Было около пяти часов, когда к Мегрэ тихонько постучали. Не дожидаясь ответа, Жозеф, самый старый из вахтеров, открыл дверь и подал комиссару карточку:

«Имя и фамилия: Жан-Люк Кокассон. Причина посещения: дело Шабю».

— А где же он сам? — спросил Мегрэ.

— Я провел его в аквариум.

Так назывался застекленный с трех сторон зал ожидания, где всегда сидели посетители.

— Помаринуйте его там еще несколько минут, а потом приведите.

Мегрэ медленно высморкался, немного постоял у окна, затем подошел к стенному шкафу, где всегда была в запасе бутылка коньяка, и налил себе рюмку.

Он по-прежнему чувствовал недомогание и какую-то гнетущую вялость, ноги были словно ватные.

Комиссар раскуривал трубку, когда дверь снова открылась и Жозеф доложил:

— Господин Кокассон.

Казалось, на посетителя не произвела никакого впечатления обстановка, царившая в Уголовной полиции. Он подошел к столу, протянув руку:

— Имею честь видеть комиссара Мегрэ? Мегрэ ограничился тем, что проворчал:

— Прошу садиться! — И, обогнув свой письменный стол, тоже опустился в кресло. — Если не ошибаюсь, вы занимаетесь изданием книг по искусству?

— Совершенно верно. Вам известна моя книжная лавка на улице Сент-Андре де Ар?

Мегрэ уклонился от ответа и задумчиво оглядел собеседника. Это был красивый мужчина, высокий, стройный, с густыми, гладко причесанными волосами. Серые костюм и пальто гармонировали с сединой, а на губах играла самодовольная улыбка, по-видимому, привычная.

В нем было какое-то сходство с породистым псом, например, со среднеазиатской овчаркой.

— Прошу простить, что беспокою, тем более, что мое сообщение не покажется вам особенно интересным. Я был другом Оскара Шабю…

— Знаю. Мне также известно, что в среду вы присутствовали на премьере фильма о Сопротивлении. Однако сеанс начался только в половине десятого, и у вас было достаточно времени, чтобы проделать путь от улицы Фортюни до Елисейских полей.

— Вы меня подозреваете?

— До выяснения дела все лица, имевшие отношение к Оскару Шабю, для нас более или менее подозрительны. Госпожу Бланш знаете?

Кокассон на мгновение задумался, но тут же решился:

— Да. Мне приходилось у нее бывать.

— С кем?

— С Жанной Шабю. Она знала, что ее муж завсегдатай этого дома свиданий, и ей самой хотелось посмотреть заведение.

— Значит, вы любовник госпожи Шабю?

— Да, был, и, надо полагать, не единственный.

— Когда прекратилась ваша связь?

— Вот уже примерно полгода, как мы не встречаемся.

— Вы бывали у нее на площади Вогезов?

— Да, когда муж уезжал по делам, а это случалось почти каждую неделю.

— Из-за этого вы решили со мной повидаться?

— Нет. Я только ответил на ваш вопрос. Я пришел затем, чтобы узнать, нашли ли вы письма.

Мегрэ, нахмурившись, взглянул на посетителя.

— Какие письма?

— Письма, адресованные лично Оскару Шабю. Не его деловую корреспонденцию. Полагаю, что он хранил их в надежном месте на площади Вогезов, может быть, на набережной Шарантон.

— Вам хотелось бы их заполучить?

— Видите ли, Мег… Это моя жена… Так вот, у нее мания писать длинные письма, где она выкладывает все, что взбредет в голову…

— Итак, вы хотите получить ее письма?

— У жены была довольно долгая связь с Оскаром. Я застал их, и, кажется, он был этим раздосадован.

— Он был в нее влюблен?

— Помилуй бог! Оскар никогда и ни в кого не был влюблен! Просто очередной номер в его донжуанском списке.

— Вы ревнивы?

— В конце концов я смирился со саоей участью.

— У вашей жены были и другие похождения?

— Не смею отрицать.

— Если я правильно понял, ваша жена была любовницей Шабю, а вы — любовником госпожи Шабю. Так, что ли? — В голосе Мегрэ звучала ирония, которой издатель, однако, не замечал. — И вы тоже писали на площадь Вогезов?

— Несколько раз.

— Госпоже Шабю?

— Нет, Оскару.

— Чтобы выразить неудовольствие по поводу его отношений с Мег?

