В конце апреля 1973 года в аудиториях и коридорах Академии общественных наук при ЦК КПСС стоял привычный гул. Выпускники АОН, регулярные занятия которых и выпускные экзамены закончились еще перед Новым годом, оживленно обсуждали вопросы защиты своих диссертаций и рассылки готовых авторефератов и то, правильно ли выбрали на кафедрах оппонентов, роль которых в защите кандидатских диссертаций оценивалась весьма высоко. Не менее заинтересованно муссировались и проблемы распределения на работу аспирантов, которыми уже пару недель занимался отдел науки ЦК КПСС. В первую очередь получали назначения молодые партийцы, направленные на учебу Центральными комитетами Компартий республик и обкомами партии. Многие должны были возвратиться с повышением в родные пенаты, а некоторым счастливчикам предстояло получить должности в аппарате ЦК, высоких московских организациях и учреждениях. Все это было настолько «горячо», что, как оказалось, резко усилился поток кляуз, доносов и анонимок на выпускников в ЦК КПСС, в том числе и с мест, где они работали раньше. Увеличилось и число кляуз самих аспирантов на своих товарищей…
АОН при ЦК КПСС на Садовой-Кудринской, задний двор которой граничил с Московским зоопарком, в общем, оправдывала свое бытовавшее среди либералов-острословов шутливое, но весьма двусмысленное и емкое название «Академия при зоопарке».
Москвичей-аспирантов — тех, кто не «подсуетился» заранее для получения какого-либо особо вожделенного места работы или не имел связей в аппарате ЦК КПСС, — распределяли в последнюю очередь — где-то в июне — июле. Но «личные дела» выпускников уже давно находились в отделе науки ЦК, пройдя все мыслимые в те времена проверки. Поэтому я не «дергался», будучи уверен, что в московской журналистике мест на всех новоиспеченных кандидатов наук хватит.
22 апреля был такой же день, как и все предыдущие, — те же разговоры вокруг тех же проблем. Только к вечеру по коридорам прошел слух, что состоялся апрельский Пленум ЦК КПСС и на нем были избраны три новых члена политбюро: Юрий Владимирович Андропов — председатель КГБ, Андрей Антонович Гречко — министр обороны и Андрей Андреевич Громыко — министр иностранных дел. Но все они казались такими далекими от нас «небожителями», что никто из аспирантов не стал это всерьез комментировать. И так было ясно, что генсек Брежнев в очередной раз укрепил свои позиции в политбюро и ЦК.
На следующее утро я пришел в академию, как обычно, чтобы проследить за рассылкой автореферата моей кандидатской диссертации, и тут же услышал от Натальи, ответственного секретаря нашей кафедры, длинно называвшейся «теория и методы идеологической работы», сообщение, что мне уже несколько раз звонили из города, оставили свой телефон и просили срочно позвонить, как только я появлюсь.
Естественно, я тут же набрал указанный номер, назвал себя и услышал в ответ: «Игорь Елисеевич, не могли бы вы приехать к нам по поводу вашего возможного трудоустройства?» Я согласился, не спросив даже, куда я должен приехать, но захотел узнать адрес и время встречи. Мне было отвечено, что в четырнадцать часов тридцать минут у подъезда академии меня будет ждать автомашина «Волга» с таким-то номерным знаком, которая и привезет меня туда, куда надо. Затем в трубке раздался сигнал отбоя, и я стал ругать себя, зачем не уточнил, куда меня все-таки позвали. Чтобы не сглазить удачу, если таковая меня ждет, я не сказал ни Наталье, ни другим своим близким друзьям и приятелям, что поступил некий странный звонок.
Сообщение меня самого так заинтриговало, что я пребывал до половины третьего словно в тумане, механически уточняя адреса рассылки автореферата, листая в читальне свежие газеты, обедая в прекрасной и дешевой столовой академии, не чувствуя вкуса еды…
Двадцать пять минут третьего ноги вынесли меня к главному подъезду на Садовом кольце, а глаза стали искать названный номерной знак среди множества машин, стоявших у здания академии. Черная, чисто вымытая «Волга» с мосовскими, то есть «солидными», номерами нахально оказалась на самом почетном месте, отведенном для машины ректора академии Иовчука, то есть прямо напротив входа в АОН.
