Глаза Эйтела не сразу приспособились к темноте и ослепительно ярким, разноцветным, перекрещивающимся лучам прожекторов. Но чтобы понять, в каком странном «зоопарке» он оказался, глаза не требовались. Ночной клуб был полон инопланетян — семь или восемь видов. Чувствительный нос Эйтела сразу уловил всю гамму обрушившихся на него обонятельных впечатлений — фантастическое «рагу» из телесных запахов пришельцев, чужеземных феромонов, трансгалактической косметики, озонового излучения личных защитных экранов, небольших выбросов внеземных атмосфер, просачивавшихся из дыхательных устройств.
— Что-то не так? — спросил Дэвид.
— Запахи. Они потрясают меня.
— Накурено? Ты этого не выносишь?
— При чем тут табак, кретин? Чужеземцы! Пришельцы!
— A-а... Пахнет деньгами, ты имеешь в виду. Согласен, здесь это просто потрясает.
— Несмотря на твою сообразительность, иногда ты бываешь поразительно туп,— пробормотал Эйтел.— Если только не говоришь это умышленно. Скорее всего, именно так, потому что я не знаю ни одного тупого марокканца.
— Для марокканца я действительно очень туп,— невозмутимо ответил Дэвид,— Выходит, с твоей стороны это тоже тупость — избрать меня своим партнером. Твои дедушки в Цюрихе сгорели бы со стыда, если бы узнали. А?
Он одарил Эйтела раздражающе ангельской улыбкой.
Эйтел сердито нахмурился. Он никогда не мог понять, оскорбляет его вертлявый маленький марокканец или дразнит. Однако гак получалось, что Дэвид всегда выходил из этих перепалок с парой лишних очков.
Отвернувшись, Эйтел стал рассматривать публику.
Много людей, конечно. Это было самое крупное заведение Марокко, где собирались чужеземцы, фокусная точка, и множество простофиль приходили сюда, чтобы просто поглазеть. На них Эйтел не обращал внимания. Больше не имело смысла вести дела с людьми. Скорее всего, здесь присутствовали и типы из Интерпола, чтобы не допустить как раз таких сделок, какие надеялся заключить Эйтел. Черт с ними. У него руки чисты, более или менее.
Но чужеземцы! Чужеземцы, чужеземцы, чужеземцы!
Весь зал был заполнен ими. Огромные круглые глаза, паучьи конечности, кожа нелепой текстуры и цветов, не имеющих земных названий. Эйтел чувствовал, как в нем нарастает возбуждение, такое нешвейцарское, нехарактерное для него.
— Ты посмотри на них! — прошептал он,— Они прекрасны!
— Прекрасны? Тебе так кажется?
— Фантастика!
Марокканец пожал плечами.
— Фантастика — да, прекрасны — нет. Голубая кожа, зеленая кожа, никакой кожи, две головы, пять голов. Где красота? Для меня прекрасно одно — деньги. И то, с какой готовностью они ими швыряются.
— Тебе не понять,— сказал Эйтел.
Вообще-то Эйтел и сам себя не вполне понимал. Вскоре после того, как первые чужеземные туристы прибыли на Землю, он почувствовал, что они расшевелили неожиданные области его души: странные предчувствия, неясная космическая тоска. Когда в сорок лет обнаруживаешь, что существует что-то помимо Панамских трастовых фондов и банковских счетов, это немного беспокойно, но и восхитительно. Он застыл в состоянии восторга и душевного смятения. Потом посмотрел на Дэвида и спросил:
— Где твой кентавриец?
— Я его не вижу.
— Я тоже.
— Он клялся, что будет здесь. Зал такой большой, Эйтел. Пой-дем поищем.
Воздух был насыщен красками, звуками, запахами. Эйтел осторожно обошел застолье красных ригелиан с грубой ноздреватой кожей, сильных и шумных, словно толпа американцев на пикнике. За ними сидели пять гладких, волнистых стеропидов в респираторах конической формы. Это хорошо. Стеропиды — легкая добыча. Если сорвется сделка с кентаврийцем, они смогут стать клиентами Эйтела.
Как и вон та троица с Арктура: плоские головы, седеющие зеленые волосы, три глаза, сверкающие, как бело-голубые солнца. Аркгуриане были жуткими транжирами, хотя редко интересовались товарами Эйтела — предметами изобразительного искусства, ну или почти предметами изобразительного искусства. Может, следует раскрыть им глаза. Проходя мимо, Эйтел для начала одарил их улыбкой: обычный землянин, налаживающий дружеский контакт на пути, возможно, к более тесным взаимоотношениям. Однако арктуриане не отреагировали. Они глядели сквозь Эйтела, как будто их глаза не воспринимали ту часть спектра, в которой он обитал.
— Вон,— показал Дэвид.
Да. На другой стороне зала находилось бирюзовое существо, необычно длинное и тонкое, выглядевшее так, будто оно представляло собой сооружение из высококлассной резины, натянутой на беспорядочно собранную арматуру из коротких стержней.
— С ним женщина,— сказал Эйтел.— Этого я не ожидал. Ты не предупредил.
Глаза Дэвида вспыхнули.
— Ах, хороша, очень хороша!
Она была более чем очень хороша. Она была роскошна. Но это не имело значения. Ее присутствие здесь могло усложнить ситуацию. Кто она? Гид? Переводчик? Может, кентавриец привел собственного эксперта в области произведений искусства? Или она агент Интерпола, принарядившаяся, чтобы выглядеть как дорогая шлюха? А может, и вправду шлюха.
«Бог мне помогает,— подумал Эйтел.— Если кентавриец, так сказать, влюбился, это отвлечет его отдела. Нет. Бог помогает Дэвиду».
— Нужно было предупредить меня, что тут замешана женщина,— сказал Эйтел.
— Я не знал! Клянусь Иисусом, Марией и Моисеем, я не видел ее вчера. Но все будет в порядке. Иисус, Мария, Моисей, иди, не тормози! — Дэвид улыбнулся, подмигнул и направился к стойке— Иди к нему, слышишь? Ты меня слышишь, Эйтел? Все будет в порядке.
Кентавриец заметил красную гвоздику на лацкане Эйтела и вскинул руку жестом, очень напоминающим выдвижение телескопической трубы, а женщина улыбнулась. Это была потрясающая улыбка, и она застала Эйтела врасплох. На мгновение ему захотелось, чтобы кентавриец вернулся в свое созвездие Кентавра и женщина осталась тут одна. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Он здесь ради дела, ни во что впутываться не собирается.
