нашествие в Малой и Передней Азии «народов моря».

«Что это за странные «народы моря» и откуда они взялись, историческая наука не знает. Ясно одно, что кто-то их сдвинул с насиженных мест. Скорее всего, из Прибалтики. Оттуда «народы моря» на своих кораблях ринулись на поиски в Средиземном море новой для себя родины. Значит, какая-то сила, придя с востока, начала теснить на юг и запад автохтонов Центральной Европы. Что это была за сила и откуда она взялась? Конечно же, из-за Истра, или Дуная».

Теперь мне стал понятен ещё один аспект.

«Почему северное Урало-Сибирское царство не пришло на помощь осаждённой палеоевропейским союзом ахейских полисов Трои? В XIV веке до н. э., когда разгорелась Троянская война, воинские подразделения Урало-Сибирского царства вели борьбу с палеоевропейскими племенами-союзами в Центральной и Западной Европе. Прийти на помощь своему союзному городу — государству в Малой Азии северная империя просто не успела. Она нанесла удар по ахейской Греции, но позднее это завоевание и названо историками дарийским нашествием на Ахейю. Точнее, арийским. Вот почему черноволосые и темноглазые ахейцы после дарийского завоевания снова посветлели. Фактически дядя Ёша был прав: Урало-Сибирская империя одновременно вела две войны. На востоке с Китаем, на Западе ею проводилось второе завоевание Европы. И только в конце УШ века до н. э. её войска под предводительством Портатуэя, или Прототея, двинулись на Урарту и Мидию в Закавказье и на осемитившуюся Ассирию в Месопотамии. Примечательно, что в это время, как раз в VII веке до н. э. Урало-Сибирская империя снова начала войну с восставшим против неё Китаем. Восточные летописи северных завоевателей называют динлина- ми, а западных — жужанами. И на западе, и на севере китайские войска снова были разгромлены, и «Поднебесная» опять попадает в зависимость. Работая с историческими справочниками и монографиями учёных, я для себя выяснил один факт: второе северное царство в былом величии так и не возродилось. Его напор на востоке и западе не был столь мощным, как когда-то в 2400 году до н. э., как во времена Хуан- ди и завоевании Ирана и Индии. Очевидно, сказались процессы децентрализации — распада на мелкие царства и княжества. Хантейское предание о гибели второго Великого царства рассказывает правду. Империя погибла из-за внутренних смут. Примером может служить странная война сарматов со скифами (III век до н. э.) в Причерноморье, возникновение на западе Китая независимого государства Лаолунь, борьба массагетов между собой, с согдами и бактрами. Но, несмотря на крайний упадок, Урало-Сибирское ядро империи устояло. У второго царства хватило сил разгромить и отбросить от своих границ армии Александра Великого, о чём свидетельствует сохранившейся до нашего времени договор о разделе Евразии между его владениями и землями северной империи. Этот договор каким-то чудом уцелел в архиве Константинополя. Интересно, как до него не докопались в начале XIII века католики, — размышлял я. — Ведь он прямо говорит о том, что Северное царство даже в период своего упадка было нисколько не слабее империи македонской. С договором Александра Великого со своим урало-сибирским противником и у массагетов, и у изуитов получился явный прокол. Остаётся теперь тупо твердить, что договор о разделе — всего лишь подделка. Но вопрос, зачем она была сделана? Тем более за 2500 века до н. э.».

Размышляя о втором Великом Урало-Сибирском царстве, созданном белой расой, а точнее древними русами, я наконец понял ту чудовищную ложь, в которую погрузили историки сознание не только нас, русских, но и понимание прошлого всем человечеством. А технология, как всегда, проще пареной репы: первую великую мировую империю белой расы, которая описана в Махабхарате, научные исторические круги отнесли к фантазии. Вторую империю, которая возникла на руинах первой, все вместе проигнорировали. Для того чтобы ввести массы в заблуждение (кто-то ведь завоевал Китай, Индию и Иран; разгромил наголову непобедимых Урарту и Ассирию), были придуманы племена скифов, сарматов, массагетов, племена чжоу, динлиней, жужан. Якобы всё это творили на исторической арене осатаневшие от злобы и жадности отдельные племенные объединения. С гуннской же империей, которая возникла на юге Сибири сразу же после заката второй, поступили ещё проще. Заявили, что гунны по расе были монголоиды и говорили не на древнерусском языке, а на тюркском и угорском. Только теперь мне стало понятно, зачем китайский император (III век до н. э.) Цинь-ши-Хуанди, тот, который смог освободить Китай от динлиней и объединить его в одно целое, приказал сжечь все без исключения старинные китайские летописи. Мало этого, по его приказу были заживо закопаны в землю четыре сотни лучших китайских учёных. То, что мы сейчас называем китайскими летописями, оказались написаны в XVIII веке итальянскими иезуитами, которые скопировали историю «Поднебесной» с древнеримского прошлого. Уцелело только несколько даоских летописей и всего три буддистские. Ясно одно, Цинь-ши-Хуанди уничтожил прошлое своего народа по чьей-то указке. Понятно, что по указке с Запада. А точнее, по указке тех, кто во времена могущества Римской империи знал о её будущем падении, видел победу новой, уже создающейся религиозной (христианской) идеологии и понимал, что в исторической науке будущего не должно быть и намёка о Великой северной империи потомков звёздных ориан-арктов.

«Вот он, жреческий взгляд в будущее, умение строить сверхдолгосрочные планы. Ничего не скажешь, серьёзные ребята стоят у кормила земной цивилизации! Как бы их оттеснить от этого руля? — невольно подумал я. — Наверняка это возможно. Главное, надо дать понять людям, что на Земле происходит».

О третьей могучей сибирской империи людей белой расы Лисак Павлович Каюков сказал, что она постепенно сместилась куда-то на Запад. Хантейские предания помнят о передвижении верховских богатырей в сторону Камня. Что потом происходило с ними за Уралом, легенды обских угров не повествуют. Я понял одно: третье сибирское царство из угорских преданий — это, несомненно, воспоминания о гуннском времени. И я стал снова копаться в исторической литературе. Мне хотелось понять, откуда взяли современные учёные, что гунны являлись представителями монголоидной расы. Антропологические находки не в счёт. На них не написано, что они именно гуннские. Монголоидные черепа могут оказаться китайскими или предков бурят или тувинцев. То, что монголоидные черепа в захоронениях могут находиться с предметами гуннской культуры тоже не является доказательством, так как всегда имеет место культурное заимствование, тем более народы Азии вели торговлю. И что же я нашёл, работая с исторической литературой? То, что гунны или племена «хун-ну» являлись одной из ветвей народа «чи-ди», или динлиней. Тех самых голубоглазых и русоволосых представителей тагарской культуры, которые вместе с западными союзниками, людьми белой расы — жужанами, в VII веке до н. э., нанеся ряд поражений Китаю, заселили долину реки Хуанхэ и всю северную часть китайской равнины. Следовательно, гунны, как представители народа чи-ди, или динлиней, не могли быть племенами монголоидной расы. Из этого следует, что и тюркский, и угорский языки не были их родными языками. Получается так, что наши современные историки оказались редакторами католических составителей китайской истории, которые считали гуннов дикарями, но людьми народа чи-ди белой расы. На такие вот странности, по отношению к гуннскому союзу племён с изменением их расовой принадлежности, пошли учёные конца Х1Х-ХХ века. Что это, если не заказ?

«Подумали бы они своими продажными мозгами, как объяснить факт переселения гуннской империи на южный Урал, в Причерноморье, а затем и в Центральную Европу без вплеска местным этносам крови монголоидной расы? — думал я о фальсификаторах исторического прошлого. — Хантейские шаманы помнят, что гуннская северная империя являлась царством народа «аус-ях» — верховских богатырей, а наши учёные мужи утверждают обратное. Изученные антропологами гуннские черепа больше походят на сарматские, чем на тувинские или монгольские. Они, как и славянские черепа, брахикефальны — в меру круглоголовы, у них высокие лобные кости, большие глазницы и нет ярко выраженной скуластости. Но тогда почему их относят к монголоидным? — ломал я голову. — Эдак можно и всех нас, русских, отнести к китайцам, было бы желание и команда сверху. У Н.Я. Бигунина в его монографии «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена» (1950 г. изд.) высказано утверждение, что гунны и их родственники — «чи-ди», или динлины, являлись поздними представителями скифо-сибирского мира. То же самое предположил в своей работе «Исторический очерк уйгуров» и Д. Позднеев. Но если и динлины, и гунны были представителями скифского рода-племени, откуда взялось утверждение, что гунны являлись людьми монголоидной расы? Огромный народ переселился в Европу, и генетически от него не осталось и следа?! — не переставал удивляться я. — Где их потомки?! Куда они подевались? Центром гуннского каганата стала Панония. Но, как известно, на территории Венгрии, Словакии, юге Польши и Чехии живёт точно такая же белая раса, как в Германии или Прибалтике. Пришедшие в IX веке на равнины Панонии мадьяры оставили свой генетический след. Его видно и сейчас: это некоторая монголоидность, тёмный цвет глаз, чёрный волос. Но ведь венгров- мадьяр была, по сравнению с гуннами, горстка. Но гуннского генетического следа нигде в Европе нет! Очевидно, его никогда и не было, потому что гунны были точно такими же представителями белой европеоидной расы, как их родственники — славяне или германцы», — сделал я для себя заключение.

Невольно припомнился средневековый германский эпос о Нибелунгах, где прямо говорится, что гунны царя Этцаля (Атилы) были красивым, сильным народом, антропологически ничем не отличающимся от бургундов короля Гюнтера.

«Разве это не доказательство? — удивлялся я. — Почему историки, когда им выгодно, вполне доверяют бредням Библии или скандинавским сагам, но когда народная память противоречит их представлениям о прошедшем, они такое повествование объявляют вымыслом? Если так, тогда выходит, что историческая наука создана на Земле, чтобы сочинять наукоподобные мифы!»

От подобных мыслей мне стало страшно.