Я открыл переднюю дверцу машины, заглянул внутрь, поздоровался с водителем. Незнакомый мне солидный пожилой человек ответил на мое приветствие и сразу спросил:
— Как ваши имя и отчество?
Я назвал себя, и водитель со словами «Садитесь, пожалуйста!» открыл заднюю дверцу. Я уселся, дверцы захлопнулись. «Волга» тронулась. Я все пытался сообразить, куда же меня везут.
Машина обогнула площадь Восстания, выехала на Никитскую и пошла в направлении к Манежу. Там она сделала левый поворот и мимо Госплана пошла в горку к площади Дзержинского. Обогнув памятник «железному Феликсу», автомобиль выехал на Сретенку и неожиданно повернул направо перед гастрономом на площади Воровского. Когда он остановился и дал гудок перед мощными железными воротами между старым и новым зданиями КГБ, у меня прошел легкий морозец по коже — я понял, что чем-то заинтересовал всесильное ведомство. «Был ли этот интерес благоприятным? Или?..» — пронеслось у меня в голове.
По кривому и извилистому двору, где слева возвышались мрачные стены бывшей внутренней тюрьмы НКВД, машина подъехала к малоприметному подъезду, стекла которого были затянуты зеленым репсом. Дверь открылась тотчас, вышел прапорщик в форме КГБ и распахнул мою дверцу машины.
— Вас ждут… — коротко сообщил он мне.
Я вошел в подъезд, стены которого были аккуратно покрашены бирюзово-зеленой краской. У распахнутой двери лифта старого образца стоял человек в штатском.
— Я вас провожу до места… — уточнил он и нажал кнопку третьего этажа.
Коридор, куда мы вышли из лифта, был покрыт темно-красной ковровой дорожкой, а его стены отделаны в рост человека темными деревянными панелями. Около двери лифта возле тумбочки с телефоном стоял прапорщик. Он откозырял, но документов не спросил. Значит, был предупрежден.
Мы прошли налево несколько шагов и остановились возле малоприметной двери справа. Офицер нажал на скрытую кнопку, изнутри дверь отворили, и я вошел в какое-то странное помещение. Прямо передо мной, в простенке между двумя окнами, выходящими на боковую часть магазина «Детский мир», стояло высокое зеркало. Перед ним — вращающееся парикмахерское кресло. Справа от меня, за высоким занавесом светлого тона, на высоких никелированных трубках, словно в массажном кабинете санатория, можно было заметить высокую кровать на металлических ножках. Что было по левой стороне, я не успел разглядеть, поскольку пожилая женщина в белом халате, по виду медсестра или официантка, открывшая дверь изнутри, показала мне на высокую дверь красного дерева в левом дальнем углу комнаты и сказала, нажимая на бронзовую ручку этой двери:
— Вас просили подождать в той комнате и спросить, будете ли вы пить кофе или чай?
— Спасибо, кофе… — машинально ответил я, все еще теряясь в догадках, с кем мне предстоит его разделить. «Очевидно, — думал я, — это будет кто-то из заместителей председателя КГБ». Хотя я до этого момента уже почти три года встречался с Юрием Владимировичем Андроповым в неформальной, даже весьма дружеской обстановке, вся цепь сегодняшних событий как-то не связалась еще у меня в голове…
Комната была угловой, метров сорока площадью, с двумя окнами, выходившими на «Детский мир», и двумя — на памятник Дзержинскому. Темно-красный ковер покрывал почти весь пол. Перед крайним левым окном стоял письменный стол, на котором возвышалась стопка книг и брошюр, поверх которой был виден учебник английского языка Бонк с заложенными тетрадкой страницами. Пара рабочих тетрадей, обычный письменный прибор с перьевой авторучкой и часами. В полутора метрах от стола двустворчатая дверь красного дерева с бронзовыми ручками. За моей спиной стоял хороший западный телевизор, в углу — небольшая дверь, явно в душевую комнату.
