1
Предположительно, его покойная жена Сибилла направлялась в Занзибар. По крайней мере, так ему сказали, и он поверил. Поиски довели Хорхе Кляйна до такого состояния, что он готов был поверить чему угодно, лишь бы найти Сибиллу. Да и мысль насчет Занзибара была не лишена смысла: Сибилла всегда хотела там побывать. Занзибар непостижимым образом завладел ее мыслями давным-давно. При жизни Сибилла туда не добралась, но сейчас ее ничто не сковывало. Она полетит туда, как птица в родное гнездо, как Одиссей в Итаку, как мотылек на огонь.
Самолет «Хевиленд ФП-803» компании «Эйр Занзибар» оторвался от полосы аэропорта Дар-эс-Салама ясным утром в девять пятнадцать. Развернувшись над густыми зарослями манговых деревьев, цезальпиний и рослых кокосовых пальм, почти пустой самолет направился к северу. Под крылом засверкали синие воды Индийского океана; порт назначения недалеко, на том берегу Занзибарского пролива. В этот день, во вторник, девятого марта тысяча девятьсот девяносто третьего года, с борта самолета впервые сойдут на благоуханную землю острова Занзибар пятеро мертвецов.
Дауда Махмуда Барвани, дежурного санитарного инспектора занзибарского аэропорта Карум, об этом событии предупредила иммиграционная служба на материке. Санитарный офицер понятия не имел, что предпринять по этому случаю, и сильно нервничал: в Занзибаре было неспокойно. Как всегда.
Следует ли остановить их? Представляют ли мертвецы угрозу политической стабильности Занзибара? А как насчет скрытых рисков? Мертвецы могут занести инфекцию в мир духов. Содержит ли новый административный кодекс какие-либо основания для отказа в выдаче визы по причине эпидемической опасности для мира духов?
Дауд Махмуд Барвани неохотно вернулся к остывшему завтраку: чапати и горка картофеля, приправленного карри. Прибытие мертвецов хоть кому испортит аппетит.
Последний раз Хорхе Кляйн видел Сибиллу почти два с половиной года назад, тринадцатого октября тысяча девятьсот девяностого года, в субботу. В день ее похорон. Она лежала в гробу безмятежно, будто спала: красота ее совершенно не пострадала от смертных мук. Бледная кожа, темные блестящие волосы, изящные ноздри, полные губы; ткань платья блестела золотыми и сиреневыми искрами; сияла электростатическая дымка, ароматизированная жасмином и предохранявшая застывшее тело от разложения.
Церемония прощания продолжалась пять часов: заупокойная служба, приглушенные соболезнования — исподтишка, будто смерть так чудовищна, что выражение чувств неуместно.
Когда остались только самые близкие друзья, Кляйн поцеловал Сибиллу в губы, прежде чем передать немногословному человеку в черном, присланному из «ледяного города». В завещании Сибилла указала, что желает получить вторую жизнь. Потому-то ее и увезли в черном фургоне — туда, где над трупом совершают обряд воскрешения.
Кляйну казалось, что гроб, уплывающий на широких плечах носильщиков, исчезает в сером водовороте, куда ему самому дороги нет. Едва ли ему суждено увидеть Сибиллу еще раз: в те времена мертвецы держались среди себе подобных и не выходили за пределы гетто, куда они заключали себя добровольно. За пределами «ледяных городов» увидеть мертвеца удавалось нечасто.
Ему пришлось смириться с тем, что их отношения остались в прошлом. Целых девять лет были Хорхе и Сибилла, Сибилла и Хорхе: я плюс ты равно «мы». Мы прежде и превыше всего. Хорхе любил ее очень сильно, мучительно; в этой жизни они ходили вместе, путешествовали вместе, делали все вместе. Вместе занимались научной работой, вместе преподавали, думали вместе. Не только мысли, но и вкусы у них стали почти одинаковыми, до такой степени Хорхе и Сибилла растворились друг в друге. Один сделался частью другого, и до внезапной смерти Сибиллы Хорхе думал, так будет вечно. Ему тридцать восем ь, ей тридцать четыре, впереди десятилетия блестящего будущего. Но она ушла, и остались два чужака: мертвая Сибилла и живой Хорхе. Где-то в Северной Америке она ходит, читает, разговаривает, ест — а Хорхе потерял ее навсегда. С виду он смирился, как и положено в таких обстоятельствах, но в глубине души, наедине с собой, не оставлял робкой надежды вернуть Сибиллу. Хотя знал, что прошлого не вернешь.
В солнечном небе появился темный силуэт «хевиленда», крошечный и почти неподвижный. Глаза Дауда Барвани заслезились. Можно подумать, это не самолет, а соринка в глазу. Зажмурившись, санитарный инспектор чихнул. Он так и не сумел подготовиться к встрече.
— Предупредите пилота, что никто не имеет права покинуть самолет, пока я не дам разрешения,— распорядился Барвани, приняв сообщение диспетчера Амери Комбо о предстоящей посадке.— Мне понадобится время, чтобы оценить обстановку в соответствии с инструкциями. Возможна угроза эпидемии.
В течение двадцати минут машина стояла на пустой рулевой дорожке с задраенными люками. Любопытные козы бросили объедать кустарник по краям летного поля и собрались вокруг самолета.
Дауд Барвани не стал читать никаких инструкций. Завершив скромную трапезу, он сложил руки на груди и постарался достичь состояния ясности мысли, которого требовала ситуация.
Мертвецы безвредны, сказал он себе. Это обычные люди, подвергнутые необыкновенной медицинской процедуре. Суеверный страх неуместен: он, Дауд Барвани, не темный крестьянин, а Занзибар — не родина дикарей. Он разрешит им выйти из самолета, раздаст таблетки от малярии, как всем туристам, и пусть идут, куда хотят. Очень хорошо.
— Никакой опасности нет,— объявил он диспетчеру, сняв телефонную трубку.— Пассажиров можно выпустить.
Девять человек, совсем немного. Первыми появились четверо живых. Они глядели сумрачно и держались скованно, будто всю дорогу летели в одной клетке с живыми кобрами. Санитарный инспектор знал каждого из них: жена немецкого консула, сын купца Чаудари и два инженера-китайца — все отдыхали в Дар-эс-Саламе и возвращаются вместе. Дауд Барвани пропустил их, не обременяя формальностями. Примерно через полминуты вышли мертвецы. Наверное, сидели маленькой группой в другом конце салона. Двое мужчин и три женщины, рослые и на удивление здоровые с виду. Они не шатались, не хромали, не спотыкались, как можно было бы подумать. Напротив, двигались решительно, ступали твердо. На вид здоровее живых.
— Санитарная инспекция,— сказал Барвани миролюбиво, шагнув им навстречу.— Сюда, пожалуйста.
Без сомнения, они дышали: от крепкого рыжего мужчины отчетливо несло спиртным, от темноволосой женщины пахло сладко и загадочно, вроде как анисом. Кожа чересчур гладкая, будто у восковой фигуры, или ему показалось? Европейцы всегда немного ненастоящие.
Но глаза... Тут никаких сомнений: неподвижный взгляд, застревающий в бесконечности на томительные секунды. Так бывает с теми, на кого пустота уже посмотрела, но не забрала к себе, решил Дауд Барвани.
Как вы себя чувствуете? Что помните? Разумеется, санитарный инспектор не стал задавать таких вопросов. Вместо этого он вежливо сказал:
— Добро пожаловать на остров пряностей! Мы проделали большую работу, и в настоящее время малярия у нас полностью ликвидирована. Для профилактики и во избежание опасной болезни предлагаю вам принять эти таблетки, после чего можете идти, куда захотите. Таково официальное требование.
Обычные туристы нередко выражали недовольство, но эти проглотили таблетки, не сказав ни слова.
Дауду Барвани мучительно захотелось как-то сблизиться с особенным народом. Вдруг душевный контакт поможет одолеть свинцовую тягость бытия? Но этих пятерых окружала особая аура, непроницаемая оболочка чужеродности. Дауду не помогли его обычное дружелюбие и природная разговорчивость. Он молча передал мертвецов Мпонде, иммиграционному чиновнику.
Высокий лоб Мпонды блестел от пота; не замечая этого, он жевал нижнюю губу. Уронив бумаги, Мпонда поставил визу не на ту страницу паспорта; заикаясь, объяснил мертвецам, что документы будут задержаны до завтра.
— Утром паспорта будут доставлены в гостиницу курьером,— пообещал он, с излишней торопливостью отправляя гостей получать багаж.
Свою проблему Кляйн рискнул обсудить с одним-единственным человеком: социологом Фрамджи Джиджибоем, невысоким парсом из Бомбея. Джиджибой разбирался в непростой субкультуре мертвецов, насколько возможно для живого.
— Мне говорят, я должен это принять,— горячился Кляйн.— Как? Я не могу! Никак не могу. Она где-то там, жива и...
— Нет, мой друг,— оборвал его Джиджибой скупым жестом.— Не жива никоим образом. Ее просто вернули. Тебе нужно прочувствовать разницу.
К сожалению, в том, что касалось смерти Сибиллы, Кляйн ничего прочувствовать не мог. Мысль о Сибилле, навсегда ушедшей в другую плоскость существования, куда ему дороги нет, преследовала Кляйна. Найти ее, поговорить с ней, разделить непостижимый опыт ухода и того, что за смертью,— другой цели у него не осталось. Узы брака для него не распались, как будто Хорхе-и-Сибилла существовали по-прежнему.
Хорхе ждал писем от нее, но не дождался. Через несколько месяцев он стал разыскивать Сибиллу, тяготясь своей одержимостью. Хорхе нарушал предписанный этикет вдовства с каждым разом все грубее, мучаясь от стыда. Он метался от одного «ледяного города» к другому: Сакраменто, Бойс, Анн-Арбор, Луис-вилль — его нигде не приняли. С ним даже не захотели разговаривать. Друзья пересказывали слухи, будто ее надо искать среди мертвых Таксона, Роанока, Рочестера, Сан-Диего. Пустые разговоры, как выяснилось. В конце концов Джиджибой, имевший связи в мире вернувшихся, сообщил, что Сибилла живет в «ледяном городе» Сион на юго-востоке Юты. Не одобряя цели поисков, Д жиджибой не отказывал ему в помощи. В Сион Хорхе тоже не пустили, хотя и не проявили обычного бессердечия. Похоже, она и правда здесь.
Летом девяносто второго года Джиджибой сказал, что Сибилла покинула пределы «ледяного города». Ее видели в Ньюарке, Огайо, на городской площадке для гольфа «Мемориал Октагон» в компании хамоватого рыжего археолога по имени Кент Захариас. При жизни Захариас специализировался на строителях курганов — культуре Хоупвелл в долине реки Огайо.
— Новый поворот,— объяснил Джиджибой.— Не слишком неожиданный. Философия полного отделения от живых дает трещину. Мертвые появляются в большом мире как туристы: исследуют «пространство пересечения жизни и смерти», как они любят говорить. Очень, очень интересная перспектива, мой друг!
Кляйн немедленно вылетел в Огайо. Следуя за Сибиллой, он переезжал из Ньюарка в Чилликот, из Чилликота в Мариетту, из Мариетты в Западную Вирджинию, не попадаясь ей на глаза. След потерялся где-то между Маундсвиллем и Вилингом. Хорхе Кляйн ни разу не увидел Сибиллу.
Два месяца спустя ее встречали в Лондоне, позднее — в Каире, потом — в Аддис-Абебе...
В начале девяносто третьего года старый знакомый по Калифорнийскому университету, теперь работавший в университете Ньерере, Аруша, сообщил, что Сибилла отправилась на сафари в Танзанию, а через несколько недель собирается лететь в Занзибар.
Конечно. Целых десять лет она трудилась над докторской диссертацией о становлении арабского султаната Занзибара в начале девятнадцатого века. Работе все время что-то мешало: преподавательская деятельность, любовь, замужество, финансовые трудности, смерть и другие обязанности. У Сибиллы так и не нашлось времени посетить остров, которому она отдала столько сил. Теперь ей ничто не мешает, и почему бы наконец не побывать на Занзибаре? Разумеется, Сибилла летит на Занзибар. Там Кляйн ее и дождется, отправившись заблаговременно.
Проводив глазами такси, которыми воспользовались пятеро вновь прибывших, Барвани попросил Мпонду показать паспорта. Странные имена: Кент Захариас, Нерита Трейси, Сибилла Кляйн, Энтони Гракхус, Лоренс Мортимер. Махмуд Барвани так и не смог привыкнуть: без фотографий он бы и не понял, где мужчина, а где женщина. Захариас, Трейси, Кляйн... Да, Кляйн. Сверившись с запиской, прикрепленной к столу две недели назад, Махмуд Барвани потянулся ктелефону. Через несколько минут ему удалось дозвониться до отеля «Ширази». Барвани попросил позвать того американца.
Американец прилетел дней десять назад: худой, с плотно сжатыми губами и глазами, запавшими от усталости. Он весьма кстати предложил Барвани аванс в сто шиллингов и попросил о небольшой услуге.
Портье искал гостя бесконечно долго. Наверное, пришлось заглянуть в бар, комнату отдыха, сад, даже втуалет... Наконец в трубке раздался голос.
— Человек, которым вы интересовались, только что был,— сказал Махмуд Барвани.
2
Сибилле страшновато стоять на краю городского поля для гольфа «Мемориал Окгагон». Сняв сандалии, она осторожно зарывается пальцами ног в чистый, плотный и упругий ковер ярко-зеленой, коротко стриженной травы. Летний жаркий полдень тысяча девятьсот девяносто второго года; воздух сладок и прозрачен, как бывает только на Среднем Западе, капельки воды от утреннего полива еще не высохли. Удивительная трава! Такую траву редко увидишь в Калифорнии, а тем более в засушливой Юте. «Ледяной город» Сион. Возвышавшийся рядом Кент Захариас качает головой.
— Поле для гольфа! — бормочет он.— Один из самых важных археологических памятников Северной Америки, а они устраивают здесь поле для гольфа. Впрочем, могло быть хуже: срыли бы бульдозером и построили автостоянку. Видишь, вон там — роют?..
От возбуждения Сибиллу трясет. Со времени возвращения ей еще не приходилось покидать «ледяной город» так надолго и уезжать так далеко. Углубляться в мир живых. Настоящая жизнь бурлит вокруг, наступая со всех сторон, так что мурашки бегут по коже.
Парк окружен небольшими домиками, чистыми и аккуратными; по улицам стремительно носятся дети на велосипедах. На поле игроки в гольф увлеченно размахивают клюшками, по невысоким холмикам летают желтые гольфмобили. Повсюду толпы туристов, приехавших, как и Сибилла с Кентом, посмотреть на индейские курганы.
Собаки бегают без поводков, и Сибилле страшно. Вернее, неспокойно: даже густая трава, стриженые кусты и одетые пышной листвой деревья с низкими сучьями бередят душу. Присутствие Захариаса не придает уверенности: в нем так же плещет через край неподобающая жизненная энергия — лицо раскраснелось, глаза горят. Ничего удивительного: эти курганы даже сейчас, через пять лет после ухода, остаются главным смыслом существования Кента Захариаса. Огайо — его Занзибар.
— ...когда-то покрывала четыре квадратных мили,— продолжает он, показывая пальцем туда, где поросшие травой курганы с плоскими вершинами и невысокие валы образуют гигантский круг и восьмиугольник древнего памятника.— Религиозный центр хоупвеллской культуры, как Чичен-Ица или Луксор...
Кент Захариас обрывает себя: он заметил наконец, что Сибилле нехорошо.
— Ты в порядке? — спрашивает он негромко.
Сибилла мужественно улыбается. Облизывает губы, кивает головой в сторону туристов, домиков, собак. Вздрагивает.
— Слишком весело?
— Слишком. Вот именно,— соглашается Сибилла.
Весело, о да. Маленький веселый городок с журнальной обложки. Образцовый городок.
Ньюарк попал в штиль посреди океана времени: если бы не вид автомобилей, можно было бы подумать, что на дворе тысяча девятьсот восьмидесятый год. Или шестидесятый. Или сороковой. Материнская нежность, бейсбол, яблочный пирог, церковь по воскресеньям. Вот именно. Захариас качает головой и делает успокаивающий жест.
— Пошли,— шепчет он.— По дороге к сердцу храмового комплекса двадцатый век отстанет.
Захариас решительно шагает по полю для гольфа; несмотря на длинные ноги, Сибилла поспевает с трудом. Минута — и первый вал позади. Внутри священного восьмиугольника замкнулся круг времен: замкнулось «пространство пересечения жизни и смерти». Сибилла ощущает присутствие темных сил жизни и смерти, духи покоя утешают ее. Мир живых не имеет власти в этой области мертвых. Домики, лужайка, игроки становятся бестелесными тенями, суетливые желтые гольфмобили — мелкими жучками, туристы — туристов просто не видно.
Сибилла потрясена масштабами и симметрией древнего святилища. Какие духи здесь спят? Захариас призывает их к жизни, взмахивая руками подобно жрецу...
Он столько успел рассказать про этих людей. Хоупвеллская культура — а как они сами себя называли? Узнаем ли мы когда-нибудь? Кто-то насыпал эти валы двадцать веков назад. А теперь Захариас вызывает их к жизни — ради нее.
— Видишь? Видишь их? — шепчет он почти свирепо.
И она видит. Опускается туман, просыпаются курганы, появляются их создатели. Они рослые, жилистые, смуглые. Тела едва прикрыты сверкающими медными нагрудниками. Пестреют ожерелья из кремневых дисков, браслеты — костяные, слюдяные, черепаховые, из зубов медведя и ягуара, нитки грубого жемчуга неправильной формы, каменные и терракотовые кольца, круглые металлические вставки в мочках ушей, набедренные повязки из шкур всевозможных зверей. Жрецы в затейливых одеяниях и жутких масках, вожди в коронах из медных стержней с холодным достоинством шагают вдоль каменных стен.