«Кругом ложь! Океан лжи… Земная цивилизация людей утонула в этом океане и бредёт по его дну в сумерках, не зная куда. Продажные историки сделали из скифов, сарматов, гуннов, тюрок, хазар, печенегов, половцев и жителей Золотой Орды кочевые народы. Когда даже мне, не профессионалу историку, удалось разобраться, что ни одно из выше названных племенных объединений в чистом виде кочевым скотоводством не занималось. Все эти народы имели многоукладный характер хозяйствования: часть населения, в основном по поймам рек, занималась земледелием, другая группа вела полукочевое пастбищное скотоводство. Третья часть была занята ремесленничеством и строительством зимних укреплённых городов. Ещё одна группа всегда и зимой, и летом занималась рыбным промыслом. Мифические кочевники, как и славяне на зиму для своего скота готовили сено, и зимовали за стенами своих городов в саманных или рубленных добротных домах. В настоящее время археологам в Причерноморье и на Дону известно несколько десятков печенежских и половецких городов. В некоторых летописях указаны даже их названия. Но миф о том, что все этносы южнорусских степей были кочевниками, никуда не делся. Он кочует из одного учебника в другой. Вот кто истинный кочевник! — усмехнулся я про себя. — Блуждает себе по времени, вправляет мозги молодым поколениям, вкупе с норманнским мифом, о том что государственность на Руси пришла из Скандинавии. Из всего прочитанного и изученного, в том числе и из источников, переданных мне дядей Ёшей, я пришёл к странному выводу: до меня дошло, что, начиная с киммерийского времени, а может и намного раньше, ещё со времён трипольской культуры, жители Великой степи, лесостепной и граничащей с ней лесной зоны Евразии, неизменно следовали проверенному веками одному и тому же многоотраслевому принципу хозяйствования. Именно он позволял им сравнительно легко переносить не только капризы природы, но и частые военные столкновения с южными, а со временем, и западными соседями. Если гибли по каким-либо причинам на полях земледельческие культуры, то общество киммерийцев, скифов, динлиней, или тех же гуннов, позднее так называемых, тюрок, выживало за счёт скотоводства. Если беда касалась ещё и стада, то спасало положение рыболовство, охота и собирательство. Фактически, точно таким же многоотраслевым жизненным укладом, вплоть до XX века, жили российские и сибирские казаки. Это тот самый, древне- арийский способ производства, где каждое направление хозяйствования имело равное значение для общества. Именно он дал возможность без проблем рассеяться на громадные расстояния арийским народам: были бы пастбища, куда можно угнать скот, были бы реки, или озера, где достаточно рыбы, и был бы благодатный климат и почва для выращивания урожаев. Если рассматривать «кочевников» Великой Евроазиатской степи с точки зрения их передовой многоукладной экономики, то получается, что все они являются предельно приспособленной к расселению цивилизацей: арийские племенные союзы, разбросанные друг от друга на гигантские расстояния. Современным языком — древнее и средневековое казачество, которое, благодаря универсальности своего хозяйственного уклада, сумело без изменения дожить до нашего времени. Вот кем стали потомки легендарных скифов, сарматов, аллан, гуннов и голубоглазых, русоволосых печенегов и половцев — казаками! — думал я. — Такие вот «кочевники» научили хозяйствовать на земле охотничье-собирательские племена Европы, а не наоборот. От них, от первых европейских ариев, переняли земледелие и скотоводство племена палеоевропейцев и финнов. В Сибири же и на севере Европы тысячи лет тому назад ариями было освоено оленеводство. В некоторых скифских погребениях археологи к своему удивлению, находят костяные принадлежности оленьей упряжи. И нет никаких сомнений в том, что северные арии, по-эвенкийски голубоглазые «эндри», по-хантейски могущественные «аус-ях», по-ламутски «нгомэндри» и по-юкагирски — «омоки», научили переселившиеся на север южные народы приёмам оленеводства. Иначе бы эти племена давным-давно вымерли. В эвенкийских преданиях прямо говорится, что до встречи с «эндри» предки эвенков были пешими таёжными охотниками. Это легендарные русоволосые богатыри дали им оленей и научили их разводить. То же самое говорится и в самодийских преданиях. Только обских угров не учили голубоглазые бородатые оленеводству. Ханты и манси переняли его у ненцев».

Разобравшись с третьим великим Сибирским царством, которое несомненно являлось могущественной гуннской империей, я занялся поисками в исторической литературе следов четвёртого царства. Если бы не лекции дяди Ёши, я его никогда бы не нашёл. Учёные-ортодоксы так ловко и с таким искусством закамуфлировали эту империю, что нормальному человеку, тем более исторически неподкованному и в голову не пришло бы её отождествлять с тюркским каганатом.

«Тюрки есть тюрки — типичные представители монголоидной расы, народ иной крови и культуры… К тому же в летописях телесских племён они названы прямыми потомками гуннов. О гуннах же давным-давно сложена сказка, что их племенной союз относился к монголоидам. Спасибо дяде Ёше, который ткнул меня носом в китайские летописи, в которых чёрным по белому написано, что гунны являлись одним из объединений племён чи-ди, или динлиней. Лихо у ортодоксов получается, — думал я, — чжоунцы и диньлини типичные представители европеоидной расы. Но одно из их племенных объединений (гунны) вдруг стали монголоидными? Вот задача! Как же такое могло произойти? — смеялся я про себя. — Наверное, заболели горемычные, какой-то неизлечимой генетической болезнью. И рост сразу уменьшился, скулы повылезли и глаза сузились. Понятно, что с такой же антропологией должны быть и тюрки, ведь они произошли от гуннов».

Занимаясь тюрками, я стал изучать известную в научных кругах Суйскую летопись. В ней говорилось, что тюкю были варварами «смешанного происхождения», что предками их являлись гунны и что обычаи у них такие же, как и у их предков гуннов. Вот оно доказательство, что ещё надо? То, что племенные союзы тюкю и теле говорили на тюркском языке, ровным счётом ни на что не указывает. По мнению дяди Ёши, который посвятил изучению древнетюркского языка много лет, тюркский язык был когда-то создан искусственно, причём, из древнерусского. По убеждению историка, для общения между собой и с белой расой всех центрально-азиатских народов. В те времена, зная свой родной язык, любой житель пустыни Гоби или Такла-Макан говорил ещё и на азиатском эсперанто. Потому тюркский язык и стал впоследствии языком двух рас. Но древние тюкю и теле говорили не только на тюркском, они отлично знали и свой родной язык — русский. И это легко доказать. Достаточно заглянуть в наши славянские летописи: ни в одной из них не сказано, что печенеги или половцы не говорили по-русски. И те, и другие знали русский точно также как жители Киева или Чернигова. О факте знания русского языка половцами хорошо сказано и в «Слове о полку Игореве». В поэме все половцы свободно общаются по-русски. И переводчики ни той, ни другой стороне не нужны. И потом, прямые наследники роксалан, гуннов, печенегов, половцев и неких странных «бродников», донские казаки говорили и до сих пор говорят на прекрасном русском языке. Но есть одно «но»: по старой казачьей традиции, до конца XIX века все донские казаки говорили ещё и на тюркском. Знали тюркский язык и гребенские казаки, волжские и яицкие. С чего бы это? И почему именно тюркский? Всё просто, как атавизм, память о своём сибирском прошлом. Мне припомнился рассказ отца, как мой дед, донской казак, переселившийся с Дона перед Первой мировой на Иртыш, поехал в степь к «киргизам», современным казахам, найти потерявшихся лошадей. Вместе со своим братом верхами они заскочили в «киргизский» аул и по-русски спросили, не видел ли кто из пастухов казачьих лошадей другой породы? Киргизы ответили, что чужих коней они якобы не видели. Но подошедший на разговор аксакал на своём языке сказал молодым киргизским парням, чтобы те спрятанных коней перегнали в другое место. За это мой дед нахлестал аксакала нагайкой и на татарском пригрозил, что если «киргизы» красть коней не прекратят, казаки устроят такое, от чего им, киргизам, не поздоровится. Тогда я спросил отца, откуда мой дед знал татарский? Отец ответил, что такова была в среде казаков традиция, говорить не только на русском языке, но и на татарском. А почему не знал. Тюркский каганат оказался ещё более мощной державой, чем гуннский, но стать таким же могущественным, как империя, описанная в Махабхарате или второе царство сибирских ариев, он так и не смог. Как повествуют китайские летописи, в 630 году Хели-каган был разбит китайцами, восточная часть каганата прекратила своё существование. Но в 692 году каганат снова возродился. На этот раз могущественная скифская империя тюрок победила не только Китай, но и союзные ему другие рвущиеся на север племена и народы. На востоке тюрки вышли к Тихому океану, на западе к Дунаю. Но внутренняя смута сгубила и это мощное государство. В 745 году восточно-тюрский каганат в результате междоусобицы был уничтожен. На смену ему пришло государство уйгуров. Западный же каганат сибирских скифов распался в Прикаспии и степном Дагестане на Хазарский, а в бассейне Дона на Русский. То, что Русский каганат на западе граничил с родственными ему племенами славян сообщает арабский хронист Аль-Масуди. Он пишет о Киеве и князе Дире: «Первым из славянских царей есть царь Дира, он имеет обширные города и многие обитаемые страны; мусульманские купцы прибывают в столицу его государства с разного рода товарами. Подле этого царя из славянских князей живёт князь Аванджа, имеющий города и обширные области, много войска и военных припасов. Он воюет с Румом, Ифраджем, Нукабардом и с другими народами, но войны эти не решительны. Затем с этим славянским царём граничит царь Турка. Это племя красивейшее из славян лицом, большее иных числом и храбрейшее из них стой». Пожалуйста, арабский путешественник отождествляет тюрок со славянами. К тому же считает их красивейшем и храбрейшем народом. На мой взгляд, комментарии излишни.

«Вот откуда проросла империя Тимуджина-Чингисхана — из сибирского скифо-тюрского мира, — рассуждал я. — Точнее, из племенных объединений центрально-азиатских и сибирских ариев, и монголы — полудикие племена халху, никакого отношения к ней не имели. И не могли иметь, потому что как раз они и были в чистом виде кочевниками. Кочевое же скотоводство, без земледелия и рыболовства никакой армии прокормить не в состоянии. Дай бог, чтобы оно спасало от голодной смерти самих пастухов. Да и то, в благополучные годы одеть, накормить и вооружить мощную армию, способно только то хозяйствование, которым традиционно занимались арийские народы. Та многоотраслевая экономика, где разведение скота, земледелия, добыча рыбы и ремесленничество были развиты в равной степени и дополняли друг друга. А жители строили небольшие укреплённые земляным валом деревянные города, где зимовали со своим племенным поголовьем скотоводы, и где ремесленники занимались изготовлением посуды, выплавкой металлов, кузнечным и ювелирным делом. Именно многоукладность хозяйствования позволяла не только прокормить, но и хорошо вооружить армию».

В дяди Ёшиных папках я нашёл исследования некоторых, неизвестных мне учёных, относительно вооружения степного воинства. И что же я прочёл? То, что в сибирской лесостепи и степи местные арии разводили три породы лошадей. Одна порода была чисто мясной. Она и сейчас сохранилась в Бурятии и Монголии. Это маленькие, полудикие, агрессивные по своему характеру лошади, способные добывать себе корм даже из-под глубокого снега. Они живут круглый год в степи под открытым небом табунами, неприхотливые и очень выносливые. Другие две породы в наше время уже не встречаются. Предположительно они исчезли в XVI–XVI1 веке. Обе породы являлись расами боевых коней. Одна высоконогая, сухая, поджарая с длинной лебединой шеей и маленькой головой по виду чем-то напоминала ахалтекинскую. Но судя по наскальным писаницам, она была более приспособлена для высоких широт и наверняка более выносливая. Именно такие кони прославили на весь мир кавалерию Тимчака-Чингисхана. Они приносили ей победу, а не те монголки, о которых пишут некоторые авторы в своих романах. Сибирская лошадь была намного резвее и выносливее своего далёкого родственника — представителя арабской верховой породы. Об этом упоминают и иранские летописи и арабские. Ни разу кавалерия иранцев или арабов не смогла победить конницу Чингисхана. Египетским мамелюкам, правда, такое удалось. Но разбили они всей своей армией небольшой отряд. Однако догнать на своих знаменитых арабских скакунах отступающего противника так и не сумели. В том знаменитом соревновании народов победили кони сибирских всадников. Оказывается, всё это можно найти в летописях. В том числе и арабских, было бы желание.

«Но вот его-то у людей как раз и нет, — думал я про себя. — Вопрос: почему? Ведь это так здорово, прикоснуться к истине! Правильно говорил седоголовый: если сознание человека, его обыденный ум, подчинено добыче материального, власти и получению чувственных удовольствий, то такое состояние надо рассматривать как духовное безумие. С виду человек здоровый, но только с виду. На самом деле, это уже не человек, так как утратил свои духовные ориентиры».

