До Элвиса МНЕ не было дела. Я не видел его по телевизору, так что в каком‑то смысле он для меня не существовал, и, хотя я и имел смутное представление о нем как о популярном музыканте, особого восторга он у меня не вызывал. Он был для меня одним из многих поющих гитаристов, и, за исключением «Hound Dog» и «Jailhouse Rocк», его музыка меня не цепляла. Она звучала слишком нежно, слишком гладко. Так что когда Элвис появился на шоу Эда Салливана, крутя задом, это не стало важной вехой в моей жизни. Но как‑то воскресным вечером в 1964 году мы с мамой предавались нашему обычному ритуалу: ужину под Эда Салливана. Я ел домашние гамбургеры, которые часто готовила мама, и горошек.

Овощи я не любил, хотя против горошка ничего не имел, так что мама пичкала меня им при любой возможности. Так вот, сижу я с гамбургером, горошком и Эдом Салливаном, и Салливан вдруг произносит фразу: «Дамы и господа, сегодня в гостях на нашем шоу группа he Beatles».

Я и не понял, о чем это он. Жуки? Тараканы?* Может, это одна из тех новых трупп, которые иногда появлялись на шоу, чтобы показывать трюки, вроде блошиного цирка? Они вышли на сцену, и феномен битлов буквально оглушил меня, как тонна кирпичей, упавших на голову. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного. В то время они еще носили эти глупые стрижки. Моей первой мыслью было: «О боже, да они одеты, как девчонки». Второе, о чем я подумал, — что они похожи на обезьянок. (По всей видимости, это было распространенное мнение, — думаю, именно поэтому группа he Monkees выбрала такое название*.) Эти две мысли не позволили мне сразу продать душу Beatles. Но тут в комнату вошла мама и сделала замечание по поводу нелепого вида музыкантов, и я сразу же резко поменял свое мнение. Я сказал: «Да нет же, мам, мне кажется, они классно выглядят». Мне нравилась сама мысль, что я считаю их классными, а мама — нет. Меня привлекало само различие. Я хотел, чтобы оно между нами было. Такой своего рода бунт. И в тот момент все то, о чем я размышлял последние месяцы, начало приобретать смысл: эти парни со своими дурацкими стрижками и девчонки, визжащие при их появлении со всей дури. В ту ночь родились мои первые мысли о поп-музыке, и эти мысли были просты: «Если я соберу собственную группу, может, и ради меня будут так же кричать девчонки». Не верьте, если вам скажут что‑то другое, — тот же самый импульс породил тысячу прочих музыкальных групп.

На самом деле первая пластинка появилась у меня очень давно, еще до Beatles, до шоу Эда Салливана и до всего остального. По нью-йоркскому телеканалу W0RTV полным ходом гремел твист, и Чабби Чекер вел дневное телешоу, что‑то вроде детского урока танцев. Помню, что меня это так захватило, что я даже пошел и купил журнал для подростков, в котором давались краткие биографии звезд современности. Так я узнал, что настоящее имя Чабби Чекера — Эрнест Эванс, что раньше он ощипывал кур в мясной лавке и что жена Дика Кларка окрестила его Чабби Чекером по аналогии с Фэтсом Домино*. Я понятия не имел о Хэнке Балларде и группе Midnighters, исполнивших оригинал песни. Я вообще ничего не знал. Но я начал крутить твист и участвовать в соревнованиях по твисту.

По средам после занятий мы все оставались на соревнования по танцам. Я танцевал с чернокожими девочками, потому что они умели двигаться и отрываться как следует. Белые девочки слишком много разговаривали и слишком старомодно одевались. Остальные парни кучковались в стороне. Белые девчонки сначала побаивались, но вскоре тоже стали выходить и танцевать. Я выиграл конкурс по твисту, и моим призом стала пластинка Нэта Кинга Коула с песней «АН Over he World» на одной стороне и «Rambling Rose» на другой. Изначально я не сходил сума от танцев. Но постепенно я начал сознавать весь смысл происходящего: музыка — не только твист и не только Нэт Кинг Коул, а вообще вся музыка — могла стать моим пропуском в нежные молочные берега женских попок. Вскоре я понял, что именно благодаря музыке девочки будут встречать меня с распростертыми объятиями, а потом и распростертыми ногами. В этом — великий секрет всех рок-н-ролльных групп. Нет никаких идей, никакого внутреннего желания выразить себя через творчество. Все мы взяли в руки гитары, потому что хотели секса. Все просто и ясно.

