«Моя дорогая Кэй!

Энрико, наверное, тебе рассказал о том, что со мной случилось.

Значит, ты уже знаешь, что Роналд был великолепен, вел себя по-джентельменски, он все время оставался таким, каким ты его знаешь, и даже не поддавался своим обычным вспышкам холодной ярости. Да, я думаю, они бы ему и не помогли, учитывая то состояние, в котором я находилась».

Комб не пал духом, как этого боялся, а увяз в мелких повседневных заботах и делах. Первые дни по крайней мере в его хлопотах был хоть какой-то смысл. Еще в ту бесконечную ночь — которая казалась ему теперь слишком короткой — он спросил ее:

— Ты будешь мне звонить?

— Сюда?

Он поклялся, что безотлагательно поставит телефон, и занялся этим в первое же утро, боясь опоздать и не успеть к тому моменту, когда она будет звонить.

— Ты мне будешь звонить?

— Да, конечно, мой милый. Если смогу.

— Ты непременно сможешь, если захочешь.

— Я тебе позвоню.

С формальностями, связанными с установкой телефона, удалось покончить быстро. Дело оказалось настолько несложным, что это даже его немного огорчило. Он ведь был готов свернуть горы, чтобы добиться своего.

Кругом все было серым и грязным. Непрерывно шел дождь, иногда он смешивался со снегом, который тут же таял. На улице порой становилось так темно, что едва был виден маленький еврей-портной в его освещенной комнате.

Телефон установили на следующий день, и он не решался выходить из дома, хотя Кэй только прибыла в столицу Мексики.

— Я позвоню в справочную Нью-Йорка, — объяснила она ему, — и мне скажут твой номер.

Он уже пять или шесть раз связывался со справочной, чтобы удостовериться, что там известен его номер.

Это было странно. Кэй растворилась в дожде. Он видит ее теперь как сквозь стекло, по которому стекает дождевая влага, и оттого ее облик расплывается, деформируется. Но от этого ему еще сильнее хочется восстановить его, но ничего у него не получается.

Приходили письма, переадресованные из дома Джесси. Она ему сказала:

— Вскрывай их. От тебя у меня нет никаких секретов.

И все же он не осмеливался их вскрывать. Скопилось уже четыре или пять писем. Он решился, когда увидел письмо от Джесси, отправленное с океанского парохода на Багамских островах, откуда оно прибыло авиапочтой.

»… То состояние, в котором я находилась… «.

Он знал эти письма теперь наизусть.

»… Вот если бы я не хотела во что бы то ни стало избежать драмы…

».

Все это казалось уже каким-то далеким. У него сложилось впечатление, что он смотрит в бинокль с той стороны, которая уменьшает предметы, и они представляются нелепыми и несуразными.

«Я знаю, что Рик, припертый к стенке, не колеблясь, оставил бы свою жену».

Он мысленно повторял:

«Припертый к стенке! «

»… Но я предпочла уехать. Конечно, мне будет очень тягостно, и нескоро это пройдет. Нужно только суметь пережить трудный момент. Ах, как мы были с тобой счастливы, моя бедная Кэй, в нашей маленькой квартирке! «

»… Интересно знать, вернется ли это когда-нибудь. Трудно надеяться.

Роналд внушает мне страх и приводит меня в состояние оцепенения, хотя я ни в чем не могу его упрекнуть. У него бывали прежде сильные приступы ярости, а теперь он проявляет такое хладнокровие, которое просто пугает.

Он меня не оставляет одну ни на минуту. Кажется, ему хочется даже читать мои мысли… «

»… И при этом он со мной необычайно нежен и предупредителен.

Больше, чем раньше. Больше, чем во время нашего медового месяца.

Помнишь, я тебе рассказывала случай с ананасом, ты еще смеялась? Так вот, теперь такого больше не случается.