— Ганс Эйтел, из Цюриха,— представился он.
— Я Анакхистос,— сказал кентавриец.
Голос у него звучал так, словно исходил из синтезатора, как, возможно, и было, а лицо представляло собой непрозрачную, неподвижную маску. Зрение обеспечивала единственная яркая полоска рецепторов на лбу, в дюйм шириной, воздух всасывался через небольшие клапаны на щеках, а для еды имелась трехгранная ротовая щель, похожая на свинчивающуюся крышку мусорной корзины.
— Мы очень счастливы, ото вы пришли,— продолжал кентавриец.— Это Агила.
Эйтел позволил себе взглянуть прямо на нее. Это было потрясающе, но мучительно, как глядеть на солнце. Волосы у нее были рыжие и густые, изумрудные глаза широко расставлены, губы полные, зубы блестящие. Облегающее платье, неотчетливо футуристическое, из металлической сетки, зеленое, мягкое. Она напоминала искусственное трехмерное создание, одну из тех нереальных, идеализированных женщин, которые иногда появляются в рекламе коньяка или горнолыжного курорта. В такой непомерной красоте есть что-то причудливое. Профессионалка, решил Эйтел.
— Это огромное удовольствие для меня,— сказал он, обращаясь к кентаврийцу.— Встретить коллекционера вашего уровня и иметь возможность помочь...
— И нам очень приятно. Мне вас очень настойчиво рекомендовали. Сказали, что вы знающий, заслуживающий доверия, осмотрительный...
— Таковы традиции нашей семьи. Меня готовили к этой профессии.
— Мы пьем мятный чай,— сказала женщина. — Присоединитесь к нам?
Голос у нее был теплый, глубокий, акцент нераспознаваемый. Шведка? Бывают рыжеволосые шведки?
— Прошу прощения, для меня это немного слишком сладко,— ответил Эйтел,— Может, немного бренди...
Появился официант — будто по телепатической команде. Эйтел заказал курвуазье, а женщина еще чаю.
«Очень спокойная, очень доброжелательная»,— подумал Эйтел.
И представил себя в постели с ней: как он запускает пальцы в эту густую рыжую гриву, скользит губами по стройным бедрам. Эта фантазия вызывала приятное чувство, но по-настоящему не волновала — пустая мечта, легкая, милая, не вызывающая ни усиления сердцебиения, ни других проявлений страсти. Хорошо. Первый опасный момент прошел, он снова держит себя в руках. Интересно, кентавриец «снял» ее на вечер или на более долгий срок?
— Мне нравится марокканский чай,— заметила она.— Он такой замечательный, такой сладкий. Сладкое — моя страсть. Думаю, я на него подсела.
Официант наливал чай традиционным способом, с высоты трех футов. Эйтел сдержал дрожь. Марокканская кухня в целом восхищала его, но чай ужасал: слишком много сахара, прямой путь к диабету.
— Вам тоже нравится мятный чай? — спросил он чужеземца.
— Он удивительный,— ответил тот.— Одна из самых удивительных вещей на этой удивительной планете.
Эйтел понятия не имел, искренен ли кентавриец. Он, как и большинство людей, проявлял большой интерес к психологии инопланетян на протяжении десяти лет, прошедших после отмены галактического карантина, когда они начали появляться на Земле en masse. Он много знал о них, однако разгадать кентаврийцев оказалось почти невозможно. Если они как-то и проявляли свои чувства, это носило характер кратковременной и, возможно, даже воображаемой пульсации их «резиновой» кожи. У Эйтела была теория, что их кожа слегка обвисает, когда они довольны, и натягивается, когда напряжены, но эта теория имела под собой очень мало оснований, и он не придавал ей серьезного значения.
— Давно вы на Земле? — спросил он.
— Это первая неделя,— ответил кентавриец.— Пять дней здесь, в Фесе, потом мы отправимся в Рим, Париж и Соединенные Штаты. А затем и в другие места. Ваш мир чрезвычайно увлекательный. Такая энергия, такая грубая сила. Я надеюсь посмотреть все и увезти с собой много произведений искусства. Я, знаете ли, страстный коллекционер земных вещей.
— С особым интересом к живописи.
— К живописи, да, но я собираю и другие вещи.
Это немного слишком в лоб — или Эйтел неправильно уловил смысл, в чем сомневался. Он взглянул на женщину, но та никак не отреагировала.
— Какие, например? — осторожно спросил он.
— Все, что отражает суть вашего мира! Все прекрасное, все по-настоящему земное! Конечно, я очень разборчив. Мне нужны только первоклассные вещи.
— Я не мог бы выразиться лучше,— сказал Эйтел.— Мы с вами придерживаемся одной философии. У истинного знатока нет времени на безвкусные, тривиальные, несовершенные вещи, на неумело реализованные импульсы.
Его тон, тщательно отработанный за годы работы с клиентами, не был заискивающим, а выражал лишь теплое, искреннее одобрение. От кентаврийца, скорее всего, эти нюансы ускользали, но Эйтел никогда не позволял себе недооценивать клиента. Неожиданно он перевел взгляд на женщину и добавил:
— Уверен, вы тоже так считаете.
— Конечно.
Она сделала большой глоток мятного чая, и сладкий напиток скользнул в горло, словно моторное масло. Потом она очень необычно повела плечами. Эйтел увидел, как странно двигалось тело под металлической сеткой. Конечно, она профессионалка. Несомненно. У него мелькнула мысль: возможно ли между этими двумя что-то сексуальное? Он сомневался, но кто знает. Более вероятно, что она просто одна из первоклассных «вещей» в коллекции Анакхистоса, в высшей степени земная «вещь»: в некотором роде произведение искусства. Удивляло также, каким образом кентавриец сумел отыскать ее столь быстро. Может, есть служба, поставляющая гостям-чужеземцам эскорт высшего сорта — конечно, по самой высокой цене?
Эйтел чувствовал ее аромат, не неприятный, но очень странный. Икра и тмин? Осетр, вываренный в шартрезе?
Она сделала знак официанту принести еще чая и сказала, обращаясь к Эйтелу:
— Проблема экспортных сертификатов... Как вы думаете, с этим будет сложно?
«Как неожиданно и поразительно,— подумал он.— Понять, что заботит твоего клиента, и воспринимать его сложности как свои собственные».
— Дело трудное,— сказал он.