Последняя, вторая порода боевых сибирских скакунов, не отличалась резвостью. Но она была предельно выносливой и очень сильной. То были крупные тяжёлые кони. Они чем-то напоминали современных тяжеловозов, но выглядели суше последних, выше в холке и поджаристее. Их изображения встречаются на енисейских писаницах в Минусинской котловине. То была порода специально выведенная для тяжёлого степного рыцарства — могучих всадников, закованных в непроницаемую металлическую или кожаную броню. Кони степных рыцарей тоже были покрыты специальными панцирями. Настолько крепкими, что даже копья не пробивали их защиту. Тяжёлая кавалерия ариев, читал я в подборках антрополога, использовалась в основном для мощного лобового копейного удара и для прорыва рядов противника. Она не была самой многочисленной ни в войсках сарматов, ни в армии гуннов, тюрок или сибирских воителей войска Тимчака-Тимуджина. Но такая конница часто решала исход битвы. Её ударов не выдерживали даже стройные ряды европейского хвалённого орденского рыцарства. Именно тяжёлую ордынскую конницу и привёл на лёд Чудского озера под знамёна князя Александра Ярославовича, его названный татарский брат, сын царя Золотой Орды полководец Сартак. Это она взломала правое крыло немецкой «свиньи» и обратила его в бегство. Очевидно, сказалось и превосходство над конями ливонцев мощных сибирских скакунов. Потому что тяжесть и сила коня во время копейного удара играет первостепенное значение. В том же 1242 году мощная кавалерия сибирского рыцарства вместе с быстрой и средне- скоростной, но тоже хорошо вооружённой конницей, наголову разбила католические войска поляков, немцев, сербов и хорватов.

«Жаль, что в наше время обеих боевых пород сибирских лошадей уже нет, — думал я. — Интересно было бы на них взглянуть. А ещё лучше покататься!»

Заинтересовала меня статья про вооружение сибирских ариев. Автор, археолог по образованию, консультировался по этому вопросу у военных и пришёл к интересному выводу: оказывается, каждый сибирский арийский конник имел два вида доспеха. Один вид традиционный — тот, который обычно изображают на рисунках, он делался, как правило, из металла. На востоке — это ламинарные наборные панцири и оплечья, в Центральной Азии и в Европе — кольчуги в сочетании с пластинчатым набором. И там, и там — стальные клёпанные остроконечные сферические шлемы. Но, оказывается дорогой металлический доспех имеет массу недостатков. В нём очень трудно сражаться в жару. Он так раскаляется на солнце, что человек начинает в металлической защите буквально гореть. Зимой же в таком доспехе очень холодно. Поэтому арийские народы Великих Сибирских равнин имели ещё один вид защитного вооружения. В бою он был нисколько не хуже металлического, но делался из дерева и кожи. Деревянная рама из дуба или ясеня обтягивалась вываренной в воске кожей. По такой технологии производились щиты, панцири, шлемы и защита на лошадей. Как известно, средняя конница сибирских ариев тоже покрывала своих коней непроницаемой попоной, но более лёгкой, не металлической, а с обклеенными вощёной кожей деревянными или роговыми пластинами. В таком кожано-деревянном доспехе и человеку, и коню можно было сражаться и находиться в дороге и в жару, и в лютый холод. Кожа и дерево на солнце не раскалялись, а на морозе даже согревали. Но чтобы производить первоклассное булатное оружие, защитные доспехи на коней и людей, стальные кованные оси для походных кибиток и навершия таранов, нужна была промышленная база. И база немалая. Понятно, что кочевые народы располагать сталеплавильной и кузнечной промышленностью при всем своём желании не могли. Огромные стада постоянно требуют новых пастбищ. В походной кибитке можно только жить, но не работать. Для производства железных поделок, поделок из дерева, кожи и тканей нужны особые условия, которые могут быть созданы только в городах при многоотраслевой традиционной арийской экономике.

«Как могли учёные-ортодоксы додуматься, что жалкие средневековые, жившие почти в каменном веке, не имевшие ни деревень, ни городов, кочевники халху, смогли завоевать Азию до Индии, а Европу до Адриатики? — недоумевал я. — Это надо быть совсем безголовым! Сами монголы оказались куда честнее европейских историков- ортодоксов: сначала, услышав о Чингисхане, они долго не могли понять, кто он такой и откуда взялся?»

Но когда их всё-таки убедили, что это бывший монгольский царь, они всё равно остались уверенны, что никакого монгольского ига над русыо никогда не было. «Может быть, наши предки и воевали с русскими, но о монгольском иге над вами мы ничего не знаем. Поэтому, пожалуйста, уберите из своих учебников то, о чём нам, в Монголии, неизвестно». Не раз обращались их учёные в Академию наук СССР. Ортодоксальный миф рассказывает, что ставкой Чингисхана был город в Западном Гоби под названием Каракорум. С тюркского, означает «чёрные камни». Действительно, арийский город с названием Харахор в предгорьях монгольского Алтая стоял. И он, на самом деле, являлся восточной столицей Сибирской империи. Название же его означает — «место высокого собрания», но не с тюркского, а с древнерусского. Из этой столицы и двинулись когда-то армии сибирских ариев на присоединение к империи восточных журов (чжурдженей), а после чжурдженской войны и на выступивший против возродившейся северной империи Китай.

На несколько минут оторвавшись от дяди Ёшиной папки, я припомнил свой разговор с Лисаком Павловичем. Мудрый хант намекнул, что война Чингисхана с мусульманским и христианским мирами была, с его точки зрения, чем-то вроде хирургической операции по уничтожению мировой раковой опухоли. Видя, что меня его убеждения шокируют, шаман не стал развивать свои мысли дальше. Он предоставил мне самому многое понять. И вот сейчас, сидя за дяди Ёшиными папками и читая его подборки, высказывания многих неизвестных и маститых исследователей, я волей-неволей задумался.

«Ну хорошо, если верить ортодоксам, Сибирская Русь, или, по их убеждению, монголы, завоевала в семьдесят раз больше народов, чем было всё её население. Пусть будет так. Но куда тогда подевались несметные богатства завоёванных племён и народов? Они что, испарились? Были завоёваны Хорезм, Иран, Афганистан, территория современного Ирака, Закавказье, юг Восточной Европы, на западе Балканы, на востоке Маньчжурия и весь Китай, но о богатствах монголов никто ничего не знает. Все без исключения летописцы пишут о страшных погромах, о пожарах, о том что ужасные татары забирают себе буквально всё. Но где, это «всё»? Куда оно делось? Допустим, ткани со временем могут сгнить. Но золото, драгоценности? Они-то куда могли деться? Ведь наверняка завоеватели растащили их себе видимо- невидимо. Сотни, а может и тысячи тонн! С таким богатством можно было построить сотню роскошных городов. Собрать в них потрясающие произведения мирового искусства. Но где эти города, где новые столицы? Небольшой город царя Сарай? Но как показали археологические раскопки, он в два раза меньше хазарского Семендера. Обычная зимняя ставка арийского правителя, вот и всё. Ясно одно, что после завоевания гигантских территорий и крушения могущественных государств, ни простые, так называемые, монгольские воины, ни их военачальники не стали богаче. Во всяком случае, и Карпини, и Марко Поло особых у татар богатств не увидели. Тогда может быть, всё это золото присвоил себе каган или его родственники? Но, как известно, из тех же китайских летописей, великий полководец севера не любил дворцов. Он предпочитал жить в походных условиях, как и его воины. Точно так же вёл себя внук Тимуджина-Чингисхана известный на Руси как Бату, или Бата. Он тоже не любил роскоши. Но удивляет ещё одна деталь: это дань с покорённых племён. Одно дело ограбление, другое — настоящий доход посредством дани. В учебниках истории написано, что Батыю платили дань многие покорённые народы, в том числе и Русь. Платили десятину. Но куда она подевалась, эта десятина? Целых три сотни лет одна десятая дохода уходила в Орду, а там, что — испарилась? Почему-то Орда не богатела, а продолжала жить в том самом ключе, в каком она всегда жила. На подвластных ей территориях сохранялся традиционный арийский уклад хозяйствования, он потом и достался в наследство российскому казачеству. Куда же делось всё накопленное и присвоенное у подвластных народов? А может прав Ли- сак Павлович, не ради захвата несметных богатств вела свои войны Сибирская Русь, по хантейским преданиям пятое великое царство белой расы. Но тогда ради чего? Ради чего было пролито столько человеческой крови? Как понять Чингисхана и тех невидимых и неизвестных, кто помогал ему в его долгих войнах?»

Я невольно стал припоминать, какие государства были завоёваны Сибирской империей? В Азии разгрому подверглись почти все, кроме Индии.

«Интересно, почему Тимчак-Тимуджин не двинул свои армии на Индию? — задал я себе вопрос. — Что его остановило? Как известно, Индия была одной из самых богатых стран того времени. Мусульманские и буддистские страны вокруг неё все были завоёваны, индуистская Индия — нет? Он что, Чингисхан, испугался индусов? Раздробленная Индия сильного сопротивления оказать ему бы не смогла», — не мог понять я мысли и устремления великого полководца.

И тут мне припомнилась одна статья, где говорилось, что татары, идя в Европу по правому притоку Днепра реке Россе, не сожгли и не ограбили ни одной деревни, не обидели ни одной девушки и ни одного ребёнка. И только потому, что в этой местности не жили христиане, а населяли её недобитые церковниками «язычники». Так, может быть, вот где ответ? Ведическим обществом являлась в те времена и древняя Индия, и Великое Литовское княжество, которое «татары» в XIII веке завоёвывать тоже не собирались.

«Так что же получается? Неужели прав Лисак Павлович, считая, что пятое Сибирское царство объявило войну христианскому, мусульманскому и буддистскому миру не ради грабежа и насилия, а ради чего-то другого, более значимого? — невольно пришло мне в голову. — Если так? Тогда что же могло явиться той основной ценностью, ради которой началось завоевание «Вселенной»? Неужели Тимчак-Чингисхан понимал пагубность для будущего населения Земли искусственно созданных религиозных идеологий? Согласиться с этим, значит признать кагана пятой арийской империи сверхгением. — рассуждал я. — Впрочем, кто знает, может он таковым и был? Но скорее всего за великим полководцем кто-то стоял. Наверняка, совет жрецов и старейшин тех людей, которые хорошо понимали, что происходит в управляемом деструктивными силами социуме. И именно они подготовили из сословия тружеников воина и полководца, способного встать на пути расползающейся по Земле иудо-христианской и исламской заразе, — от такой неожиданной догадки мне стало не по себе. — Наверное схожу с ума. — усмехнулся я про себя. — Чингисхан и вдруг в роли духовного подвижника?! Но как сказал в одном из разговоров дядя Ёша: «Не было бы Светослава, то мог бы не состояться и феномен Чингисхана». Значит, обе фигуры: и Светослав и Тимчак-Чингисхан в сознании антрополога являются звеньями одной цепи. По его убеждению, Светослав, уничтожив Хазарию, тем самым нарушил вековые связи Запада с Китаем. И этим помог возродиться и набрать полную силу Сибирской Руси. Светослав как военный человек и правитель восточных славян тоже как мог противился наступлению на земной социум и, в частности, на Русь, южных идеологических концепций. И боролся он, как с иудаизмом, так и с христианством, не убеждениями и уговорами, а оружием. Но русский князь не был грабителем, даже христианские летописи всячески ругая Светослава, не отрицают, что великий славянский полководец презирал богатство и роскошь, — припомнил я известные факты. — Разгромив Хазарию, русский правитель и полководец не польстился на хазарское золото. Ни одна летопись не говорит, что Светослав вывез из Итиля и Семендера огромное богатство. Светослав разоружил хазар — это так, разорил иудейских купцов-рахдонитов и еврейскую элиту, но простой народ не ограбил. В Дунайской Болгарии Светослав вёл себя точно так же. К удивлению европейских королей-хищников, он отказался даже от византийского золота! Забрал только инструмент войны — драгоценное оружие. Потому русский князь-полководец и не был богат. Под стать ему были и его дружинники. Даже греки не отрицают такого феномена. Всё, что накапливал войной сын Игоря, шло на укрепление обороноспособности Руси. В частности её войска… На усиление ли своих армий потратил полководец «пятого царства», захваченное в войнах огромное богатство? — спросил я самого себя. — Потому «монгольских» кладов ни в Сибири, ни Центральной и Средней Азии не найдено. Все средства были брошены на войну. Все без остатка. Значит, великое завоевание велось Тимчаком-Чингисханом не ради ограбления завоёванных народов! Если так, то все трое: и хранитель древней традиции, и еврей-учёный, и хантейский шаман оказываются правы! — почесал я себе затылок. — Сибирская Русь во главе с непобедимыми полководцами в XIII веке сделала отчаянную попытку выдрать с корнем расползающуюся по Земле иудо-христиано-мусульманскую раковую опухоль. Ценой невероятных усилий и огромного количества пролитой крови… Вот это вывод, так вывод! — подумал я про себя. — Попробуй, скажи кому- нибудь о том, что пришло в голову? Оплюют с ног до головы. Но именно он даёт ответ на многие загадки: почему «татары» не двинулись в Индию и не тронули ведических князей на Руси. Разгромив Владимиро-Суздальского прозападного князя христианина Юрия в битве при Сити, вручили власть над княжеством его родному брату, презирающему христианство — Ярославу. Мало этого, внук Тимчака-Чингисхана Бату или Бата по русскому ведическому обычаю породнился с Ярославом и даже усыновил его сына Александра. Как можно объяснить подобное? С чего это вдруг ордынцы воспылали такой нежной любовью к этим двум русским князьям? — думал я. — Как известно, царь Золотой Орды Батый, или Бата, вручил своему побратиму князю Ярославу не только власть над княжеством погибшего Юрия, но и пайзу великого князя всей Руси. Откуда такое доверие? Смоленское княжество, где христианство в XIII веке не являлось государственной религией, тоже не рассматривалось Ордой как враждебное. Также как и ведическая Литва. В 1242 году не на Смоленск, и не на полуведический Полоцк и Литву двинул свои армии ордынский царь, а на христианский Чернигов и рассадник всего прозападного Киев. Огнём и мечом, пройдя земли Галицкой Руси, армия Орды не тронула, однако, владения Карпатского, Волховского или Волоховского княжества. Кстати, Волховское ведическое княжество карпатских русинов наладило дружеские и союзные отношения с Сибирской империей ещё в 1223 году, когда «татары» нанесли поражение объединённым силам христианских русских княжеств и их союзникам орианам-половцам».