Поначалу я не мечтал о чем‑то великом. Я не надеялся завоевать весь девичий мир — я лишь хотел понравиться девочкам со своего двора. А как привлечь внимание соседских девочек? Это просто. Нужно только играть в группе, которая выступает на школьных дискотеках. Тогда я собрал группу из своих двух школьных приятелей — Дэнни Хейбера и Сета Дограмаджяна, которых, к несчастью, больше нет в живых. Мы вместе ходили в среднюю школу имени Джозефа Пулитцера в Куинсе, Нью-Йорк, и очень дружили, поскольку все были одержимы комиксами. Мы с Сетом даже вели любительские фан-журналы о комиксах и фантастике. Мы писали статьи и рецензии на фильмы и обсуждали героев телепередач. Его журнал назывался «Exile» («Изгнанник»), а мой — «Cosmos» («Космос»). Но после Beatles нам стало ясно, что, как ни люби фантастику, должного успеха у девушек это не принесет. Тогда мы основали группу под названием Lynx — «Рысь». Я тогда даже не знал, как пишется это слово, но мне нравилось само животное. В школе, когда мы выступали на конкурсе юных талантов, нас представили как группу Missing Links («Недостающие звенья»), то есть написание было изменено*. Первые две песни, которые мы исполнили, — это «There's а Place» группы Beatles и «Cathy's Clown» Everly Brothers. Мы выбрали их потому, что они раскладывались на три голоса, а мы все хотели петь. Дэнни и Сет играли на гитаре, а я просто стоял и пел. Я тогда еще не научился играть на басу. Хотелось бы сказать, что я выступал фронтменом, но, если честно, это было равноправное трио.

Каким‑то образом Missing Links выиграли в том конкурсе талантов. Нам очень понравилось стоять на сцене, чтобы все на нас смотрели. Находиться в центре внимания было нашим врожденным талантом. После этого конкурса кое‑что произошло. Во-первых, у меня начали появляться друзья, даже имен которых я не знал. Парни подходили ко мне в коридоре или на улице и говорили: «Привет, Джин, как дела?» Кроме того, у меня вдруг обнаружились проблемы в школе. Раньше я всегда хорошо учился и хорошо себя вел. И хотя я всегда был самым высоким в классе, я никогда не ввязывался ни в какие драки и не оставался после уроков. Однако после победы Missing Links на конкурсе талантов, учителя начали смотреть на меня косо, потому что девочки стали оборачиваться ко мне во время урока и задавать вопросы. Была, например, одна девочка по имени Стелла, она со мной ходила на занятия миссис Кассолы. И вот во время урока она однажды повернулась ко мне и сказала: «Эй, Джин, а покажи нам, что ты умеешь выделывать языком!» Сначала я не понял, о чем она. Видимо, я что‑то изобразил на перемене и она это увидела. Наконец я понял, что она хочет, чтобы я высунул язык и покрутил им. И как только я это сделал, все начали смеяться, а учительница направилась ко мне.

   ● Джин Кляйн, — сказала она, — ты что, язык показываешь?

   ● Да, — ответил я, — но это меня девочки попросили.

   ● Немедленно к директору, — заявила учительница.

Я был уверен, что меня наказывают несправедливо. Стелла попросила меня высунуть язык, и я его высунул. Но, заметив, что учительница покраснела, я понял, что она усмотрела в этом сексуальный подтекст.

Если играешь в группе и попадаешь в неприятности, это работает на руку твоей репутации. Даже самые крутые подростки в школе начали относиться ко мне с уважением, хотя уважение это было особого рода. У нас учился парень по имени Дэнни, штангист. Он был огромным и немного походил на Харви Кейтеля, и, наверное, был постарше нас. Вокруг него всегда крутилась его бригада, и они шли по коридору, расталкивая всех, кто попадался на пути. Но почему‑то он никогда не обижал меня, и наверняка причина была в Missing Links и в той небольшой, но устойчивой крупице местной славы, которая выпала на мою долю. Самое страшное, что мне от него доставалось, — он обзывал меня «тупицей». Но меня это не беспокоило, ведь я даже не знал такого слова. Он ни разу не тронул меня и пальцем и даже предлагал мне свою защиту: «Если тебя кто тронет, скажешь мне, понял?» Может, вы думаете, что мне захотелось использовать такую возможность, чтобы войти в их компанию? Нет, мне это было неинтересно. Я хотел только вернуться к своему ненаглядному телевизору.