— Нет. — Кокассон подошел к самому щекотливому вопросу и постарался принять развязный вид. — Вы, должно быть, не представляете, каково положение издателя книг по искусству. Клиентура очень ограничена, себестоимость невероятно высока. Каждое издание отнимает несколько лет и требует солидных капиталовложений. Вы понимаете, что без меценатов не обойтись!

— А Шабю был меценатом? — невинным голосом осведомился Мегрэ.

— Оскар был очень богат. Он прямо-таки греб деньги лопатой. Я и подумал, что он мог бы мне помочь…

— И написали об этом?

— Да.

— В то время, когда он был любовником вашей жены?

— Одно другого не касается.

— Это произошло после того, как вы их застали?

— Точно не помню, но полагаю, что да. Откинувшись в кресле, Мегрэ уминал большим пальцем табак в своей трубке.

— А вы в то время уже были любовником Жанны Шабю?

— Я так и думал, что вы меня не поймете. О наших отношениях вы судите с точки зрения старой буржуазной морали, которая теперь не в моде у людей нашего круга. Для нас сексуальные связи не имеют никакого значения.

— Отлично вас понимаю. Иначе говоря, вы обратились с просьбой к Оскару Шабю только потому, что он был богат?

— Совершенно верно.

— С таким же успехом вы могли бы обратиться к любому промышленнику или банкиру, с которым не были знакомы?

— Да, если бы оказался в безвыходном положении.

— А разве ваше положение было безвыходное?

— Я задумал крупное издание, посвященное некоторым видам азиатского искусства.

— В этих письмах есть фразы, о которых вы теперь сожалеете?

Кокассону было не по себе, но ему еще удавалось сохранить видимость собственного достоинства.

— Я сказал бы, они могут быть неверно истолкованы.

— Конечно. Люди поверхностные, например, кто не принадлежит к вашему кругу и кому не хватает широты взглядов, могли бы усмотреть в этом шантаж. Правильно я вас понял?

— Более или менее.

— Вы были очень настойчивы?

— Написал три-четыре письма.

— Все по тому же вопросу? И за довольно короткий промежуток времени?

— Я торопился пустить книгу в производство. Один из лучших знатоков восточного искусства уже представил мне текст.

— И Шабю дал вам денег? Кокассон покачал головой:

— Нет.

— Вы были разочарованы?

— Да. Этого я не ожидал. Видимо, знал его недостаточно.

— Он был черствый человек, не так ли?

— Черствый и высокомерный.

— Он ответил вам письмом?

— Даже не дал себе труда написать. Однажды вечером, когда у него на коктейле собралось человек тридцать, я подошел к нему в надежде получить, наконец, ответ.

— И он вам ответил?

— По-хамски: повернулся к гостям и сказал так громко, что все могли услышать: «Да будет вам известно, что мне глубоко наплевать на Мег, а тем более на ваши шашни с моей женой. Перестаньте же вымогать у меня деньги!»

Лицо Кокассона, поначалу бледное, теперь порозовело, а длинные пальцы с холеными ногтями немного дрожали.

— Видите, я вполне откровенно рассказываю о нем. А мог бы помолчать, посмотреть, как повернутся события.

— Иначе говоря, пока не найдутся письма?

— Неизвестно, в чьи руки они попадут.

— Вы встречались с Шабю после того вечера?

— Да, дважды. Нас с Мег продолжали приглашать на площадь Вогезов.

— И вы ходили? — пробормотал Мегрэ с притворным восхищением. — Вы не очень-то злопамятны.

— А что оставалось делать? Шабю был скотиной, но в то же время был сильной личностью. В нашем кругу он унижал не только меня. У него была потребность чувствовать свое превосходство, к тому же он добивался, чтобы его любили.

— Значит, вы надеетесь, что я верну вам эти письма?

— Я предпочел бы, чтобы они были уничтожены.

— И ваши письма и письма вашей жены?

— Письма Мег могут показаться, я полагаю, слишком страстными, даже откровенно эротическими. Что до моих, то, как я уже говорил, их могут неверно истолковать.

— Я посмотрю, чем смогу вам помочь.

— Вы их уже нашли?

Мегрэ не ответил, встал и, давая понять, что разговор окончен, подошел к двери.

— Кстати, — спросил он, — у вас есть пистолет калибра шесть тридцать пять?

— У себя в магазине я держу пистолет. Он уже много лет лежит в одном и том же ящике, и я даже не знаю его калибра. Не люблю оружие.