— Мягко сказано,— вмешался в разговор кентавриец, как будто только и дожидался реплики Агилы.— Для меня это отвратительно. Ограничения на вывоз с вашей планеты произведений искусства... унизительные проверки... ажиотаж, требования более жестких ограничений... зачем?
— Постарайтесь понять природу этих панических настроений,— успокаивающе заговорил Эйтел.— Мы маленький отсталый мир, всего несколько лет как вышедший из полной изоляции. Неожиданно для самих себя мы вступили в контакт с огромной галактической цивилизацией. Вы ходите среди нас, вы очарованы нами и нашими произведениями искусства, вы хотите коллекционировать наши вещи. Однако вряд ли их хватит на всю цивилизованную вселенную. Произведений Леонардо и Вермеера не так уж много, а вас очень много. Люди опасаются, что вы обрушитесь на нас в огромном количестве с вашим несметным богатством, с вашей страстью к нашему искусству, скупите все ценное, что мы когда-либо создали, и увезете за сотни световых лет отсюда. Вот как возникли эти законы. Это вполне естественно.
— Но я не собираюсь никого грабить! Я хочу делать законные приобретения!
— Я вас очень хорошо понимаю.— Эйтел рискнул мягко, сочувственно положить ладонь на руку кентаврийца. Некоторых инопланетян обижал любой интимный контакт с землянами, но кентавриец, похоже, не возражал. Его «резиновая» кожа на ощупь была изумительно мягкой и гладкой, вроде тончайшего презерватива.— Я целиком на вашей стороне. Экспортные законы — абсурдная и чрезмерная реакция. На нашей планете такое изобилие произведений искусства, что можно удовлетворить потребности искушенных коллекционеров вроде вас. Распространяя свою культуру по звездным мирам, мы нерасторжимо связываем себя с самой материей галактической цивилизации. Вот почему я делаю все, что в моих силах, чтобы лучшие шедевры Земли были доступны нашим гостям.
— А надежные экспортные лицензии вы сможете обеспечить? — спросила Агила.
Эйтел приложил палец к губам.
— Не будем обсуждать это сейчас, хорошо? Давайте наслаждаться этим вечером, а скучными проблемами коммерции займемся позже.— Он лучезарно улыбнулся.— Могу я предложить вам еще чаю?
«Пока все идет на редкость гладко»,— подумал он.
Контакт установлен, основные направления соглашения обозначены. Даже женщина не усложнила дело, как он опасался. Время отступить, расслабиться, дать взаимопониманию расцвести и окрепнуть.
— Вы танцуете? — неожиданно спросила Агила.
Он перевел взгляд на танцпол. Ригелиане, пошатываясь, тяжело топтались самым нелепым образом, словно танцующие медведи. Арктуриане и проциониты, напоминающие связки блестящих металлических стержней, воодушевленно скакали вверх и вниз, а стеропиды с мечтательным видом выписывали феерические балетные па.
— Да, конечно,— ответил он немного испуганно.
— Потанцуете со мной?
Он смущенно бросил взгляд на кентаврийца, и тот милостиво кивнул.
— Анакхистос не танцует,— с улыбкой сказала она,— А я люблю. Сделаете мне одолжение?
Эйтел взял ее руку и повел женщину на танцпол. Во время танца он сумел взять себя в руки, двигался легко и грациозно. Инопланетяне откровенно разглядывали их — временами люди вызывали у них ужасное любопытство,— но эти взгляды не досаждали. Ее бедра были тесно прижаты к его бедрам, ее тяжелые крепкие груди прильнули к его груди. Осознав это, он почувствовал, как кровь заиграла в жилах, выкрикивая хорошо знакомый биохимический приказ: «Иди за ней, пообещай что-нибудь, скажи что-нибудь, сделай что-нибудь». Эйтел отмахнулся от этого.
Женщины есть везде — в Ницце, в Риме, в Афинах. Провернув сделку, он пойдет к одной из них.
— Агила — интересное имя,— сказал он.— Израильское?
— Нет.
Она произнесла это невозмутимо, но как бы поставила точку, лишив Эйтела пространства маневра. Его одолевали вопросы: кто она такая, как связалась с кентаврийцем, какова ее роль при нем, как, по ее мнению, пройдет сделка с кентаврийцем? Но одним спокойно произнесенным словом она захлопнула перед ним дверь. Эйтел сосредоточился на танце. Агила была гибкая, чуткая, ловкая. Но ее манера двигаться тоже казалась странной: как будто ноги скользят над полом, не доставая до него нескольких дюймов. Очень необычно. И голос... точнее, акцент... какой он? Эйтел повсюду побывал, но он никогда не сталкивался с таким произношением, с такой текучестью гласных, с таким... резонансным построением фраз, как будто она говорила и одновременно прислушивалась к своему эху. Наверняка происхождение у нее экзотическое — румынка, финка, болгарка. Нет, это недостаточно экзотично. Албанка? Литовка?
Однако больше всего сбивал с толку ее запах. Эйтел от природы был наделен обонянием, не уступающим нюху парфюмера, и аромат женщины значил для него не меньше, чем для обычного человека изгиб бедер или пышная грудь. Он был убежден — то, что исходит из пор, от подмышек и всевозможных отверстий, несет в себе истинную правду о теле, самую глубинную, самую надежную, самую возбуждающую. Он изучал эти запахи с пылом раввина и рвением ученого. Однако такого аромата он никогда не ощущал, точнее, такой смеси несочетаемых ингредиентов, и это ставило его в тупик. Какие-то удивительные новые духи? Возможно, завезенные с Аркгура или Капеллы. Не исключено, хотя трудно представить, что такого эффекта можно достигнуть с помощью химических соединений. Это был ее собственный аромат. Но выделения какой таинственной железы могли породить это сочетание: смесь запаха морского ежа с медом? Через какой скрытый проток в ее кровь поступают и тимьян, и изюм? Почему от прозрачных капелек пота на безупречной верхней губе веет запахами граната, полыни и имбиря?
В поисках ответа на эти вопросы Эйтел заглянул ей в глаза: глубокие зеленые озера, спокойные, неземные. Они приводили в замешательство, как и все прочее, связанное с ней.
И он понял. Внезапно осознал, что ответ, немыслимый, невероятный и ужасающий, взывал к нему весь вечер и больше нельзя игнорировать его, каким бы немыслимым этот ответ ни казался. И как только Эйтел его принял, он услышал, что внутри возникает некий звук, очень похожий на свист нарастающего ветра и шум урагана, зародившегося на каком-то далеком острове.