Между малой и двустворчатой дверьми, у стены, обшитой, как и вся комната, панелями орехового дерева, возвышался большой стенной книжный шкаф, набитый энциклопедиями, собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма, публицистическими и художественными книгами. В метре от него стоял на косых ножках довольно простой мебельный гарнитур, состоящий из низкого квадратного кофейного столика полированного светлого ореха, а по четырем сторонам его — четыре кресла с косыми ножками, квадратными подлокотниками, крытые красной мебельной тканью. Я стоял как дурак посреди комнаты, озирался вокруг и понимал, что меня привели в так называемую комнату отдыха какого-то высокого кагэбэшного начальства.
Дверь из комнаты, через которую я прошел сюда, отворилась, и вошла официантка с подносом, тяжелым от фарфорового кофейника, сливочника, двух чашек и двух вазочек с печеньем и так называемыми цековскими сушками. Эти сушки всегда подавали в высоких кабинетах как неизменный атрибут задушевной беседы с посетителем.
— Да вы присядьте и попейте кофейку!.. — рекомендовала милая хозяюшка, уставляя поднос на столик. Ее добрый тон успокоил меня, и я понял, что меня не ждет критика за вольнодумство.
Уселся я в кресло лицом к двустворчатой двери и уже успел осушить чашку кофе, запивая им вкусное печенье.
Вдруг открылась одна из створок двери. Я чуть не подавился, вскочив с места, поскольку узнал в высоком и элегантно одетом человеке… Юрия Владимировича Андропова! Но я никак не мог себе представить, что это будет он, — уж больно огромная дистанция отделяла аспиранта АОН от новоиспеченного члена политбюро, хотя и знакомых между собой.
— Здравствуй, здравствуй! — направился он ко мне, широко улыбаясь одной из своих обаятельных улыбок и протягивая крепкую мужскую руку для рукопожатия.
— Здравствуйте, Юрий Владимирович! И позвольте поздравить вас со вчерашним избранием в члены политбюро!.. — ответил я на рукопожатие и последовал его примеру, снова усаживаясь за кофейный столик.
— Оказывается, аспиранты академии еще и газеты читают — не только труды основоположников… — пошутил Андропов. Затем, посерьезнев, он продолжал, наливая себе кофе: — Спасибо за поздравление, но в этом есть и частичка твоих заслуг… После наших с тобой неформальных встреч и жарких дискуссий я иногда рассказывал о них Леониду Ильичу… Он кое-что из хода твоих мыслей одобрял и теперь разрешил мне предложить тебе вакансию, которая у меня образовалась в связи со вчерашним моим избранием, помощника по политбюро…
На несколько секунд я потерял дар речи. Действительно, после неожиданного утверждения меня в качестве аспиранта Академии общественных наук при ЦК КПСС в сентябре 1970 года уже спустя две недели после начала занятий специальным решением секретариата ЦК я почти три года, раз в месяц или два, в неформальной обстановке встречался, но никогда в его кабинете, с Юрием Владимировичем. Как выяснилось, Андропов очень любил беседовать в немногие свободные часы с учеными, журналистами, литераторами, молодыми партийцами. Так и я попал в этот круг. Произошло это по инициативе моего старого друга и замечательного журналиста Конрада Михайловича Смирнова, тогда обозревателя «Известий» и бывшего в годы культурной революции в Китае собкором «Правды» в Пекине.