Глаза их светятся необыкновенной энергией, их культура щедра и расточительна, полна жизни. Но Сибилле они не кажутся чужаками, поскольку их энергия — энергия мертвых, а жизненная сила — сила ушедших.
Вот раскрашенные лица, немигающие взгляды: похоронная процессия. Поклонившись своим богам у каменных алтарей, похожих на лабиринты, процессия обходит большой круг и восьмиугольник, потом направляется дальше, к гробницам. Захариас и Сибилла стоят посреди поля, на них никто не обращает внимания.
— Пошли за ними,— говорит Захариас.
Для Сибиллы он превращает прошлое в реальность. Силой его искусства она приобщается к этой цивилизации мертвых. Как просто, оказывается, отойти в глубину времен! Сибилла понимает, что может спокойно погрузиться в неизменное прошлое в любой его точке. Только сегодняшний день, открытый и непредсказуемый, сулит беду.
Сибилла и Захариас плывут сквозь дымку над широким лугом, не касаясь ногами земли. Оставив восьмиугольник позади, они идут по широкой мостовой туда, где у рощи вековых дубов возвышаются курганы.
Посреди широкой просеки земля покрыта слоем глины и присыпана песком с мелкой щебенкой. Поверх этого фундамента возведен «дом мертвых» без крыши — четырехугольная ограда из деревянных кольев. Внутри ограды — прямоугольная деревянная гробница на глиняной платформе, где лежат рядом, вытянувшись во весь рост, двое: мужчина и женщина. Они молодые и прекрасные даже в смерти. Тела украшены ожерельями из желтоватых медвежьих зубов, медными нагрудниками, медными браслетами, в ушах блестит медь.
Лица жрецов по углам дома мертвых скрыты уродливыми рогатыми деревянными масками, в руках у каждого — жезл в виде бледной поганки из дерева, покрытого медным листом. Один из жрецов заводит хриплую песнь, остальные возносят жезлы к небу, потом резко опускают к земле. Это сигнал: пора нести погребальные дары. К дому мертвых тянутся колонны людей с тяжелыми мешками на спинах. Никто не плачет, напротив, в глазах счастье, на лицах — блаженство. Здесь знают то, что забудут представители позднейших культур: смерть вовсе не конец. Напротив, смерть это естественное продолжение жизни. Ушедшим друзьям можно только завидовать. В потустороннем мире с такими дарами они будут жить по-королевски: в мешках — медные слитки, метеоритное железо, серебро, жемчуг, ожерелья из раковин, медных и железных бусин, деревянные и каменные пуговицы, металлические ушные вставки, куски обсидиана, изображения животных, вырезанные из сланца, кости, черепахового панциря, церемониальные топоры и ножи из меди, свитки слюды, человеческие челюсти, отделанные бирюзой, грубая и темная глиняная посуда, костяные иглы, отрезы ткани и опять украшения — свившиеся кольцом змеи из черного камня. Волна приношений накрывает и гробницу, и тела усопших.
Когда дары заполняют гробницу целиком, жрецы подают новый сигнал. Жезлы поднимаются вверх, люди выстраиваются кругом по краю просеки, звучит ритмичный погребальный гимн. Захариас начинает подпевать без слов, у него неожиданно красивый оперный бас. Пораженная Сибилла смотрит на него почти с благоговением. Взяв Сибиллу за руку, Захариас внезапно требует:
— Ты тоже пой!
Сибилла нерешительно кивает. Голос ее сначала дрожит, потом она всерьез включается в ритуал. Голос Сибиллы крепнет. Ясное, чистое сопрано, сверкая, возносится к небу и перекрывает остальные голоса.
Приходит время последнего подношения: мальчики заваливают дом мертвых хворостом, толстыми сучьями — всем, что может гореть. Из дубовой рощи на просеку выходит обнаженная женщина с пылающей ветвью — точнее, девушка со светлой кожей и стройным телом, раскрашенным горизонтальными красными и зелеными полосами по груди, бедрам и ягодицам. Девушка бежит, длинные черные волосы развеваются плащом за ее спиной. Она подбегает к дому мертвых и погружает факел в хворост; танцуя, обходит гору сучьев, поджигая их то здесь, то там. Языки пламени неистово взмывают в небо; девушка бросает догорающую ветвь в самый центр погребального костра. Огонь быстро пожирает дом мертвых, опаляя лицо Сибиллы.
Землю начинают подносить, когда еще тлеют угли. Делом заняты все члены общины, кроме жрецов, стоящих по четырем сторонам просеки, и девушки, упавшей на краю вырубки, как брошенная тряпка. Землю берут из карьера за деревьями. Каждый, как может, несет крупные жирные комья: в плетеной корзине, в кожаном переднике, голыми руками. В тишине люди сбрасывают принесенную землю в пепел, потом идут за следующей порцией. Двигаются цепочками друг за другом, в торжественном порядке.
Сибилла смотрит на Захариаса, тот кивает. Вместе они вливаются в одну из цепочек. В карьере Сибилла захватывает тяжелый глинистый ком и несет его к растущему кургану. Возвращается обратно, еще раз, и еще. Курган быстро растет: два фуга, три, четыре. Круглый волдырь вспухает на глазах, ограниченный по сторонам неподвижными фигурами жрецов; тысячи пар босых ног плотно утаптывают землю. Сибилла думает, что смерть действительно нужно праздновать вот таким образом. Грязная одежда липнет к мокрой спине, но Сибилла продолжает ходить со священным грузом от карьера к кургану, чувствуя неземной восторг.
В какой-то момент чары разрушаются. Сибилла не знает, что случилось, но дымка рассеивается, солнце режет глаза, жрецы, строители и незаконченный курган исчезают. Они с Захариасом снова оказываются внутри каменного восьмиугольника. По полю вокруг бегают гольфмобили. Трое детей с родителями стоят в нескольких шагах и смотрят на них, не отрываясь. Мальчик лет десяти указывает пальцем на Сибиллу и спрашивает пронзительным голосом, разносящимся по всему Огайо:
— Пап, у этих людей что-то случилось? Они такие странные!
— Тише, Томми! — негодует мама.— Разве тебя не учили вести себя прилично?
Папа отвешивает сыну оплеуху и удаляется, таща Томми за руку. Семейство уходит на другой конец парка.
Сибиллу бьет крупная дрожь. Она отворачивается, закрыв глаза руками.
— Все хорошо,— говорит Захариас нежно, обнимая ее.— Откуда мальчику знать? Все хорошо.
— Уведи меня отсюда!
— Я еще хочу показать...
— В другой раз. Пожалуйста. Поехали в мотель. Не хочу ничего больше видеть, не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня.
В мотеле Сибилла целый час лежит лицом вниз на кровати, судорожно всхлипывая без слез. Несколько раз она объявляет, что не готова к этой поездке и хочет обратно в «ледяной город». Ничего не говоря, Захариас гладит Сибиллу по напряженной спине, и ее отчаяние постепенно уходит. Их взгляды встречаются; Захариас протягивает руки, и они занимаются любовью, по обычаю мертвых.
3
— До сезона дождей осталось совсем немного, господин и госпожа,— сказал водитель такси.
Машина быстро ехала по узкому шоссе в сторону столицы, города Занзибара. Водитель добродушно болтал, нисколько не опасаясь пассажиров. Должно быть, не понимает, кто мы такие, решила Сибилла.
— Начнется через неделю или две,— продолжал таксист.— Это долгий сезон. Есть еще короткий, в конце ноября и декабре.
— Знаю,—кивнула Сибилла.
— Вы уже бывали в Занзибаре?
— В каком-то смысле.
В каком-то смысле Сибилла бывала в Занзибаре много раз. Сегодня, когда зревший годами образ Занзибара соединялся с реальностью, Сибилла не трепетала и не беспокоилась. Сибилла больше не беспокоилась ни о чем. В прошлой жизни задержка в аэропорту привела бы ее в бешенство: как же, десять минут полета и вдвое дольше торчать на бетонке! Теперь она просидела все это время почти неподвижно, рассеянно слушая Захариаса; отвечала редко, будто посылала радиограммы с другой планеты.
И вот Занзибар, знакомый и уютный. В былое время Сибилла не уставала поражаться, когда что-то знакомое по уроку географии, фильму или рекламному плакату — Гранд-Каньон, небоскребы Манхэттена, Таос-Пуэбло — выглядело в точности как ей представлялось. Сегодня Занзибар разворачивался перед ее равнодушными глазами, как перед объективом кинокамеры, предсказуемый и неудивительный.
В теплом, душноватом воздухе сгущался и запускал осторожные щупальца в окно такси клубок экзотических ароматов. Не только неизбежная гвоздика, но и более деликатные запахи: по всей вероятности, гибискус, франжипани, джакаранда и бугенвиллея. Сезон дождей мог начаться в любую минуту.
По обеим сторонам дороги тянулись плотные стены зеленых пальм, среди которых попадались лачуги под жестяными крышами; за пальмами темнели непроницаемые таинственные заросли. Как обычно в тропиках, дорогу считали своей собственностью куры, козы, голые детишки и сморщенные беззубые старухи. Они стояли, бродили и бегали, не беспокоясь о том, что какое-то такси покушается на их преимущественные права.
Оставив позади невысокие холмы, машина приближалась к мысу, на котором стоит город Занзибар. Казалось, что температура растет с каждой минутой: влажная духота сжимала остров в кулаке.
— Вот и море,— сказал водитель. Его хрипловатый покровительственный голос резал слух.
За ослепительно белым песком блестел, как стекло, голубой океан. Ловя косыми парусами легкий бриз, из гавани выходили арабские доу.
— Посмотрите в ту сторону...
Огромная, сияющая белизной деревянная постройка в четыре этажа: свадебный торт из длинных веранд за чугунными перилами, увенчанный высоким куполом. В голове Сибиллы, узнавшей дворец, с некоторым опережением зазвучал голос водителя:
— Бейт-аль-Аджаиб, Дом чудес — бывшая резиденция правительства. Здесь давали роскошные банкеты, где султан принимал выдающихся и знатных людей со всей Африки. Рядом старый дворец султана, теперь Народный дворец. Не желаете посетить Дом чудес? Там открыто: сейчас остановимся, и я вас провожу.
— Не сейчас,— ответила Сибилла негромко,— Мы здесь надолго и никуда не торопимся.
— Вот как? Обычно сюда на день приезжают.
— Неделю пробудем, а то и больше: я приехала изучать историю вашего острова. В Бейт-аль-Аджаиб я собираюсь обязательно, но не сегодня.
— Не сегодня? Прекрасно. Вызывайте, и я отвезу вас куда угодно. Спросите Ибуни!
Показав в улыбке ослепительные зубы, Ибуни лихо развернул такси. Через пару секунд машина погрузилась в лабиринт кривых переулков Каменного города — старинного арабского квартала Занзибара.
Белые каменные дома смотрели слепыми фасадами на тихие улицы. Узенькие окошки были прикрыты ставнями, двери — знаменитые резные деревянные двери Каменного города, утыканные шляпками медных гвоздей, богато инкрустированные, настоящие шедевры арабского искусства — заперты, как будто давно не открывались. Узкие витрины небогатых лавок покрывала пыль. Вывески выцвели до такой степени, что Сибилла их с трудом разбирала: «Универмаг Премчанда», «Сувениры Монджи», «Торговый центр Братства Абдаллы», «Базар Монталь».
Арабы давно покинули Занзибар, как и большинство индийцев, хотя последние, по слухам, понемногу возвращались. Навстречу такси, колесившему по улочкам Каменного города, иногда попадались длинные черные лимузины (вероятно, советского или китайского производства): за рулем шофер в униформе, важный и сосредоточенный темнокожий человек в белых одеждах на заднем сиденье. Члены законодательного собрания едут на заседание государственного совета, решила про себя Сибилла. Других автомобилей не было, да и пешеходов немного: редкие женщины в черном с ног до головы спешили в одиночку по своим делам. В Каменном городе жизнь не кипела, как в провинции; обитель призраков и отличное место для покойника в отпуске. Усмехнувшись про себя, Сибилла глянула на Захариаса, который кивнул и улыбнулся в ответ, будто читал ее мысли. Для общения мертвецам почти не нужны слова.
Дорога до отеля казалась бесконечной и запутанной до невозможности. Водитель останавливался у разных лавок и магазинчиков, интересуясь, не желают ли пассажиры купить латунный сундучок, медный кувшин, серебряную побрякушку или китайскую золотую цепь. Несмотря на неизменные вежливые отказы Сибиллы, он продолжал указывать лавки и базары, рассказывал о высоком качестве товара и умеренных ценах. Понемногу Сибилла привыкла к Каменному городу, стала замечать, что на некоторых улицах они уже побывали. Само собой: лавочники приплачивают водителю, чтобы он возил к ним клиентов.
Сибилла попросила поскорее доставить их в отель, но водитель не унимался, расхваливая слоновую кость и кружева. Она повторила просьбу твердо, но без раздражения и подумала, что Хорхе мог бы ею гордиться. В свое время вспыльчивый темперамент часто мешал ей жить. Что именно ее изменило, Сибилла сказать не могла: то ли обмен веществ после воскрешения стал другим, то ли отец-поводырь в «ледяном доме» повлиял. А может, тому, у кого впереди вечность, некуда спешить?
— Ваш отель,— сообщил наконец Ибуни, указывая на старинный арабский особняк с высокими арками, многочисленными балкончиками и темными вестибюлями, где потолочные вентиляторы лениво перемешивали спертый воздух.
Сибиллу и Захариаса разместили в обширном номере на третьем этаже с окнами во внутренний дворик, где густо росли пальмы, киноварные и капковые деревья, пойнсиана и агафантус.
Мортимер, Гракх и Нерита давно прибыли на другом такси и поселились этажом ниже.
— Я приму ванну,— сказала Сибилла.— Пойдешь в бар?
— Скорее всего,— ответил Захариас, выходя из номера.
Быстро сбросив влажную от пота одежду, Сибилла прошла в ванную. Византийское чудо, а не комната: цветные изразцы и гигантская желтая ванна на бронзовых львиных лапах с зажатыми в когтях шарами. Когда Сибилла повернула кран, тонкой струйкой полилась тепловатая вода. Улыбнувшись, она глянула в высокое овальное зеркало. В доме, где воскрешают мертвецов, было похожее. Когда она пробудилась от смертного сна утром, пятеро или шестеро мертвецов прошли в ее комнату, чтобы поздравить с успешным преодолением границы. Деликатно и церемонно они сняли с нее простыню и поднесли большое зеркало — посмотреть на себя в первый раз. Ни смерть, ни воскресение нисколько не повредили телу Сибиллы. Узкая талия, высокая грудь, все как раньше. Нет, пожалуй, еще моложе и свежее. Переход через ужасную пропасть пошел ей на пользу.
— Вы прекрасны!
Это Пабло. Его имя, как и имена остальных, Сибилла узнает позднее.
— Просто гора с плеч! Я боялась, что проснусь старой развалиной.
— Это невозможно,— ответил Пабло.
— Никогда! — подхватила Нерита.
— Но ведь мертвые старятся?
— Да, как и живые, но не так...
— Не так быстро?
— Далеко не так быстро. И по-другому. Все биологические процессы, кроме деятельности мозга, резко замедляются. А мозг становится активнее.
— Вот как?
— Увидите сами.
— Если так, лучше и вообразить нельзя.
— Нам крупно повезло. Жизнь была к нам очень благосклонна. Да, лучше и вообразить нельзя: мы новая аристократия этого мира.
— Новая аристократия?
Неторопливо погрузившись в теплую ванну, Сибилла улеглась так, что вода достала до подбородка. Расслабившись, она прикрыла глаза. Ее ждет Занзибар, его улицы, так и не увиденные при жизни. В самом деле, почему бы ему не подождать? Пусть Занзибар ждет. Она подумает о словах, которые не успела произнести, когда тело осталось на том берегу.
Всему свое время.
«Вы прекрасны»,— сказал Пабло, не думая льстить.
В то первое утро Сибилла хотела им объяснить, что для нее теперь есть вещи поважнее красоты, но в этом не было надобности: они прекрасно понимали. Они действительно понимали все. Кроме того, красота имеет значение. Не такое, разумеется, как для женщин, чья красота — единственное временное преимущество. Тем не менее красота приятна самой Сибилле и приятна другим, красота позволяет влиять на людей. В прошлой жизни радоваться этому мешала мысль о неизбежной скорой утрате красоты и связанной с ней власти, но теперь приговор отменен. Она будет меняться со временем, но не будет чувствовать, подобно живым, что разрушается неотвратимо. Нет, воскресшее тело не предаст ее, став отвратительным.
«Мы новая аристократия».
После ванны Сибилла постояла несколько минут у открытого окна, не одеваясь, на сыром и теплом сквозняке. Снаружи доносились крики тропических птиц, звон колоколов и пение детей на непонятном языке. Занзибар! Султаны и пряности, Ливингстон и Стэнли, работорговец Типпу-Тиб. Может быть, сэр Ричард Бертон останавливался в этом самом номере. В горле пересохло, а сердце забилось быстрее: она, оказывается, может еще волноваться! Сибилле немедленно захотелось куда-нибудь пойти. Занзибар ждет? Очень хорошо. Одежда, завтрак — и вперед!
Когда она достала из чемодана легкую блузку и шорты, в номер вернулся Захариас.
— Как ты думаешь, Кент, годятся ли здесь эти шорты? Они...— Задав вопрос, Сибилла глянула на Захариаса, и голос у нее сел.— Что случилось?
— Я только что говорил с твоим мужем.
— Здесь?
— Он подошел ко мне в вестибюле. Сказал: «Вы Захариас?» Красиво, будто Хэмфри Богарт в роли обманутого мужа. «Где Сибилла? Я хочу ее видеть!»