Эйтел задрожал. Никогда прежде он не чувствовал себя таким беззащитным.
— Просто поразительно, как вы похожи на человека, — сказал он.
— Похожа?
— Внешне совершенно идентичны, как ни посмотри. Никогда не думал, что в разных мирах могут развиться такие схожие жизненные формы.
— И вы были правы — не могут,— сказала она.
— Вы же не с Земли.
Она улыбнулась. Похоже, она была почти довольна тем, что он сумел разглядеть ее маскарад.
— Нет.
— Кто же вы тогда?
— Кентаврианка.
Эйтел на мгновение прикрыл глаза. Ураган бушевал внутри него; он покачнулся и с трудом восстановил равновесие. Возникло ощущение, что он воспринимает этот разговор какой-то точкой позади своего правого уха.
— Но кентаврианцы выглядят...
— Как Анакхистос? Да, конечно. Когда мы дома. Но я сейчас не дома.
— Не понимаю.
— Это мое тело для путешествий,— пояснила она.
— Что?
— Это не слишком удобно — посещать некоторые миры в своем собственном теле. Воздух едкий, свет вредит глазам, проблемы с едой.
— Значит, вы просто «надеваете» другое тело?
— Некоторые из нас. Кто-то, как Анакхистос, безразличен к дискомфорту и даже видит в нем одну из целей путешествия. Но я из не таких. Отправляясь в другие миры, я предпочитаю переместиться в тело для путешествий.
— Ах! Да.
Эйтел автоматически двигался в ритме танца. Это просто костюм, говорил он себе. На самом деле она похожа на связку жердей, обтянутых резиной. Клапаны для дыхания на щеках, трехгранная щель для еды, полоса рецепторов вместо глаз.
— А эти тела? — спросил он.— Откуда они у вас?
— Ну, их изготовляют по нашим заказам. Несколько компаний этим занимаются. Человеческие модели стали доступны только сейчас. Очень дорогие, вы понимаете.
— Да. Конечно.
— Скажите, когда вы впервые поняли, что это маскировка?
— Я сразу почувствовал какую-то неправильность. Однако осознал, в чем дело, лишь несколько мгновений назад.
— Никто больше не догадывается, мне кажется. Это совершенное земное тело?
— Совершенное,— ответил Эйтел.
— После путешествий я без сожалений возвращаюсь в собственное тело. Однако это тело кажется мне настоящим. Вам оно тоже нравится?
— Да,— беспомощно ответил Эйтел.
Дэвид ждал его, прислонившись к своему такси. Одной рукой он обнимал за плечи марокканского мальчика лет шестнадцати, другой щупал груди смуглой женщины, похожей на француженку. Трудно сказать, с кем из них он развлекался этим вечером: с обоими, может быть. Этот жизнерадостный полиморфизм порой коробил Эйтела, но он знал: чтобы работать с Дэвидом, вовсе не обязательно всегда и во всем одобрять его. Когда бы Эйтел ни возникал в Фесе с новыми товарами, Дэвиду хватало двадцати четырех часов, чтобы найти для него клиента. Получая пять процентов комиссионных, он стал едва ли не самым богатым таксистом в Марокко — с тех пор, как Эйтел начал обделывать здесь дела с инопланетянами.
— Все на мази,— сказал Эйтел.— Поехали за товаром.
На губах Дэвида засверкала золотозубая улыбка. Он шлепнул женщину по заду, легонько похлопал мальчика по щеке, оттолкнул их обоих и открыл для Эйтела дверцу своего такси. Товар находился в отеле Эйтела под названием «Дворец Джамаи», в конце квартала аборигенов. Однако Эйтел никогда не занимался бизнесом в собственном отеле: на этот случай под рукой у него был Дэвид, который возил его туда и обратно между «Джамаи» и отелем «Меринидес», за городской стеной, около древних королевских гробниц, где предпочитали останавливаться чужеземцы.
Ночь была мягкая, благоухающая, пальмы шелестели под легким ветерком, огромные красные соцветия гераней в лунном свете казались почти черными. Когда они ехали к старому городу с его лабиринтом извивающихся средневековых улочек, стенами и воротами, как из арабских сказок, Дэвид сказал:
— Ты не возражаешь, если я кое-что скажу? Это меня беспокоит.
— Валяй.
— Я наблюдал за тобой сегодня. Ты смотрел не столько на инопланетянина, сколько на ту женщину. Нужно выбросить ее из головы, Эйтел, и сосредоточиться на деле.
Ничего себе! Мальчишка вдвое моложе указывает ему, что надо делать. Это возмутило Эйтела, но он сдержался. От Дэвида, молодого и до недавних пор бедного, некоторые нюансы ускользали. Нельзя сказать, что он был равнодушен к красоте, однако красота это абстракция, а деньги это деньги. Эйтел не стал объяснять то, что парень сам поймет со временем.
— Ты говоришь мне: «выброси из головы эту женщину»? — спросил он.
— Есть время для женщин, и есть время для бизнеса. Это разные времена. Ты сам знаешь, Эйтел. Швейцарец это почти марокканец, когда дело касается бизнеса.
Эйтел рассмеялся.
— Спасибо.
— Я серьезно. Будь осторожен. Если она заморочит тебе голову, это дорого тебе обойдется. И мне тоже. Я в доле, не забывай. Даже если ты швейцарец, нужно помнить: бизнес отдельно, женщины отдельно.
— Я помню. Не беспокойся обо мне,— сказал Эйтел.
Такси остановилось около отеля. Эйтел поднялся к себе и достал из потайного отделения чемодана четыре картины и нефритовую статуэтку. Полотна были без рам, небольшие, подлинные и без особых претензий. Недолго думая, он выбрал «Мадонну Пальмового воскресенья» из мастерской Лоренцо Беллини: ученическая работа, но очаровательная, спокойная, простая — рыночная цена двадцать тысяч долларов. Он сунул картину в переносный футляр, а остальные вещи убрал — все, кроме статуэтки, которую нежно погладил и поставил на комод перед зеркалом: что-то вроде алтаря.
«Алтарь красоты,— подумал он и хотел убрать и ее, но передумал. Она выглядела так прелестно, что он решил попытать счастья.— Попытать счастья — полезно для здоровья».
Он вернулся к такси.
— Картина хорошая? — спросил Дэвид.