Мы часто ездили с Конрадом по путевкам общества «Знание» в областные и республиканские города для чтения лекций на международные темы. Я рассказывал о Швеции, а Конрад — о Китае. Чуть позже я узнал от него, что он уже много лет неформально консультировал Андропова по китайской проблеме и частенько с ним встречался. Естественно, в поездках по стране и в Москве за рюмкой чая я рассказывал другу о своих злоключениях в АПН после моего возвращения из долгосрочной шведской командировки, о том, как председатель правления АПН невзлюбил меня из-за того, что я случайно столкнулся с фактом казнокрадства в Швеции, который стал детонатором большого коррупционного скандала в АПН. Вторично я «провинился» перед Бурковым тем, что вступил в резкий спор с его любимчиком, представителем АПН в Финляндии Огнивцевым. Бурков, как и все самодовольные начальники, был чрезвычайно злопамятным человеком и в 1970 году всячески пытался не допустить меня в АОН, хотя я сдал туда и вступительные экзамены, и реферат на круглые пятерки.
Как-то в конце августа 1970 года я сообщил своему другу Конраду о том, что моей фамилии нет в списке принятых в академию, и почти забыл об этой истории, поскольку уже стало известно, что Бориса Буркова увольняют на пенсию и он вряд ли сможет продолжать гадить мне. Я перестал опасаться того, что всемогущий председатель правления АПН «дожует и выплюнет» меня за строптивость и неуступчивость.
Однажды в середине сентября все того же 1970 года среди зампредов АПН поднялся какой-то странный переполох. Вечером мне позвонили домой коллеги из редакции советско-финского журнала «Мааилма я ме», где я был уже пару лет исполняющим обязанности ответственного секретаря, без перспективы, из-за ненависти Буркова ко мне, лишиться обидной приставки и.о. Коллеги сообщили, что весь вечер несколько зампредов допытывались у них, где меня можно найти. Я испугался столь чрезвычайных поисков, поскольку ушел в этот день с работы сразу после обеда. Не остыв еще от схватки с Бурковым, решил, что тот, уходя, все-таки достал меня какой-то пакостью.
В полдевятого утра я стоял уже у двери, ведущей в приемную зампреда АПН, бывшего посла на Кубе и любимца Фиделя Кастро Александра Ивановича Алексеева, курировавшего теперь нашу редакцию.
Когда из лифта наконец появился «папа Алехандро», как ласково называл его Фидель и все АПН, и его лицо при виде меня озарила самая широкая из его улыбок, я понял, что служебного прокола все-таки не было.
— Иди в первый отдел и читай бумагу из ЦК о самом себе!.. — тут же скомандовал он.
В первом отделе долго гремели ключами сейфов, доставая из самого потаенного ящика листок бумаги.
Поверху листа шла жирная надпись: «СЕКРЕТАРИАТ ЦК КПСС». Чуть ниже и более мелкими буквами стояли стандартные слова:
«Выписка из протокола заседания Секретариата ЦК КПСС от 14 сентября 1970 года.
…
Пункт 35. О тов. Синицине И. Е.
Постановили: утвердить тов. Синицина И. Е. аспирантом Академии общественных наук при ЦК КПСС».
Внизу стояла размашистая подпись, сделанная от руки и чернилами: «М. Суслов».
Потом «папа Алехандро» рассказал мне, что интерес всего апээновского начальства особенно возбудило то, что на бумаге из ЦК стояла не обычная печать-факсимиле подписи Суслова, которую они видели под многими решениями ЦК, а собственноручная, размашистая и чернильная. Оказалось, что никто такого в первом отделе АПН еще и не видывал.
Разумеется, я тут же помчался в соседнее здание «Известий», чтобы сообщить своему другу Конраду о происшедшем. Смирнов хитро улыбнулся и рассказал мне, что именно Андропов, услышав от него мою историю, обратился к Суслову с предложением исправить несправедливость и принять меня в академию. Конрад добавил при этом, что я могу передать свою сердечную благодарность Юрию Владимировичу через его помощника Крючкова. Телефон Крючкова он мне дал. Я не особенно оробел позвонить помощнику председателя КГБ потому, что однажды, за год до этого, мой стул оказался рядом с его на банкете в ресторане «Прага».