Просматривая исторические справочники и распечатки летописей, я невольно обратил внимание на союзнические отношения между Ордой и азово-донскими бродниками. И Татищев, и Карамзин, не зная арийской многоукладной экономики, считали бродников хранителями речных бродов. Им и в голову не приходило, что азово-донскими бродниками были люди, которые вели ту же самую жизнь, что и геро- дотовские скифы. Фактически занимались выпасом в летнее время по поймам рек своих лошадей и коров. Это была пастушеская группа, из- за которой всех степняков считали кочевниками. Оба российских историка недоумевают, почему войско бродников в составе тридцати тысяч не вступило в битву с «татарами» в момент, когда последние стали одолевать русских? Они стояли, построившись, во всеоружии, на конях и наблюдали сражение. Хроники повествуют, что предводитель бродников некий Плоскиня от лица «татар» вёл переговоры с окружённым со всех сторон киевским князем. По всему видно, что брод- ники являлись союзниками «татар». Но тогда, почему они не вступили в битву против русских князей вместе с «татарами»? Что за странная позиция: собрать войско для того, чтобы наблюдать за битвой? И почему бродники, судя по всему русскоязычные, вступили в союз с пришедшими с востока азиатами? На эти два вопроса современная историческая наука ответ дать не может. Потому что не знает главного: того, что так называемые, бродники — предки донских казаков, в XIII веке не были христианами. Это была ведическая арийская группа, то, что уцелело в Приазовье от Русского и погибшего Хазарского каганатов. И как стало понятно мне из летописей, объединённое русско- половецкое христианское войско выступило не столько против пришедших в донские степи «татар», сколько против ведических, отказавшихся от принятия христианства половцев и их союзников земледельцев и скотоводов бродников. Именно поэтому армия вторжения русских князей была сформирована не на Днепре, а на Днестре рядом с владениями западных половцев-ориан. И по Днестру на кораблях она Двинулась до Чёрного моря, а потом вошла в устье Днепра. Очевидно, русские князья готовили внезапный удар. И он бы привёл их к успеху, не приди в Донские степи воинский контингент Сибирской империи. Читая хроники, я не переставал удивляться: сибирских ариев было всего двадцать тысяч. Два тумена! Но они победили армии афганцев, персов, разгромили Грузию и взяли её столицу Тбилиси. Оба тумена пришли из Закавказья в степи Дагестана крайне уставшими и сильно обескровленными. Но тут на их пути встала христианская алланская армия. Алланы с трудом были побеждены. Правда, на Северном Кавказе к сибирским туменам присоединилось десятитысячное войско, недавно пришедших из Азии ведических кипчаков-половцев. И вот такой армии в донских степях пришлось столкнуться со свежим шестидесятитысячным войском союзников.

«Но тогда, почему полководцы Чингисхана Джебэ и Сабудай не захотели воспользоваться сильной армией своих новых союзников и друзей — бродников? — задал я себе вопрос. — Что их остановило? Сибиряки взвалили всю тяжесть новой битвы с христианами на себя. Логика здесь может быть одна: «татары» не захотели обескровить ведическую армию Дона. Они понимали, что после битвы войско уйдёт на восток, а брод- ники и их союзники азиатские половцы останутся. И им придётся один на один бороться со всей христианской не только Русью, но и Европой. Но в то же время полной уверенности в победе в битве на Калке у ордынских полководцев не было. Потому и стояла готовая к сражению армия бродников в качестве наблюдателя. И переговоры с русскими князьями вёл Плоскиня не только от имени «татар», но и от имени соплеменников», — сделал я окончательное заключение.

В голове всё стало на место: и странный договор о дружбе с Сибирской империей ведического Волоховского княжества, и союз Батыя против Римского Папы с германским императором отступником Фридрихом II Гогенштаухеном.

«Как же так получилось? — думал я. — Почему идея тех высоких и знающих неизвестных, которые привели к власти над последним Сибирским скифским царством колоссальную личность Тимчака-Чингисхана, не увенчалась успехом? Что могло помешать? Ведь в военном плане армии сибирских скифов не знали поражений. К тому же, в лице непокорённой Западом Руси Орда получила надёжного союзника».

Я нашёл упоминание в летописях и у историков, что вместе с армией Батыя в 1242 году в походе на католическую Европу приняли участие и тысячи княжеских русских дружинников. Правду сказал мне хранитель: Орда получила удар подлый, в спину, тот, который она не ожидала и к которому не была готова. Сначала один за одним, по неизвестным причинам, стали вымирать дети и внуки Чингисхана. Первым, ещё раньше отца, погиб его самый талантливый сын Джучи, потом, следом за великим полководцем, ушёл на тот свет его второй сын Удэгей, за ним отправился к предкам третий сын и внук Тимчака Бату, или Бата. За короткий срок смерть выкосила всех носителей идеи. Но это было ещё полбеды. Гибель полководцев можно было как-то пережить. Беда была в другом: тайные лазутчики Ватикана в лице тамплиеров и сбежавших на восток хазарских иудеев смогли дотянуться до сердца Сибирской империи — до корпуса её жречества. Высших жрецов-хранителей древнего эзотерического знания уничтожить этой своре шакалов было не под силу. Но они смогли проредить среднее звено, ведических жрецов, непосредственно работающих в народных массах. Это был очень серьёзный удар. Ведический жрец — не поп, и не мулла. На его подготовку уходят десятилетия. Как известно, «свято место пустым не бывает». После гибели просвящённой высшей воинской ордынской администрации никто в Орде уже не мог воспрепятствовать заполнению образовавшегося духовного вакуума. На Востоке в империю хлынули буддисты, в Центральной и Средней Азии мусульманские священники, в Европе христианские миссионеры. В результате чего гигантское царство в короткий срок, буквально за одно столетие, раскололось на три части. Три вторгшиеся идеологии сокрушили то, что не могли сделать никакие вражеские армии. Принимая буддизм, бывшие ведические сибирские русы автоматически переходили и в буддистскую культуру. Принимая ислам, по культуре становились мусульманами, почти арабами. Принимая христианство, превращались по культуре в западников, либо в византийцев, либо в католиков. Только небольшая группа ведических сибирских русов, видя, что происходит, откочевала из лесостепи на север в таёжную зону. Потомки её и превратились в XVII веке в сибирских казаков.

«Вот почему так переживал Александр Суворов за свой разгром ногайцев, — припомнил я биографию Суворова. Очевидно, великий русский полководец знал, что ногайцы — прямые потомки сибирских ариев. Это они, ногайцы, забыли о своём великом прошлом и стали называть себя в честь одного из своих ханов. Вот что сделала с русскими людьми внедрённая С.Т. чужая идеология. Всего-то за четыре века!»

То, что я наконец разобрался со всеми пятью великими сибирскими царствами меня не радовало. Все они погибли. И погибли не от вражеского оружия. А от информационного.

«Что же ждёт нашу последнюю империю? — думал я. — Не секрет, что её создало русское казачество. Те последние арийские общины, которые сложились. По её границе на юге и в Сибири. Именно благодаря им северное Причерноморье осталось нашим русским, а не турецким. Сколько же здесь пролилось крови! И казачьей, и крови крымских татар, и турецкой!».

Османская империя, начиная с середины XV века, стремилась превратить Чёрное, или Русское море, в своё внутреннее. Для этого ею было создано враждебное Руси Крымское ханство. Оно стало плацдармом для захвата северных территорий. Но из московских правителей один только Иван Грозный понимал намерения турок. Только он один и поддержал донское казачество в его войне с Османской империей. Наверное потому, что по матери Иван Васильевич был из донских казаков. Остальным московским властителям было наплевать на северное Причерноморье. Степи бассейна Дона они вообще называли Диким полем. Казачество же считали отсталым народом. Михаил Романов прямо писал турецкому султану, что на Дону и в Диком поле живут одни разбойники, которых он, «брат» русского правителя, имеет право всех уничтожить.

«Что это, как не официальное разрешение русского царя подарить Османской империи весь юг России? — спрашивал я себя. — И почему наши российские историки никак не хотят понять этого? Может они просто не желают понимать? Глаза у них вроде бы есть. Письма Михаила Романова тоже все целы. Что ещё надо? Или они от большого ума смотрят на бумагу, а видят вместо написанного комбинацию из трёх пальцев?! Сколько же им за такую вот слепоту заплатили, нашим ортодоксам? И интересно, кто? Не те ли, кто ещё во времена Хруща купил верхушку хвалёного Советского КГБ. И сейчас руками этих продажных мерзавцев ведёт к гибели созданную Сталиным последнюю империю? — задавал я себе вопрос за вопросом. — Интересно, зачем нужно было первому Романову натравливать султана на «Дикое поле»? Причём как ловко: ты, дескать, «брат мой» приходи и уничтожь разбойников… Но если защитники Дона погибнут, под чьей властью окажутся их земли? Неужели Миша Романов был настолько глуп, считая, что турки подарят ему завоёванное? Просто руками османцев и крымских татар русский царь намеревался вырезать последних наследников некогда великой сибирской, а точнее мировой арийской империи. Предлагая северное Причерноморье Турции, правители Московии наверняка выполняли заказ Запада. Заказ своих закордонных хозяев, которые и привели их в русском обществе к власти».

Ответы, на спонтанно возникшие вопросы, лежали на поверхности. Всё и с царём Михаилом, и с Алексеем Михайловичем Тишайшим, и с дегенератом-палачом русского народа и сибирского казачества масоном шотландского обряда, царём Петром, мне было ясно.