— Благодарю вас. И еще один вопрос. Знали ли вы, что ваш друг Шабю бывал каждую среду на улице Фортюни?

— Знал. Нам с Жанной случалось этим пользоваться.

— Все. На сегодня хватит. Если понадобитесь, я вас вызову.

Кокассон удалился, гордо вскинув голову. Вернувшись к столу, комиссар снял трубку и попросил телефонистку соединить его с домом на площади Вогезов.

— Госпожа Шабю? Говорит комиссар Мегрэ. Простите, что беспокою, но в связи с разговором, который только что происходил у меня в кабинете, я должен задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста, но только покороче: я очень занята. Решено, что похороны будут завтра, в самом узком кругу.

— А церковный обряд состоится?

— Только краткая панихида и отпущение грехов… Я известила об этом лишь самых близких друзей и нескольких сотрудников мужа.

— В том числе Лусека?

— Я не могла поступить иначе.

— И Лепетра?

— Конечно. И личную секретаршу мужа, эту худенькую девушку, которую он называл Кузнечиком. На кладбище Иври мы поедем в трех машинах.

— Известно ли вам, где у вашего мужа хранилась личная переписка?

Последовала довольно долгая пауза.

— Представьте, я никогда об этом не думала и теперь пытаюсь сообразить. Оскар получал очень мало писем на домашний адрес. Ему чаще писали на набережную Шарантон. Вы имеете в виду какие-нибудь определенные письма?

— Ну, например, письма от друзей, от женщин.

— Если он их сохранял, они должны лежать в его личном сейфе.

— А где он находится?

— В гостиной, в стене за его портретом.

— У вас есть ключ?

— Вчера ваши люди доставили мне одежду, которая была на муже в среду. В одном из карманов оказалась связка ключей. Я заметила среди них ключ от сейфа, но потом об этом не думала.

— Не стану больше отнимать у вас время сегодня, но после похорон…

— Можете позвонить мне завтра, во второй половине дня.

— Настоятельно прошу вас ничего не уничтожать, ни малейшего клочка бумаги.

А вдруг ее охватит любопытство и ей уже сегодня захочется открыть сейф, чтобы взглянуть на эти пресловутые письма?..

Затем Мегрэ позвонил Кузнечику:

— Ну, как дела? В порядке?

— А почему бы им быть не в порядке?

— Я только что узнал, что вас пригласили на похороны.

— Действительно, пригласили, хоть и по телефону. Признаться, я этого не ожидала. Мне казалось, я ей неприятна.

— Скажите, есть у вас на набережной Шарантон сейф?

— Есть. На первом этаже. В комнате бухгалтерии.

— А у кого ключ?

— Ясно, у бухгалтера. Наверняка был и у патрона.

— Вы не знаете, хранил Шабю в этом сейфе свои личные бумаги, ну, скажем, письма?

— Не думаю. Получая частные письма, он тут же рвал их на клочки, либо совал в карман.

— Вам нетрудно на всякий случай справиться об этом у бухгалтера и сообщить мне? Я подожду у телефона.

Мегрэ воспользовался паузой, чтобы разжечь потухшую трубку. В конторе на набережной Шарантон послышались шаги, открылась и закрылась дверь, потом через несколько минут опять стук двери и шаги.

— Вы у телефона?

— Да.

— Я была права. В сейфе лежат только деловые бумаги и некоторая сумма наличных денег. Бухгалтер даже не знает, был ли у патрона ключ. Похоже, второй ключ находится у господина Лепетра.

— Благодарю вас.

— Вы тоже будете на похоронах?

— Вряд ли. Впрочем, меня никто не приглашал.

— Войти в церковь имеет право каждый.

Мегрэ повесил трубку. Голову по-прежнему ломило, но настроение было не таким мрачным, как утром. Поднявшись, комиссар пошел в комнату инспекторов, где Лапуэнт выстукивал на машинке свой рапорт. Печатал он двумя пальцами, но дело у него шло едва ли медленнее, чем у многих машинисток.

— У меня только чго был посетитель, — пробурчал Мегрэ. — Издатель книг по искусству.

— Чего ему надо?

— Хочет получить назад свои письма. С моей стороны непростительно было не подумать о личной корреспонденции Оскара Шабю. Среди них есть, конечно, весьма изобличительные. Например, от этого Кокассона, который требовал у него денег.