Все тут на пароходе принимают нас за молодоженов, и иногда это бывает забавно. Вчера сменили теплую одежду на легкую, летнюю, поскольку прибыли в тропическую зону. Уже становится жарко. Забавно было увидеть в одно прекрасное утро всех в белом, в том числе и офицеров экипажа, один из которых, совсем молоденький с одним галуном, постоянно кидает на меня томные взоры.

Не вздумай рассказать моему бедному Рику, который может от этого просто заболеть.

Я совсем не знаю, бедняжка Кэй, как ты там. Для тебя это должно быть было особенно ужасным. Я мысленно ставлю себя на твое место и могу представить твое отчаянье и все время думаю, как ты поступила, что сделала… «.

Комб чувствовал себя очень странно. В каком-то смысле он ощущал себя полностью освобожденным и безмятежным, временами мир ему виделся ясным с такой четкостью, в таких резких и даже жестоких тонах, что ему становилось физически больно.

«Моя дорогая Кэй! «

На этом письме была французская марка, и оно было послано из Тулона.

Но разве Кэй не позволила ему их все вскрывать?

«Вот уже пять месяцев, как я от тебя не имею известий. Но меня это не слишком удивляет с твоей стороны… «

Он прервался и стал читать медленнее, ибо каждое слово для него было важным.

«Мы вернулись во Францию, где меня ожидал сюрприз, который поначалу меня неприятно поразил. Моя подводная лодка и несколько других были переведены из Атлантического океана в Средиземноморскую эскадру. Иначе говоря, моим портом приписки стал Тулон вместо нашего доброго старого Бреста.

Для меня это было не так уж страшно. Но для моей жены это было ужасно, ибо она только что сняла новую виллу и произвела в ней значительные перемены. Она так огорчилась, что заболела».

Комб знал, что этот человек спал с Кэй, и ему было известно, при каких обстоятельствах. Он знал все мельчайшие подробности, которые он, можно сказать, сам же выклянчил у нее. Все это причиняло ему боль, но вместе с тем и доставляло некую радость.

«Мы в конце концов поселились в Ла-Сене, довольно приятном пригороде.

Но трамвай проходит прямо около дома. Зато совсем рядом — парк, что хорошо для наших детей».

Ибо у него тоже дети.

«Толстяк чувствует себя прекрасно, хотя все продолжает поправляться.

Он шлет тебе привет».

Толстяк!

«Фернандо нет больше с нами, ибо он получил назначение в министерство в Париж. Эта работа очень ему подходит, ведь он всегда был светским человеком. Его легко можно представить в салонах улицы Руаяль, особенно на больших торжественных приемах.

Что же касается твоего друга Рири, я могу о нем сказать только то, что мы больше с ним не разговариваем. Говорим лишь по служебным делам.

Это длится с той самой поры, когда мы покинули берега благословенной Америки.

Я не знаю, то ли он ревнует тебя ко мне, то ли я ревную. Да и он сам, очевидно, толком не знает.

Тебе, Кэй, только тебе, надлежит сделать выбор и… «.

Он нервно сжал одеяло. И тем не менее оставался спокойным. Настолько спокойным, особенно в первые дни, что стал даже считать пустоту вокруг себя окончательной и постоянной. Тогда он хладнокровно подумал: «Все кончено».

Он был снова свободен, мог свободно в шесть часов вечера отправляться пить аперитивы столько, сколько ему захочется, встречаться с Ложье и болтать с ним.

И если тот заговорит о «мышке», он свободно может его спросить: о какой «мышке» речь?

Получалось, да с этим не приходится спорить, что он испытывает некоторое облегчение. Ложье был прав. Это не могло привести ни к чему хорошему, скорее всего, кончилось бы плохо.

Временами ему хотелось повидать Ложье. Он даже иногда приближался к «Ритце», но не входил потому, что его вдруг охватывали угрызения совести.