Тогда с 1622 по 1635 годы с подачи Московского правительства Турецкая империя всей своей силой обрушилась на северное Причерноморье. Началась тотальная затяжная война Порты с донским и запорожским казачеством. Турки надеялись уничтожить и дончаков, и запорожцев, но все их усилия, несмотря на помощь Крыма, оказались тщетными. Донское и волжское казачество, практически, не получая помощи от Московского государства, разгромило турецкие и крымские армии. В это время их союзники запорожцы нанесли несколько тяжёлых поражений Черноморскому турецкому флоту. Потеряв боевые корабли, турки не смогли вовремя помочь своим войскам в доставке припасов. В результате большая часть крымских татар и турок погибла, либо была захвачена в плен. Это дало возможность в 1637 году донским и запорожским казакам осадить Азов. Осада началась 21 апреля, а 18 июня крепость была взята штурмом. Но в 1641 году гигантская турецкая армия осадила Азов и с суши, и с моря. В Азове тогда было 5,5 тысяч казаков и 800 женщин — казачек-воительниц. С мая по сентябрь длилась осада города. По некоторым хроникам осаждающих было от 100 до 240 тысяч. Но все усилия турок взять крепость штурмом оказались тщетными. Казаки за время осады отбили 24 приступа. Последний сентябрьский штурм длился непрерывно две недели. И всё- таки защитники крепости устояли. И тогда Михайло Шанович Татаринов, боевой казачий атаман, на кругу предложил ночью выйти из стен города и атаковать неприятеля в его лагере. Все понимали, что их ждёт верная неминуемая смерть, но никто не высказался против. Последние защитники города, их было не более трёх тысяч, разделившись на две равные половины, соблюдая древний арийский обычай духовного братания, пошли навстречу друг другу, обнимаясь и называя всех братьями, а женщин — сёстрами. В три часа ночи маленькое казачье войско было в лагере турок, но противника в нём уже не оказалось. Бросив осаду атаманцы, крымчаки, валахи и молдаване, все кто был в турецком войске ушли прочь от Азова. Но казаки на этом не успокоились. Они тут же организовали погоню, во время которой был убит и крымский хан и многие турецкие знатные вельможи. Понимая, что Азов силами донского казачества удержать не удастся, дончаки решили передать крепость Москве. И что же? А то, что правительство Романовых отказалось принять такой подарок. Обижать своего «брата» турецкого султана русский царь не захотел. А ведь ему был предложен «ключ» к Чёрному морю. К нашему Русскому морю!

«Вот она арийская доблесть потомков скифов, сарматов, тюрок и ордынцев! — думал я, ещё раз перечитывая хроники о взятии и защите Азова. — Мощная военная традиция. Где воинское искусство на голову превосходило любое японское или китайское. Несколько месяцев беспрерывной рукопашной горстки защитников под пушечным огнём с многократно превосходящим противником! Сколько же потеряли казаки во время обороны Азова?»

И я начал искать по справочникам их потери. Получилось — две с половиной тысячи! Турки же и крымцы потеряли девяносто шесть. Ничего себе соотношение! Если учесть, что турки долбили Азов мощной корабельной и сухопутной артиллерией. Что-то невероятное! — думал я. — Но невероятным было и то, что донские, волжские, кубанские и запорожские казаки отбросили турок с северного Причерноморья назад в Малую Азию. Всё централизованное государство — нет, а казачьи вольные дружины, точнее братство наследников пяти великих мировых империй. Под ударами турок дрожала вся Европа, сами турки боялись как огня дончаков и запорожцев. Западный проект уничтожения руками мусульман последних оставшихся на земле ариев в XVII и XVIII веках провалился. Западу оставалось только сломать арийский дух казачества внедрением в их среду византийской христианской идеологии. До XVIII века казаки только называли себя христианами, на самом деле атаманам и гетманам давали советы не попы, а так называемые «колдуны», которым казаки полностью доверяли. Без «колдуна» не совершался ни один казачий обряд. Позднее, по требованию христианской православной церкви, у казаков появились попы. Но опять же попы были выборными — своими. Они вместе с «колдунами» проводили обряды и давали советы атаманам. Церковная реформа среди казаков и породила восстание Степана Разина. По приказу Алексея Михайловича Тишайшего ведических жрецов или «колдунов» новая Никонианская церковь запретила. Отсюда и началось в их среде брожение, которое, со временем, переросло в восстание. Всё это я тоже нашёл в хрониках. И мне стало понятно, что европейских казаков, которых удалось накрепко привязать к христианской традиции, государство решило для себя сохранить. Теперь это были уже не потомки древних ариев, а христиане. К тому же на юге страны требовалась дармовая военная сила. А ту их часть, которая отказалась принимать христианство, это прежде всего коснулось сибирских чёлдонов, решено было силами государства тихой сапой поголовно вырезать. Этим-то и занялась в Сибири администрация царя Алексея Михайловича и его сына масона Петра I. Но для Запада христианизации казачества и управления им посредством церкви, оказалось мало. Казаки никак не отказывались от своего традиционного арийского самоуправления и той подлинной демократии, где любая власть обязана отчитываться за свои дела перед народом. Именно страх возрождения арийского духа и древней скифо-сарматской ордынской традиции, после упразднения в Советском государстве русско-православной церкви, и заставлял Лёву Бронштейна-Троцкого и его напарника Свердлова разработать указ 1920 года о полном истреблении казачества. То, что не удалось Романовым, намеревались проделать с потомками ариев захватившие власть в Российской империи иудеи. Как сказал Троцкий на одном из своих выступлений: «Казаки — единственная прослойка русского народа, способная к самоорганизации, поэтому она должна быть полностью уничтожена». Что имел в виду один из лидеров большевистского переворота? Конечно же, возрождение подлинно русского духа и той древней арийской традиции, которая может в любой момент объединить под единым знаменем всех потомков ариев. И тогда западная технология «разделяй и властвуй» уже не может работать. «Расстреливайте их, батенька, расстреливайте, — обращался уже больной Ленин из Горок в письмах к Ф.Э. Дзержинскому. — Расстреливайте казаков по миллиону в год!»

От того, что придумали большевики, мне стало страшно. Расстреливать просто так миллионами! Кто же остановил уничтожение казачества? Конечно же, Иосиф Виссарионович. Сначала он саботировал приказы Ленина, а после смерти вождя отменил изуверский указ.

Разобравшись с потомками ордынцев, я отбросил в сторону конспект дяди Ёши, стопки книг, учебников и справочников. Потом погасил свет, и одевшись, вышел на улицу. Было три часа ночи. На чёрном небе сквозь мерцающий туман горели тысячи звёзд. Я смотрел на их свет и спрашивал себя, что ждёт нашу Советскую империю в будущем? Как предполагал дядя Ёша, Черненко долго не процарствовал. Он умер год назад. Новый же генсек объявил перестройку. Что это такое и с чем её едят, никто не знал. Ясно было только то, что впереди Россию ждут немалые испытания.

«Чем они для неё кончатся? — думал я. — Неужели погибелью? Если верить дяде Ёше, то будет всем туго. Более оптимистическим был Хранитель. Но и он не отрицал трудностей».

Заканчивался февраль.

«Когда же приедет Лисак Павлович? — вспомнил я про шамана. — Наверное скоро. Хорошо что у меня к его приезду всё готово».

Попытка разобраться, что это за пять мифических царств могущественных верховских богатырей, отняла у меня много сил. В конце зимы я чувствовал себя «выжатым лимоном».

«Наверняка не только в хантейских и эвенкийских преданиях остался след о могущественных сибирских империях. О них наверняка известно в сказаниях кетов, ненцев, возможно, якутов и даже чукчей. Просто надо выйти на хранителей народной памяти. И памяти о потомках, чуди белоглазой или чёлдонов. Но где найти и тех, и других?»

Я слышал от хранителя, что потомки чуди белоглазой, живущей на Двине, Пинеге, Мезене, Печоре, в настоящее время выдают себя за сбежавших от Никонианской реформы старообрядцев. Такой камуфляж позволяет им хранить тайну своего происхождения. Заодно это давало им возможность в дореволюционное время обходиться без попов и церквей. И в советскую эпоху оставаться самими собой: не завозить в свои селения ни табак, ни водку, ни глупые пустые расхваливающие всё советское книги.

«Вот бы найти таких людей, — мечтал я. — Сколько бы они смогли мне поведать? То, чего не расскажет ни один сибирский шаман, но как их найти? Может список адресов мне оставил «пасечник» как раз для этого? — в очередной раз пришло мне в голову. — Если так, то впереди меня ждёт такая школа, о которой не может мечтать ни один ортодокс- академик. Но я, следуя совету дяди Ёши, вернувшись с Кольского полуострова, угодил в Угут. И вот заканчивается второй год моего пребывания в этой добровольной ссылке! Но зато я встретил Лисака Павловича — шамана и хранителя хантейских народных преданий, классного эзотерика и очень образованного человека. От него я услышал о роде Ворона, сказание о гибели мира и повествование о пяти великих Сибирских царствах людей белой расы! Кто бы мне поведал без него хантейскую версию о прошлом Сибири? Наверное, всё правильно, так и должно быть, — успокаивал я себя. — Наверняка, хранитель предусмотрел и такой вариант получения мною информации».

Я вспомнил, как однажды седоголовый поставил передо мной старинную матрёшку и, разобрав её до основания, показал мне на первую малюсенькую куклу.

— Видишь, отрок, это вот истина. То, что на самом деле. А это, — накрыв он её двойником большего размера, — первый уровень лжи.

Вот, второй уровень, — взял он в руки ещё одну пустотелую матрёшку. — Это третий уровень. И так все семь матрёшек. Как говорят: «истина за семью печатями». Теперь понимаешь, что собой представляют «печати» с точки зрения психологии? Это различные варианты искажения истинного. У С.Т. их обычно семь. Такого количества для обывателя вполне хватает. Он блуждает в семивариантности и не понимает, что она создана для того, чтобы морочить ему голову.

— И что же делать простому человеку с такой бедою? — спросил я тогда хранителя.

— Развивать у себя объёмное мышление. Видеть не поверхность, которую подсовывают, а весь объём. Чувствовать надо то, что внутри, а не снаружи, — снова разобрал матрёшку старый. — Вот это видеть, — показал он на первую фигурку, а не скрывающий её разрисованный камуфляж. Я показал тебе на примере матрёшки все основные уровни лжи, хотя она изображает совсем другое, — поставил хранитель на место игрушку. — Беда в том, — продолжил он, — что нас с детства учат поверхностному мышлению. Скользить сознанием по видимой плоскости проблем, не вдаваясь во внутреннее. В суть. Подобное мышление навязано С.Т. всему человечеству. И, прежде всего, политикам и современным деятелям науки. Отсюда, все наши беды. Дальше своего носа мы не видим. Те же люди, психика которых не испорчена, подвергаются шельмованию, а в науке и политике даже уничтожению. Вспомни Михайло Ломоносова. Он ведь не погиб своей смертью, так же как и Виноградов, отец русского фарфора, или Никола Тесла и другие известные, но опасные для С.Т. люди.

Та маленькая лекция хранителя врезалась в мою память. Зимой, разбирая летописи и монографии исследователей, я понял, почему серьёзные и вполне порядочные учёные не в состоянии увидеть то, что казалось бы историку должно быть ясно и понятно. Всё дело в его ущербности и однобокости.

«Да, я понял скрытое от социума прошлое пяти арийских царств. Разобрался я и с происхождением российского казачества. Но что делать с таким вот знанием? Как передать его людям? Да и поверят ли они тому, что от меня узнают?» — думал я в ту зимнюю ночь, разгуливая по спящему Угуту.