После школы многие оставались в школьном дворе, курили и ввязывались в неприятности. А я бежал домой, включал телевизор, делал домашнее задание, и у меня все было в порядке. Я возвращался к тому, что любил. Если честно, я не только не «тусовался» после школы, но и почти никогда никого не приглашал к себе, потому что меня не интересовали гости — я смотрел телевизор. Ходить ко мне не было смысла: все, чем я владел, — это комиксы и журналы с фантастикой и фэнтези. Других мальчишек интересовали велосипеды, бейсбольные биты и всякие спортивные игры на воздухе. Парни жевали жвачку и плевались и с благоговением говорили о бейсболисте Микки Мэнтле, но мне все это было совершенно чуждо. Да кто такой Микки Мэнтл в сравнении с Суперменом? Супермен безусловно круче. Вы шутите? Микки Мэнтл даже летать не умеет.

Вторник и четверг были самыми интересными днями недели, потому что именно в эти дни в киоск завозили новые комиксы, и я прибегал туда как можно раньше. Хозяин киоска знал меня по имени, говорил мне, какой товар ожидается, и спрашивал, отложить ли мне «Фантастическую четверку», «Тора» и всякие киножурналы типа «Знаменитых монстров Фильмляндии». Вскоре у меня была гора комиксов и журналов выше моего роста. В результате моя коллекция комиксов послужила основой для моей следующей бизнес-идеи. Мама купила мне мимеограф, на котором я размножал те самые фан-журналы о фэнтези и фантастике, и вскоре мне пришло в голову, что с помощью этого же аппарата можно заработать денег. Я начал печатать флаеры с надписью «Куплю комиксы» и моим телефонным номером. Цена была единая: доллар за полкило, то есть на доллар я должен был получить от пятидесяти до ста комиксов. Людям, продававшим мне комиксы, не хватало знаний или энергии, чтобы самостоятельно разобрать свои залежи, поэтому я просматривал тысячи номеров и обычно находил одну-две книжки, которые были настоящими раритетами. А за одно коллекционное издание комиксов я мог получить сотню баксов.

Хотя я проводил большую часть дней и вечеров, сидя перед телевизором и копаясь в комиксах, моя музыкальная карьера начала принимать все более четкие очертания. Мы с Сетом в конце концов нашли еще одного парня по имени Стивен Коронел. Я давно знал Стива, и впоследствии он будет играть со мной в нескольких группах, в том числе Wicked Lester, предвестника KISS. Год был где‑то 1965-й, и мы вчетвером, включая барабанщика Стэна Сингера, начали играть не только на школьных танцах. Хотя появились мы в основном благодаря Beatles и из‑за Beatles, мы не играли ни одной их песни. Они были слишком сложные. Вместо этого мы пробовали наши силы на таких стандартных соул-композициях, как «In he Midnigh Hour» и «La Bamba», — все что угодно, лишь бы легко игралось. Один урок, который я усвоил в Missing Links и в котором убеждался снова и снова: здорово быть парнем из группы.

И вот незадолго до того, как мне исполнилось четырнадцать, все снова изменилось. На этот раз прозрение касалось не музыки и не девчонок. А женщин, и это было нечто совершенно иное. У меня был свой маршрут по Джексон-Хайтс в Куинсе, где я каждое утро бросал газеты под двери домов, а раз в неделю собирал деньги с подписчиков. Близилось Рождество, я ходил от дома к дому, собирал платежи и получал чаевые. Одна подписчица оказалась взрослой женщиной. В ретроспективе я предполагаю, что ей было чуть за двадцать, но я считал ее взрослой, она стояла по другую сторону жизни: дети здесь, взрослые там. Поскольку она была взрослой, я ее почти не заметил, но только почти, потому что помню, как подумал, что она привлекательна. Так или иначе, перед Рождеством я пошел собирать деньги, и она открыла дверь вся заплаканная, в одной кружевной ночной сорочке. Я попытался уйти и пробормотал: «Зайду попозже». Но она настояла, чтобы я вошел в дом, и начала тараторить о своем муже, о том, что он далеко, а ей так одиноко. Очевидно, она была пьяна.