— За то, что виноторговец спал с его женой?

— Кокассон застал их на месте преступления. Правда, он со своей стороны тоже был связан с Жанной Шабю. Это только один случай. Думаю, что когда мы заполучим корреспонденцию, всплывут и другие.

— А где эти письма?

— Скорее всего в сейфе, который находится в гостиной у Шабю.

— Жена их не читала?

— Говорит, что и не думала об этом сейфе. Ключ попал к ней случайно: она нашла его в одежде, которая была на Оскаре Шабю в среду.

— Вы ей о них сказали?

— Да. И я уверен, что сегодня же вечером она их прочтет. Похороны назначены на завтра. Сначала в церкви Сен-Поль состоится панихида, затем три машины с самыми близкими поедут на кладбище Иври.

— А вы там будете?

— Нет. Зачем? Убийца не из тех, кто может выдать себя своим поведением во время похорон.

— Мне кажется, шеф, вы чувствуете себя лучше?

— Не спеши. Посмотрим, что будет завтра.

Была половина шестого.

— Не стоит дожидаться шести часов. Все-таки полезнее сейчас больше побыть дома.

— До свидания, шеф!

— Пока, ребята!

И Мегрэ, с трубкой в зубах, сгорбившись, вялой походкой вышел из комнаты инспекторов.

Спал Мегрэ тяжелым сном и, видимо, без сновидений: утром он ничего не помнил. Ночью ветер переменился и потеплело, барабаня по стеклам, зарядил бесконечный монотрнный дождь.

— Температуру будешь мерить?

— Нет, у меня нормальная.

Комиссар почувствовал себя лучше. Выпил, смакуя, две чашки кофе, и жена снова вызвала ему такси.

— Не забудь захватить зонтик.

Войдя в кабинет, комиссар бросил взгляд на ожидавшую его стопку писем. Это уже давно вошло в привычку. Глядя на конверты, он сразу узнавал почерк друга или человека, сообщения от которого ожидал.

На одном из конвертов адрес был выведен печатными буквами, а в левом углу трижды было подчеркнуто слово «лично».

ГОСПОДИНУ КОМИССАРУ МЕГРЭ.

НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА УГОЛОВНОЙ ПОЛИЦИИ

38, НАБЕРЕЖНАЯ ОРФЕВР

Мегрэ начал с этого письма. Оно было написано на двух листках бумаги, обрезанной сверху. Видимо, там был напечатан гриф какого-нибудь бара или кафе. Почерк был четкий, ясный, расстояние между словами одинаковое. Чувствовалось, что писал человек педантичный, внимательный к деталям.

«Надеюсь, мое письмо не застрянет в ваших канцелярских дебрях и вы прочтете его лично.

Это я дважды звонил вам, но быстро вешал трубку, опасаясь, как бы номер не засекли. Кажется, это невозможно, когда звонишь из автомата, но я предпочитал не рисковать.

Меня удивляет, что газеты до сих пор не пишут о подлинном лице Оскара Шабю. Неужели среди людей, хорошо его знавших, не нашлось никого, кто сказал бы правду?

Вместо этого о нем говорят как о человеке недюжинного ума, смелом и упорном, который своими руками создал одно из крупнейших виноторговых предприятий.

Где же справедливость? Ведь он был гадина! Я уже говорил это и снова повторяю! В угоду своему властолюбию он, не колеблясь, жертвовал любым человеком. Я иногда даже думаю, не был ли он, в известном смысле, сумасшедшим?

Трудно поверить, чтобы человек в здравом уме мог вести себя так, как он. Когда дело касалось женщин, ему необходимо было всячески их порочить. Он хотел обладать каждой только для того, чтобы унизить ее и показать свое превосходство. Он всюду похвалялся своими любовными успехами, нисколько не заботясь о репутации этих женщин.

А мужья? Возможно ли, чтобы они ничего не знали? Не думаю. Он их подавлял своим высокомерием и в какой-то степени силой вынуждал молчать.

Ему нужно было принижать всех и вся, чтобы почувствовать себя сильным и могущественным. Вы меня правильно поняли?

Порою невольно говорю о нем в настоящем времени, как будто он еще жив, хотя он, наконец, получил то, чего давно заслуживал. Никто его не будет оплакивать, даже близкие, даже отец, который давно не хотел с ним встречаться.