— Только не это, Кент!
— Я спросил, чего он хочет. «Мою жену!» Я отвечаю: «В свое время — может быть; с тех пор многое изменилось». И тогда...
— Знаешь, представить себе не могу, чтобы Хорхе говорил, как свирепый рогоносец. Он всегда был вежливым и мягким. Как он выглядел?
— Ненормально он выглядел. Остекленевшие глаза, желваки на скулах. Ведь он знает, что ему не положено тебя искать?
— Хорхе прекрасно знает, как ему нужно себя вести. Надо же, такая беда... Где он сейчас?
— Внизу. С ним говорят Нерита и Лоренс. Ты ведь не хочешь его видеть?
— Конечно нет!
— Напиши записку, я отнесу. Скажу, чтобы убирался.
— Не хочу делать ему больно,— покачала головой Сибилла.
— Делать ему больно? Преследовал тебя по всему миру, как школьник, испортил путешествие, лезет в частную жизнь, нарушает правила для живых и мертвых, а ты...
— Кент! Он любит меня.
— Он тебя любил. Но той, кого он любил, больше нет! Он должен понять это.
— Я не хочу делать ему больно.— Сибилла прикрыла глаза,— Твоими руками тоже.
— Ничего я ему не сделаю. Ты что же, будешь с ним говорить?
— Нет.
Застонав от отчаяния, Сибилла отбросила блузку и шорты в сторону. Никогда, с того дня у курганов в Ньюарке, она не чувствовала такой угрозы своему существованию. Без особой надобности Сибилла выглянула в окно, будто ожидала, что Хорхе, Лоренс и Нерита спорят до внутреннем дворике. Внизу стоял коридорный, и ему явно понравилась обнаженная грудь Сибиллы: мальчишка наградил ее ослепительной улыбкой.
Отвернувшись от окна, Сибилла глухо сказала:
— Спустись к нему и скажи, что увидеть меня невозможно. Не говори, что я отказываюсь его видеть; не говори, что не хочу; не говори, что это неправильно. Скажи — невозможно. И позвони, пожалуйста, в аэропорт. Я хочу улететь вечерним рейсом в Дар-эс-Салам.
— Но мы только что приехали!
— Неважно. Когда-нибудь вернемся. Хорхе настойчивый, и с ним надо обойтись очень жестоко, чтобы отстал, а я не хочу и не могу. Поэтому мы улетаем.
Кляйну до сих пор не приходилось видеть мертвецов так близко. Они с Захариасом сидели на ротанговых креслах в вестибюле гостиницы, среди пальм в горшках. Кляйн украдкой поглядывал на собеседника. Джиджибой говорил, что заметить почти невозможно, и был прав. Можно только почувствовать. Взгляд недостаточно подвижный, это всем известно; намек на восковую бледность под румянцем, но если не знать заранее, не поймешь. Кляйн попытался представить краснолицего рыжеволосого археолога, нарушителя покоя курганов, в постели с Сибиллой. Что в таких случаях делают покойники? Даже Джиджибой не знает точно. Он что-то говорил про руки, глаза, шепот и улыбки — насчет гениталий Джиджибой сомневается.
Он любовник Сибиллы, сказал себе Хорхе Кляйн. Почему мне от этого так плохо? Мыс Сибиллой не хранили абсолютной верности друг другу — в наши дни все так живут. Но почему я уверен, что меня победил — разбил на голову — покойник?
— Невозможно? — переспросил Кляйн.
— Она сказала именно так.
— Неужели я не могу поговорить с ней? Всего десять минут.
— Это невозможно.
— Хорошо. Я хочу посмотреть на нее, всего несколько секунд. Просто хочу узнать, как она выглядит.
— Вам не кажется унизительным тратить столько сил ради взгляда издалека?
— Кажется.
— И вы все равно хотите?
— Да.
— Ничем не могу вам помочь. Мне очень жаль,— вздохнул Захариас.
— Может, Сибилла слишком устала с дороги и завтра передумает?
— Не знаю. Почему бы вам не подойти завтра?
— Вы... были очень любезны, спасибо.
— Denada.
— Не хотите выпить?
— Спасибо,— покачал головой Захариас.— Я не пью с тех пор, как...— Он улыбнулся.
Между тем, от рыжего археолога попахивало. Виски? Ладно. Что остается Хорхе Кляйну? Он уйдет.
Водитель, ожидавший Кляйна у гостиницы, высунул голову в окошко такси.
— Может, прогулку по острову, сэр? — с надеждой спросил он.— Гвоздичные плантации, стадион.
— Видел уже,— ответил Кляйн. Потом пожал плечами: — Хорошо, давайте на пляж.
Вечер он провел, глядя на мелкие бирюзовые волны, лижущие розовый песок. Наутро Кляйн вернулся к отелю Сибиллы, но там уже никого не было. Все пятеро улетели в Дар-эс-Салам вчера вечером, извиняющимся тоном объяснил клерк у стойки. Когда Кляйн захотел позвонить, клерк указал ему на древний аппарат в нише у бара.
— Что происходит? — потребовал Кляйн, дозвонившись до Барвани.— Вы говорили, они останутся не меньше чем на неделю!
— Увы, сэр, ни на что нельзя полагаться,— печально ответил Барвани.
4
— Если речь идет о смерти, кто может сказать, как будет правильно, мой друг? — Джиджибой улыбнулся,— Когда я был мальчишкой в Бомбее, наши соседи-индусы еще практиковали сати. Это когда вдову сжигают на погребальном костре ее мужа. Не слишком ли много мы взяли бы на себя, назвав их варварами? Но мы их так называли.— В глазах Джиджибоя вспыхнули озорные искорки,— Когда они не могли нас слышать. Не хочешь ли еще карри?
Кляйн поймал себя на желании вздохнуть. Он уже наелся, и блюдо оказалось для него нестерпимо острым, но гостеприимству Джиджибоя нелегко было противостоять: при всей внешней ненавязчивости оно подавляло. Отказ показался бы самому Кляйну богохульством, и он покорно кивнул. Взяв большую ложку, Джиджибой с улыбкой поднялся из-за стола, и на тарелке Кляйна немедленно появилась горка риса, тут же спрятавшаяся под остро приправленным мясом ягненка. Жена Джиджибоя, хотя ее ни о чем не просили, вышла на кухню, вернулась с запотевшей бутылкой «Хейнекена» и поставила пиво перед Кляйном, лукаво улыбаясь. Эта два парса — замечательные хозяева и понимают друг друга без слов.
Красивая пара, даже удивительная. Джиджибой высокий и стройный, нос у него орлиный, кожа очень смуглая, волосы черные как смоль, великолепные усы, руки и ноги небольшие и деликатные. Всегда вежлив и сдержан, двигается порывисто, почти нервно. Кляйн сказал бы, что ему пятый десяток, но ошибиться можно лет на десять в любую сторону. Жена — как ее зовут? — гораздо моложе, почти такая же высокая, гораздо светлее мужа и с великолепными формами. Всегда одета в шелковое сари. Сам Джиджибой предпочитает западный деловой костюм, только эта пиджаки и галстуки лет двадцать как вышли из моды. Кляйн ни разу не видел ни его, ни ее с непокрытой головой: хозяйка всегда в белом льняном платке, хозяин — в парчовой ермолке, что делает его похожим на левантийского еврея. Детей нет, но им хватает друг друга: совершенный союз, когда два человека образуют единую и неделимую сущность. Точно также, как Хорхе Кляйн и Сибилла в свое время.
— А у вас как принято?..— поинтересовался Кляйн.
— О, совсем по-другому, оригинальнее не придумаешь! Ты знаком с нашими погребальными обычаями?
— Оставлять покойников на поверхности?
— Древнейшая схема повторного использования,— кивнула супруга Джиджибоя.
— Башни молчания,— сказал хозяин, отходя к широкому окну гостиной, откуда было видно море ослепительных огней Лос-Анджелеса.
Дом Джцджибоя, сплошь стекло и красное дерево, стоял на сваях на самом гребне Бенедикт-Кэньон, сразу под Малхолландом. Отсюда видно все — от Голливуда до Санта-Моники.
— В Бомбее этих башен пять,— продолжал Джиджибой.— Они идут по горной гряде Малабар-Хилл, откуда видно Аравийское море. Им не одна сотня лет. Это круглые платформы диаметром около трехсот футов, окруженные стеной двадцати или тридцати футов в высоту. Знаешь, что делают, когда парс умирает?
— Не так много, как хотелось бы.
— Когда парс умирает, профессиональные носильщики несут его к одной из башен на железных носилках. Похоронная процессия движется следом; люди идут парами, каждую пару соединяет белый платок, который они держат в руках. Это очень красиво, дорогой Хорхе. В каменной стене есть ворота, через которые усопшего заносят внутрь. Кроме носильщиков, никто не имеет права заходить в ограду башни. Круглая платформа внутри выложена большими каменными плитами и состоит из трех кругов с неглубокими выемками для тел. Снаружи кладут мужчин, в среднем кругу — женщин, а во внутреннем — детей. В садах вокруг башен, на высоких пальмах, гнездятся стервятники. Как только усопшего кладут на место упокоения, они поднимаются в воздух. Спустя час или два от мертвеца остаются одни кости. Потом, когда кости высохнут на солнце, их сбрасывают в глубокий колодец в центре платформы. Бедные и богатые вместе обращаются в прах.
— И всех парсов хоронят именно так?
— Вовсе нет. Ты ведь знаешь, древние традиции рушатся в наши дни. Молодежь нередко предпочитает кремацию и даже обычное погребение в земле. Но многие из нас по-прежнему находят древний обычай прекрасным.
— Прекрасным?
— Захоронение в земле во влажном тропическом климате способствует распространению опасных болезней,— негромко объяснила хозяйка.— Предавая тело огню, мы пускаем на ветер то, из чего оно состоит. Голодные же птицы управляются с останками быстро и чисто, и ничего не пропадает из круговорота веществ: Разве это не окончательное равенство, когда кости всех членов общины смешиваются в общем колодце?
— Стервятники не разносят заразу?
— Нет,— решительно ответил Джиджибой.— Нашими болезнями они не болеют.
— Значит, вы оба хотите, чтобы ваши тела перевезли в Бомбей, когда...— Кляйн поперхнулся.— Видите, как ваш огненный карри влияет на мои манеры! — Кляйн выдавил кривую улыбку,— Простите! Гость в доме интересуется похоронными планами хозяев.
— Смерть нас не пугает, дорогой друг! — Д жид жибой негромко рассмеялся.— Стоит ли говорить, что она естественна? Приходим на время, уходим навсегда. Когда придет наш срок, мы удалимся в Башню молчания.
— Гораздо лучше «ледяного города»,— добавила хозяйка неожиданно резко.
Кляйн раньше не замечал за ней такой эмоциональности.
Отвернувшись от окна, Джиджибой грозно посмотрел на супругу; такое Кляйн тоже увидел впервые. Ему показалось, что нити стройной паутины изысканной вежливости, которую хозяева плели весь вечер, рвутся и путаются. Явно нервничая, Джиджибой составил в стопку пустые тарелки.
— Она не хотела тебя обидеть,— сказал Джиджибой после неловкой паузы.
— Что же тут для меня обидного?
— Та, кого ты любишь, выбрала для себя «ледяной город». Моя супруга выразила отвращение к этому пути, и это можно счесть недопустимой невежливостью.
— Она имеет право относиться к идее воскрешения как угодно. Мне только странно...— Кляйн замялся.
— Что именно?
— Неважно.
— Не стесняйся, мы же старые друзья.
— Мне хотелось бы понять,— начал Кляйн, осторожно подбирая слова,— не слишком ли тебе тяжело посвящать всю жизнь мертвым? Изучаешь, душу на них тратишь, ничем другим не занимаешься, в то время как твоя жена относится к обитателям «ледяных городов» с презрением и отвращением. Если мертвецы ей омерзительны, не отталкивает ли твоя работа вас друг от друга?
— Ну, если ты об этом...— Джиджибой явно успокоился.— Мне идея воскрешения нравится еще меньше, чем ей.
— Вот как? — Кляйн не ожидал такого поворота.— Если тебе противно, ради чего ты за это дело взялся?
— Не хочешь ли ты сказать, что для ученого обязательна преданность объекту изучения? — искренне удивился Джиджибой,— Ты вот, кажется, еврей, а диссертацию защитил, если я ничего не путаю, по истории Третьего рейха.
— Ладно, убедил,— поморщился Кляйн.
— Для меня как социолога субкультура мертвецов — неодолимый соблазн. Разве не поразительно, что на глазах у всех возникает абсолютно новая сторона человеческого бытия? Разве не потрясающее везение, что это случилось в начале моего профессионального пути? Для меня нет более благодарной темы. Однако я не имею ни малейшего желания когда-либо воскреснуть таким способом. Для меня и моей супруги — Башня молчания, жаркое солнце, всегда готовые служить стервятники и окончательное забвение.
— Для меня это неожиданно, если бы я знал получше теологию парсов, мог бы догадаться, что...
— Ты не понимаешь. Наше неприятие не имеет отношения к теологии. Во-первых, нам просто не хочется заглядывать дальше отпущенного срока. Это личное. Во-вторых, у меня есть серьезные сомнения насчет последствий практики воскрешения для общества в целом. Присутствие мертвецов среди нас порой приводит меня в отчаяние. Как частное лицо, я их побаиваюсь. Мне совсем не нравится культура, которую они создают. Мне отвратительно...— Джиджибой оборвал сам себя.— Извини. Слишком сильное слово, наверное. Видишь, как все сложно? Парадоксальная смесь влечения и отвращения. Вот меня и разрывает между двумя полюсами. И зачем я это тебе говорю? Если не расстрою, то уж точно не развеселю. Расскажи лучше про Занзибар!
— Ничего интересного, к сожалению. Две недели ждал, когда она появится, потом не смог даже близко подойти и вернулся обратно. Проследил до самой Африки, но увидеть не вышло даже мельком.
— Как печально, дорогой Хорхе.
— Она не вышла из номера. А мне не позволили к ней подняться.
— Не позволили? Кто?
— Ее, как бы их назвать, свита. Сибилла путешествовала в компании четырех других мертвецов. Трое мужчин и одна женщина. Она поселилась в одном номере с Захариасом — это бывший археолог. Он меня к ней не пустил, очень ловко. Вел себя так, будто Сибилла — его собственность. Может быть, так и есть. Что скажешь, Джиджибой? Мертвецы женятся? Можно считать Захариаса новым мужем Сибиллы?
— Вряд ли. Понятие супружества у мертвецов не в ходу. Между ними складываются те или иные отношения, но пары возникают крайне редко, а вернее всего — никогда. Зато они создают псевдосемейные группы из трех-пяти человек, которые...
— Хочешь сказать, все четверо — ее любовники?
— Кто может знать? — развел руками Джиджибой.— В физическом смысле — едва ли, но даже тут ничего нельзя утверждать. Захариас, судя по всему, связан с ней какими-то узами. Остальные компаньоны могут быть членами псевдосемьи, а могут и не быть. У меня есть основания полагать, что в определенные моменты каждый мертвец может объявить всех остальных своей семьей. Увы, мы их наблюдаем и воспринимаем, в лучшем случае, через тусклое стекло.
— Для меня и это было бы неплохо. Я даже не знаю, как Сибилла теперь выглядит.
— Наверняка не хуже, чем при жизни.
— Ты мне говорил. Только мне надо самому увидеть. Не представляешь, как нужно. Если бы ты знал, как больно...
— Ты хочешь увидеть Сибиллу прямо сейчас?
— Как увидеть? — изумился Кляйн.— Не хочешь ли ты сказать, что она...
— Прячется в соседней комнате? Нет, конечно. Но небольшой сюрприз у меня найдется. Пошли в библиотеку!
Небольшой кабинет от пола до потолка был заставлен книгами на разных языках: не только на английском, французском и немецком, но и на санскрите, хинди, гуджарати и фарси. Крошечная колония бомбейских парсов не расставалась ни с одним языком, попавшим в их поле зрения.
Отодвинув высокую стопку специальных журналов, Джиджибой вытащил обзорный куб, включил подсветку и вручил его Кляйну.
В центре ослепительно четкой голограммы, посреди бесконечной равнины, стояли три фигуры. Над гладким, без единого деревца, морем зеленой травы синело пустое небо. Слева Захариас возился с затвором тяжелой винтовки, не глядя в объектив. Справа стоял крепкий коренастый мужчина с грубым лицом, бледным по контрасту с черными волосами — густая борода до ноздрей. Кляйн его узнал: Энтони Гракх. Рядом стояла Сибилла в брюках цвета хаки и белой куртке. Гракх показывал пальцем куда-то за пределы поля зрения камеры, а Сибилла целилась туда из винтовки, почти такой же большой, как у Захариаса.
Кляйн повертел куб, разглядывая лицо Сибиллы с разных сторон. От этого зрелища пальцы его сделались неуклюжими, а ресницы задрожали. Джиджибой не обманул: она не утратила своей красоты. Но это была совсем другая Сибилла. Тогда, в гробу, Сибилла казалась безупречной мраморной копией самой себя. Она походила на статую и сейчас: маска лица, два таинственных омута, затянутых льдом, вместо глаз, загадочная, едва заметная улыбка на губах. Смотреть на такую Сибиллу, чужую и незнакомую, было страшновато. Может, она не казалась бы окаменелой, если бы не целилась так сосредоточенно. Поворачивая куб так и эдак, Кляйн разглядел наконец, куда она целилась: на самом краю голограммы топталась странная птица. Крупнее индюшки, круглая как мешок, оперение серое, хвост и грудь грязно-белые, крылья белые с желтым, а ноги короткие и смешные, в желтых чешуйках. Эта птица с огромной головой и черным коротким клювом выглядела важно и комично. Она не подозревала, что минуты ее сочтены. Еще одно отличие: старая Сибилла не стала бы никого лишать жизни ради забавы. Сибилла-охотница, Сибилла — богиня Луны, Сибилла-Диана.