Она все говорила, что сейчас принесет мне деньги, но время шло, а она и не пыталась сходить за ними. А потом все случилось молниеносно. Неожиданно я оказался на диване, а она — сверху на мне. Я до сих пор не могу вспомнить, как остался без штанов. Я вел себя совсем не как Казанова: руки я держал у плеч, выставив ладони так, будто пытаюсь остановить несущуюся на меня машину, а потом все неожиданно закончилось. Она дала мне чаевые, и я ушел.

Я был перепуган — и во время инцидента, и после. Когда я видел ее снова — а это случалось часто, ведь я все еще ездил по прежнему маршруту развозки, не додумавшись убраться подальше после случившегося, — я забирал у нее деньги и убегал. Я ни с кем не мог об этом поговорить, правда. Наконец я поделился своей тайной с одним из парней в школе, таким же бунтарем-самоучкой. И он, похоже, всем растрепал, потому что вскоре об этом знали все. В школьном дворе девчонки показывали на меня пальцем, и к моей музыкальной известности добавилась новая слава — слава человека, который это сделал.

Лет до четырнадцати я не осознавал, что природа одарила меня большим достоинством — супердлинным языком. Он действительно был длиннее, чем у других, и вскоре я обнаружил, что это может пригодиться мне в общении с девочками.

Я нравился одной девочке, которую звали Конни. Она была итальянкой-католичкой и все время просила меня проводить ее до дома. Я думаю, она хотела стать моей подружкой, но, анализируя прошлое, я понимаю, что намерения ее были чисто плотскими. Однажды по дороге из школы она объяснила мне, как устроены девушки. Я был поражен и восхищен: «Что я должен засунуть? Куда?»

Она объяснила, что так она не может забеременеть. Когда мы добрались до ее подъезда, она отвела меня в подвал, где располагалась прачечная. Там было темно и пусто. Мы были одни. Она опустилась на пол и притянула меня к себе. Страстно целуя меня, она задрала платье, спустила трусики, положила правую руку на мой затылок и мягко направила мою голову вниз, к своим бедрам.

Мне было страшно. Я слышал много историй, особенно от итальянских мальчишек в школе: «Ты чего, больной или как? Лицо туда засунуть? Да тебя стошнит!»

Она сразу застонала, и я возбудился, как никогда прежде. Я подумал, что она хочет, чтобы я ее туда поцеловал. Я это сделал. Это возбудило меня еще больше. А потом, словно знак свыше, мне явилось все, что нужно знать, — ее голос взмолился: «О, Джин, язык, дай мне свой язык!» Что я и сделал. И как только я к ней прикоснулся, она начала биться в яростных конвульсиях, обхватив мою голову обеими руками и прижав мое лицо к своим бедрам. Она изгибалась всем телом и орудовала моим языком, как горячим ножом по маслу.

Хотя мне показалось, что все происходило очень долго, ей, вероятно, понадобилось не больше тридцати секунд, чтобы достичь оргазма. Это было мое боевое крещение. Я владел ею. Она лежала на полу подвала в полном повиновении. Всю свою жизнь я буду помнить об этой давней встрече и о том, на что способен мой язык.

Но это был еще не конец, нет. Прошло несколько мгновений, мы немножко поболтали. Я как раз что‑то говорил, когда она протянула правую руку и положила ее мне между ног. Потом поднялась, расстегнула на мне джинсы и стащила их вниз, сразу же обхватив меня ртом. Я едва осознавал происходящее, но заметил, что она держала меня левой рукой и ласкала себя правой.

К сожалению, эта встреча не повторилась. Вскоре девочка переехала. И если она сейчас читает эти строки, я надеюсь, она вспоминает тот случай с нежностью. Как это делаю я. Я не стал скрывать от школьных приятелей свой новый опыт. Когда я рассказал о нем одному парню и высунул язык, чтобы показать, что именно я делал, он поразился, какой у меня чертовски длинный язык.

А я и не знал. Не знал, что это имеет значение. Но когда я стал демонстрировать свою длину девушкам, это явно производило впечатление.