 

Глава 27. Посвящение

15 марта днём я почувствовал непривычный зуд правой ладони.

«Кто-то должен приехать!» — обрадовался я.

Подсознание, таким образом, всегда давало мне знать о предстоящей встрече с кем-либо. Дав своему глубинному мысленный запрос, я вскоре увидел образ Лисака Павловича Каюкова.

«Значит, надо быть готовым», — заволновался я.

Повстречав после работы директора заповедника, я сказал ему, что должен на несколько дней уехать.

— С Богом! — кивнул мне Кулешов. — Только смотри не пропади. Захвати с собой лыжи. Сломается «Буран», на них выйдешь.

Я пожал ему руку и взялся за подготовку к встрече с шаманом. Привязал на нарту некогда подаренные мне эвенками камусные лыжи, бросил на них ватный спальник и положил на него топор.

«Вроде бы всё, — решил я про себя. — С топливом всё в порядке. Нагрузился до отказа. Одежда тоже у меня добротная. На этот раз хантейская, но не хуже оленьей эвенкийской. Продуть не должно».

Я сбегал в магазин, купил всё: и к чаю, и в дорогу. А когда закончил приготовления, отправился к своим друзьям белорусам в экспедицию. И Гришу, и Федю я застал вместе с Бежаном. Все трое сидели и просматривали подшивки «Северных просторов».

— Ну и как твои исследования? — поднялись они со своих мест обрадованно. — Неужели, ты решил отдохнуть? Наверное, книги всё-таки надоели? — засыпали они меня вопросами.

Когда я работал с информацией, чтобы не отвлекать, ребята навещали моё «логово» на берегу Югана редко. И увидев меня, пришедшего к ним в гости, искренне обрадовались.

— С книгами на время покончено! — засмеялся я. — Завтра опять уезжаю. Так надо, хочу попросить кого-нибудь из вас подомовничать: посмотреть за домом и за собаками.

Услышав мою просьбу, парни переглянулись и заявили, что все трое будут жить в моём доме.

— Переезжайте завтра с обеда, где ключи, вы знаете, — обнял я всех троих.

«Интересно получается, — подумал я про себя. — Из всех работяг экспедиции эти трое — как белые вороны: не пьяницы и не забулдыги!

Предельно честные и передовики. И все трое — нездешние. Два блондина белоруса и один жгучий брюнет иранец. Но как все они друг на друга похожи! Вот, что значит один уровень духовности!»

Поблагодарив друзей, я вернулся в свой дом и, накрыв на стол, лёг в постель, чтобы успеть выспаться.

Глаза открылись сами собой. Я всматривался в темноту спальни и слушал тишину. Было такое чувство, что шаман где-то совсем рядом. Вот-вот раздастся стук в дверь и я услышу его голос. Пролежав в постели минут пять, я поднялся, зажёг свет и стал неторопливо одеваться. В это время до слуха долетел далёкий еле уловимый гул мотора. Чей-то «Буран» переезжал Юган.

«Лисак Павлович уже в посёлке, — сделал я заключение. — Через несколько минут он будет здесь».

И я поставил на плитку полный чайник. Гул мотора приближался. Вот он напряжённо забасил на крутизне яра и ворча стал приближаться вдоль улицы к моему дому.

Я распахнул дверь и в чём был выбежал за калитку. «Буран» ехал с выключенной фарой. Очевидно, шаман не желал привлекать к своему приезду лишнего внимания. Спрыгнув со снегохода, Лисак Павлович хлопнул по дружески меня по плечу и приказал:

— Немедленно иди в дом. Ты почему раздетый? Ну-ка давай домой. Морозюка какая, а он в майке! — стал возмущаться хант.

Пока я бегал домой и искал, что на себя накинуть, мой гость затащил в сенки два мешка мяса.

— Добыл лося в начале февраля и всё не с кем было тебе отправить, — извиняющимся тоном сказал он, показывая на привезённое.

— Что же ты делаешь, Лисак Павлович! — возмутился я. — Кто есть- то будет? У меня с осени столько рыбы, что не знаю, куда её девать! Одного язя сухого посола мешков с десяток и мохтика для собак свежего — гора!

— Мясо для разнообразия тоже нужно, — сказал улыбаясь гость, входя в избу.

Шаман был одет по походному: в оленью малицу и высокие привязанные к поясу кисы. Одним движением он сбросил с себя покрытую синим сукном верхнюю одежду и, подойдя к печи, стал согревать об неё свои озябшие руки.

— Шесть часов ехал, и дорога была хорошей, но устал, и руки стало сводить от мороза. Особенно правую, — пожаловался Лисак Павлович.

У тебя как — всё готово? — взглянул он на меня.

— Сначала горячий чай, хорошая еда, а потом о делах, — сказал я, наливая в кружку гостю кипяток. — У нас же один обычай, что у русских и что у хантов: все вопросы после хорошего застолья.

— Понятно, — улыбнулся гость. — Сразу о делах даже негры не ведут разговоров.

Через несколько минут шаман уселся за стол и после кружки «купеческого чая» снова спросил о моей готовности.

Пришлось сказать ему, что национальный цветастый платок я купил ещё осенью и с бензином тоже все в порядке.

— Заправим до отказа оба «бурана».

— Ну что же, хорошо! — кивнул головой шаман. — Тогда через час выступаем. Сейчас четыре утра, — взглянул он на стенные ходики. — Выйдем в пять или полшестого, будет в самый раз! Скажи, чем ты занимался всю эту зиму? — перевёл гость разговор на другую тему.

— Искал в доступной мне исторической литературе сведения о пяти великих сибирских империях.

— Ну и как? — спросил меня хранитель древних хантейских преданий. — Что-нибудь нашёл?

— Всё что ты мне тогда рассказал, является правдой, Лисак Павлович.

— Народная память никогда не врёт, Гера, а то, что ты нашёл, всему, что от меня услышал, является научным подтверждением.

— Понимаешь, Лисак Павлович, благодаря твоей подсказке, я стал разбираться с экономикой племён сибирских ариев и понял, что их живучесть, сила и способность к переселению на огромные расстояния заключалась в её многоукладности. Где скотоводство не противопоставлялось земледелию, а земледелие — рыболовству и охоте.

— Прежде всего рыболовству, — поднял руку шаман. — Твои предки были великими рыбаками, это они научили добывать рыбу первых хантов. Охота для них была не главным занятием. А насчёт скотоводства я скажу тебе вот что: железные богатыри не были мясоедами.

— Но тогда зачем они держали огромное количество коров и баранов? — удивился я.

— Мясо белые люди степи ели, — откинулся на спинку стула шаман. — Но разводили они скот не столько для получения мяса, сколько для получения молока. Вот в чём секрет. Молоко и молочные продукты составляли основу их питания с одной стороны, добыча рыбы с другой, и с третьей стороны — выращивание ржи, ячменя, в том числе, и тибетского, проса и других культур. Ты же знаешь, сколько можно приготовить продуктов из молока. Даже из овечьего. Молочное производство позволяет сохранить стадо. И в то же время быть сытыми. Понимаешь?

— «И волки сыты, и овцы целы»! — констатировал я.

— Вот именно! — кивнул головой шаман, вставая. — Я согрелся, давай собирайся. Нам пора.

Через полчаса мы мчались на своих «Буранах» по спящему Угуту в направлении переправы. Впереди ехал снегоход Лисака Павловича, я держался за ним следом. Сначала наш путь лежал в направлении юрт Коганчиных, потом мы помчались на юрты Каюковых, но, не доезжая их, шаман свернул на какую-то другую бураницу и мы оказались в дремучем кедраче. До рассвета было ещё далеко, и как Лисак Павлович находил дорогу между деревьями в непроглядной темноте, для меня оставалось загадкой. Я изо всех сил старался не отставать. Но мне это удавалось с большим трудом. Примерно через час кедрач перешёл в высокоствольный старый сосняк. Стало заметно светлее. Теперь дорога понемногу выпрямилась и то непомерное напряжение, с которым пришлось ехать через кедрач, мало-помалу исчезло. Рассвет нас застал в мелкаче.

«Наверное, это старая гарь, — подумал я. — Уж очень густой этот соснячок».

Но было видно, что «Буран» шамана едет сквозь него по прямой.

«Наверное мы на просеке, — отметил я. — Иначе сквозь такую чащобу на снегоходе не пробраться. Через пару часов езды по заросшей сосняком гари, когда совсем рассвело, «Буран» Лисака Павловича выехал на чистое болото. На его кромке шаман остановил свой снегоход и жестом велел мне сделать то же самое.

— Всё, дальше пойдём пешком, снимай с нарт лыжи и бери свой платок, — скомандовал он.

Когда я сбросил на снег подарок эвенков и стал развязывать юксы, хант сказал:

— Лыжи — целое состояние! Сколько веков прошло, а подобные ханты делать так и не научились. У нас хорошие подволоки, но без двойного изгиба и к тому же сделаны они не из ели, как твои, а из кедра. На твоих лыжах стоят лосиные жилы? — спросил он меня.

— Стоят, — кивнул я головой.

— На наших лыжах жил нет. Вот уже тысячу лет как пришли в тайгу ханты, а настоящими таёжниками, так и не стали, — не то сожалея, не то, наоборот, радуясь, сказал шаман. Когда мы надели лыжи, Лисак Павлович, осмотрев мой подарок Юган-Ики, чётко проговаривая каждое слово, стал объяснять.

— Лабазы капища стоят за болотом на небольшой поляне. Я туда пойду первым, ты по моей лыжне отправишься через минут десять. Подойдёшь к открытому самому большому лабазу. Меня на священном месте не будет. И ты меня не жди. Я тебе больше не нужен. Общайся с духом без посредника. Это традиция. Юган-Ики тебя ждёт.

— А что мне делать с платком? — посмотрел я на серьёзное сосредоточенное лицо шамана.

— Перед кумиром будет стоять деревянная подставка с вырезанными из корней дерева рогами оленя, — продолжил он своё объяснение. — На них ты увидишь несколько таких же, как твой платков. Они лежат в развилках рогов. Твоя задача, после общения с духом, положить свой платок на развилку сверху и вынуть платок снизу. В нижний платок вложена сила духа реки мужа Сорни Най. Сколько он тебе её даст, не знаю. Но думаю, что достаточно. Всё понял? — спросил меня шаман после своего наставничества.

И не дожидаясь ответа, пошёл на лыжах через болото.

«О чём же мне говорить с духом?» — думал я.

То, что мне вскоре предстоит общаться с очень могущественной стихиалью , я осознавал. Но беда была в том, что я не знал о чём её просить. Да и надо ли просить сущность, которая и так знает все мои проблемы?

«Поблагодарю духа за оказанное доверие и наверняка хватит», — размышлял я.

Прошло десять минут и, как говорил Лисак Павлович, я отправился по его лыжне через болото. И вдруг я почувствовал тормоз: ноги перестали мне повиноваться, а в грудь упёрлась какая-то неведомая сила! Меня стало толкать назад. Сжав зубы, я сделал шаг вперёд, но это мне стоило стольких усилий, что я покрылся потом.

«Смотри-ка ты, не хочет моей встречи с духом реки! — возмутился я про себя. — Не нравится! Но ведь ты меня всё равно не остановишь!»

И я сделал ещё шаг, потом ещё и ещё. Никакого сильного ветра на болоте не было, но я шёл по открытому пространству, как будто навстречу мне дул ураган. Я падал на колени, снова вставал и опять заставлял себя идти вперёд. Кое-как добравшись до середины болота, я упал на снег и минут пять лежал в полной прострации.