Потрясенный Кляйн спросил Джиджибоя:
— Где это снимали? Сафари в Танзании?
— Да, в феврале. Этот белый охотник — их проводник...
— Я его знаю. Гракх, один из компаньонов Сибиллы в Занзибаре.
— Он старший егерь охотничьего заповедника близ Килиманджаро. Заповедник обслуживает исключительно мертвецов. Одно из самых странных проявлений их субкультуры: они охотятся только на животных, которые...
— Откуда у вас эта голограмма?
— Ее сделала Нерита Трейси, компаньон Сибиллы.
— Да, в Занзибаре я ее видел. Но как вышло, что...
— Ее друг является моим информатором. Очень важный ресурс для исследований. Несколько месяцев назад я попросил его добыть для меня такую голограмму. Не сказал, конечно, что картинка нужна тебе. По-моему, ты чувствуешь себя нехорошо, мой Друг.
Кляйн кивнул, опустив веки, будто прятал глаза от африканского солнца на голограмме.
— Мне нужно с ней встретиться,— бесцветным голосом объявил Кляйн.
— Было лучше оставить эту мысль.
— Нет.
— Не знаю, как убедить тебя в том, что это опасная и бессмысленная фантазия.
— Даже не пытайся. Это необходимо, понимаешь? Необходимо.
— И с чего ты думаешь начать?
— С «ледяного города» Сион.
— Ты уже там был. Тебя просто не пустят.
— Еще как пустят. Разве они отказывают мертвецам?
— Ты хочешь отдать сдою жизнь? — Парс заморгал.— Такой у тебя план? Хорхе, правильно ли я тебя понял?
— Вовсе нет! — рассмеялся Кляйн.
— Тогда объясни.
— Я думаю туда внедриться. Прикинусь одним из них. Проникну в «ледяной город», как неверный проникает в Мекку. Ты поможешь мне? — Кляйн схватил Джиджибоя за руку.— Научишь их жаргону и обычаям?
— Они тебя мгновенно раскусят.
— А если нет? Если я успею найти Сибиллу?
— Это чистое безумие.
— Пусть так, неважно. Ты знаешь больше других. Могу я рассчитывать на твою помощь?
Мягко освободив руку из хватки Кляйна, Д жиджибой отошел к стене кабинета. Наведя порядок на одной из книжных полок, он сказал:
— В моих силах сделать для тебя не так уж много. Мои знания обширны, но недостаточно глубоки. Но если ты решил, есть еще одна возможность. Я представлю тебя тому, кто способен помочь. Это мертвец, один из моих информаторов, не признающий авторитета отцов-проводников. Мертвец, но не из их числа. Может быть, ему удастся обучить тебя всему необходимому.
— Вызови его! — потребовал Кляйн.
— Должен тебя предупредить: он непредсказуем, неистов и ненадежен. Нормальные человеческие ценности для него не имеют значения в нынешнем состоянии.
— Просто вызови его.
— Если бы я мог тебя отговорить...
— Вызови его.
5
Грозя носильщикам, Гракх кричит:
— Shika njia hii up!
Трое поворачивают, двое продолжают идти как ни в чем не бывало.
— Ninyi nyote! — кричит Гракх,— Fanga kama hivi!
Качая головой, он сплевывает и вытирает пот. По-английски, вполголоса, чтобы не услышали носильщики, добавляет:
— Делайте, как вам сказано, черные бездельники, не то до заката станете еще мертвее меня!
— Ты всегда с ними так разговариваешь? — смеется Сибилла.
— Стараюсь быть мягче, но толку от этого никакого. Пошли, нам от них отставать ни к чему.
После восхода и часа не прошло, а на сухой равнине между Килиманджаро и Серенгети солнце уже палит вовсю. Гракх ведет охотничий отряд к северу, сквозь высокую траву, по следу квагги. Идти по следу — нелегкая работа, и носильщики норовят уклониться в сторону, где у оврага есть тень в густой чаще терновника. Гракху приходится постоянно следить, чтобы они шли куда надо. Гракх кричит на носильщиков свирепо, как на упрямый скот, говорит о них презрительно, но Сибилле кажется, что это часть спектакля, в котором Гракх играет роль белого охотника. Когда на него не смотрят, Гракх добродушно поддразнивает носильщиков на суахили, общается с ними легко и непринужденно. Носильщики тоже играют роль, изображая, в зависимости от обстоятельств, то умудренных опытом знатоков буша, то бесхитростных дикарей, годных только носить тяжести. Но клиенты сегодня совсем не те, что во времена Хемингуэя: это мертвецы, и носильщикам приходится скрывать страх. Сибилла замечает: если носильщику случается коснуться мертвеца, он бормочет молитву и теребит амулет. Иногда она ловит взгляд, полный неподдельного ужаса — а может быть, отвращения. Гракх для них не друг, как бы он ни был с ними прост и весел. Носильщики видят в нем грозного чародея, а в клиентах — злых духов во плоти.
Охотники продвигаются вперед. Все молча обливаются потом: впереди носильщики с оружием и припасами, за ними Гракх, Захариас, Сибилла, Нерита и Мортимер. Нерита постоянно щелкает камерой.
По синему небу ползут клочья белых облаков; трава очень густая, так как в декабре прошли обильные, по сравнению с прошлыми годами, дожди. В траве кипит полускрытая жизнь: цесарок, белок и шакалов можно увидеть лишь мельком. Появляются и животные покрупнее: три надменных страуса, парочка гиен и газели Томсона, подобные золотой реке на безводной равнине.
Вчера Сибилла видела двух бородавочников, семейство жирафов и сервала — изящную большеухую кошку, похожую на маленького гепарда. Охотиться на них нельзя, можно только на животных, специально разведенных для этого в заповеднике. Фауна Африки — то есть все звери, которые жили здесь до того, как мертвецы взяли этот участок земли в аренду у масаев,— находится под защитой правительственного постановления. Масаям разрешено охотиться на львов, поскольку это их земля, но львам мало что угрожает: масаев осталось совсем мало. Вчера Сибилла видела их впервые: пятеро рослых красивых мужчин, нагих под красными накидками, шли по бушу вдумчиво и не спеша. Издали они выглядели прекрасно, особенно когда стояли на одной ноге, опираясь на копье. Вблизи оказалось, что у масаев плохие зубы, рябые лица, а стройное тело уродуют грыжи. Они предложили купить копья и бисерные воротники за несколько шиллингов, но сафари уже началось с покупки сувениров в Найроби — по гораздо более высоким ценам.
Все утро они преследуют кваггу. Г ракх время от времени показывает то отпечаток копыта, то кучку навоза.
— Откуда нам знать, что это не зебра? — ворчит Захариас. Это ему загорелось подстрелить кваггу.
— Не сомневайся! — Гракх подмигивает,— Зебры там тоже есть, но свою кваггу ты получишь, гарантирую.
Нгири, старший носильщик, оборачивается.
— Piga quagga m’uzuri, bwana,— говорит он Захариасу, улыбается и тоже подмигивает.
Сибилле видно, как лучезарная улыбка носильщика гаснет мгновение спустя, будто заряд храбрости иссяк. На черном лице проступает печать ужаса.
— Что он сказал? — спрашивает Захариас.
— Что тебе достанется замечательная квагга,— переводит Гракх.
Последняя дикая квагга была убита примерно в тысяча восемьсот семидесятом; осталось три экземпляра в европейских зоопарках — одни кобылы. Кваггчуть не истребили буры, которые скармливали их нежное мясо рабам-готтентотам и делали из полосатых шкур мешки для зерна и сапоги. В лондонском зоопарке последняя квагга умерла в тысяча восемьсот семьдесят втором, в берлинском — в тысяча восемьсот семьдесят пятом, в амстердамском — в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Живую кваггу вновь увидели только в тысяча девятьсот девяностом году — результат генетических манипуляций и ретроспективной селекции. В этом самом заповеднике, именно тогда созданном для особых клиентов.
Скоро поддень, но еще не прозвучал ни единый выстрел. Животные прячутся, их теперь не увидишь, пока тени не начнут удлиняться. Пришло время разбивать лагерь, доставать пиво и бутерброды, травить охотничьи байки о свирепых буйволах и раздражительных слонах... Нет, еще не пришло: с вершины невысокого холма, на который успел подняться отряд, видна стайка страусов и стадо из нескольких сотен зебр. При виде людей страусы начинают неторопливо отходить, но зебры продолжают пастись как ни в чем не бывало.
— Piga quagga, bwana,— показывает пальцем Нгири.
— Обыкновенные зебры,— откликается Захариас.
— Нет,—Гракх качает головой.—Слушайте!
Поначалу никто ничего не слышит. Потом до ушей Сибиллы доносится необычное лающее ржание. Странный, затерявшийся во времени зов, крик твари, до сегодняшнего дня неведомой Сибилле. Песнь мертвых? Вот, Нерита услышала, и Мортимер тоже. Наконец, услышал Захариас. Гракх кивает в сторону неглубокой ложбинки: там среди зебр пасутся полдюжины очень похожих на них лошадок. Квагга выглядит как неоконченная зебра — полосы только на голове и плечах, чепрак светло-коричневый, ноги белые, а грива темно-коричневая с бледными полосками. Шерсть на солнце блестит слюдяными искорками. Время от времени одно из животных поднимает голову, и раздается то самое прерывистое, свистящее фырканье. Голос квагги. Голос пришельцев из прошлого, которых тоже воскресили — по-своему.
По сигналу Гракха партия разворачивается полукругом на вершине холма. Приняв от Нгири громоздкую винтовку, Захариас опускается на колено, целится.
— Не торопись,— советует Гракх,— У нас целый день впереди.
— Неужели похоже, что я спешу?
Зебры заслонили собой табунчик квагг, будто знают, что те нуждаются в защите. Зебр убивать не положено. Медленно тянутся минуты; наконец зебры расступаются, и Захариас нажимает на спусковой крючок.
Услышав грохот выстрела, полосатые лошади брызнули во все стороны, сбивая с толку неистовым калейдоскопом черного и белого. На очистившемся поле осталась лежать на боку одна квагга. Животное совершило свой переход в царство мертвых, но Сибиллу это не возмущает. Прежде любая смерть была для нее страшна и отвратительна, но не теперь.
— Piga m’uzuri! — ликуют носильщики.
— Kufa,— кивает Гракх.— Хороший выстрел. Твой законный трофей.
Нгири снимает шкуру быстро и ловко. В лагере у склонов Килиманджаро сегодня на ужин печеная квагга, для мертвецов и для носильщиков. Хорошее мясо, сочное и пряное.
На следующий день, ближе к вечеру, отряд переходит вброд прохладную речку. Среди деревьев с расширяющимися кверху кронами и плоскими вершинами охотники встречают настоящее чудовище: косматую тушу, отдаленно похожую на медведя, ростом до пятнадцати футов. Опираясь на толстый тяжелый хвост, зверь прихватывает верхние ветки длинными лапами с жуткими серпообразными когтями. Добычу, состоящую из листьев и мелких сучьев, пожирает с жадностью. Бегло оценивает пришельцев маленькими туповатыми глазками и возвращается к еде.
— Большая редкость,— объясняет Гракх.— Порой охотники обходят заповедник вдоль и поперек, но так и не находят это чучело. Вы видели подобное уродство?
— Что это такое? — спрашивает Сибилла.
— Мегатерий. Гигантский земляной ленивец, водился когда-то в Южной Америке. Не местный, конечно, но мы на это не смотрим, если речь идет об охотничьих угодьях. У нас их всего четыре, и я даже не представляю, сколько стоит лицензия на отстрел одного экземпляра. До сих пор никто не интересовался. И не думаю, что найдется любитель.
Сибилле интересно, куда надо стрелять, чтобы убить это чудовище. Точно не в голову: пуля не найдет мозг величиной с горошину. Да и кому интересно охотиться на такую тварь?
Посмотрев, как мегатерий калечит дерево, партия движется дальше. На закате Гракх показывает им еще одно чудо: бледный купол вроде гигантской дыни на травянистой кочке у ручья.
— Яйцо страуса? — предполагает Мортимер.
— Горячо. Почти правильно. Яйцо моа, самой большой птицы в мире. Моа вымерли в Новой Зеландии, в восемнадцатом веке.
— Могу себе представить, какой омлет получится! — Нерита стучит пальцем по скорлупе.
— Да, на отряд из семидесяти пяти человек вполне достаточно,— кивает Гракх.— Два галлона жидкости, не меньше. Но трогать его мы не будем: естественный прирост дичи необходим для заповедника.
— А где мама моа? — спрашивает Сибилла.— Она ведь не должна бросать яйца.
— Моа не слишком сообразительные,— отвечает Гракх.— Одна из причин, по которой они вымерли. Наверное, ищет, чего бы пожрать. Кстати...
— О господи! — вырывается у Захариаса.
Моа внезапно появляется из-за деревьев, возвышаясь над охотниками, как пернатая гора в лучах заходящего солнца. Это страус, но какой! Ростом в двенадцать футов, с длинной мощной шеей, крепкими когтистыми ногами и тяжелым шарообразным телом. Птица Рух из истории о Синдбаде-мореходе — та самая, что уносила в когтях слона!
Птица печально смотрит на мелких тварей, собравшихся вокруг ее яйца, и выгибает шею, будто хочет атаковать. Захариас тянется к винтовке, но Гракх останавливает его руку: моа, оказывается, всего лишь протестует. Раздается тоскливое мычание, но не более того. Моа не шевелится.
— Отступайте спиной, без резких движений,— инструктирует Гракх.— Моа не нападет, но не попадитесь ей под ноги. Один пинок убьет кого угодно.
— Я бы взял лицензию на моа,— объявляет Мортимер.
— Их скучно стрелять. Они просто стоят и ждут пули. Та дичь, что предназначена для тебя, поинтереснее.
Мортимеру предназначен зубр, могучий бык европейских лесов. Его упоминали Цезарь и Плиний, на него охотился Зигфрид, а к тысяча шестьсот двадцать седьмому году зубр исчез с лица Земли. Теперь стадо зубров, вызванное к жизни колдовством генетиков, разместилось на равнинах Восточной Африки. Держатся они обособленно, живут на лесистых плоскогорьях в нескольких днях пути от пастбищ, где остались квагги и гигантские ленивцы.
На опушке охотников встречает хор павианов, длинноухие слоны, а немного подальше, где солнце пробивается сквозь листья, стоит великолепная антилопа бонго с длинными кривыми рогами. Гракх ведет их вглубь леса, соблюдая осторожность: здесь небезопасно. Носильщики неслышно, как черные призраки, расходятся в стороны, образуя боевое охранение. Друг с другом и с Гракхом они общаются условным свистом. Оружие каждый держит в руках. Сибилла представляет, как сейчас в ветвях над головой покажется леопард, а в кустах зашуршит кобра, но ей не страшно. Впереди открывается поляна.
— Зубры,— говорит Гракх.
Действительно, десяток мускулистых длиннорогих животных пасется, объедая кустарник. Почуяв запах пришельцев, зубры фыркают, поднимают головы, смотрят угрожающе. Гракх и Нгири переглядываются, Гракх кивает Мортимеру.
— Сейчас их слишком много. Подождем, пока станет поменьше.
Мортимер нервно улыбается: ему известно, что зубры могут атаковать без предупреждения. Пять или шесть животных скоро покидают поляну, другие отходят на дальнюю опушку, только старый угрюмый бык не двигается и глядит с подозрением. Гракх переносит тяжесть своего грузного тела с пятки на носок. Сибилле он кажется воплощением готовности.
— Пора,—командует Гракх.
В тот же момент бык молниеносно бросается на людей, выставив вперед острые, как пики, рога. Мортимер стреляет. Пуля попадает зубру в плечо. Правильный, грамотный выстрел, но бык не останавливается. Мортимер стреляет еще раз, уже не так удачно, попадает в брюхо, и тогда открывают огонь Гракх и Нгири — не по быку, а поверх голов остальных, чтобы отогнать зверей. Рискованный прием срабатывает: стуча копытами, зубры исчезают в лесу. Подстреленный Мортимером бык все еще идет на охотника, но шатается и замедляет скорость. Он падает почти под ноги Мортимеру и опрокидывается на спину, проткнув последний раз дерн острым копытом.
— Kufa,— кивает Нгири.— Piga nyati m’uzuri, bwana.
— Piga,— ухмыляется Мортимер в ответ.
— Интереснее, чем моа? — Гракх жестом приветствует победителя.
— Вот и моя дичь! — объявляет Нерита три часа спустя, указывая на дерево у дальней опушки леса.
В кроне этого дерева голуби гнездятся сотнями, будто на ветвях растут не листья, а птицы. У голубок серое брюшко и светло-коричневая спинка, лоснящееся оперение самцов сверкает всеми цветами радуги: синяя спинка и крылья, грудка цвета красного вина, шейка переливается бронзой и зеленью, а глаза — глаза поражают больше всего, оранжевые и яркие, как огонь.
— Точно,— соглашается Гракх.— Ты нашла своего странствующего голубя.
— Что за удовольствие убивать голубей на дереве? — недоумевает Мортимер.
— Что за удовольствие остановить быка пулей? — ядовито возражает Нерита.
По ее сигналу Нгири стреляет в воздух; голуби поднимаются на крыло и летают кругами, не поднимаясь высоко.
Полторы сотни лет назад в лесах Северной Америки никто и не думал поднимать их на крыло ради спортивного интереса: голуби были пищей, а не развлечением. Стреляя птицу прямо на деревьях, один охотник мог добыть несколько тысяч штук за один день. Потребовалось всего пятьдесят лет, чтобы стаи, заслонявшие солнце, исчезли навсегда. Зато сегодня у Нериты есть спортивный интерес. Есть и возможность продемонстрировать навыки. Она стреляет из помпового ружья, работая цевьем; перезаряжает, стреляет снова; птицы падают на землю. Когда стихает последний выстрел, носильщики собирают голубей, сворачивая им шеи для верности. Нерита добывает свою дюжину, в полном соответствии с лицензией: пару на чучела, остальные на ужин. Вернувшиеся в родные гнезда голуби смотрят на людей мирно, без упрека.