— Очаровательная. Банальная, но очаровательная.
— Я не об этом спрашиваю. Она подлинная?
— Конечно,— немного резко ответил Эйтел.— Мы снова будем это обсуждать, Дэвид? Ты прекрасно знаешь, что я продаю только подлинные картины. Цена немного завышена, но они всегда подлинные.
— Есть кое-что, чего я никак не могу понять. Почему ты не продаешь подделки?
Эйтел вздрогнул.
— По-твоему, я мошенник, Дэвид?
— Конечно.
— Как все просто! Знаешь, мне не нравится твой юмор.
— Юмор? Какой юмор? Продавать ценные произведения искусства чужеземцам противозаконно. Ты продаешь их. Разве это не мошенничество? Никаких обид. Я называю вещи своими именами.
— Не понимаю, к чему ты завел этот разговор,— сказал Эйтел.
— Я просто хочу понять, почему ты продаешь подлинники. Продавать подлинники противозаконно, но вряд ли противозаконно продавать подделки. Понимаешь? Все два года я ломаю над этим голову. Денег столько же, риска меньше.
— Моя семья продает произведения искусства более ста лет, Дэвид. Ни один Эйтел никогда не продавал подделки. И не будет.— Это был его пунктик.— Послушай, может, тебе и нравится играть в эти игры со мной, но не заходи слишком далеко. Договорились?
— Прости, Эйтел.
— Прощу, если заткнешься.
— Тебе известно, что мне нелегко заткнуться. Можно, я скажу тебе еще кое-что и потом уже заткнусь?
— Валяй,— со вздохом ответил Эйтел.
— Я скажу вот что: ты совсем запутался. Ты мошенник, который считает, что он не мошенник. Понимаешь, о чем я? Это скверно. Но пускай, ты мне нравишься. Я уважаю тебя. По-моему, ты прекрасный бизнесмен. Поэтому прости мне грубые замечания. Идет?
— Ты очень раздражаешь меня.
— Не сомневаюсь. Забудь, что я говорил. Заключи многомиллионную сделку, и завтра мы будем пить мятный чай, и ты дашь мне мою долю, и все будут счастливы.
— Мне не нравится мятный чай.
— Ну и ладно. Найдем что-нибудь другое.
Агила стояла в дверном проеме своего номера в отеле. При виде ее Эйтел снова вздрогнул, сраженный неодолимой силой ее красоты.
«Если она заморочит тебе голову, это тебе дорого обойдется,— вспомнил он и стал уговаривать себя: — Это все ненастоящее. Это маска».
Он перевел взгляд с Агилы на Анакхистоса: тот сидел, странным образом сложившись, словно огромный зонтик.
«Вот какая она на самом деле,— думал Эйтел.— Миссис Анакхистос с Кентавра. Ее кожа похожа на резину, рот — раздвижная щель, а надетое на ней сейчас тело создано в лаборатории. И тем не менее, тем не менее, тем не менее...»
Буря ревела внутри, Эйтела неистово шатало...
«Что, черт побери, со мной происходит?»
— Покажите, что вы принесли,— предложил Анакхистос.
Эйтел достал из футляра маленькую картину. Его руки слегка дрожали. В тесноте комнаты остро ощущались два аромата — сухой и заплесневелый, исходящий от Анакхистоса, и странная, неотразимая смесь несочетаемых запахов, испускаемых синтетическим телом Агилы.
— «Мадонна Пальмового воскресенья» Лоренцо Беллини, Венеция, тысяча пятьсот девяносто седьмой год,— сказал Эйтел.— Очень хорошая работа.
— Беллини чрезвычайно знаменит, я знаю.
— Знамениты Джованни и Джентили. Это внук Джованни. Он так же хорош, но не так известен. Вряд ли я смогу достать для вас картины Джованни или Джентили. Никто на Земле не может.
— Эта достаточно хороша,— сказал Анакхистос.— Истинный Ренессанс. И очень земная вещь. Конечно, подлинная?
— Только глупец попытался бы продать подделку такому знатоку, как вы,— сухо ответил Эйтел.— Можно организовать спектроскопический анализ в Касабланке, если...
— Ах, нет, нет, нет, я не подвергаю сомнению вашу репутацию. Вы безупречны. Мы не сомневаемся в подлинности картины. Но как быть с экспортным сертификатом?
— Пустяки. У меня есть документ, удостоверяющий, что это современная копия, сделанная студентом из Парижа. Химический тест возраста картины не производится — пока, по крайней мере. С таким сертификатом вы сможете вывезти картину с Земли.
— И какова цена? — спросил Анакхистос.
Эйтел сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, но вместо этого испытал головокружение, поскольку полной грудью вдохнул аромат Агилы.
— Если наличными, то четыре миллиона долларов,— ответил он.
— Есть другие варианты? — уточнила Агила.
— Я предпочел бы обсудить это с вами наедине,— сказал он.
— Можете открыто говорить в присутствии Анакхистоса все, что считаете нужным. Мы супруги и полностью доверяем друг другу.
— И все же я предпочел бы переговорить с вами лично.
Она пожала плечами.
— Хорошо. На балконе.
За пределами номера воздух был напоен ароматом ночных цветов, и запах Агилы ощущался меньше. Впрочем, это ничего не меняло. С трудом заставляя себе смотреть прямо на нее, Эйтел сказал:
— Если остаток ночи мы с вами проведем, занимаясь любовью, пена составит три миллиона.
— Это шутка?
— Отнюдь нет.
— Сексуальный контакт со мной стоит миллион долларов?
Эйтел представил себе, как ответили бы на этот вопрос его отец, его дед, его прадед. Их накопленный долгими годами здравый смысл давил на него, как горный хребет.
«Черт с ними»,— подумал он.
— Да. Все правильно.— Эйтел с удивлением слышал собственные слова.
— Вам известно, что это не мое настоящее тело.
— Да.
— Я инопланетянка.
— Да. Я знаю.
Агила устремила на него долгий испытующий взгляд.
— Зачем понадобилось выходить сюда, чтобы задать этот вопрос? — спросила она наконец.
— На Земле мужчинам не всегда нравится, если посторонний просит его жену лечь с ним в постель. Я не знал, как это воспримет Анакхистос. Я вообще плохо представляю себе реакции кен-таврийцев.
— Я тоже кентаврийка,— заметила Агила.
— Вы не кажетесь мне чужой.
На ее лице вспыхнула и тут же погасла улыбка.