Была еще кое-какая корреспонденция, адресованная Кэй, в основном это были счета, среди них попались ему счета из химчистки и от модистки, которая подновила ее шляпку. Насколько он мог понять, именно в ней она была, когда он ее встретил. Перед глазами возникла эта шляпка, чуть сдвинутая на лоб. Она приобрела для него сразу же ценность сувенира.

Шестьдесят восемь центов!

Не за шляпку, а за ее обновление. Добавлена какая-нибудь ленточка, или, напротив, что-нибудь убрано. Словом, какие-то чисто женские, глупые пустячки.

Шестьдесят восемь центов!

Он вспомнил эту цифру, вспомнил и то, что эта модистка жила на 60-й улице. Тогда он невольно представил себе, какой путь проделала Кэй, и, должно быть, пешком, подобно тому, какой они проделали ночью.

Сколько же они прошли пешком вместе!

Телефон был поставлен, но молчал. Иначе и не могло быть, ибо никто не знал о его существовании.

Кроме Кэй, которая ему обещала:

— Я тебе позвоню сразу, как только смогу.

А Кэй не звонила. Он не решался выходить из дома. И часами сидел, уставившись в окно, подробнейшим образом изучая жизнь маленького еврея-портного. Он знал теперь, когда тот ест, в котором часу принимает и когда покидает свою обычную ритуальную позу на рабочем столе. Наблюдая другое одиночество, он набирался опыта одинокой жизни.

Ему было почти стыдно за того омара, который они ему послали, когда были вдвоем. Ибо теперь он мысленно ставил себя на место другого.

«Моя маленькая Кэй! «

Все называют ее Кэй. Это вызывало у него ярость. Зачем только она посоветовала ему вскрывать все письма, которые придут на ее имя?

Это письмо было написано по-английски, корректно и сдержанно.

«Я получил Ваше письмо от 14 августа. Я был рад узнать, что Вы отдыхаете на природе. Надеюсь, что воздух Коннектикута Вам пойдет на пользу. Мне же мои дела помешали покинуть Нью-Йорк. И все же… «.

«И все же» что? Он, конечно, тоже спал с ней. Они все спали с ней!

Избавится ли он когда-нибудь от этого кошмара?

»… Моя жена была бы в восторге, если бы Вы… «.

Отпетый мерзавец! Хотя нет! Сам он виноват. Хватит! Просто надо с этим кончать. Остается лишь подвести черту.

«Поставить точку, подводить черту».

Новая строка и большая черта, окончательная черта, которая, может, помешает ему еще страдать, страдать до конца своих дней.

Вот до чего он в конце концов додумался. Что будет страдать из-за нее до конца своих дней.

И он этому покорился.

По-глупому. Как интересно какой-нибудь дурак вроде Ложье отреагировал бы на такое признание?

А ведь все это совсем просто, настолько просто, что он не находит даже слов.

Дело обстоит таким образом: Кэй здесь нет, а ему нужна Кэй. Однажды он решил, что переживает большую драму, когда его жена в сорок лет захотела испытать радость новой любви, чтобы снова почувствовать себя молодой. Неужели же он был таким уязвимым? Разве это имело хоть малейшее значение?

Он знал, что нет, не имело, и что теперь для него вообще ничего другого не существовало, кроме Кэй, Кэй и ее прошлое, Кэй и… всего лишь телефонный звонок. Ему так нужно его услышать. Он ждал целый день, целую ночь. Заводил будильник на час ночи, потом на два, потом на три, чтобы быть уверенным, что не заснет и услышит, когда зазвонит телефон.

И в то же самое время он себе говорил: «Очень хорошо. Все прекрасно.

Это конец, все кончено и не могло кончиться иначе».

Его не покидало ощущение, что он потерпел катастрофу.

Это и не могло кончиться иначе! Он снова станет Франсуа Комбом. Его встретят в «Ритце» как больного, перенесшего тяжелую операцию.

— Ну как, все кончилось?

— Кончилось.

— Не слишком было больно? Не болит больше?