— Они очень быстро размножаются,— объясняет Гракх.— Если не проследить, захватят всю Африку.
— Не беспокойся,— смеется Сибилла.— Справились с ними один раз, а если надо, повторим.
Выбор Сибиллы — додо. В Дар-эс-Саламе, при оформлении лицензий, над этим выбором смеялись: додо — жирная беспомощная птица, не способная ни летать, ни бегать. Мозгов не хватает даже на то, чтобы заметить опасность. Сибилла пропустила насмешки мимо ушей.
Додо для нее — сущность и образец ухода в никуда, прототип смерти. А спортивного интереса у Сибиллы нет. Охота для нее — не самоцель.
По тропам заповедника Сибилла идет, как во сне. Являются разные картины: земляной ленивец, большая гагара, квагга, моа, вересковая куропатка, яванский носорог, гигантский броненосец и многие другие. Это место — обитель призраков. Мастерство инженеров-генетиков не имеет предела. Когда-нибудь заповедник предложит своим клиентам трилобитов, тираннозавров, мастодонтов, саблезубых тигров и даже — почему бы нет? — австралопитеков и неандертальцев, стадами и племенами. Для увеселения мертвых, чьи забавы по большей части мрачны. Сибилле интересно, можно ли считать убийством уничтожение этих лабораторных продуктов. Живые ли это существа? Может, это биороботы? Нет, решает Сибилла, они по-настоящему живые. Едят, размножаются, имеют стандартный обмен веществ. Они ощущают себя живыми целиком и полностью — стало быть, они реальны. Возможно, реальнее мертвецов, населяющих собственные тела, сброшенные за ненадобностью.
— Ружье! — требует Сибилла у ближайшего носильщика.
Вот она, додо, уродливая и смехотворная. Переваливается с боку на бок в густой траве. Сибилла прицеливается.
— Погоди! — кричит Нерита.— Я хочу это снять.
Нерита очень аккуратно пристраивается между птицей и группой охотников, немного в стороне, чтобы не мешать стрельбе и не спугнуть додо. Но птица, кажется, ничего и никого не замечает. Додо торопится, будто несет верительные грамоты посла царства тьмы, возглашающего добрую весть о грядущем упокоении тем, кто еще не вымер.
— Очень хорошо! — объявляет Нерита.— Энтони, покажи пальцем на додо, пожалуйста, будто только сейчас увидел. Кент, сделай вид, что занимаешься винтовкой. Сибилла, а ты просто целься! Вот так!
Щелкает камера, звучит выстрел.
— Kazi imekwisha,— объявляет Гракх.— Работа окончена.
6
— Я бы на твоем месте слушал, что говорит Джиджи,— сказал Долороса.— В «ледяном городе» тебя расколют за десять минут. Вернее, запять.
Человек Джиджибоя оказался встрепанным коротышкой лет за сорок, с неопрятной копной волос на голове и широко расставленными горящими глазами. Из-под землистой кожи выпирали крепкие скулы. Остальные мертвецы, когда-либо попадавшиеся на глаза Кляйну, вблизи отличались внешней невозмутимостью, можно сказать, неземной безмятежностью, но только не этот. Долороса вертелся, трещал суставами пальцев, кусал нижнюю губу. Однако усомниться в его истинной природе было нельзя: не живее Захариаса, Гракха или Мортимера.
— Они меня — что? — спросил Кляйн.
— Расколют. Поймут, что ты не мертвый, так как подделать это интересное состояние невозможно. Господи! Ты будто не понимаешь по-английски! Как тебя зовут? Хорхе? Иностранное имя. Надо было раньше сообразить. Откуда ты?
— Родился в Аргентине, но в Калифорнию меня привезли ребенком, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. Понимаешь, мне все равно. Поймают так поймают. Я хочу поговорить полчаса со своей женой.
— Нет у тебя больше никакой жены, мистер!
— Ладно, я хочу поговорить с Сибиллой Кляйн, моей бывшей женой.
— Уже лучше... Сделаю так, что ты попадешь внутрь.
— Сколько это стоит?
— Можешь не беспокоиться. Я многим обязан Джиджи. Многим, и еще кое-чем сверх того. Во-первых, ты получишь лекарство...
— Лекарство?
— Препарат, который используют агенты казначейства, если им надо просочиться в «ледяной город». От него сужаются зрачки и подкожные капилляры, получается добрый старый зомби. Агентов всегда ловят и выдворяют — с тобой будет то же самое. Но будешь, по крайней мере, знать, что загримировался как следует. Ничего особенного: масляная капсула раз в день перед завтраком.
— Зачем агентам казначейства внедряться в «ледяные города»? — спросил Кляйн у Джиджибоя.
— Затем же, зачем и во все другие места. Шпионить. Им, видишь ли, нужно иметь информацию о финансовых делах мертвецов. А как ее получить, пока Конгресс не принял закона о жизни после смерти? Мертвого по документам человека не посадишь писать декларацию о доходах...— Теперь легенда,— перебил Долороса.— Я могу сделать тебе карту резидента «ледяного города» Олбани, в Нью-Йорке. Умер в конце декабря, воскрешен на Восточном побережье — почему?..
— Потому что я участвовал в ежегодном слете Американско-го исторического общества в Нью-Йорке,— предложил Кляйн,— В качестве профессора современной истории Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе я именно этим и занимаюсь. Из-за рождественских каникул тело не удалось отправить обратно в Калифорнию. Не было мест для гроба ни на одном самолете, вот меня и отвезли в Олбани. Годится?
— Складно врешь, профессор! — осклабился Долороса.— Есть у тебя жилка, точно говорю. Ладно, Олбани. Ты выходишь оттуда впервые, крылышки просушить — так это называется. Когда бабочка выходит из куколки, тельце у нее мягкое, а крылышки влажные. Мир чужой и незнакомый, а ты сам по себе. Сначала надо обсохнуть. Дальше: есть обычаи, словечки, неписаные правила — масонские знаки, в общем. На эту ерунду у нас три дня: завтрашний день, среда и пятница. Заниматься с тобой буду сам, времени должно хватить. А для начала вот тебе основы. Три вещи, о которых нельзя забывать в «ледяном городе». Первое: не задавай прямых вопросов. Второе: не опирайся ни на чью руку. Догадываешься, о чем я? Третье: помни, что для мертвеца вселенная — игрушка из дешевого пластика. Нет для него вещей, которые бы он принимал всерьез.
В начале апреля, прилетев в Солт-Лейк-Сити, Кляйн взял напрокат автомобиль. Шоссе вело мимо Моава на плоскогорье, зажатое между красноватыми горами, где мертвецы построили «ледяной город» Сион. Кляйн уже был здесь поздним летом девяносто первого года, когда жгучее солнце сияло на полнеба и даже закаленный можжевельник изнывал от жажды. Сейчас морозный день клонился к вечеру, бледно светились облака над западными холмами, время от времени сыпал редкий снежок. На экране записной книжки, вделанной в приборную доску, высвечивались дорожные указания Джиджибоя. Пятнадцать миль от города — есть; узкая мощеная дорога, отходящая от шоссе,— есть; неброская табличка «Частная дорога, въезд запрещен» — есть; следующий знак через тысячу ярдов «Ледяной город Сион, допускаются только резиденты» — есть. А сразу за знаком дорогу пересекает зеленый лучик сканера. Из-под земли вырастает автоматический шлагбаум. Раздается голос из невидимого мегафона:
— Если у вас есть разрешение на въезд в «ледяной город» Сион, поместите его, пожалуйста, под правый стеклоочиститель.
В прошлый раз никакого разрешения у Кляйна не было, и он сумел лишь обменяться несколькими словами с невидимым привратником. Правда, удалось выяснить, что Сибилла действительно живет в Сионе.
Сегодня Кляйн положил под правый дворник фальшивую карту резидента, полученную от Долоросы, и через тридцать секунд напряженного ожидания шлагбаум уполз под землю. Дальше узкая дорога извивалась вдоль опушки густого и низкорослого хвойного леса, пока не уперлась в кирпичную стену, уходившую за деревья. Создавалось впечатление, что город окружен стеной целиком, подобно средневековой крепости. Над железными воротами в стене мигнул зеленым огоньком электронный глаз; после непродолжительного сканирования створки откатились в стороны.
Сначала автомобиль Кляйна ехал мимо служебных построек: склады, электрическая подстанция, водонапорная башня, еще какие-то унылые одноэтажные сараи без окон из шлакоблоков. Далее последовали жилые кварталы, такие же уродливые и унылые. Прямоугольная планировка, приземистые, скучные, одинаковые дома. На улицах почти никакого движения, на дюжину кварталов не более десятка пешеходов, не обративших на Кляйна никакого внимания. Вот, значит, где мертвецы проводят вторую жизнь. По собственному выбору. Как объяснить эту нарочитую бесцветность?
Ты никогда нас не поймешь, предупреждал Долороса. Он был прав. Джиджибой говорил, что «ледяные города» не особенно уютны, но такого Кляйн не ожидал. Не город, а ледник какой-то: тишина, стерильная чистота и неподвижность покойницкой. Неудивительно, если подумать. «Ледяной город» — подходящее название. С точки зрения архитектуры он напоминал худшие образцы массовой застройки, но духовная проекция была еще хуже. Гигантский дом престарелых, вот что. Если собрать в одном месте все «Миры досуга» и «Солнечные поместья», именно это и получится. Безрадостные и бездетные приюты для живых покойников другого сорта, ожидающих трубного гласа... Кляйн поежился.
Через несколько минут езды открылась первая картина если не жизни, то хоть какой-то активности: коричневый подковообразный торговый центр с плоской крышей, где ходили по залам покупатели. Что ж, первая проба сил.
Припарковав машину, Кляйн заставил себя войти внутрь. Ему казалось, что налбу унего пульсирует надпись крупными буквами: «МОШЕННИК, ЧУЖАК, ДИВЕРСАНТ, ШПИОН». Хватайте меня, и делу конец, тоскливо подумал Кляйн. Никто, однако, не обращал на него ни малейшего внимания, не замечал пылающих слов на лбу. Что это, интересно? Вежливость? Презрение? Кляйн разглядывал покупателей, как он надеялся, исподтишка. Вдруг Сибилла найдется прямо здесь? Мертвецы ходили, как манекены, не улыбаясь и не разговаривая. Ледяная отчужденность напоминала атмосферу обычного торгового центра в пригороде, доведенную до сюрреализма: Норман Рокуэлл пополам с Дали и де Кирико. В остальном очень похоже на обыкновенный торговый центр: магазины одежды, филиал банка, аудио и видео, закусочная, цветы, театрик, сувениры. Впрочем, главное отличие скоро бросилось в глаза: полная автоматизация. Ни одного продавца, только пульты и экраны. Еще, наверное, батареи скрытых сканеров, чтобы не вводить в искушение... Хотя, кто знает: может быть, склонность к мелкому воровству уходит вместе с первой жизнью?
Покупатели сами выбирали товары и оплачивали их на кассовых автоматах, прикладывая подушечки больших пальцев, чтобы снять деньги с нужного счета. Разумеется. Кто станет тратить драгоценные минуты загробного существования на то, чтобы торчать за прилавком, торгуя теннисными туфлями и сладкой ватой? А жители «ледяного города» вряд ли захотят портить свое уединение, пуская сюда живых людей в качестве рабочей силы. Наверное, кому-то из мертвецов порой приходится работать — иначе как товары попадают на полки? Но в основном все здесь делают машины.
Через десять минут Кляйн начал думать, что родился невидимым для покойников. Как раз в этот миг перед ним остановился лысый широкоплечий мужчина с до странности молодым лицом.
— Меня зовут Пабло,— представился он.— Добро пожаловать в Сион!
Кляйн так растерялся, что едва не «потерял лицо»: чуть не забыл про невозмутимость, приличествующую мертвому. Дружелюбно улыбаясь, Пабло коснулся пальцев Кляйна. К несчастью, с теплотой приветствия убийственно контрастировал холодный и отчужденный взгляд.
— Меня послали, чтобы проводить тебя к жилищу,— сказал Пабло,— Идем, там твой автомобиль.
Не считая указаний повернуть налево или направо, Пабло произнес ровно три фразы.
— Дом воскрешения.
Пятиэтажное здание, приветливое, как любая больница. Стены цвета старой бронзы и черные, как оникс, окна.
— Дом отца-проводника.
Скромный кирпичный дом, как у приходского священника, на краю небольшого садика.
— Ты будешь жить здесь.
С этими словами Пабло вышел из машины и быстрым шагом удалился.
Остановиться Кляйну надлежало в Доме странников — гостинице для приезжих мертвецов. В этом городе безрадостных зданий длинная и низкая постройка из шлакоблоков требовала по-истине крепких нервов, чтобы не опуститься на дно отчаяния. В чем бы ни состояли желания мертвецов, им явно не требовалось архитектурных изысков. Голос из автомата в суровом вестибюле отправил Кляйна в номер: квадратную комнатку с белеными стенами и высоким потолком. Выяснилось, что к услугам гостя имеется коммуникатор с экраном, туалет, узкая кровать, комод, стенной шкаф и маленькое окошко, откуда открывался вид на соседнее здание, ничуть не веселее самой гостиницы.
Никто ничего не сказал про деньги. Может, Кляйн стал гостем города? Никто не сказал вообще ничего. Похоже, его приняли. Недорого, оказывается, стоит уверенность Джиджибоя в том, что самозванца немедленно разоблачат. Или уверенность Долоросы в том, что он расколется через десять минут. Кляйн находится за стенами Сиона уже полчаса. Его раскололи?
— Еда не имеет для нас особого значения,— говорил Доло-роса.
— Но вы едите?
— Конечно. Просто еда не имеет значения.
Для мертвецов — может быть, но пока что не для Кляйна. Без изысков можно обойтись, однако есть нужно, лучше три раза в день. И неплохо бы перекусить прямо сейчас. Что же делать? Заказать обед в номер? Здесь нет прислуги. Первое правило Долоросы: не задавай прямых вопросов. К железному коммуникатору это наверняка не относится. Компьютеры не требуют соблюдения этикета. Правда, голос за экраном может не принадлежать машине; на всякий случай надо использовать лапидарный стиль, который, по словам Долоросы, предпочитают мертвецы.
— Обед?
— Кантина.
— Где?
— Четвертый централ.
Четвертый централ? Очень хорошо. Неужто он не найдет дороги? Переодевшись, Кляйн зашагал по линолеуму длинного коридора в сторону вестибюля. На улице окончательно стемнело, зажглись фонари. Под покровом темноты убожество Сиона больше не резало глаза. Напротив, бездушная регулярность планировки обернулась намеком на божественную симметрию.
На улицах, однако, не было ни номеров домов, ни указателей, ни пешеходов. Десять минут Кляйн шел куда глаза глядят. Он надеялся, за неимением лучшего плана, встретить кого-нибудь, кому тоже нужен четвертый централ. В конце концов он встретил высокую женщину царственного вида, весьма преклонных лет. Но оказалось, что подойти к ней Кляйн не в силах. Он помнил, что ему говорили: не задавай прямых вопросов, не опирайся ни на чью руку. Кляйн шагал рядом с женщиной, не задавая вопросов и не приближаясь вплотную, пока она внезапно не скрылась в одном из домов. Еще десять минут прошли в невеселых размышлениях. Итак, некто прибыл в Сион в первый раз. Живой или мертвый, хоть на какую-то помощь он вправе рассчитывать? Может, Долороса отчасти набивал себе цену.
На ближайшем углу Кляйн решительно приблизился к человеку, прикуривавшему спиной к ветру.
— Простите, не могли бы вы...
— Кляйн? — Мужчина смотрел ему прямо в глаза.— Ну конечно. Никакого сомнения. Значит, ты тоже переплыл реку забвения.
Один из занзибарских компаньонов Сибиллы, сообразил Кляйн. Мортимер, приметливый и сообразительный. Член псев-досемейной группы, что бы это ни значило. Вот и все, сумрачно подумал Кляйн, выдерживая взгляд Мортимера. Сейчас его разоблачат. Семи недель не прошло, как он спорил с Мортимером во внутреннем дворике занзибарского отеля. Этого недостаточно, чтобы умереть, воскреснуть и обсушить крылышки. Однако прошло несколько секунд, а Мортимер ничего не сказал.
— Я только что приехал,— сообщил Кляйн.— Пабло проводил меня в Дом странников, а теперь я ищу кантину.
— Четвертый централ? Тебе повезло. Мне как раз туда.
Ни тени подозрения на лице Мортимера. Может быть, беглая улыбка — единственный и последний знак того, что мертвый распознал живого? Не следует забывать, что для мертвецов вселенная — дешевая игрушка, они ничего не принимают всерьез.
— Я жду Нериту,— сказал Мортимер.— Можно пообедать вместе.
— Меня воскресили в «ледяном городе» Олбани,— без особой надобности объяснил Кляйн. — Я только оттуда.
— Замечательно.
Нерита Трейси вышла из дома на другой стороне: стройная спортивная женщина лет сорока с короткими темно-рыжими волосами. Она быстро подошла к ним.
— Мортимер Кляйн, с которым мы познакомились в Занзибаре. Только что из Олбани, после воскрешения.
— Сибилла наверняка обрадуется,— улыбнулась Нерита.
— Она в городе? — не удержался Кляйн.
Мортимер и Нерита переглянулись. Кляйн чуть не покраснел. Никогда не задавай прямых вопросов! Черт бы тебя побрал, старый информатор!