«Что же делать? — размышлял я над создавшимся положением. — Может обратиться к предкам? Или вызвать на помощь дух хранителя? А может пора мысленно обратиться за помощью к самому духу Юга- на? В конце концов, я ведь к нему иду в гости».

Не придя к решению, я снова встал на ноги и опять полез грудью на невидимую силу.

«Всё-таки пройду! — твердил я сам себе. — Кишка у тебя тонка, удержать меня. Был бы ты сильнее, я бы с места не сдвинулся. А раз иду, значит, ты не так силён. И твой напор можно преодолеть».

Сколько мне пришлось тащиться через болото, я не знал. Как потом сказал шаман, он дожидался меня более часа. Я думал, что за болотом сопротивление только усилится, но ошибся. В лесу неведомая сила отступила. Переведя дыхание, я вышел по лыжне Лисака Павловича на снежную поляну, успокоился и стал готовым к общению с духом. Передо мной стоял высокий с открытыми дверьми лабаз, а за ним огромный, более двух метров высоты, одетый в сак из чёрных отборных соболей идол. Я подошёл поближе, чтобы разглядеть лицо кумира: горбоносое с тонкими губами и большими глазами, оно не походило на лицо ханта или ненца. Голова кумира было явно европеоидной.

«Вот ещё одна загадка, на которую ответ найден, — подумал я про себя. — В прошлом даже Чернецов заметил, что хантейские идолы имеют явно европеоидные черты. Подойдя ещё ближе, я поприветствовал стихиалью поклоном и мысленно поблагодарил за оказанное высокое доверие. И вдруг, мне показалось, что в глазах идола мелькнула добрая усмешка.

«Неужели, я не всё сказал? — возник вопрос в сознании. — Ну что ж, скажу то, что меня беспокоит, но не мысленно, а на словах».

Я отступил на шаг от лабаза и в лицо идолу, как живому человеку, сказал:

— Тебе, конечно, известно, что только что со мной на болоте было. Знаешь ты и то, что в лесу меня поджидает вселившийся в медведя Дух древнего шамана. Если ты ко мне хорошо относишься, то прошу тебя, дай силу мне выжить и выручить проклятых людей. Сколько веков они ждут помощи, а никто им её дать не может.

Закончив свой монолог, я посмотрел в лицо кумира, и мне опять показалось, что идол на секунду ожил. Я увидел своими глазами кивок его горбоносой головы! Перестав всему удивляться и невольно поклонившись кумиру, я подошёл к подставке с оленьими рогами и положил свой платок на другие, лежащие на развилке деревянных рогов, такие же чёрные с яркими цветами платки. Потом из стопки достал нижний и, сложив, сунул его за пазуху. Отойдя на несколько шагов, я ещё раз поклонился кумиру и мысленно поблагодарил его за помощь.

Когда я переходил болото мне показалось, что вокруг него стали выть волки и раздались душераздирающие крики. Подойдя к «Буранам», я увидел сидящим на одном из них Лисака Павловича. Взглянув на меня, шаман встал и покачал головой:

— Я всего ожидал, Гера, но не такой реакции тёмного!

— Что ты имеешь в виду? — спросил я его.

— Ты вот что мне скажи, — не обращая внимания на мой вопрос, посмотрел мне в глаза Лисак Павлович. — Как так случилось, что уцелело на болоте твоё сердце? Ты же не шёл, а полз! И сердце такую нагрузку вынесло?!

— Не знаю, — пожал я плечами. — Как-то оно у меня устояло. Хотя трудно было…

— Не трудно, а вообще невозможно. Но ты «концы» не отдал? То, что тебе удалось преодолеть не под силу ни одному человеку. Видел бы ты, что на болоте когда ты шёл, творилось! Я пытался тебе помочь, но где там! Укатало и меня, еле отдышался.

— Что же ты не обратился за помощью к Юган-Ики? — спросил я шамана.

— А ты почему не обратился? — задал он мне встречный вопрос.

— Наверное, потому что чувствовал свою силу.

— Но откуда она у тебя?

— Может оберег старой эвенкийской шаманки? — посмотрел я на Лисака Павловича.

— Оберег у тебя хороший, но не в нём дело. Кто-то тебя вёл, дружище! Раздвигая впереди твоих лыж всю их свору, — кивнул головой шаман на болото, — прорисовалась сущность необычайной силы. Ты хоть знаешь, кто это был?

— Не знаю! — растерялся я. — И представления не имею.

— Конечно, не имеешь, — засмеялся Лисак Павлович. — Если это был ты сам из будущего.

От слов шамана я растерялся.

«Я сам, да ещё и из своего будущего? Что за абракадабра?»

— Вот что, подожди меня здесь, я скоро вернусь, — снова вставая на лыжи, сказал Лисак Павлович. — Схожу за твоим подарком от Юган-Ики.

— Что это ещё за подарок? — спросил я.

— Увидишь, без него тебе не выжить.

Сказав загадочные слова, шаман направился к капищу. Через минут сорок он вернулся с каким-то свёртком.

— Вот, забирай, оно теперь твоё, — подал он мне принесённое.

В руках у Лисака Павловича было старинное ружьё. Стволы из дамасской стали, массивные курки и красная из французского ореха ложа. Я взял раритетное ружьё в руки и прочитал золотыми буквами написанную на стволах надпись: «Его Величеству императору Российской империи Николаю II от германского императорского двора. Мастер Берела 1903 год». Буквы еле видны, но читать их было можно.

— Как оно оказалось в Сибири, а не в музее? — посмотрел я на шамана.

— Наверное, досталось хантам от белогвардейцев, — улыбнулся тот. — Двенадцатый калибр, ружьё мощное. В нём сила Юган-Ики. С него можно убить чёрного медведя, с другого ружья — нет. И благодари за подарок не меня, а духа реки, — сказал шаман серьёзно.

 

Глава 28. Чёрный медведь

Я расстался с Лисак Павловичем на берегу Югана. Ему было надо в направлении юрт Ярцемовых, а мне на север, в Угут. На прощание шаман мне сказал:

— Если что непредвиденное, то сразу ко мне. Вместе решим что делать. И не подставь Колю Кинямина, ему расскажешь всё как есть, без утайки, только перед поездкой на Кульёган.

Пожимая руку хантейскому жрецу и философу, я спросил:

— Как ты думаешь, что ждёт СССР в ближайшем будущем?

— В ближайшем будущем ничего, — грустно улыбнулся шаман. — Но в начале следующего десятилетия страна развалится. Запад с помощью Горбачёва отделит от неё все союзные республики. Мало этого, попытается расчленить и саму Россию. И будет близок к этому. Очень близок. Но Россия устоит.

— Тебе что, духи обо всём этом поведали? — спросил я.

— И духи, и не духи. Попытайся сам разобраться в том, что происходит, не слушая ни радио, ни телевизора. И тебе духи то же самое скажут.

Я смотрел вслед удаляющемуся на своём снегоходе мудрому ханту и про себя думал:

«Там, в Москве и в других столицах мира строят тайные планы, придумывают многоуровневые системы защиты своих делишек от общества. Но от таких, как он — мой друг шаман, дядя Ёша и хранитель, никакие грифы «секретно» не спасают. Эти люди знают о будущем больше, чем кто его нам навязывает. По сути, все трое предсказали одно и то же».

— Что же, придётся ждать развязки, — вздохнул я, заводя свой снегоход.

Весна пришла незаметно. В апреле спали холода и зазвенели ручьи. Через несколько дней Юган взломал свой ледяной панцирь и понёс на своих плечах горы белоснежного сахарного льда. Многие местные охотники отправились вслед за идущим ледоходом на весеннюю охоту. Один я никуда не торопился. Продуктов у меня хватало, а стрелять уток и гусей ради забавы я считал подлостью. Свободное от работы время я проводил в обществе книг и своих верных друзей. После ледохода в Угут с отдалённых юрт стали приезжать ханты. И я терпеливо поджидал приезда Николая Кинямина. Разлившийся Юган плескался своими мутными и тёмными волнами совсем рядом с моим домом. На воде под яром стояли две моих лодки: казенная «казанка» и недавно прибывшая катером из Сургута деревянная «Амурка», та самая, которую мне несколько лет назад подарил хранитель. Поглядывая на них из окна, я ждал, когда под яр к моим лодкам пристанет и «Прогресс» Кинямина. В конце мая Николай всё-таки приехал. Приколов свой «Прогресс», он быстрыми шагами поднялся к моему дому, и мы обнялись.

— Ты почему так поздно? — спросил я его.

— Без мотора я теперь: осенью ездил за покупками в Сургут, сняли тридцатку с «Прогресса» прямо днём, кое-как до дому на «Ветерке» допилил.

— А это что? — показал я на мотор, виднеющийся на его лодке.

— Из юрт Каймысовых привёз, от дядьки. У него этот «Нептун» лет пять как валяется. Вот он мне его и отдал. Потому и запоздал, что побывал у Каймысовых.

Позднее, за столом Николай рассказал о своей зимней охоте. Добавил, что хорошего соболевания не получилось. И виною всему оказался его отец Спиридон, который не пошёл на родовые угодья, боясь «маячки».

- Но ведь «маячку», как правило, видят на Кульёгане да и то в лунные ночи, ваши-то угодья от Кульёгана в ста с лишним километрах? — удивился я.

— Так-то оно так, — развёл руками Николай, — но души каких-то фей стали появляться и в наших урманах. Петро Асманов из юрт лумкиных утверждает, что видел «маячку» на своих родовых угодьях. Он так перепугался, что вообще после Нового года на охоту не пошёл. Потому и отец мой заупрямился.

— Ну а ты как считаешь? Может «маячка» навредить охотнику? — Спросил я Николая.

— Думаю, что нет. Но разве можно что-то объяснить таким, как мой отец? Он сам не знает, чего боится.

— Знаешь, Коля, давай сделаем так, — сказал я ханту. — У меня месячный отпуск, и я поеду с вами, но не в район юрт Киняминых, а на ваши родовые. Думаю, твой отец, если ты за мной последуешь, с нами поедет. Ты как, не против? Тем более мне пушнина не нужна, просто хочу тебе помочь.

— Конечно, я только «за», — засмеялся Николай. — Может, вместе старого и уговорим…

— Скажи, когда мне к вам в юрты приехать?

— Что сейчас решать? — отмахнулся молодой охотник. — В августе или сентябре я в У гуте всё равно появлюсь, там и решим.

Через несколько дней Коля Кинямин снова уехал к себе на стойбище, и я взялся за подготовку к предстоящей экспедиции. Первым делом мне пришлось смастерить себе лёгкую ручную нарту. Потом я заказал в экспедиции зимнюю палатку. В Сургутском охотсоюзе приобрёл к ней железную печь. Изготовил из стриженой лосиной шкуры сменные тёплые нырики и достал зимний меховой спальный мешок. К августу все приготовления были закончены. Оставалось дождаться приезда своего друга ханта. Николай появился в середине сентября и сообщил, что меня он ждёт в юртах Киняминых в конце октября.

— Как только выпадет мало-мальски снег, отправимся на «Буранах» к Кульёгану, — сказал он. — Там поставим палатку и займёмся промыслом.

— А как Спиридон? — спросил я молодого охотника.

— Долго отнекивался, потом решил ехать с нами. Палатка у нас большая — места всем хватит, — закончил он про своего отца.

— Вот и хорошо! — обрадовался я. — Ты как, «маячку» сильно боишься?

— Я её не боюсь, это она меня боится, сколько по урманам ни хожу, никогда ничего не видел, — засмеялся охотник. — А ты хоть и русский, но принимаешь всерьёз наши поверья?

— Это не поверья, Николай. Мы имеем дело с реальностью. И хотелось бы с ней разобраться.

— Если повезёт, может, и разберёмся, — посмотрел на меня охотник.