Инцидент с языком положил начало целой новой эре в моей любовной жизни. Мне только исполнилось четырнадцать, но, поскольку я был высоким, меня постоянно приглашали на вечеринки по случаю чьего‑нибудь шестнадцатилетия, хотя я и был младше. Туда ходили девочки, чьи имена я до сих пор помню: Белинда, Айрин, Барбара, Андреа. Они были отличные девчонки, именно такие, с которыми мечтают встречаться парни, и почему‑то они хотели видеть меня на своих вечеринках. Эти вечеринки были наполнены абсолютно новыми для меня вещами: приглушенным светом, музыкой, игрой в бутылочку. А еще медленными танцами. Думаю, Айрин была первой, кто пригласил меня потанцевать, — объявили белый танец, и мы стали двигаться, свет был приглушен, и все начали целоваться. И тут неожиданно она засунула свой язык в мой рот. Я подумал, что либо меня сейчас стошнит, либо я умру на месте. Но пока она засовывала язык ко мне в рот, она взяла мои руки и положила их к себе пониже талии. У меня возникло какое‑то волнующее, щекочущее чувство, как то, что я испытал, глядя на девочку, прыгавшую через скакалку, только еще сильнее. Потом я понял, что к чему, засунул свой язык ей в рот, и она сразу застонала. Тут песня кончилась. Мы разошлись, и все направились к столу за чипсами.

Пока я размышлял над случившимся, ко мне подошли еще две девушки и пригласили на танец. Я понятия не имел, что происходит, но, оказывается, прошел слух, что я знаю толк в поцелуях, и все девочки хотели почувствовать мой язык у себя во рту. Семена того, что позже вырастет в KISS, были посеяны в этот период: телевидение, Beatles, супергерои, научная фантастика, девочки. Все американское сливалось в моем сознании в особую смесь.

Участие в группе также открывало определенные социальные возможности. Например, я не знал, что такое кантри-клуб, — мы все еще были довольно бедны. Но летом мою новую группу. Long Island Sounds, пригласили играть в разных кантри-клубах по всей округе. Мы были поражены тем, что там увидели. Каждого обслуживали по высшему разряду. Посетители брали напитки с собой в бассейн. Они ездили на хороших машинах.

После одного из танцев какая‑то девочка пригласила меня вернуться в следующую субботу поплавать с ней. Я с удовольствием вернулся, и мы стали плавать вдвоем. На самом деле это был лишь повод поласкать друг друга в бассейне: наши головы торчали над водой, но тела были под водой, и мы обнимались, трогали друг друга и целовались. Ее родители находились неподалеку, но они нас не видели, а может, притворялись, что не видели. Я, видимо, очень волновался, так как вдруг почувствовал, что мне надо выпустить газы. И немало. Я думал, я хитрый 54 парень и смогу все сделать незаметно, — во всяком случае, в классе никогда не случалось, чтобы я газанул на всех парах. Я надул щеки и слегка поежился, чтобы никто ничего не заподозрил. Я думал, в бассейне будет еще проще, но почему‑то логика не подсказала мне, что газ поднимется наверх. Неожиданно, словно Тварь из Черной лагуны, вода забурлила, раздался жуткий звук, и возникло чудище. Девчонка вырвалась из моих объятий и поплыла прочь. Больше я ее не видел.

Если я был не в Нью-Йорке, я был в Нью-Джерси. В том смысле, что летом мама часто отправляла меня в летний лагерь. Дела у нее пошли в гору, потихоньку начали появляться лишние деньги, и однажды летом она объявила, что мне предстоит поехать в лагерь «Сюрпрайз-Лейк» («Озеро-сюрприз»). Главным сюрпризом в «Сюрпрайз-Лейке» стало отсутствие озера — там был один только маленький пруд. Я провел в лагере три недели, показавшиеся мне вечностью, главным образом, потому, что там не было телевизора. Для меня лагерь стал тюрьмой. Как будто вернулась иешива: все ели сообща, а за напитками надо было выстраиваться в очередь. Последнее, что меня интересовало, — это походы, а предпоследнее — спортивные игры. Однажды я сбежал из лагеря в соседний городок — кажется, Монтичелло — и купил себе комиксы «Фантастическая четверка». Они стали моей отдушиной до конца лета. Я читал и перечитывал и снова перечитывал их. В конце концов мне удалось найти себе место в кружке прикладного искусства: поскольку у них был мимеограф, я научился печатать газету.