И никто, никто не видит, как он кусает вечером подушку и униженно молит:

— Кэй… Моя маленькая Кэй… Позвони, сделай милость!

Улица была пуста. Нью-Йорк был пуст. Даже их маленький бар был пустым, и однажды, когда он хотел там послушать их пластинку, он не мог этого сделать, потому что один пьяный посетитель, которого тщетно пытались выставить за дверь, какой-то северный моряк, не то норвежец, не то датчанин, обхватил его за шею и жадно исповедовался ему на своем непонятном языке.

А может, оно и к лучшему? Она уехала, и навсегда. Он хорошо знал, и оба они хорошо знали, что навсегда.

«Это не отъезд, Франсуа… Это, скорее, приезд».

Что она хотела этим сказать? Почему приезд? Приезд куда?

«Мисс, позвольте мне вам напомнить о счете за… «.

Три доллара и несколько центов за халат. Он вспоминает, что вынимал его из шкафа Джесси и укладывал в чемодан.

Во всем этом была Кэй. И Кэй была угрозой его спокойствию, его будущему. А Кэй была Кэй, без которой он не мог больше обойтись.

Десять раз на день он отрекался от нее и десять раз просил у нее прощения, чтобы снова от нее отречься несколько минут спустя. И он избегал, как будто чувствовал в этом какую-то опасность, малейших контактов с людьми. Он ни разу не был на радио, не видел ни Гурвича, ни Ложье. Порой он на них же за это сердился.

На седьмой день, даже, скорее, на седьмую ночь, когда он спал глубоким сном, в комнате раздался наконец телефонный звонок.

Часы лежали рядом с телефоном. Все было предусмотрено. Было два часа ночи.

Он услышал, как междугородные телефонистки обменивались позывными и переговаривались. Настойчивый голос глупо повторял:

— Алло… мистер Комб… Алло, мистер Комб? К… О… М… Б…

Алло… Мистер Комб?

А за этим голосом слабо слышался голос Кэй, которой никак не давали вступить в разговор.

— Да, да… Комб… Да…

— Мистер Франсуа Комб?

— Да, да.

Она была там, на другом конце ночи. Она тихо спросила:

— Это ты?

Он ничего другого не нашел сказать в ответ, кроме:

— Это ты?

Он ей сказал однажды, еще в самом начале, — и это очень ее позабавило, — что у нее два голоса. Один голос самый обыкновенный, им может говорить любая женщина, а другой голос — низкий, слегка взволнованный, который поразил его с первого дня.

Он еще никогда не слышал, как она говорит по телефону. Голос, который доносился издалека, был более низким, чем обычно, более теплым. Говорила она медленно и с какой-то обволакивающей нежностью.

У него было желание крикнуть ей:

— Ты знаешь, Кэй… Все… Я больше не буду бороться…

Он понял, что никогда больше не отречется от нее. Ему не терпелось сообщить ей эту новость, которую он сам не знал еще несколько мгновений до того.

— Я не могла тебе позвонить раньше, — говорила она. — Я тебе объясню все это позже. Нет, никаких дурных новостей нет. Напротив, все прошло хорошо. Только мне было очень трудно позвонить. И даже сейчас. Я все же попытаюсь звонить каждую ночь.

— А я не могу тебе позвонить? Ты что, не в отеле?

Почему она замолчала? Поняла, что он огорчился?

— Нет, Франсуа. Я была вынуждена поселиться в посольстве. Не пугайся.

И ни в коем случае не думай, что что-то изменилось. Когда я приехала сюда, Мишель только что прооперировали, причем прямо во время приступа.

Поскольку сочли, что это очень серьезно. У нее был сильный плеврит и одновременно обнаружился еще и перитонит… Ты меня слышишь?

— Да, да. А кто там рядом с тобой?

— Горничная. Славная мексиканка, которая спит на том же этаже, что и я. Она услышала шум и пришла посмотреть, не нужно ли мне чего.

Он услышал, как она сказала служанке несколько слов по-испански.