— Понимаю. Ну, давайте обсудим это с Анакхистосом.
Однако, как выяснилось, Эйтел в обсуждении участия не принимал. Он стоял рядом, остро ощущая собственное безрассудство и глупость, пока Агила и Анакхистос разговаривали на своем языке. Быстрые, резкие, жужжащие звуки; фантастический язык, не похожий ни на один земной. Пытаясь понять, как протекает беседа, Эйтел пристально вглядывался в их лица. Был ли Анакхистос шокирован? Он разозлился? Забавлялся? А она? Даже в человеческом облике Агила оставалась для Эйтела загадкой. Может, она презирает его за наглость и похоть? Или ей все равно? Может, она принимает его за примитивного скота, как люди смотрят на обезьян? Или умасливает мужа, чтобы тот позволил ей развлечься? Эйтел понятия не имел. Он чувствовал, что это недоступно его пониманию,— незнакомое и малоприятное ощущение. Пересохло горло, вспотели ладони, мысли смешались, однако отступать поздно.
Наконец Агила повернулась к нему.
— Мы договорились. Картина наша за три миллиона, а я ваша до рассвета.
Дэвид ждал его. И понимающе ухмыльнулся, когда Эйтел вышел из отеля под руку с Агилой. Но ничего не сказал.
«Я потерял несколько очков в его глазах,— подумал Эйтел.— Он считает, что я позволил безрассудству похоти вмешаться в дела бизнеса. Теперь я в его глазах человек несерьезный. Все гораздо сложнее, но Дэвиду это не понять».
Бизнес отдельно, женщины отдельно. Для этого таксиста Елена Троянская — пустой звук по сравнению с миллионом долларов; просто сучка, просто кайф. Значит, так тому и быть. Дэвид его никогда не поймет.
«Хотя кое-что он поймет,— виновато подумал Эйтел.— А именно то, что я уменьшил его долю на пятьдесят тысяч долларов, скосив Агиле миллион».
Впрочем, Эйтел не собирался посвящать в это Дэвида.
Когда они оказались в номере Эйтела, Агила сказала:
— Сначала мне хотелось бы немного мятного чая, хорошо? Это моя страсть, как вы знаете. Возбуждающее средство.
Жар нетерпения сжигал Эйтела. Бог знает сколько времени понадобится обслуге, чтобы в такой час принести чай, а, учитывая, сколько стоила ему эта ночь, он предпочел бы не терять ни минуты. Однако отказать Эйтел не мог. Не хотел выглядеть в ее глазах сексуально озабоченным школяром.
— Конечно,— ответил он.
И позвонил. Агила стояла у окна, глядя в ночной туман. Он встал у нее за спиной, прижался губами к ее шее и обхватил ладонями груди.
«Это чистое безумие,— думал он.— Я прикасаюсь не к ее настоящему телу. Это лишь синтетическая модель, изваяние, человекоподобная оболочка».
Не имеет значения. Не имеет значения. Перед ее красотой, пусть иллюзорной и фальшивой, он смог бы устоять. Именно эта потрясающая, нереальная красота привлекла его поначалу, однако сейчас его возбуждало другое — таящаяся под ней чужеземная тайна. Это и притягивало его: инопланетянка, звездная женщина, непостижимое существо из черных межзвездных глубин. Он прикоснется к тому, чего не касался ни один земной мужчина.
Эйтел вдыхал ее аромат, пока не почувствовал, что его шатает. При этом Агила издавала странные мурлыкающие звуки; он надеялся, что они выражают удовольствие.
В дверь постучали.
— Вот и чай,— сказала Агила.
Сонный официант, парнишка в туземных одеждах, явно завидовал тому, что у Эйтела в номере такая женщина. Ему понадобилась вечность, чтобы расставить стаканы и налить чай; он бесконечно медленно поднимал чайник, прицеливался и выпускал из носика струйку густого чая. Наконец служитель ушел. Агила пила с жадностью и сделала Эйтелу знак присоединиться. Он улыбнулся и покачал головой.
— Нет, выпейте,— сказала она.— Мне так нравится чай... вы должны разделить со мной это чувство. Как ритуал любви.
Он не хотел спорить. Чашкой мятного чая больше, чашкой меньше, какая разница?
— За нас,— произнесла Агила и прикоснулась своим стаканом к его.
Эйтел сделал глоток — чистый жидкий сахар. Она выпила второй стакан, а потом, с ума сойти, третий. Он делал вид, что пьет. И наконец она дотронулась до застежки на плече, и платье из металлической сетки упало.
Да, кентаврийская лаборатория по изготовлению тел провела исследования на должном уровне. Агила оказалась безупречна — просто мечта: тяжелые груди, бросающие вызов силе тяжести, тонкая талия, бедра, способные свести с ума любого марокканского погонщика верблюдов, белоснежные полушария зада. А также пупок, и лобковые волосы, и способные напрягаться соски, и ямочки здесь и там, и еле заметные голубые вены на бедрах.
«Ненастоящая,— подумал Эйтел,— но изумительная».
— Этомоепятоетелодляпутешествий,—сказалаона.—Я была арктурианкой, стеропидкой, денебианкой, мизарианкой — и каждый раз это было трудно, очень трудно! За перемещением в новое тело следует долгий период обучения, всегда непростой. Но потом наступает момент, когда тело ощущается как естественное и настоящее. Вот это — я буду по нему сильно скучать.
— И я тоже,— ответил Эйтел.
Он быстро разделся. Она подошла к нему, слегка коснулась губами его губ, скользнула сосками по его груди.
— А теперь вы должны сделать мне подарок,— сказала она.
— Что?
— Так принято. Перед тем как заняться любовью, надо обменяться подарками.— Она взяла кулон, покоящийся между ее грудей,— кусочек сверкающего кристалла с резным чужеземным узором из пульсирующих завитков.— Это вам. А мне...
«О господи! — подумал он.— Нет!».
Ее рука сомкнулась на нефритовой скульптуре, стоявшей на комоде.
— Вот это,—закончила Агила.
Эйтелу стало нехорошо. Эта маленькая статуэтка на международном рынке древностей стоит восемьдесят тысяч, а инопланетянину он толкнул бы ее за миллион или два. Подарок? Знак любви? Он увидел, как мерцают ее глаза, и понял, что угодил в ловушку. Откажешь — и потеряешь все остальное. Он не рискнул проявить мелочность. Да. Пусть забирает эту проклятую вещицу. У нас поистине романтическая ночь. Мы делаем благородные жесты. Он не станет вести себя как мелкобуржуазный швейцарский торговец нелегальными произведениями искусства.