Еще я пел на конкурсе талантов в лагере, и все бы хорошо, если бы там со мной не случилась одна из самых кошмарных

вещей в жизни. Все лагерные конкурсы юных талантов одинаковы. Кто‑то танцует степ. Кто‑то жонглирует. Группа подростков собирается в хор. У меня тоже был своего рода поющий ансамбль, и вот мы вышли на сцену. Поскольку лето было в самом разгаре, всюду вилась мошкара — и особенно на сцене, где стояли прожекторы. В тот самый момент, когда должен был выступать я, огни на сцене погасли, и я остался стоять в одиноком свете прожектора. Я открыл рот, чтобы сделать глубокий вдох, и заглотил гигантского мотылька, погибшего страшной смертью, извиваясь всю дорогу вниз по моему горлу. Я не мог дождаться, когда вернусь в свою комнату к своей «Фантастической четверке».

Лагерь стал первым местом, где я узнал о существовании гомосексуалистов. Туалеты были общественные, и все юноши справляли нужду бок о бок. Перегородки не предусматривались, просто один общий лоток. Рядом со мной стоял парень моего возраста. Он все смотрел на меня и на мой член и спрашивал, в каком я домике, и говорил о том, о сем и приглашал меня к себе в комнату. Я спросил: «А у тебя комиксы есть?» Вопрос застал его врасплох. Нет, комиксов нет, но зато есть он сам. «Что ж, — сказал я, — я не пойду, если тебе не нравятся комиксы. Или, может, ты знаешь, где можно посмотреть телик?» Это сбило его с толку совершенно. Телик? Зачем? «Чтобы посмотреть «Супермена»», — объяснил я. Классический пример взаимного непонимания: он хотел меня заклеить, а я хотел посмотреть телевизор и почитать комиксы.

или помогал в мясной лавке — и копил, как сумасшедший. Я никогда не тратил ни цента и очень гордился той пачкой денег, которые мне удалось накопить. Так что работы я никогда не боялся. Я умел трудиться и зарабатывать. Но когда группа начала отнимать все больше времени, мне показалось, что я смогу сделать музыку своим профессиональным занятием. Чтобы я не натворил глупостей, мама разрешила мне заниматься группой и всем чем угодно, пока у меня есть запасной план. Она заявила, что я должен отучиться в университете и получить какое‑нибудь образование на тот случай, если другие мои планы не сработают. Я никогда даже мысли не допускал, чтобы нарушить это условие. Поддержка матери была чрезвычайно важна для меня. Именно из‑за нее я никогда не курил, не пил и не баловался наркотиками — ни подростком, ни в зрелом возрасте до сего дня. Из‑за тех ужасов, что мама пережила в концлагерях в Европе, я всегда точно знал, что у меня нет права причинять ей боль. Она достаточно настрадалась. Поэтому, что бы я ни делал, я изо всех сил старался никак не задеть и не обидеть ее. Мама подарила мне жизнь. Самое малое, что я мог дать ей взамен, — это счастье. Хотя я и играл музыку дома и в лагере, в Куинсе и по всему Лонг-Айленду, мне не приходило в голову, что я смогу сделать карьеру в рок-группе. Я всегда работал — разносил газеты или помогал в мясной лавке – копил, как сумасшедший. Я никогда не тратил ни цента и очень гордился той пачкой денег, которые мне удалось накопить. Так что работы я никогда не боялся. Я умел трудиться и зарабатывать. Но когда группа начала отнимать все больше времени, мне показалось, что я смогу сделать музыку своим профессиональным занятием. Чтобы я не натворил глупости, мама разрешила мне заниматься группой и всем чем угодно, пока у меня есть запасной план. Она заявила, что должен отучиться в университете и получить какое‑нибудь образование на тот случай, если другие мои планы не сработают. Я никогда даже мысли не допускал, что бы нарушить это условие. Поддержка матери была чрезвычайно важна для меня. Именно из‑за нее я никогда не курил, пил и не баловался наркотиками – ни подростком, ни в зрелом возрасте до сего дня. Из‑за тех ужасов, что мама пережила в концлагерях в Европе, я всегда точно знал, что у меня нет права причинять ей боль. Она достаточно настрадалась. Поэтому, чтобы я не делал, я из‑за всех сил старался никак не задеть и не обидеть ее. Мама подарила мне жизнь. Самая малое, что я мог дать ей взамен, - это счастье.