Об этом газеты умалчивают, и если в один прекрасный день вы арестуете того, кто стрелял, в Шабю и положил конец его бесчинствам, все ополчатся против этого человека.

Я хотел установить контакт с вами. Я видел, как вы входили в дом на площади Вогезов в сопровождении другого человека, видимо, одного из ваших инспекторов. Я видел также, как вы направлялись в контору на набережной Шарантон, где все обстоит не так просто, как вам это хотят изобразить. И вообще, к чему бы ни прикасался этот человек, он все в какой-то степени загаживал.

Вы ищете убийцу? Это ваша работа, и я не питаю к вам неприязни. Но если бы на свете существовала справедливость, убийцу следовало бы найти лишь затем, чтобы выразить ему благодарность.

Повторяю, Шабю был грязная гадина, человек глубоко порочный.

Прошу вас, господин комиссар, извинить меня за то, что я не счел нужным подписаться».

И все же в конце письма был сделан неразборчивый росчерк.

Мегрэ медленно перечитал фразу за фразой. За долгие годы работы ему приходилось получать сотни анонимных писем, и он сразу мог определить, какие из них представляют интерес.

В этом, несмотря на мелодраматичность и безусловные преувеличения, содержались серьезные обвинения и портрет виноторговца отличался изрядным сходством с оригиналом.

Кто его автор? Убийца? Или одна из многочисленных жертв Оскара Шабю? Возможно, это был человек, у которого он отбил жену, а потом по привычке бросил. А может быть, кто-нибудь из тех, кто пострадал от его беспощадности в делах.

Мегрэ невольно вспомнился незнакомец, приволакивающий ногу, тот, который ожидал его у входа в Уголовную полицию, а потом вдруг повернул в сторону площади Дофини. Вид у него был далеко не процветающий. Вероятно, предыдущую ночь он спал, не раздеваясь. Однако на бродягу он не походил. В Париже живут тысячи людей, которых трудно причислить к какой-нибудь определенной социальной категории. Часть из них неизбежно опускается на дно, и если такие не кончают жизнь самоубийством, то становятся бездомными бродягами и влачат дни на парижских набережных.

Другие, стиснув зубы, цепляются за жизнь и порой выплывают на поверхность, в особенности если кто-нибудь протянет им руку помощи.

В глубине души Мегрэ был не прочь оказать этому человеку помощь. Автор письма не походил на безумца, несмотря на ненависть, которую питал к Шабю и которая, по-видимому, стала для него единственным смыслом существования.

Не он ли и убил виноторговца? Возможно. Мегрэ легко мог представить себе, как он поджидает Шабю в сумерках, сжимая холодную рукоятку пистолета.

Итак, он решился и выстрелил раз, два, три, четыре раза и, прихрамывая, направился к метро. Потом, быть может, побрел на Большие бульвары или другой оживленный квартал и вошел в бистро, чтобы обогреться и в одиночестве отпраздновать только что одержанную победу.

Убийство Шабю не было для него неожиданным: он давно все обдумал, но долго колебался, вновь и вновь перебирая в памяти обиды, чтобы подхлестнуть себя.

И, наконец, враг уничтожен. Не исчез ли вдруг для преступника весь смысл его жизни? Об убитом говорят, как о незаурядной личности, как о человеке редких деловых качеств, но не упоминают ни о том, кто совершил убийство, ни о причинах, которые могли его к этому побудить.

И тогда он звонит Мегрэ. Потом пишет письмо, не сознавая, что сообщает достаточно для того, чтобы его можно было разыскать и арестовать.

Звонок возвестил о начале оперативки, и Мегрэ направился в кабинет шефа.

— По делу об убийстве на улице Фортюни ничего нового?

— Ничего определенного. Однако у меня появилась надежда.

— Вы думаете, будет скандал?

Мегрэ нахмурился. Ведь он ничего не рассказывал шефу относительно личности Шабю. Газеты тоже отмалчивались. С чего тогда этот разговор о скандале?

Может быть, начальник полиции знал убитого? Или бывал в кругах, где знали виноторговца? В таком случае ему должно быть известно, что немало людей имели основания ненавидеть Шабю настолько, чтобы желать его гибели.

— Пока ничего определенного, — уклончиво ответил комиссар.

— Во всяком случае, вы хорошо сделали, что не распространялись в присутствии газетчиков.

Потом он просмотрел оставшуюся почту, вызвал машинистку и продиктовал ей несколько писем. Его еще поламывало, он испытывал слабость, но не выпускать носовой платок из рук нужды уже не было.