— Вы скоро увидитесь,— сказала Нерита.— Ну что, идем обедать?
Вопреки ожиданиям Кляйна, кантина оказалась вполне приличным рестораном, куда сразу захотелось войти. Тяжелые темные портьеры разделяли умело спланированное на пяти или шести уровнях помещение на небольшие уютные кабинеты и альковы, обращенные к колодцу — пустому пространству в центре зала. Такой ресторан сделал бы честь роскошному тропическому курорту.
С едой вышло гораздо хуже: стандартные безвкусные блюда с автоматической раздачи. Еще один убийственный контраст. Да, они ничего не принимают всерьез... Выяснилось, что есть хочется не так сильно, как казалось в гостинице. Пока Кляйн ковырялся в тарелке, беседа Мортимера с Неритой летела мимо его ушей со скоростью, в несколько раз превышающей скорость мысли. Приспособиться к такому потоку обрывочных, старательно перемешанных иносказаний, намеков и особых словечек не представлялось возможным. Трудно представить, что они так себя ведут без задней мысли. Мало того, еще время от времени спрашивают: не правда ли? Приходится с умным видом улыбаться и кивать, кивать и улыбаться. Безусловно! Вне всякого сомнения!
Что же происходит? Раскусили и развлекаются? Приняли за своего, во что невозможно поверить? Ему, Кляйну, точно их не раскусить: слишком изысканно играют. Правда, свежеиспеченный мертвец тоже приспосабливается к миру себе подобных. Ему почти также трудно, как и живому.
— Тебе по-прежнему ее ужасно не хватает? — неожиданно просто спросила Нерита.
— О да. Некоторые вещи не желают умирать.
— Умирает все,— сказал Мортимер.— Додо, зубры, Священная римская империя, династия Янь. Падают стены Византии и забывается язык строителей Мохенджо-Даро.
— Что-то остается,— возразил Кляйн.— Великие пирамиды, Янцзы, целакант, наследники питекантропа. Есть вещи, которые выживают сами по себе, есть вещи, которые можно восстановить; забытый язык можно расшифровать. Насколько мне известно, на додо и зубра охотятся в наши дни в одном африканском заповеднике.
— Это копии,— пожал плечами Мортимер.
— Весьма убедительные копии. Ничем не хуже оригинала.
— Тебе устраивает подделка? — спросила Нерита.
— Меня устраивает то, чем можно обладать.
— Убедительная копия ушедшей любви сгодится?
— Вот как... Мне хватит пяти минут разговора. Я согласен.
— Ты получишь свои пять минут. Но не сегодня. Вон там — видишь? Но тебе нельзя беспокоить ее сейчас.
Кляйн посмотрел туда, куда Нерита указала движением головы. В дальнем конце зала, тремя уровнями выше, появились Сибилла и Кент Захариас. Некоторое время они стояли на краю алькова, рассеянно и безучастно глядя вниз, на дно колодца. У Кляйна задергалась щека, и он прикрыл ее рукой, чтобы не выдать себя окончательно. Теперь затрясло ладонь, но незаметно.
Сибилла выглядела подобно богине, открывающей себя почитателям посреди святилища. Нестерпимо прекрасная в своем бледном сиянии, красивее, чем подсказывала и приукрашивала память, зажатая в тиски безвозвратной потери. Кляйну казалось невозможным, что она была когда-то его женой, близкой во многих обличьях. Разве он не видел эти глаза красными и припухшими после ночи над книгами? Разве он не смотрел сверху в это лицо, искаженное страстью, похожей на гримасу боли? Разве она не бывала раздражительной и несправедливой, когда болела? Разве не было у нее недостатков, слабостей, запахов и родимых пятен? Разве не знал он эту возрожденную и воскрешенную по ту сторону реальности богиню — когда она была человеческим существом? Ее ли он искал, подобно святому Граалю, эту Сибиллу?
Безмятежно повернувшись спиной, Сибилла исчезла в глубине занавешенного алькова.
— Она знает, что ты здесь,— сказала Нерита.— Ты с ней встретишься. Скорее всего, завтра.
Мортимер отреагировал непостижимым иносказанием, и прежний разговор между ним и Неритой возобновился. Кляйна затягивало в водовороты их стремительной беседы, он тонул, опускаясь все глубже и глубже. Пытаясь не захлебнуться окончательно, он ни разу не посмотрел туда, где сидела Сибилла. Под конец поздравил себя с маленькой победой в безнадежном предприятии — сойти за покойника.
Лежа на узкой койке в доме странников, Кляйн недоумевал: что же он скажет Сибилле при встрече? И что она ему ответит? Осмелится ли он спросить прямо, хороша ли ее новая жизнь? Лучше ли старой? На самом деле ему ничего не нужно, кроме одного взгляда на ее преображенную сущность. Тем более, что шанс вернуть Сибиллу призрачен. Или он еще надеется? Разумеется, такие допросы выдадут его неуклюжее естество живого человека, неспособного воспринять бытие мертвеца. Впрочем, какие могут быть сомнения? Сибилла и так все сразу поймет. Но что же ей сказать? Что все-таки сказать? Возможен ли такой диалог:
— Скажи, Сибилла, на что похожа твоя нынешняя жизнь?
— Будто плыву под толстым стеклом.
— Не понимаю.
— Там, где я нахожусь, покой, Хорхе. Непостижимый, превосходящий понимание мир. Когда-то казалось, что меня треплет великая буря, что жизнь сгорает в лихорадке. Теперь я нахожусь в центре урагана, в глазу этой бури, где царствует вечное безветрие. Я лишь смотрю; меня никто не терзает и не принуждает.
— Но разве не таким путем приходит бесчувствие? Тебе не кажется, что тебя плотно упаковали и спрятали подальше? Разве плыть под стеклом не значит страдать от изоляции ? От онемения ?
— Тебе может так показаться. Но в моем состоянии нельзя попасть под власть излишнего и необязательного.
— Мне кажется, такое существование ограниченно.
— Меньше, чем могила, Хорхе.
— Я никогда не понимал, зачем ты планировала воскрешение. Ты ведь жила жадно, страстно упивалась каждой минутой. Согласиться на полужизнь, как сейчас...
— Не будь дураком, Хорхе. Быть наполовину живым куда лучше, чем кормить червей. Я была так молода, мне так много оставалось увидеть и сделать.
— Увидеть и сделать, будучи живым наполовину?
— Это твои слова, немой. Я совсем не живая. Не огрызок и не развитие той Сибиллы, которую ты знал. Я другое существо, целиком и полностью. Ни выше, ни ниже старой Сибиллы — просто другая.
— А видишь и чувствуешь — по-другому?
— Совсем по-другому. У меня угол зрения увеличился. Мелочи теперь так и остаются мелочами.
— Можешь привести пример?
— Не хотелось бы. Боюсь, тут нечего объяснять. Умри и будь вместе с нами — поймешь сам.
— Ты знаешь, что я живой?
— Не смеши меня, Хорхе!
— Как здорово, что я еще могу тебя рассмешить.
— Ты так явственно страдаешь. Мне тебя почти жалко. Ладно, спроси меня о чем-нибудь. О чем хочешь.
— Ты могла бы оставить своих компаньонов и жить в большом мире?
— Не задумываюсь.
— Ты обещала ответить!
— Думаю, могла бы. Но зачем? Мой мир здесь.
— Мир? Скорее, гетто.
— Какое слово. Для тебя мой мир — гетто?
— Ты замыкаешься в узком кружке себе подобных. Вы образуете ограниченную субкультуру. Отгораживаетесь стеной жаргона и этикета. Такие вещи делаются, чтобы чужак мог чувствовать себя неловко и неудобно. Чтобы не забыл как-нибудь, что он чужак. Это оборонительное сооружение. Посмотри на хиппи, на черных, на геев. У всех одно и то же.
— Про евреев не забудь.
— Само собой. Как можно забыть про евреев? Особое племенное остроумие, особые праздники, особый язык, чтобы чужим было непонятно. Отличный пример, Сибилла.
— Будем считать, что меня приняли в другое племя. Что в этом предосудительного?
— Тебе необходимо это племя?
— А что я имела раньше? Состояла в племени калифорнийцев? Или педагогов?
— А как насчет темени Хорхе и Сибиллы Кляйн?
— Уж очень оно изолированное. К тому же меня из него изгнали. Вот мне и понадобилось другое.
— Изгнали? Кто?
— Смерть. Знаешь, из смерти действительно не возвращаются.
— Ты можешь вернуться. В любой момент.
— Нет, Хорхе. Это неосуществимо, потому что я больше не Сибилла Кляйн и никогда ею не буду. Как еще тебе объяснить? Ничего сделать нельзя. Смерть — она все меняет. Попробуй сам умереть, и увидишь. Попробуй.
— Она ждет тебя в холле,— сообщает Нерита.
Вот он, холл в соседнем крыле дома незнакомцев. Просторный, с мебелью казенного вида. Сибилла стоит у окна, откуда сочится бледный свет стылого утра. С ней Мортимер и Кент Захариас. Мужчины награждают Клейна двусмысленной улыбкой — не то вежливой, не то издевательской.
— Нравится наш город? — поинтересовался Захариас.— Вы с ним познакомились?
Кляйн едва кивнул и предпочел воздержаться от ответа. Повернувшись к Сибилле, он поразился собственному душевному равновесию. Целый год он сражался за этот момент, а теперь совершенно спокоен: ни страха, ни тоски, ни томления. Как мертвец. Он знал, конечно, что это спокойствие панического ужаса.
— Мы оставляем вас вдвоем,— сказал Захариас.— Вам, должно быть, многое надо сказать друг другу.
Мортимер, Захариас и Нерита вышли. Холл опустел.
Сибилла смотрела в глаза Кляйну спокойно и внимательно. Поставлена задача: дать отстраненную и объективную оценку. И улыбочка та же самая: все они после смерти улыбаются, как Джоконда.
— Ты к нам надолго, Хорхе?
— Едва ли. Два-три дня, может быть, неделю.— Он облизнул губы.— Как ты живешь, Сибилла? Как оно здесь?
— Ничего неожиданного. Примерно так, как я и думала.
И что бы это значило? Никаких подробностей? Никаких разочарований? Никаких сюрпризов? Легко ли тебе, хорошо ли — как? Господи.
«Никогда не задавай прямых вопросов»
— Жалко, что ты не захотела видеть меня в Занзибаре.
— Тогда было невозможно. Не будем об этом больше.— Коротким жестом Сибилла навсегда закрыла тему. Помолчав, заговорила снова: — Хочешь, расскажу удивительную историю? Оманское влияние в Занзибаре, ранний период. Я сама ее раскопала.
Вот как, поразился Кляйн. Ей не интересно, как Хорхе Кляйн попал в Сион, ей не интересно, живой он или мертвый, ей не важно знать, что ему от нее надо. Зато интересна политика древнего Занзибара.
— Да, наверное.
А что, имеет смысл отказываться?
— История о том, как Ахмад Хитроумный свергнул Абдаллу ибн Мухаммада Алави. Вполне подойдет для «Тысяча и одной ночи».
Эти имена ничего не говорили Кляйну. В свое время он принимал некоторое участие в исторических изысканиях Сибиллы, но с тех пор прошли годы. Остался только спутанный клубок имен в голове. Ахмады, Хасаны, Абдалла...
— Прости, я не помню, кто они такие.
— Ты наверняка помнишь, что в восемнадцатом и начале девятнадцатого века влияние сильнейшего в бассейне Тихого океана арабского государства Оман простиралось от Муската до Персидского залива,— продолжала Сибилла, не смущаясь,— Под властью династии Бусаидов, основанной в тысяча семьсот сорок четвертом году Ахмадом ибн Саидом аль-Бусаиди, власть Омана достигла Восточной Африки. Столицу африканской империи Омана следовало бы разместить в Момбасе, но место было занято конкурирующей династией. Поэтому взоры Бусаидов обратились к соседнему Занзибару — острову, где смешанное население состояло из арабов, индийцев и африканцев. Стратегическое положение Занзибара делало его обширную и хорошо защищенную гавань идеальной базой для торговли восточноафриканскими рабами, которую Бусаиды собирались контролировать.
— Теперь, кажется, припоминаю...
— Очень хорошо. Оманский султанат Занзибара был создан Ахмадом ибн Маджидом Хитроумным, который взошел на трон Омана в тысяча восемьсот одиннадцатом году, по смерти своего дяди Абдурахмана аль-Бусаиди, помнишь?
— Да, имена звучат знакомо,— неуверенно кивнул Кляйн.
— Семью годами спустя, намереваясь покорить Занзибар без применения силы, Ахмад Хитроумный, сбрив бороду и усы, надел желтые одежды и тюрбан с драгоценным изумрудом, чтобы проникнуть в Занзибар в качестве ясновидца и предсказателя. Большая часть Занзибара находилась тогда под властью местного правителя арабо-африканского происхождения, Абдаллы ибн Мухаммада Алави, или Мвеньи Мкуу — так звучал его наследственный титул. Подданными Мвеньи Мкуу были, в основном, африканцы племени хадиму. По прибытии султан Ахмад завоевал немалую популярность, демонстрируя искусство предсказателя в гаван и Занзибара. В скором времени ему удалось добиться аудиенции при дворе Мвеньи Мкуу. Ахмад предсказал Абдалле блестящее будущее, объявив, что на Занзибаре появится один из могущественнейших государей мира, сделает Мвеньи Мкуу своей правой рукой и утвердит его самого и потомков в качестве повелителей Занзибара на все времена.« Откуда тебе это известно?» — спросил Мвеньи Мкуу. «Я пью волшебный напиток, позволяющий видеть будущее,— ответил султан Ахмад.— Не хочешь ли попробовать?» «Хочу!» — воскликнул Абдалла. И тогда султан Ахмад дал ему снадобье, возносившее в заоблачные высоты и вызывавшее райские видения. Глядя вниз со своего места у подножия престола Аллаха, Мвеньи Мкуу увидел богатый Занзибар, благоденствующий под властью его детей и внуков. Видение всемогущества продолжалось долгие часы. После этого Ахмад покинул Занзибар. Он отрастил бороду и усы, чтобы вернуться десять недель спустя во главе могущественного флота — уже в качестве султана Омана. Явившись ко двору Мвеньи Мкуу, он предложил, в соответствии с предсказанием, заключить союз, по условиям которого к Оману отходят многие прерогативы, касающиеся внешней политики, включая работорговлю. Мвеньи Мкуу же гарантируется невмешательство в его внутренние дела. В качестве компенсации за политические уступки Мвеньи Мкуу получит от Омана финансовую помощь. Помня видение будущего, открытого ему предсказателем, Абдалла подписал договор, фактически утверждавший захват Занзибара Оманом. Последовал великий пир в честь заключенного договора. На пиру, в знак уважения, Мвеньи Мкуу предложил султану Ахмаду отведать местного снадобья под названием боргаш, или «цветок истины». Ахмад лишь притворился, будто вдыхает волшебный дым, ибо терпеть не мог веществ, изменяющих сознание, зато Абдалла, под влиянием «цветка истины», разглядел черты лица предсказателя под бородой султана. Поняв, как его обманули, Мвеньи Мкуу ударил Ахмада в бок отравленным кинжалом, после чего сбежал из дворца и покинул Занзибар, чтобы спасти свою жизнь и найти убежище на близлежащем острове Пемба. Ахмад ибн Маджид не умер тогда, но яд оказал губительное влияние на внутренние органы: оставшиеся десять лет жизни Ахмад тяжело болел. Что до Мвеньи Мкуу — люди султана выследили его и казнили, истребив также девяносто членов семьи. На этом история туземных правителей Занзибара прекратилась.
Окончив рассказ, Сибилла некоторое время молчала.
— Разве не красочная повесть? — спросила она наконец.
— Да, конечно. Дивная история. Где ты ее нашла?
— Неопубликованные воспоминания Клода Ричберна, служащего Ост-Индской компании, затерявшиеся в лондонских архивах. Их должны были бы обнаружить раньше. Очень странно. А в учебниках просто сказано, что Ахмад заставил Абдаллу подписать соглашение, запугивая флотом, а потом устранил Мвеньи Мкуу при первом удобном случае.
— Действительно странно,— согласился Кляйн.
Он представить себе не мог, что на долгожданной встрече придется выслушивать романтические истории о ядах, предательстве и волшебных снадобьях. Лихорадочно соображая, как вернуть разговор в разумные рамки, Кляйн ухватился за воображаемую беседу с Сибиллой. «Будто плыву под толстым стеклом... Там, где я нахожусь, там покой, Хорхе. Мир непостижимый, превосходящий понимание. Никто не остается во власти излишнего и необязательного. Пустяки остаются пустяками. Попробуй сам умереть — увидишь». Допустим. Но имеют ли его фантазии какое-либо отношение к настоящей Сибилле? Нет, подобрать ключ к реальной личности таким способом невозможно. Где же добыть настоящий ключик?
Но Сибилла не оставила ему ни единого шанса.
— Я скоро возвращаюсь в Занзибар,— сказала она,— Хочу собрать рассказы об этом случае на месте: легенды о последних днях Мвеньи Мкуу, варианты канонической истории...
— Можно мне поехать с тобой?
— А разве тебе не надо продолжать собственные исследования, Хорхе?
Не дожидаясь ответа, Сибилла скорым шагом удалилась из холла. Кляйн остался один.
7
Опять мертвецы на утреннем рейсе из Дар-эс-Салама. Теперь трое. Три мертвеца лучше, чем пять, решил Дауд Махмуд Барвани, но все равно больше чем достаточно. От прошлых, правда, не было никаких неприятностей: улетели в тот же день вечерним рейсом. Все равно, находиться на одном маленьком острове с такими существами тягостно. Почему, имея на выбор целую планету, они тянутся в Занзибар?
— Борт у терминала, — объявил диспетчер.