— Ты еще здесь? Закончу о дочери. Пригласили лучших хирургов.

Операция прошла удачно. Но еще нужно подождать несколько дней, так как могут быть осложнения. Вот и все, мой милый…

Она никогда еще не называла его «мой милый». Услышав эти слова, он совсем растерялся.

— Знаешь, я все время думаю о тебе. Как тебе, наверное, одиноко в твоей комнате? Ты очень страдаешь?

— Не знаю… Да… Нет…

— У тебя какой-то странный голос.

— Ты думаешь? Это, наверное, оттого, что ты никогда еще меня не слышала по телефону. Когда ты вернешься?

— Я не знаю точно. Постараюсь пробыть здесь по возможности недолго.

Ну, от силы три-четыре дня.

— Это очень долго.

— Что ты говоришь?

— Говорю, что долго ждать.

Она засмеялась. Он был убежден, что она явно смеется там, на другом конце провода.

— Представь себе, стою босиком в халате, потому что телефон около камина. Очень холодно. А тебе? Ты в постели?

Он не знал что ответить. Не знал что говорить. Он слишком долго предвкушал эту радость, и теперь он ее не узнавал.

— Ты вел себя хорошо, Франсуа?

Он сказал, что да.

И тогда он услышал на другом конце провода, как она совсем тихо и нежно стала напевать песню, которую они так часто ходили слушать, их песню.

Он почувствовал, что его грудь заполнила теплая волна, захлестнувшая его так сильно, что мешала двигаться, дышать, открывать рот.

Она кончила петь и после паузы (он не знал, то ли она заплакала, то ли, как и он, не имела силы продолжать разговор) прошептала:

— Спокойной ночи, мой Франсуа. Спи! Я позвоню тебе завтра ночью.

Спокойной ночи.

Он услышал легкий шум. Это был, наверное, поцелуй, который она посылала ему через пространство. Он, по-видимому, что-то пробормотал.

Вновь подключились телефонистки, и он даже не понял, что его попросили положить трубку, а потом и обругали.

— Спокойной ночи.

И это все. А кровать-то была пустой.

— Спокойной ночи, мой Франсуа.

Он же не сказал еще того, что хотел, не прокричал ей в трубку самое главное.

Вот только теперь он обрел вдруг дар речи и нашел нужные слова.

— Знаешь, Кэй.

— Да, мой милый.

— Вот ты сказала на вокзале… Понимаешь, твоя последняя фраза…

— Да, мой милый.

— Что это не отъезд, а приезд…

Она улыбалась; вероятно, улыбалась. И он так ясно представил себе эту улыбку, как будто увидел ее, и заговорил громким голосом, который странно звучал в этой пустой комнате, где он был совсем один.

— Я наконец понял… Много мне понадобилось времени, ты не находишь?

Но не надо на меня за это сердиться…

— Нет, я не буду, мой милый.

— Видишь ли, дело в том, что мужчины вообще не обладают такой тонкостью, как вы… Ну, еще потому, что у них больше гордости.

— Да, мой милый. Это не имеет значения.

Голос ее был таким серьезным и таким нежным.

— Ты поняла все раньше меня. Ну а теперь я тебя догнал… Мы оба все поняли… Ведь это чудесно, не так ли?

— Это чудесно, мой милый…

— Не плачь… Не надо плакать… Я тоже не плачу… Но я еще не освоился с тем, что понял, ты понимаешь?

— Я понимаю.

— Теперь все. Конец маршрута… Путь был долгим и порой трудным… Но я прибыл… И я знаю… Я тебя люблю, Кэй… Ты слышишь, а? Я тебя люблю… Я тебя люблю. Я тебя люблю…

И он опустил в подушку свое мокрое от слез лицо, тело его содрогалось от хриплых рыданий, а Кэй продолжала улыбаться, и изредка доносился ее голос, который шептал ему прямо в ухо:

— Да, мой милый.