Незадолго до полудня вернулся Лапуэнт.

— Надеюсь, патрон, вы будете мною довольны. Я почти уверен, что мне удалось сойти за частное лицо… Ну и похороны! Присутствовало не более двух десятков человек, а из служащих был только Лусек.

— Знакомые лица тебе не попадались на глаза?

— Когда я выходил из церкви, мне показалось, что с противоположного тротуара меня кто-то разглядывает.

Я попытался подойти поближе, но пока пробирался через поток машин, человек исчез.

— Возьми-ка, почитай! — И Мегрэ протянул инспектору письмо, читая которое тот несколько раз улыбнулся.

— Думаете, это он?

— Заметь, автор письма подстерегал меня на площади Вогезов, набережной Шарантон, у входа в Уголовную полицию. Сегодня утром он, наверное, ожидал, что я буду на похоронах.

— Он видел меня с вами и узнал.

— Пусть во второй половине дня кто-нибудь из наших ребят будет на площади Вогезов и не показывает вида, что знает меня. Возможно, я зайду к госпоже Шабю. Нужно тщательно проследить, не бродит ли кто-нибудь поблизости от дома. Мы уже убедились, что этот тип обладает удивительной способностью мгновенно исчезать.

— Вы хотите, чтобы я это взял на себя?

— Если не возражаешь. Тем более что ты его уже видел.

Завтракать Мегрэ поехал домой. С аппетитом поел и четверть часика вздремнул в кресле. Вернувшись на службу, позвонил на площадь Вогезов и попросил к телефону хозяйку. Ждать пришлось довольно долго.

— Прошу прощения, что беспокою сразу после похорон. Признаться, мне не терпится просмотреть письма, они могут навести на след.

— Вы могли бы приехать сейчас же?

— Охотно.

— В пять часов у меня важное свидание, которое я никак не могу отменить. Если вам удобно…

— Я буду у вас через несколько минут.

Лапуэнт уже стоял на посту, поблизости от дома. Мегрэ попросил Торранса отвезти его и тут же отослал инспектора на набережную Орфевр. С парадной двери исчезли черные драпировки с серебряной бахромой, вид квартиры изменился, — в ней приготовились жить. Только запах хризантем напоминал, что еще недавно здесь лежал покойник.

Жанна Шабю была в том же черном платье, что и накануне, только приколола брошь из самоцветов, отчего внешность ее казалась менее строгой. Держалась она непринужденно и уверенно.

— Если не возражаете, мы можем перейти ко мне в будуар. Гостиная слишком велика для двоих.

— Вы открывали сейф?

— Не скрою.

— Откуда вы достали шифр? Ведь вы же его не знали?

— Конечно, нет. Я сразу подумала, что он где-нибудь записан у мужа, и поискала в бумажнике. Открыла водительские права, увидела несколько цифр и попробовала покомбинировать с ними.

На столике в стиле Людовика XV лежал наспех перевязанный большой пакет.

— Я не все успела прочитать, — пояснила Жанна Шабю, — тут не хватило бы целой ночи. Меня удивило, что он хранил все эти бумажки. Я нашла даже старые любовные письма, написанные мною в ту пору, когда мы еще не были женаты.

— Думаю, — вставил комиссар, — целесообразнее всего начать с самых давних: они могут пролить свет на убийство.

— Садитесь, пожалуйста.

Мегрэ очень удивился, когда она надела очки, совершенно изменившие ее облик. Теперь Мегрэ понимал ее желание взять дела в свои руки. Эта женщина обладала удивительным хладнокровием и огромной силой воли. Такая легко не откажется от цели, которой задалась.

— Много записок… Посмотрите-ка!.. Тут вот подписано «Рита». Я даже не знаю, о какой Рите идет речь.

«Буду свободна завтра в три. Встретимся там же? Целую. Рита».

— Как видите, особа не из сентиментальных. Почтовая бумага безвкусная, к тому же надушена.

— Даты нет?

— Нет. Но эта записка лежала среди писем, полученных за последние месяцы.

— Вам не попадались письма Жана-Люка Кокассона?

— А вы в курсе дела? Он к вам приходил?

— Он очень обеспокоен судьбой своих писем.

Дождь не прекращался, капли зигзагами ползли по стеклам высоких окон. В квартире было тихо, спокойно. Хозяйка и комиссар сидели вдвоем у стола, где были разложены сотни писем и записок — своеобразный итог жизненного пути человека.