Тринадцать пассажиров. Местных жителей санитарный инспектор выпустил через выход номер один: два журналиста и четыре депутата законодательного собрания, вернувшиеся с всеафриканской конференции в Кейптауне. Потом Барвани пропустил чопорных неулыбчивых японцев, обвешанных камерами,— еще четыре человека. Дошла очередь до мертвецов; к удивлению Барвани, это были те же самые: рыжий, безбородый с каштановыми волосами и брюнетка. Неужели у мертвецов столько денег, что они могут летать из Америки в Занзибар каждые несколько месяцев? Рассказывали, будто каждый мертвец, вставая из гроба, получает золотые слитки по собственному весу. Теперь история казалась Махмуду Барвани правдоподобной. Не к добру таким существам странствовать по миру, а в Занзибаре им в особенности нечего делать. Впрочем, у него, Дауда Барвани, выбора нет.
— Добро пожаловать вновь на наш остров пряностей! — объявил санитарный инспектор, улыбаясь официальной улыбкой.
«Что будет, когда мои собственные дни на этой земле подойдут к концу?» — подумал Дауд Махмуд Барвани, и не в первый раз.
— Ахмад Хитроумный и Абдалла-не-помню-кто,— сказал Кляйн,— Ни о чем другом она не пожелала говорить. История Занзибара.
Он опять сидел в домашнем кабинете Джиджибоя. На этот раз огни Лос-Анджелеса светили тускло, теряясь в пелене теплого дождя.
— Знаешь, я давно не чувствовал себя таким неуклюжим. С четырнадцати лет, наверное. Нельзя задавать прямых вопросов. Среди них я был инвалидом, иностранцем, ребенком!
— Думаешь, они раскусили, что ты не мертвец? — спросил Джиджибой.
— Не знаю. Они вроде бы деликатно развлекались за мой счет, но, возможно, у них так принято с новичками. Не только прямых обвинений, но и намеков на то, что я самозванец, не было. Никто не поинтересовался, зачем я здесь и как я, собственно, умер. Глядя Сибилле в лицо, я тянулся к ней, как мог, надеялся, что она сделает шаг навстречу, но все напрасно. Контакта не вышло. То есть совсем никакого: можно подумать, я встретил на академической вечеринке коллегу из другого университета, только что открывшего золотую жилу. Мне объяснили, что султан Ахмад перехитрил Абдаллу, после чего последний ударил султана кинжалом. Остальное ей неинтересно.
На полке у Джиджибоя стояла знакомая книга: двухтомник «История Восточной Африки» Оливера и Мэтью. Сибилла годами брала ее с собой в любую поездку, пока они были женаты. Кляйн осторожно снял с полки первый том.
— Сибилла сказала, что официальная история того эпизода неполна и неточна. Она только сейчас установила истину, самостоятельно. Откуда мне знать? Может статься, она пересказала мне официальную версию, шутки ради. В качестве недавнего открытия. Ну-ка, посмотрим...
В именном указателе нашлось пять Ахмадов, но хитроумного султана среди них не было. Ахмад ибн Маджид, оказавшийся арабским летописцем, нашелся только среди примечании. Так же не удалось обнаружить ни одного Абдаллы, властителя Занзибара.
— Что здесь, интересно?
— Это не имеет значения, дорогой Хорхе,— негромко сказал Джиджибой.
— Почему не имеет? Погоди.
Изучив сводные таблицы, Кляйн убедился: ни одного правителя Занзибара не звали Ахмадом. Ни одного не звали Абдаллой. Нашелся только некий Маджид ибн Саид, правивший во второй половине девятнадцатого века.
— Оксфордская «История Восточной Африки»?
— Она самая. Ни одна деталь не совпадает. Ахмад Хитроумный, по ее словам, взошел на престол в тысяча восемьсот одиннадцатом и покорил Занзибар семь лет спустя. На самом деле султаном Омана в восемьсот шестом году стал Сейид Саид аль-Бусейди, правивший пятьдесят лет. Он-то и захватил Занзибар, но в тысяча восемьсот двадцать восьмом году, а Мвеньи Мкуу, которого он заставил подписать договор, это Хасан ибн Ахмад Алави...— Кляйн покачал головой.— Совсем не такая история и совершенно другие персонажи.
— Мертвецы часто озорничают,— улыбнулся Джиджибой.
— Допустим. Но как она могла сочинить такую дивную историю под видом научного открытия? Более скрупулезного исследователя, чем Сибилла, я не встречал! Она бы никогда...
— Разумеется. Сибилла, которую ты знал, мой друг,— не смогла бы. Я пытаюсь объяснить тебе: пойми, это новая личность в старом теле.
— Личность, которая перевирает историю?
— Личность, которая шутит.
— Ага...— насупился Кляйн.— Значит, шутит.
Все сходится: «Для мертвеца вселенная — игрушка из дешевого пластика. Нет для него вещей, которые бы он принимал абсолютно всерьез».
— Действительно, почему бы не подшутить над скучным занудой-мужем, явившимся в «ледяной город» в виде фальшивого мертвеца? Почему бы не изобрести легенду с красочными персонажами? Остроумно, но жестоко, на мой вкус. Наверное, таким способом она указала мне, что не надо выдавать себя за другого. Какого же я свалял дурака!
— Что собираешься делать?
— Не знаю,— пожал плечами Кляйн.
Игнорируя советы Джиджибоя и голос собственного разума, Кляйн взял новую порцию капсул у Долоросы и снова отправился в Сион. Зачем? Ради болезненного удовольствия уличить Сибиллу в обмане? Так трогают языком десну на месте потерянного зуба.
Он потребует, чтобы Сибилла отвечала серьезно. Отпусти меня, но скажи только правду!.. Всю дорогу до Юты Кляйн репетировал и отшлифовывал свою речь, но впустую: на этот раз ворота Сиона не открылись. Автомат просканировал поддельную карту резидента Олбани и сообщил, что документы недействительны.
На этом надо было остановиться. Вернуться в Лос-Анджелес, собрать осколки и склеить жизнь заново. Академический отпуск подходит к концу, впереди летний семестр. Надо работать.
Кляйн вернулся в Лос-Анджелес, но лишь для того, чтобы собрать новый чемодан, побольше. Теплым майским вечером реактивный лайнер поднялся в воздух, чтобы перенести Кляйна через Северный полюс в Лондон. Перехватив кофе с булочкой в буфете аэропорта, Кляйн успел на африканский рейс. В иллюминаторе сменяли друг друга Средиземное море, оказавшееся на удивление узким, желтовато-коричневая Ливийская пустыня, могучий Нил, с высоты десяти миль похожий на грязный шнурок. Сонному Кляйну показалось, что за двойным конусом Килиманджаро, увенчанным снегами и прикрытым дымкой, тускло сверкают отблески солнца на волнах Индийского океана.
Остроносый самолет резко пошел на снижение, и через несколько минут Кляйн стоял под ослепительным солнцем на бетоне Дар-эс-Саламского аэропорта, вдыхая теплый сырой воздух.
Только он не чувствовал себя готовым лететь в Занзибар: без двух-трех дней отдыха не обойтись. Выбрав наугад, за экзотическое имя, отель «Аджип», Кляйн взял такси. Очерченный плавными линиями, опрятный, в стиле шестидесятых, «Аджип» был гораздо дешевле «Килиманджаро», где Кляйн останавливался в прошлый раз. Прекрасное место среди садов на берегу океана. Кляйн решил прогуляться и понял, насколько его вымотали события последних дней; пришлось вернуться в отель. Проснувшись через пять часов с тяжелой головой, он принял душ и переоделся к обеду. Ресторан оккупировали краснолицые рыжие здоровяки без пиджаков и в расстегнутых белых рубашках, сразу напомнившие Кляйну Кента Захариаса. Но эти были живее некуда — инженеры, судя по разговору, и англичане, судя по акценту. Они строили электростанцию и плотину, а может, электростанцию без плотины — понять было не так просто. Беседовали англичане громко, а джину пили много. Хватало здесь и сдержанных японских бизнесменов в темно-синих костюмах, при узких галстуках, а за соседним столом пятеро загорелых мужчин болтали на иврите — израильтяне, вне всякого сомнения. Единственными африканцами в ресторане были официанты и бармены.
Кляйн заказал момбасских устриц, бифштекс и графин красного вина. Обед оказался превосходным, но большую часть Кляйн оставил на тарелке. В Танзании вечер, но с точки зрения сбитого с толку организма было все еще десять часов утра. Добравшись до номера и рухнув в постель, он подумал, что Сибилла, вероятнее всего, находится рядом — в нескольких минутах лета от Дар-эс-Салама. Целую вечность спустя Кляйн проснулся и понял, что до рассвета еще далеко.
После завтрака он пристроился кутренней экскурсии по душным и пыльным улочкам старинного туземного квартала, среди лачуг под жестяными крышами. Вернулся к полудню, принял душ и спустился в ресторан. Публика все та же — англичане, японцы, израильтяне, только лица другие.
За вторым стаканом пива Кляйн глянул в сторону входа. На пороге ресторана стоял Энтони Гракх. Широкоплечий охотник с бледным лицом под густой бородой, в рубашке и шортах цвета хаки, будто вышел из голограммы у Джиджибоя. Кляйн непроизвольно дернулся, отворачиваясь к окну, но поздно: Гракх его разглядел. Ресторанная болтовня затихла. Гракх подошел к столику Кляйна в тишине, без спроса отодвинул стул и опустился на него. Разговоры, как по волшебству, тут же возобновились.
— Тесен мир,—заметил охотник.— Невелик и тесен. Направляешься в Занзибар, Кляйн?
— Через день-другой. Ты знал, что я здесь?
— Разумеется, нет,— ответил Гракх, моргнув.— Да, к вопросу о тесноте и поразительных совпадениях: Сибилла уже в Занзибаре.
— Вот как?
— Сибилла, Захариас и Мортимер. По слухам, тебе удалось просочиться в Сион?
— Ненадолго. Видел Сибиллу. Не успел поговорить толком.
— Не получил того, чего хочешь, и опять прилетел сюда. Брось это дело. Откажись.
— Не могу.
— Не можешь? На языке кисейных барышень «не могу» значит «не хочу». Взрослый человек может все — кроме того, что физически невозможно. Ты ей только мешаешь. Мешаешь работать и жить.— Гракх улыбнулся.— Сибилла умерла три года назад. Забудь о ней. В мире полно других женщин. Ты молод, не беден, не урод, у тебя есть научная репутация...
— Тебя за этим послали? Объяснить?
— Меня никто не посылал, дружок. Я пытаюсь спасти тебя от злейшего врага: от себя самого. Забудь про Занзибар. Возвращайся домой. Начни жизнь сначала.
— В Сионе она поступила со мной неуважительно и несправедливо. Развлеклась за мой счет. Немного. Я хочу узнать от нее самой — почему?
— Потому, что ты живой, а она мертвая. Для нее ты клоун. Для нас все вы клоуны. Ничего личного, Кляйн. Это мировоззренческая пропасть, слишком широкая для тебя. Ты явился в Сион, наевшись таблеток, которые используют агенты казначейства. Бледное личико, глазки навыкате. Никого ты этим не обманул, а уж тем более Сибиллу. Маленький розыгрыш должен был объяснить тебе, что она не попалась на удочку. Не понимаешь?
— Понимаю. Вполне.
— Тогда чего тебе еще надо? Новых унижений?
Устало покачав головой, Кляйн глядел на скатерть. Гракх молчал. Кляйн поднял на охотника глаза — и поразился. Впервые в жизни ему попался мертвец, внушающий доверие. Искренний мертвец.
— Мы были очень близки, Сибилла и я. Она умерла, и оказалось, что я для нее ничто. Мне так и не удалось это принять.
Я нуждаюсь в ней до сих пор. Мне даже сейчас необходимо разделить ее жизнь.
— Это невозможно.
— Я знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Даже сейчас.
— Есть только одна вещь, которую ты можешь разделить с ней. Свою смерть. Она не снизойдет до твоего уровня — тебе предстоит подняться.
— Не говори глупостей!
— Кто говорит глупости, я или ты? Послушай, Кляйн: у тебя голова не на месте, и ты слабак, но ты мне не противен. За твою глупость я тебя не виню. Зато могу помочь, если, конечно, пожелаешь.
Гракх вытащил из нагрудного кармана металлическую трубку с предохранителем на одном конце.
— Знаешь, что это? Оборонительный дротик, какие носят все женщины в Нью-Йорке. Очень многие мертвецы имеют их при себе, потому что нельзя сказать, когда начнется реакция и нас начнут преследовать разъяренные толпы. Только у нас там не быстрое снотворное. Все просто: мы идем в любую забегаловку туземного квартала, и через пять минут начинается драка. В суматохе я подкалываю тебя дротиком, и через пятнадцать минут ты лежишь в глубокой заморозке в морге центральной клинической больницы Дар-эс-Салама. За несколько тысяч долларов мы отправляем тебя в Калифорнию, прямо во льду, а в пятницу вечером тебя воскрешают, к примеру, в «ледяном городе» Сан-Диего. Только так ты окажешься на той же стороне пропасти, где и Сибилла. И если вам суждено воссоединиться, другого пути нет. По ту сторону у тебя есть шанс, по эту — нет.
— Немыслимо!
— Ты хотел сказать, неприемлемо. Нет ничего немыслимого, если взять на себя труд подумать. Прежде чем сядешь на самолет в Занзибар, подумай. Обещаешь? Сегодня и завтра я буду здесь, потом мне надо в Арушу, встретить группу мертвецов и организовать охоту. Тебе достаточно сказать слово — и я сделаю все, как обещал. Подумай. Пообещай, что подумаешь.
— Я подумаю.
— Очень хорошо! И спасибо. Думаю, пришло время сменить тему. И пообедать. Как тебе этот ресторан?
— Не понимаю одной вещи: почему посетители здесь только белые? Дискриминация черных в черной республике? Кто на такое осмелится?
— Да, здесь дискриминация, но не черных, а черными, мой друг! — Гракх рассмеялся.— «Аджип» — не самый модный отель. Так что черных надо искать в «Килиманджаро» и «Ньерере». Но здесь тоже неплохо. Я бы порекомендовал рыбу, если ты еще не пробовал. И очень приличное белое вино из Израиля.
8
— Израильское вино,— говорит Мик Донган.— Один раз в жизни я могу попробовать что угодно, особенно если это остроумно или иронично. Например, было дело в Египте: нас пригласили на ту знаменитую вечеринку на холмах близ Луксора. Хозяином оказался не кто иной, как саудовский принц в национальных шмотках с ног до головы, вплоть до солнечных очков. Выносят жареного ягненка, он ухмыляется эдак и говорит: «Разумеется, мы можем пить “Мутон Ротшильд” когда угодно, но вышло так, что в погребе у меня большой выбор лучших израильских вин. А поскольку мы оба, насколько я понял, любители пикантных контрастов, стюарду приказано открыть бутылку-другую...» Кляйн? — обрывает себя Мик.— Видел девушку? Только что вошла.
За окном моросит; на улице вторая половина дня, тысяча девятьсот восемьдесят первый год, январь. Вместе с шестью коллегами с кафедры истории Кляйн обедает в «Висячих садах» на крыше «Вествуд-плаза». Отель представляет собой чудовищный зиккурат на сваях, «Висячие сады» — ресторан в «неовавилонском» стиле на последнем, девяностом этаже. Все честь по чести: голубые и желтые изразцы, крылатые быки и фыркающие драконы, официанты в курчавых бородах, с кривыми саблями на боку. Вечером это ночной клуб, днем — факультетская забегаловка.
Посмотрев налево, Кляйн видит: действительно, красивая женщина лет двадцати пяти, с виду серьезная, сидит за столиком одна, поставив перед собой стопку книг и кассет. С незнакомыми девушками Кляйн не заговаривает из этических соображений, а также’ от врожденной стеснительности. Донган, однако, подзуживает:
— Чего ты сидишь, подойди! Девушка твоего типа, я точно знаю! И глаза такие, как тебе нравится!
Кляйн последнее время жаловался на то, что в Южной Калифорнии слишком много голубоглазых девушек. В голубых глазах ему чудилось беспокойство, даже угроза. У самого Кляйна глаза карие. У той девушки тоже: темные, ласковые, ясные. Кажется, он уже видел ее в библиотеке. Даже встречался взглядом, наверное.
— Иди! — требует Донган.— Не сиди столбом, Хорхе! Да иди же...
Кляйн молчит и свирепо упирается. Как можно вторгаться в частную жизнь женщины? Навязывать себя — почти изнасилование. Донган самодовольно скалит зубы, явно провоцируя, но Кляйн не уступает.
Тем временем, пока он колеблется, девушка улыбается сама. Так робко и мимолетно, что Кляйн не уверен, не померещилось ли? Ноги, однако, сами начинают действовать. Он уже идет по светлому плиточному полу, останавливается у ее столика, ищет подходящие слова, не находит — но им хватает обмена взглядами. Старая добрая магия. Кляйна поражает, как много они успели сказать друг другу глазами в этот невероятный первый момент.
— Вы кого-то ждете? — мямлит Кляйн.
— Нет.— Еще одна улыбка, уже не такая робкая.— Почему бы вам не сесть за мой столик?
Очень скоро Кляйн узнает, что она недавно получила диплом и уже поступила в аспирантуру. «Работорговля в Восточной Африке. XIX век». Особое внимание уделяется Занзибару.
— Как романтично! — хвалит Кляйн.— Занзибар — а вы там бывали?
— Никогда. Но очень надеюсь. А вы?
— Тоже нет. Но всегда интересовался им, с тех пор как мальчишкой начал собирать марки. Самая последняя страна в моем альбоме.
— А в моем самая последняя — Зулуленд.
Оказывается, она знает Кляйна по имени. Думала даже записаться на его курс лекций «Нацизм и его наследие».
— Вы из Южной Америки? — спрашивает девушка.