«Это дорого тебе обойдется»,— говорил Дэвид. Эйтел сделал глубокий вдох.
— С удовольствием,— сказал он.
Он был опытным, искусным любовником. Красота всегда пробуждала в нем все самое лучшее, а гордыня заставляла желать, чтобы Агила вернулась на Кентавр с ярчайшими воспоминаниями об эротическом искусстве Земли. Его вдохновение — слово «вдохновение» казалось ему единственно уместным — этой ночью, возможно, достигло своего пика.
Сначала он действовал губами и языком. Везде. Пальцами, медленно, терпеливо, отыскивая тайные чувствительные местечки, неожиданные пусковые точки. Ногтями, нежно-нежно, и ресницами, и даже успевшей отрасти щетиной на щеках. Эйтелу нравилось этим заниматься, он не просто хотел воздействовать на партнершу, но получал наслаждение сам по себе. Тем не менее никогда раньше он не действовал с такой отдачей и умением, как сейчас.
«Может быть,— подумал он,— теперь она продемонстрирует мне, на что способна».
Однако Агила лежала, как восковая кукла. Изредка шевелилась, изредка чуть-чуть двигала бедрами. Войдя в нее, Эйтел ощутил теплоту и влагу («Интересно, зачем им понадобилось имитировать даже это?» — удивился он). Но от Агилы он не чувствовал никакого ответа. Совсем ничего.
Чего только он с ней ни делал! Провел через все позиции, как будто они участвовали в обучающем фильме для молодоженов. Время от времени она улыбалась и никогда не закрывала глаз — чувствовалось, что она очарована. Эйтел ощутил нарастающую злость. Агила оставалась туристкой и здесь, в его постели. Из первых рук получала знания о необычной сексуальной технике примитивных землян.
Понимая, что поступает глупо, и чем дальше, тем глупее, он терзал ее тело с безумной энергией, ритмично покачивался на ней, угрюмо входил в нее снова и снова.
«Давай же! — думал он.— Извивайся, издай хотя бы вздох, хотя бы стон! Реагируй как-нибудь!»
Он уже не стремился к тому, чтобы она кончила. Зачем они стали бы встраивать в фальшивое тело эту способность? Он хотел одного: подтверждения самого факта своего существования, хотя бы легкой дрожи одобрения.
Понимая, что все его труды напрасны, Эйтел все равно не отступал. Затем, к его удивлению, что-то и в самом деле произошло. Щеки Агилы вспыхнули, глаза превратились в щелочки, замерцали новым блеском, дыхание стало прерывистым и хриплым, груди напряглись, соски отвердели. Все признаки, да.— Эйтел наблюдал их бессчетное множество раз и никогда не радовался им так, как сейчас. Он знал, что делать. Не снижать темп, увеличивать напряжение, подводя ее к магическому моменту перегрузки, когда бдительное сознание капитулирует под натиском глубинных сил. Да. Да. Доблестный землянин отдает себя трансгалактической страсти, трудится, как раб на галерах, чтобы продемонстрировать звездной женщине истинное слияние полов.
Похоже, ему это удалось. Теперь она часто и тяжело дышала, даже задыхалась. Эйтел улыбнулся и поздравил самого себя.
«Швейцарская точность,— подумал он.— Не стоит недооценивать ее».
А потом Агила каким-то образом умудрилась выскользнуть из-под него, между одним толчком и другим, перекатилась на бок и вскочила с постели. Он в изумлении рухнул на подушки, сел и посмотрел на нее, ошеломленно открыв рот.
— Прошу прощения,— сказала она небрежно.— Думаю, мне нужно выпить еще чаю. Вам налить?
Эйтел едва сумел заговорить.
— Нет,— прохрипел он.
Она налила себе стакан, выпила и состроила гримасу.
— Теплый он не такой вкусный. Ну, продолжим? — спросила она, возвращаясь в постель.
Не говоря ни слова, он потянулся к ней и даже сумел снова начать. Однако на этот раз их разделяло расстояние в тысячу световых лет. Бесполезно было разжигать пламя, вспыхнувшее так ненадолго, и спустя несколько мгновений он сдался. Он чувствовал себя навсегда отрезанным от ее внутренней сущности — как Земля отрезана от звезд. Он выдохся и устал, злился больше на себя, чем на нее, и позволил себе кончить, продолжая холодно, пристально смотреть ей в глаза. Ощущения оказались неожиданно мощными: как будто удар прошил тело, и он упал на грудь Агиле, крепко вцепившись в нее.
И в этот мрачный миг произошло чудо. Пока он сотрясался и дрожал в судорогах безрадостного семяизвержения, что-то открылось между ними, какой-то барьер или дверь, отель растаял и исчез, а Эйтел оказался в центре причудливого ландшафта. Небо было глубокого золотисто-зеленого цвета, солнце темно-зеленое, жаркое, деревья, цветы и другие растения отличались от всего, что ему доводилось видеть на Земле. Воздух насыщенный, ароматный, с острым запахом, обжигающим ноздри. Над головой медленно летали какие-то существа, но это были не птицы, а по нижним ветвям деревьев, как бы опушенных мехом, на трех лапах скользили звери, похожие на красные бархатные подушки. На горизонте Эйтел видел три голые зубчатые горы из желто-коричневого камня, мерцающие в солнечном свете, как полированный металл. Он задрожал. Удивление и ужас лишили его мужества. Это парк, понял он, самый прекрасный парк в мире. Но не в этом мире. Он увидел еле заметную тропу, ведущую к округлому холму, пошел по ней и, поднявшись, оглянулся и увидел кентаврийцев, прогуливающихся парами, рука об руку, по изящному саду.
«О господи! — подумал Эйтел.— Господи боже!»
Потом все начало таять, истончаться, словно было соткано из дыма, и через мгновение исчезло. Он по-прежнему лежал рядом с Агилой, хрипло дышал и глядел, как медленно вздымаются и опадают ее груди.
Он приподнял голову. Она внимательно рассматривала его.
— Вам понравилось?
— Понравилось что?
— То, что вы видели.
— Значит, вы знаете?
Она выглядела удивленной.
— Конечно! Вы думаете, это произошло случайно? Нет, это мой подарок вам.
— Ах!
Художественная открытка с видом родного мира, подаренная аборигену за его усердие.