Я помог Николаю закупить на промысел кое-какие продукты и попросил его взять с собой ещё одну бочку бензина.

— У меня же «утюг». «Нептун» его и так еле таскает, — возмущался охотник, глядя на свою тяжёлую «шлюпку». — А ты хочешь, чтобы я впихнул в неё ещё двести литров!

— Заберёшь мою «тридцатку», она мне всё равно не нужна. На казённой катаюсь, — успокоил я его. — А бензин нам на охоте ой, как может понадобиться.

— Однако, что-то ты задумал, Георгий, — смекнул Николай. — Наверное, хочешь до самого Кульёгана махнуть? Я только «за», но что делать со Спиридоном?

— На месте что-нибудь придумаем. Как говорят в таких случаях — время покажет.

В конце октября после сильного мороза наконец пошёл снег.

— Всё — началось! — сказал я сам себе. — Завтра директор подпишет отпуск, а через день буду в юртах Киняминых. Скоро должна начаться ещё одна моя экспедиция. Чем она закончится, неизвестно. Хорошо, что всё к ней у меня готово.

Я приехал в юрты поздно вечером. Последние километры почти вслепую. Ладно подвернулся чей-то буранный след, он и привёл меня к стойбищу хантов. Маленькие засыпанные молодым снегом хантейские домики стояли на яру один за другим вдоль берега Малого Юга- на. Какой из них Николая Кинямина, я не знал. Оглядевшись по сторонам и привязав к «Бурану» своих собак, я пошёл по улице вдоль домов к единственному на всём малом Югане Киняминскому магазину. Около него тарахтела АБэшка, и горела, зазывая народ, одинокая лампочка. Директора и одновременно продавца этого магазина я хорошо знал. Его фамилия была Нечипас. Володя Нечипас — юганский бенде- ровец, как его звали жители Угута. Этот человек уроженец Западной Украины, жил в юртах Киняминых больше 10 лет. Он устроился в местный райпотребсоюз и спокойно, со знанием дела, «стриг» в своём магазине и по всему Малому Югану неплохие «гроши».

— Дюже гроши люблю, — признавался он своим знакомым. — Потому и живу среди хантов.

Все хорошо знали, что, кроме своих прямых обязанностей, Володя Нечипас занимается по всему Малому Югану интенсивной скупкой пушнины. Но что толку от такого знания? Володю никто не трогал. Наоборот, в районном центре у него было много друзей. Как говорится: «У нас всё схвачено, за всё заплачено…»

Я открыл дверь в магазин, но в нём никого не оказалось. Тогда я вошёл во вторую половину магазина, где жил его продавец и директор. И что же я увидел? На диване рядом с печью валялся пьяный Нечипас, а его голые пятки упирались в ещё тёплые кирпичи кладки.

— Ты хто такой? — не узнал он меня. — Ты знаешь, к кому пришёл?! Эй, «Генсек», иди-ка сюда, будем разбираться с этим!

Из соседней комнаты, еле стоя на ногах, появился «Генсек». Это был щуплый хантик, средних лет, которого Нечипас использовал как грузчика и дармовую рабочую силу по заготовке дров. Оба: и Володя, и «Генсек» уставились на меня, не понимая, откуда я взялся? Так и не поняв, кто я такой, Нечипас достал из-за печи топор, а «Генсек» выдернул из ножен свой национальный охотничий нож. Дело ни с того ни с сего приняло крутой оборот. Мне пришлось отобрать у обоих оружие и пригрозить скорой расправой, если опять вздумают за что- нибудь хвататься.

— Это же ты! — наконец узнал меня местный торговый божок. — Посмотри, «Генсек», так это же Георгий, что работает в заповеднике! Не узнал я тебя сразу, не узнал! Зачем это ты по-хантейски вырядился? — полез ко мне обниматься Володя.

— Я к вам на «Буране» прикатил, потому и одет как положено, но не знаю, где живёт Коля Кинямин, — сказал я пришедшим в себя собутыльникам.

— Кинямин что, твой друг?! Тебе сейчас покажет мой «Генсек»! — пролепетал слова Нечипас.

Я вышел на улицу. За мной через несколько секунд из дома магазина выполз и «Генсек».

— Пойдём! — махнул он мне жестом.

Поняв, где живёт Николай, я направился к своему снегоходу.

«Вот она действительность, — думал я над тем, что увидел, — какой-то жалкий продавец, но имеющий деньги и дефицит воображает себя местным богом! «Генсек» у него на побегушках, в качестве сторожевого пса и бесплатного рабочего. Чем не модель нашего агонизирующего земного социума. Боги — торгаши и банкиры. А генсеки у них и президенты в качестве говорящей живой скотины.

Встретив меня, Николай тут же велел своей молодой симпатичной жене накрывать на стол.

— Это Георгий, — представил он меня. — С дороги из Угута, подавай скорее чай и что-нибудь перекусить.

После ужина и обильного чаепития я сказал Николаю, что есть у меня к нему разговор. И разговор серьёзный. Одевшись, мы вышли на улицу, и я, как посоветовал Лисак Павлович, рассказал молодому хан- ту историю бывшего фельдшера. О том, как он встретил души «давно погибших» «железных людей» и как попал в лапы медведю.

— Ты хочешь, чтобы и меня «пупи» скушал? — посматривая на чёрное зимнее небо, спросил Николай.

— Что, испугался?

— Да нет!

— Это почему? — удивился я.

— Потому что слышал о твоей дружбе с Лисаком Павловичем. Знаю, как ты помог ему укрыть от людей Грязина нашего кумира. Наверняка ты ему тоже поведал про духа шамана.

— Да, я рассказал ему всю эту историю.

— Но раз он тебя не отговорил, значит, не так всё плохо…

— Ты прав, Коля, есть надежда. Но дело тут не в шамане, а в самом Юган-Ики.

— Как это? — не понял охотник.

И тогда я рассказал ему о своём посвящении.

— Можно мне взглянуть на ружьё — подарок духа? — спросил Николай.

— Конечно! — засмеялся я. — Пойдём, покажу.

Через день к домику Николая подъехало ещё два «Бурана». На одном прикатил его отец Спиридон, на другом — младший брат Ванюшка.

— Питя! — протянул свою крепкую руку отец Николая, здороваясь,

— Значит, с нами на соболёвку?

— Ненадолго, всего на месяц, может полтора, — сказал я. — Хочу помочь. А то мои лайки совсем застоялись. Прошлый год весь сезон в вольере просидели.

— Какие-то у тебя странные собаки. Уж очень большие, таких мы не держим… Вон лапы какие! Как у волков. На таких они всю зиму по сугробам могут бегать, — разглядывал Спиридон странных чёрных лаек.

— А «пупи» они тоже не боятся? — вдруг спросил он, как бы невзначай.

— Это медведь от них в ужас приходит. Некоторые аж на деревья заскакивают, — улыбнулся я.

— Тогда, однако, собаки хорошие. — заключил отец Николая.

Рано утром на четырёх «Буранах» мы двинулись в направлении

родовых угодий семьи Киняминых. Впереди на своём стареньком снегоходе ехал Спиридон, за ним Николай, мой «Буран» замыкал колонну. К вечеру наш караван добрался до места охоты Ванюшки. Быстро была поставлена палатка. Затоплена в ней печь, и когда вытаял под её белой тканью снег, всё дно крест-накрест заложили молодым лапником. В палатке места хватило всем. На снегу вокруг неё спали только наши охотничьи лайки. Собаки между собой очень скоро нашли общий язык, и поэтому проблем с ними не было. Наутро поредевший караван двинулся дальше. Проехать предстояло ещё 40 с лишним километров. Снега было пока мало, поэтому наши снегоходы еле тащились. Мы добрались до места лагеря только после обеда. Когда поставили палатку и затопили в ней печь, у нас пошёл разговор о местах охоты.

Спиридон заявил, что его территория ведёт в направлении участка Ванюшки — на запад, в сторону Кульёгана он не пойдёт. Николай взял себе участок южнее в междуречье малого Югана и Кульёгана. Мне достался северо-восток, та территория, на которую Спиридон боялся и ступить. За разговорами прошёл вечер, наступила морозная ночь. Но спать мне не хотелось. Накинув на себя верхнюю одежду, я вышел из палатки на морозный воздух. Звёзд не было видно. Над головой висело тяжёлое чёрное небо. Было тихо и тревожно. Ко мне подбежал Халзан. Встав на задние лапы и упёршись передними в мою грудь, кобель языком дотянулся до моего лица.

— Нам предстоит серьёзное дело, — обнял я его. — Очень серьёзное. Вся надежда на тебя и на твою подругу. Тут либо он, либо мы. Другого не дано. Сможете остановить зверя, хотя бы на секунду задержать, дать возможность хорошо прицелиться, значит, останемся жить, если не получится, то как знать, может, и погибнем.

Было такое чувство, что умное животное меня поняло. Кобель заскулил и ткнулся головой мне в грудь, дескать, сделаем всё от нас зависящее, не переживай, хозяин. Видели мы косолапых — не испугаемся.

Через минуту ко мне подошёл Коля.

— Что-то не спится, — сказал он. — Интересно, что нас ждёт? Ты веришь, что мы найдём земляную гору с идолами?

— У меня с собой карта, Николай, если она не врёт, то обязательно найдём.

— Ты вот что, будь в лесу осторожен, смотри в оба! — напутствовал он меня. — Не все медведи ещё легли. Некоторые будут бродить до сильных морозов.

— Это к тебе тоже относится, — сказал я ханту.

— Отец Спиридон через месяц поедет в юрты, — продолжил Николай. — Он долго без спиртного не может, вот мы тогда на Кульёган и отправимся. Будем искать идолов, пока не найдём. Идёт?

— Идёт, — ткнул я его ладонью в грудь. — Хорошо, что я с Кулешовым договорился об отпуске без содержания…

— Ты молодец, что уговорил меня взять ещё одну бочку бензина, — добавил Николай.

Назавтра мы отправились на свои участки. Ушли рано утром и вернулись поздно вечером. Я пришёл с двумя соболями и чернышом — молодым глухарём. Заниматься белками своим собакам я запретил. Поэтому, тявкнув на белку раз или два, они её бросали и мчались искать свежий след соболя. Ханты на двоих добыли одного соболя и с десяток белок. Я отдал свою добычу Спиридону и, позвав Николая за дровами, стал его расспрашивать, что он видел.

— Следов «лупи» не встретил, — ответил на мой вопрос молодой хант. — Видать всё-таки легли, мишки-то. И Спиридону медвежий след даже старый не попадался.

— Наверное, спят косолапые, — сделал я вывод. И я, кроме беличьих да соболиных следов, других не встретил.

— Это к сильным морозам, — заключил Николай. — Хотя, кто знает, может, я и ошибаюсь.

Но молодой охотник оказался прав. Через пару дней ударил мороз под тридцать.

«Теперь мишки точно все спят, — думал я. — Это хорошо! Хоть и силен древний шаман, но против природы и он наверняка слабак. Поднять медведя в такой мороз, ой как сложно!»

А морозы с каждым днём становились всё сильнее и сильнее. Через неделю по ночам температура стала опускаться до сорока и даже ниже. Пришедшие морозы тормознули и наш промысел. Пушные зверьки ходили мало. Больше грелись в своих убежищах и дуплах. Стало складываться впечатление, что тайга совсем опустела. Но такая погода простояла дней пять, потом стало заметно теплеть. На небе появились тёмные облака, и пошёл мелкий снег. И тогда я решил идти с ночёвкой подальше от лагеря.

— Надеешься, увидим «маячку»? — прямо задал мне вопрос Николай. — Поди ночевать будешь где-нибудь на болоте. Сейчас как раз полнолуние.

— Если честно, на эту тему не думал, — усмехнулся я. — Но учту. П