— Родился там, а вырос здесь. Дедушка с бабушкой бежали в Буэнос-Айрес в тридцать седьмом.
— Почему именно в Аргентину? Я всегда думала, там рассадник национал-социализма.
— Отчасти так и было. Но беженцы, для которых немецкий язык — родной, тоже стекались туда в огромных количествах. Не только бабушка с дедушкой, но и все их друзья оказались там. Из-за политической нестабильности пришлось уехать. В пятьдесят пятом, как раз накануне очередной большой революции. Так мы оказались в Калифорнии. А вы откуда?
— Моя семья британского происхождения. Я родилась в Сиэттле, папа на дипломатической службе. Он...
Появляется официант. Бутерброды заказаны торопливо и небрежно: обед отошел на второй план. Таинственный контакт держится...
Кляйн замечает в стопке книг «Ностромо» Джозефа Конрада; выяснилось, что она уже дошла до середины, а Кляйн на днях дочитал до конца. Совпадение позабавило. Девушка сообщает, что Конрад — один из ее любимых писателей. Кляйн соглашается: здесь их вкусы совпадают. Скоро становится известно, что оба любят Фолкнера, Манна, Вирджинию Вулф, даже Германа Броха, а вот Гессе недолюбливают. Даже странно. Как насчет оперы? «Вольный стрелок», «Летучий голландец», «Фиделио» — да!
— У нас тевтонский вкус,— замечает она.
— Мы любим одно и то же,— соглашается Кляйн.
Они уже держатся за руки.
— Удивительно.
Мик Донган улыбается глумливо из противоположного угла; Кляйн бросает на него свирепые взгляды. Донган подмигивает.
— Пойдемте отсюда,— предлагает Кляйн.
Она уже открыла рот, чтобы сказать то же самое.
Он и говорят до глубокой ночи, а потом занимаются любовью до утра.
— Тебе следует знать,— торжественно объявил Кляйн за завтраком,— что давным-давно я решил никогда не жениться, а в особенности не иметь детей.
— Я тоже,— кивнула она.— Когда мне исполнилось пятнадцать лет.
Поженились они четыре месяца спустя. Шафером на свадьбе был Мик Донган.
— Значит, подумаешь? — спросил Гракх еще раз, когда они выходили из ресторана.
— Подумаю,— кивнул Кляйн. — Я уже пообещал.
Вернувшись в номер, Кляйн собрал чемодан, отдал ключи и расплатился. Он взял такси и прибыл в аэропорт задолго до отлета дневного рейса на Занзибар. На острове, в аэропорту назначения, его встретил все тот же невысокий и печальный человек — санитарный инспектор Барвани.
— Вы вернулись, сэр? Знаете, я так и думал, что вы вернетесь. Те, другие, уже несколько дней как здесь.
— Другие?
— В последний раз, сэр, вы предложили мне аванс на случай, если в моих силах будет предупредить вас о прибытии некой персоны. Эта персона, сэр, вместе с двумя известными вам компаньонами в данный момент находится здесь.
Кляйн аккуратно положил на стол санитарного инспектора банкноту в двадцать шиллингов.
— Что за отель?
Барвани поджал губы: двадцать шиллингов явно не оправдали его ожиданий. Не дождавшись реакции Кляйна, он сказал:
— «Занзибар-Хаус», как раньше, А вы, сэр?
— «Ширази». Как и в прошлый приезд.
Когда сообщили, что звонит Дауд Барвани, Сибилла работала во внутреннем дворике отеля, разбирая черновики, накопленные за день.
— Проследи за бумагами, чтоб их не сдуло,— предупредила она Захариаса, исчезая в вестибюле «Занзибар-Хауса».
Вернулась Сибилла недовольная.
— Неприятности? — спросил Захариас.
— Хорхе. Уже едет в отель. Пока в свой.
— Вот ведь зануда,— скривился Мортимер.— Я до последнего надеялся, что Гракх приведет его в чувство.
— Видимо, зря,— отозвалась Сибилла,— Что будем делать?
— У самой идей нет?
— Так больше продолжаться не может.— Сибилла покачала головой.— Это, по крайней мере, ясно.
Насыщенный влагой и пряными ароматами воздух напоминал о долгом сезоне дождей, который только закончился. За дождями пришел сезон лихорадочного плодородия: толстая лиана за окном номера выбросила чудовищные желтые цветы, похожие на медные трубы, вся растительность вокруг отеля цвела, пахла и одевалась свежими, полными влаги листьями. Кляйну не надо было выглядывать в окно, чтобы ощутить единый порыв всего живого к обновлению. Его самого распирала энергия: он расхаживал по номеру, перебирая в уме разные военные хитрости. Немедленно идти к Сибилле в отель? Ворваться силой, наплевать на крики и возможные последствия, потребовать объяснений: зачем она выдумала фантастическую историю о воображаемых султанах? Нет, конечно. Больше никаких споров, никакого нытья. Он найдет Сибиллу, не поднимая шума; говорить будет тихо и убедительно; оживит воспоминания о любви; напомнит о Рильке, Вирджинии Вулф и Германе Брохе, о солнечных днях в Пуэр-то-Валларта и темных ночах в Санта-Фе, о музыке и нежности. Он не воскресит их брака, ибо это невозможно, но воскресит память о незабвенном союзе. Сибилла не сможет опровергнуть существование прошлого, и они вместе изгонят его, как изгоняют дьявола. Они освободятся, негромким голосом обсуждая перемены, вторгшиеся в их жизнь, и тогда — через три, четыре или пять часов — он, Кляйн, с помощью Сибиллы примет неприемлемое. Вот и все. Он не будет требовать, не будет умолять; не будет просить ни о чем, кроме помощи на один вечер. Помощи в деле избавления его души от бесполезной, разрушительной одержимости. Несмотря на капризность, своенравие, легкомыслие и непостоянство, присущие мертвецам, Сибилла не найдет причины отказать. Она сама поймет, насколько это желательно. И тогда — домой. Слишком долго он откладывал начало новой жизни.
Когда Кляйн собрался выходить, в дверь постучал коридорный.
— Сэр? К вам гости,
— Кто? — спросил Кляйн, предвидя ответ.
— Ледиидваджентльмена. Приехали на такси из «Занзибар-Хауса». Ждут в баре.
— Скажи, что я сейчас буду.
Подойдя к трюмо, Кляйн налил стакан воды из кувшина, набитого льдом. Выпил, механически налил еще. Такого он не предвидел. И почему она не одна? Зачем ей свита? Некоторое время Кляйн боролся, возвращая себе чувство равновесия и разумной целеустремленности, разрушенное стуком в дверь.
Несмотря на вечернюю сырость, выглядели они безупречно: Захариас в светло-коричневом смокинге и бледно-зеленых брюках, Мортимер в богатом белом кафтане, отделанном золотым шитьем, Сибилла в простом бледно-лиловом платье. На лицах ни робости, ни беспокойства, ни испарины. Какое самообладание. Столики рядом с ними были пусты.
Кляйна они приветствовали стоя, но улыбки их выглядели зловеще. Никакого дружелюбия не чувствовалось.
— Ваш визит для меня — большая честь,— сказал Кляйн, опираясь на весь накопленный запас благоразумия.— Выпьете что-нибудь с дороги?
— Мы уже заказали. Разреши нам угощать тебя сегодня,— предложил Захариас.— Что предпочитаешь?
— «Пим» номер шесть.— Кляйн попытался улыбнуться в ответ такой же ледяной улыбкой.— Ты великолепна в этом платье, Сибилла. Восхитительно! Вы все так стильно выглядите, что мне неловко за себя.
— Ты никогда не следил за одеждой,— согласилась Сибилла.
Захариас вернулся от стойки бара. Взяв у него напиток, Кляйн торжественно отсалютовал бокалом.
— Не мог бы я поговорить с тобой наедине, Сибилла? — спросил он через некоторое время.
— Между нами нет ничего такого, что не годилось бы для ушей Кента и Лоренса.
— И все же...
— Нет, Хорхе.
— Как скажешь, Сибилла.
Кляйн отчаянно искал какую-нибудь тень надежды в ее глазах, но не находил. Там вообще ничего не было. Он не выдержал и опустил взгляд. От речи, подготовленной заранее, остались одни обрывки: Рильке, Брох, Пуэрто-Валларта. Он вспомнил о бокале и сделал большой глоток.
— Нам нужно обсудить серьезную проблему, Кляйн,— сказал Захариас.
— Пожалуйста.
— Проблема — это ты. Сибилла страдает от твоих бессмысленных действий. Второй раз ты летишь за ней в Занзибар. От тебя не спрятаться и на краю земли. Ты сделал несколько попыток проникнуть в закрытое поселение, используя подложные документы, а это прямое покушение на ее свободу. Твое поведение невозможно и нетерпимо.
— Мертвецы в самом деле мертвы,— добавил Мортимер.— Мы понимаем глубину твоих чувств, но маниакальному преследованию необходимо положить конец.
— Безусловно,— согласился Кляйн, глядя на дефект штукатурки где-то между Сибиллой и Захариасом.— Для этого много не нужно. Час или два разговора наедине с моей... с Сибиллой, и я обещаю: больше никогда...
— Никогда не прилетишь в Занзибар? — поинтересовался Мортимер.— Как уже пообещал Энтони Гракху?
— Я хотел...
— У нас тоже есть права,— объяснил Захариас.— Мы прошли сквозь настоящий ад, в самом буквальном смысле, чтобы существовать достойно. Ты нарушаешь наше право на покой. Ты нам надоедаешь. Ты нас утомляешь. Ты нас раздражаешь. Мы очень не любим, когда нас раздражают.— Он глянул на Сибиллу.
Та кивнула в ответ.
Рука Захариаса исчезла во внутреннем кармане смокинга, и Мортимер тут же с неожиданной силой дернул Кляйна за запястье. В громоздком кулаке Захариаса блеснула металлическая трубка — вчера Кляйн видел такую же у Гракха.
— Нет! — задохнулся Кляйн.— Я не верю, нет!
Игла вонзилась Кляйну в предплечье.
— Модуль глубокой заморозки уже в пути,— сказал Мортимер,— Будет через пять минут, а то и быстрее.
— А вдруг опоздает? — забеспокоилась Сибилла.— Вдруг наступят необратимые изменения в мозгу?
— Он пока не умер по-настоящему,— напомнил Захариас.— Времени более чем достаточно. Я сам говорил с доктором: очень неглупый китаец, безупречно говорит по-английски. Отнесся с большим пониманием. Его заморозят за пару минут до фактической смерти. Место для модуля зафрахтуем на утреннем рейсе в Дар-эс-Салам. В Соединенные Штаты он попадет через сутки или даже скорее, Сан-Диего мы предупредим. Все будет хорошо, Сибилла!
Хорхе Кляйн лежал щекой на столике. Бар опустел, когда Кляйн закричал, теряя равновесие: полдюжины клиентов исчезли, не желая осквернять выходные присутствием смерти. Испуганные официанты и бармены теснились в коридоре, не зная, что делать. Сердечный приступ, объяснил Захариас. Возможно, инсульт. Где у вас телефон? Маленькую металлическую трубку никто не заметил.
— Почему они не едут? — не успокаивалась Сибилла.
— Я уже слышу сирены,— улыбнулся Захариас.
Сидя за рабочим столом в аэропорту, Дауд Махмуд Барвани смотрел на кряхтящих от натуги грузчиков, поднимавших модуль глубокой заморозки на борт утреннего рейса в Дар-эс-Салам. Теперь они отправят покойника на другой конец земли, в Америку. Там в него вдохнут новую жизнь, и будет мертвец ходить среди людей. Барвани покачал головой. Человек вчера жил, а сегодня умер; и кто знает, чего ждать от мертвых? Кто знает? Мертвым лучше оставаться в могилах, как предполагалось от начала времен. Кто мог предсказать времена, когда мертвые начнут восставать из могил? Уж точно не я. А кто предвидит, что с нами будет через сто лет? Тоже не я. Через сто лет я буду спать вечным сном, подумал Барвани. Буду спать, и мне будет все равно, какие создания населят Землю.
9
В первое утро он не видел никого, кроме персонала Дома воскрешения. Его обмыли, накормили и помогли осторожно походить по комнате. К нему не обращались, он не пытался заговорить: слова казались ненужными. Новые ощущения требовали привычки: механизм тела работал тише и ровнее, чем когда-либо. Ни прибавить, ни убавить. Будто всю жизнь носил одежду с чужого плеча, а сегодня впервые попал в руки хорошего портного. Только зрительные образы, отличавшиеся сверхъестественной четкостью, были поначалу окружены малоприметными радужными контурами, но и те исчезли к концу дня.
На второй день его навестил отец-проводник «ледяного города» Сан-Диего: вовсе не грозный патриарх, какого он себе представлял, но компетентный менеджер, после сердечного приветствия рассказавший о знаниях и умениях, без которых нельзя покидать «ледяной город». На вопрос Кляйна о сегодняшнем дне отец-проводник ответил: семнадцатое июня тысяча девятьсот девяносто третьего года. Выходит, он спал четыре недели.
Наутро третьего дня к нему приходят гости: Сибилла, Нерита, Захариас, Мортимер и Гракх. В лучах солнца, пронизывающих узкие окна, они стоят полукругом в ногах его кровати, сияющие снаружи и изнутри, как полубоги, как ангелы. Теперь и он стал одним из них. Торжественно и официально его обнимают Гракх, Нерита и Мортимер. Захариас, подаривший ему смерть, с улыбкой наклоняется над кроватью. Кляйн улыбается в ответ, и Захариас заключает его в объятия. Приходит очередь Сибиллы: она пристраивает свою ладонь между ладоней Кляйна; он притягивает ее поближе; она легко целует Кляйна в щеку, их губы соприкасаются, и Кляйн обнимает ее за плечи.
— Здравствуй,— шепчет Сибилла.
— Здравствуй,— отвечает Кляйн.
Его спрашивают о самочувствии: быстро ли восстанавливаются силы, встает ли он уже с постели и когда придет время обсушить крылышки. Разговор ведется в любимой манере мертвецов: мысли не договариваются, а многие слова опускаются,—но пока вполсилы, чтобы Кляйну не было трудно. Через пять минут ему кажется, что он освоился.
— Я, наверное, был для вас тяжким бременем,— замечает он, стараясь не говорить лишнего.
— Да,— соглашается Захариас.— Но это в прошлом.
— Мы тебя прощаем,— кивает Мортимер.
— Мы приветствуем тебя среди нас! — объявляет Сибилла.
Дальнейший разговор касается планов на ближайшие месяцы. Работа Сибиллы на Занзибаре почти закончена; надето она собирается в Сион — привести в порядок диссертацию. Мортимер и Нерита хотят в Мексику, посмотреть на древние храмы и пирамиды. Захариаса ждет дорога в Огайо, к любимым курганам. Осенью все соберутся в Сионе — обсудить зимние увеселения: тур по Египту, например, или посещение Мачу-Пикчу в Перу. Руины и раскопки им в радость: где больше потрудилась смерть, там мертвецы счастливее. Постепенно они возбуждаются, лица краснеют; слова льются непрерывным потоком, речь превращается в болтовню. Мы не будем сидеть на месте! Зимбабве, Паленке, Ангкор, Кносс, Ушмаль, Ниневия, Мохенджо-Даро. Жестов, улыбок, взглядов и даже слов им уже не хватает. Их движения смазываются, реальность становится сомнительной. Для Кляйна они уподобляются марионеткам, дергающимся на грубо намалеванной сцене; жужжащим насекомым вроде ос, пчел или москитов. Разве не сливается в жужжание разговор о путешествиях, фестивалях, Вавилоне, Мегиддо и Массаде? Он их больше не слышит, он ушел от них на другую волну, он лежит, улыбаясь, глядя в пространство и отпустив разум на волю. Почему они его больше не интересуют? Все понятно: происходящее — знак его окончательного освобождения. Старые цепи сегодня упали. Присоединится ли он к ним? С какой стати? Может, он отправится в путешествие вместе с ними, а может, нет, повинуясь капризу. Скорее всего, нет. Почти наверняка нет. Ему не нужна компания. У него собственные интересы. Он больше не будет следовать повсюду за Сибиллой. У него нет потребности, нет желания, ему не нужно ничего искать. Для чего ему становиться одним из них — странником без корней и моральных устоев, призраком, облеченным в плоть? Почему он должен принимать обычаи и ценности тех, кто предал его смерти бесстрастно, как прихлопывают насекомое, просто потому, что он надоел и раздражает? Негодования или ненависти он не чувствует, но его выбор — быть самому по себе, отдельно. Пусть они порхают от одной руины к другой, пусть гоняются за смертью с континента на континент. Он пойдет своей дорогой. Сейчас, когда он переступил границу миров, Сибилла больше не имеет для него значения.
«Увы, сэр, ни на что нельзя полагаться».
— Мы пошли,— тихо говорит Сибилла.
Он молча кивает.
— Встретимся, когда обсушишь крылышки! — Захариас трогает его костяшками пальцев: прощальный жест, принятый только у мертвецов.
— Увидимся,— говори! Мортимер.
— Увидимся,— говорит Гракх.
— Пока,— говорит Нерита.
Никогда, говорит Кляйн без слов, но так, чтобы было понятно. Никогда. Никогда. Никогда. Я никогда больше не увижу ни одного из вас. Я никогда не увижу тебя, Сибилла. Слоги отдаются эхом от сводов черепной коробки; слово «никогда» перекатывается через все существо Кляйна, как прибой, очищая и врачуя. Отныне он свободен. Отныне он одинок.
— Прощай! — кричит Сибилла из коридора.
— Прощай! — отвечает Кляйн.
Прошли годы, прежде чем Кляйн увидел Сибиллу снова, но последние дни девяносто девятого года они провели вместе, стреляя додо под сенью могучей Килиманджаро.