— Это было замечательно. Никогда не видел ничего прекраснее.
— Прекрасно, да,— самодовольно сказала Агила и добавила с улыбкой: — Это было очень интересно — то, что произошло в конце, когда вы дышали так тяжело! Нельзя ли повторить? — спросила она, будто он выполнил некий ловкий трюк.
Он угрюмо покачал головой и отвернулся — было невыносимо смотреть в эти изумительные глаза. Эйтел не знал точно когда, но где-то между «Нельзя ли повторить?» и рассветом он заснул. Потом она разбудила его, мягко тряся за плечо. Между старыми шелковыми занавесками в номер прорывался яркий утренний свет.
— Я ухожу,— прошептала она.— Но мне хочется поблагодарить вас. Эту ночь я никогда не забуду.
— Я тоже,— сказал Эйтел.
— Пережить реальность земных ощущений так интимно, так непосредственно...
— Да. Конечно. Для вас это, должно быть, очень необычно.
— Если вы когда-нибудь попадете на Кентавр...
— Несомненно. Я навещу вас.
Она легко поцеловала его — в кончик носа, в лоб, в губы. И направилась к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась к Эйтелу.
— Ох, еще одна мелочь, которая вас позабавит. У нас, знаете ли, нет ничего в этом роде... я имею в виду концепцию владения телом супруга. В любом случае, Анакхистос не мужчина, а я не женщина. Во всяком случае, не в полной мере. Мы супруги, но наши половые различия не так четко разграничены — примерно как у ваших устриц. Поэтому не совсем правильно говорить, что Анакхистос мой муж, а я его жена. Я подумала, вам интересно будет это узнать,— Она послала ему воздушный поцелуй.— Все было восхитительно. Прощайте.
После того как она ушла, Эйтел подошел к окну и долго глядел в сад, почти ничего не различая. Он чувствовал себя усталым, выжженным, ощущал во рту привкус соломы.
Когда позже он вышел из отеля, его поджидал Дэвид со своим такси.
— Садись,— сказал он.
Они в молчании поехали в кафе, где Эйтел никогда не бывал, в новом квартале города. Дэвид что-то сказал хозяину по-арабски, и тот принес мятного чая на двоих.
— Мне не нравится мятный чай,— сказал Эйтел.
— Пей. Он смывает любой скверный вкус. Как все прошло ночью?
— Прекрасно. Просто прекрасно.
— Ты и эта женщина... вы трахались?
— Не твое дело.
— Пей чай, пей,— настаивал Дэвид.— Все вышло не слишком хорошо?
— Почему ты так решил?
— Ты не выглядишь довольным.
— На этот раз ты ошибаешься. Я получил все, чего хотел. Понятно? Я получил все, чего хотел.
Возможно, Эйтел говорил излишне громко, излишне агрессивно, поскольку на лице марокканца возникло насмешливое понимающее выражение.
— Да. Конечно. И какова сумма сделки? Это ведь мое дело?
— Три миллиона наличными.
— Всего три?
— Три,— повторил Эйтел.— Я должен тебе сто пятьдесят тысяч. По-моему, нормально — сто пятьдесят тысяч за пару часов работы. Благодаря мне ты становишься богатым человеком.
— Да. Очень богатым. Но на этом все, Эйтел.
— Что?
— И щи себе другого парня, ладно? И я буду работать с кем-нибудь другим. Может быть. Тебе известно, что других полны м-полно? С ними будет спокойнее. Никуда не годится, когда не доверяешь партнеру.
— Не понимаю, о чем ты.
— Сегодня ночью ты ушел с этой женщиной. Это было ужасно глупо. Плохо для дела. Ты должен был ей заплатить. И хотел бы я знать, какую часть моих денег ты ей заплатил?
Дэвид всегда улыбался. Иногда по-дружески, а иногда — просто улыбался. Внезапно перед внутренним взором Эйтела возникло видение: он лежит в одном из переулков старого города, истекая кровью. Потом еще одно: он на допросе у таможенников. Дэвид имеет над ним большую власть, осознал он.
Эйтел вдохнул полную грудь воздуха.
— Меня возмущает этот намек на то, что я обманул тебя. С самого начала я был предельно честен, ты сам знаешь. И если ты думаешь, будто я купил эту женщину, послушай меня: она вообще не женщина. Она инопланетянка. Некоторые из них, отправляясь в путешествие, надевают человеческие тела. Под этой эффектной плотью скрывается кентаврийка, Дэвид.
— Ты ласкал ее?
— Да.
— Ты входил в нее?
— Да.
Дэвид встал. Вид у него был такой, будто он только что обнаружил в своей чашке крысенка.
— В таком случае я очень рад, что мы больше не партнеры. Перешли мне деньги обычным путем. И пожалуйста, держись от меня подальше, когда будешь в этом городе.
— Постой,— сказал Эйтел.— Отвези меня обратно в отель. Мне нужно продать еще три картины.
— В этом городе полным-полно таксистов,— отрезан Дэвид.
После его ухода Эйтел тупо смотрел на свой мятный чай и размышлял над тем, ждать ли от Дэвида неприятностей. Потом он выкинул из головы мысли о Дэвиде и стал думать о золотистом ландшафте и зеленом солнце — подарке Агилы. Руки у него заледенели и слегка дрожали. Он понял, что больше всего на свете хотел бы увидеть это снова. Интересно, такую штуку может проделать дня него любой кентавриец или это маленький трюк, доступный лишь Агиле? А другие чужеземцы? Он представил себе, как шатается по ночному клубу, ищет новых клиентов, по ходу дела прижимаясь то к одному странному существу, то к другому в отчаянной попытке повторения этого сверхъестественного оргазма, который унес его к звездам.
«Новый вид извращения,— подумал он.— Даже Дэвиду стало противно».
Он попытался представить себе, каково это — оказаться в постели с веганкой, арктурианкой или стеропидкой. Господь всемогущий! Неужели он на такое способен? Да, ответил он себе, думая о зеленом солнце и незабываемом аромате чужеземного воздуха. Да. Да. Конечно способен. Конечно.
Внезапно во рту возник странный сладкий вкус. Эйтел осознал, что безотчетно он только что сделал большой глоток мятного чая. Он улыбнулся. Его ведь не стошнило? Нет? Он сделал еще глоток. Затем, медленно и решительно, допил весь чай. Бросил на прилавок несколько монет и вышел из кафе в поисках такси.