— Вот письмо Кокассона. Хотите взглянуть?

— Да!

— Можете курить свою трубку. Мне это совсем не мешает.

Дорогой Оскар!

Меня греют воспоминанья о нашей старой дружбе, но я долго колебался, прежде чем решился написать тебе, но вспомнил о нашей дружбе, и сомнения мои рассеялись. У тебя блестящие качества делового человека, тогда как я не очень-то смыслю в цифрах, и поэтому мне неприятно говорить о деньгах.

Профессия издателя книг по искусству своеобразна. Мы постоянно ищем рукописи, которые обещали бы наибольший успех. Такого случая приходится ждать очень долго, и когда, наконец, судьба тебе улыбнется, порою оказывается, что ты не имеешь возможности эту издать.

Так случилось и со мной. Именно теперь, когда у меня застой в делах и мне в течение года ничего не удалось напечатать, я получил удивительную работу о некоторых аспектах азиатского искусства. Я уверен, что это значительное произведение. И будет иметь заслуженный успех. Я даже убежден, что смогу продать права на издание книги в США и других странах, а это намного перекроет расходы.

Однако, чтобы издать книжку, необходимо — и немедленно, около двухсот тысяч франков. А у меня ни сантима. Что касается Мег, то ее личные сбережения не превышают десяти тысяч.

Не мог бы ты ссудить меня нужной суммой? Я знаю, что для тебя это сущая безделица. Мне впервые приходится обращаться с подобной просьбой, и потому я чувствую себя очень неловко.

Я говорил с Мег, и она уверила меня, что ты питаешь к нам подлинно дружеские чувства и не откажешь в подобной услуге.

Позвони мне по телефону или сообщи письменно, где мы можем встретиться — у тебя дома или в одной из твоих контор. Я готов подписать любые бумаги.

— Омерзительно, не правда ли? — Госпожа Шабю закурила сигарету. — Вы заметили намек на Мег? Другое письмо короче.

Оно было написано от руки, мелким неровным почерком.

Дорогой друг,

Я крайне удивлен, что до сих пор не получил ответа на мое письмо: мне стоило огромного усилия его написать. Моя откровенность говорит о доверии, с каким я к тебе отношусь.

За это время мое положение еще более осложнилось. Мне вскоре предстоят довольно крупные платежи, из-за которых, возможно, я даже вынужден буду скрыться Мег в курсе дела. Она очень волнуется и настояла на том, чтобы я тебе написал.

Надеюсь, ты докажешь, что истинная дружба — не пустые слова.

Рассчитываю на тебя.

Преданный тебе Жан-Люк.

— Не кажется ли вам, что в этих словах таится скрытая угроза?

— Несомненно, — буркнул Мегрэ. — Это достаточно ясно.

— А теперь почитайте письма Мег.

Нежно любимый!

Мне кажется, я не видела тебя уже вечность, хотя мы и встречались в прошлый понедельник. Какое блаженство я испытываю в твоих объятиях, как спокойно чувствую себя, прижавшись к твоей груди!

Позавчера я послала тебе записку в надежде на свидание. Я пришла в обычное место, но тебя там не оказалось, и госпожа Бланш сказала, что ты не звонил.

Я очень беспокоюсь. Я знаю, что ты занят, что у тебя важные дела, что, наконец, я у тебя не одна. Я не ревную, но живу мыслью, что ты не покинешь меня совсем: мне так нужно чувствовать твой запах, чувствовать, как ты стискиваешь меня с такой силой, что мне становится больно.

Прошу тебя, отзовись побыстрее. Я не жду длинного письма. Назначь только день и час встречи.

Жан-Люк последнее время очень озабочен. Он задумал одно издание, которое, по его словам, должно стать делом его жизни. Каким он кажется бесцветным и незначительным рядом с таким человеком, как ты!

Целую тебя бессчетное число раз.

Твоя Мег.

— Подобных писем много, и все на один лад. Некоторые даже откровенно эротичны.

— От какого числа последнее?

— Пришло перед нашим отъездом на отдых.

— А где вы отдыхали?

— Как всегда, у себя в Канне. Оскару все же пришлось два-три раза ненадолго слетать в Париж. Вместе с нами отдыхали некоторые парижские друзья, но Кокассонов среди них не было. Мне помнится, у них есть домик в Бретани, в какой-то деревушке, излюбленной художниками.

— Вам не попадались другие письма, в которых у вашего мужа просят денег?

— Я прочитала далеко не все. Есть, например, записка от Эстеллы Жапи, очень предприимчивой вдовы, с которой Оскар некоторое время встречался.

Дорогой друг!

Посылаю вам счет, который мне трудно самой оплатить. В ожидании удовольствия вас увидеть.

Эстелла.

— Счет приложен к письму?

— Я его не нашла и не знаю, за что он выписан и о какой сумме идет речь. Может быть, драгоценности? Или меховое манто? Эта дама была сегодня утром в церкви, но на кладбище не поехала.

— Полагаю, вы не позволите мне взять эти письма с собою? А я мог бы заняться ими в воскресенье дома.

— Очень неприятно отказывать вам, но мне не хотелось бы даже ненадолго отдавать эти документы. Приходите в любое время, хоть завтра. Вы сможете спокойно их прочесть. Тут есть письмо от архитектора Робера Труара, который пытался заинтересовать мужа постройкой роскошного жилого дома.

— Ему и раньше приходилось получать подобные предложения?

— Насколько мне известно, нет.

— А была у него связь с женой Труара?

— Ну, конечно! Как со всеми! Однако не думаю, чтобы ее муж об этом знал. Смотрите, вот самое экстравагантное письмо. Шесть страниц неистовой эротики. Некая Ванда, которую я не знаю, не только испытывает потребность восстановить во всех деталях все, что они проделывали накануне, но с бредовым воображением предвкушает в подробностях то, что им предстоит во время будущего свидания. Похоже, она русская или полька. Оскару, должно быть, стоило большого труда от нее отделаться… А вот еще одно, от Мари-Франс, жены Анри Лежандра…

Она протянула Мегрэ голубоватый листок, на котором было написано синими чернилами:

Мое противное сокровище!

Мне следовало бы тебя ненавидеть, и так оно будет, если ты в течение этой недели не попросишь у меня прощения. Я многое о тебе узнала, не буду говорить от кого: этот человек — одна из твоих жертв. Правда, совсем не обязательно, чтобы ты всех помнил.

Короче говоря, несколько дней назад, когда ты был на каком-то коктейле, кто-то заговорил обо мне. И вот, я знаю, ты громко выпалил в присутствии по крайней мере пяти человек: — «Какая жалость, что у нее такая дряблая грудь».

Я и раньше знала, что ты хам. Теперь у меня есть тому доказательства. Но, несмотря ни на что, у меня не хватает мужества тебя не видеть. Теперь дело за тобой.

— Картина показалась бы вам еще более пикантной, если бы вы знали этих людей, если бы вы видели, например, входящую в салон в сопровождении мужа прелестную госпожу Лежандр с бриллиантами на груди. А сейчас вам придется со мной расстаться, так как с минуты на минуту явится Жерар. Я имею в виду Жерара Обэна, банкира. Я должна с ним кое о чем посоветоваться. Я ему полностью доверяю… Если вам угодно зайти завтра, во второй половине дня…

— Вряд ли.

— Понимаю. Вам приятнее будет провести воскресенье в семейном кругу.

Она и не подозревала, что супруги Мегрэ, как обычно, удовольствуются тем, что пойдут на дневной сеанс в ближайшее кино, а затем под руку вернутся домой.

На площади Мегрэ заметил Лапуэнта.

— Вы были правы, патрон. Но он от меня улизнул. Это не человек, а угорь. Я искал его поблизости от дома, но к самому дому я подойти не решился. Случайно заглянул в сквер на площади Вогезов. Из-за дождя там было мало народу. На одной из скамеек сидел человек. Я почти уверен, что это он: коричневая мятая шляпа, темный костюм.

Я вошел в сквер и направился к нему, но не успел сделать и десяти шагов, как он встал со скамейки и скрылся на улице Бираг.

Я кинулся вдогонку, к большому удивлению двух старушек, которые болтали, сидя под одним зонтиком. Но когда я достиг улицы Сент-Антуан, моего молодчика и след простыл. Он ходит за вами по пятам, как будто хочет убедиться, что вы продолжаете розыск.

— Видимо, он знает обо всем этом больше, чем я. Если бы только он заговорил! Ты с машиной?

— Нет. Приехал автобусом.

— Тогда вернемся тем же способом. И Мегрэ, сунув руки в карманы, направился к остановке.