Владимир Александрович меня вспомнил, и я изложил ему просьбу передать глубокую благодарность Андропову за свершение моей мечты — фундаментально поучиться наукам.
Крючков спросил вдруг, а не хочу ли я поблагодарить Юрия Владимировича лично. «Конечно хочу», — немедленно отреагировал я. «Тогда я сообщу вам, куда и когда вы должны приехать», — обнадежил Крючков.
Через несколько дней он сдержал свое обещание. Так в сентябре 1970 года я впервые познакомился с Андроповым и стал с ним регулярно встречаться, когда ему удавалось выкроить для этого время…
Все это мгновенно промелькнуло у меня в голове, когда Юрий Владимирович принялся за свой кофе. Он отпил пару глотков, а затем внимательно посмотрел мне в глаза.
— Так хочешь стать моим помощником по политбюро? — серьезно спросил Андропов.
— Очень хочу! — не раздумывая выпалил я. Андропов даже слегка опешил от моей мгновенной положительной реакции.
— Я знаю, что ты смелый парень, но чтобы настолько безрассудно принимать неизвестное тебе предложение… — протянул он и добавил: — Ведь ты не знаешь, какая будет у тебя зарплата, какие условия труда…
— С зарплатой не обидите, наверное! — в ответ пошутил я купеческим тоном. Право на некоторую вольность мне давало то, что во время наших встреч мы часто вспоминали страницы книги Ильфа и Петрова «Золотой теленок», которую он и я обожали. — А что касается условий труда, — дополнил я, — так готов рядом с вами работать днем и ночью… Здоровье пока позволяет.
Андропов вроде бы и не заметил моего тона. Он вообще ценил юмор, понимал его, любил пошутить сам и никогда не обижался на дружескую подначку. Единственно, чего он терпеть не мог, так это скабрезных и антисоветских анекдотов. Но в глазах его теперь мелькнуло что-то неуловимое, и я вдруг понял, что в стенах Лубянки, где я никогда доселе не бывал, открывается какая-то новая грань в наших многолетних отношениях.
— Ладно, — улыбнулся он слегка, а потом вернул мяч в мои ворота. — Если ты такой смелый и согласен, то скажи, когда ты можешь выйти на работу?
— Завтра! — также без раздумий ответил я.
Юрий Владимирович с сомнением покачал головой.
— Как же так, ведь ты заканчиваешь академию только в июле… — выразил он как бы недоумение.
— Это будет лишь формальный акт выдачи дипломов, — стал я горячо разъяснять ему ситуацию. — Все выпускные экзамены я сдал досрочно, диссертацию написал, автореферат подготовил и начал рассылать… Где-то в июне — июле мне надо будет два-три дня для защиты диссертации, и я вновь могу вернуться к работе…
— Да, я все это знаю, — неожиданно сказал Андропов. — Экзамены ты все сдал на пятерки, диссертацию твою хвалят на кафедре, а автореферат я даже с интересом прочитал… — кивнул он на свой письменный стол у окна. — К твоему сведению, мне доложили из ПГУ, что шведские социал-демократы также начинают критиковать своего теоретика Урбан-Карлссона и по тем же примерно параметрам, что и ты в своей диссертации сделал еще прошлым летом… Как будто сговорились, хотя ты со шведами и социал-демократами за прошлый год и не встречался! — проявил Юрий Владимирович большую осведомленность о моем благонравном с точки зрения КГБ поведении и об идейной борьбе в шведской социал-демократии.
Таких тонкостей знания дискуссий среди социал-демократов я не мог у него предположить.
— Ты знаешь, — задумчиво сказал он, — я-то заинтересовался финляндской и шведской социал-демократиями, еще будучи в Петрозаводске, когда на меня обратил внимание и практически спас от репрессий в связи с «ленинградским делом» выдающийся финский социал-демократ, а затем большевик Отто Вильгельмович Куусинен…
Я много раз слышал имя Отто-Вилли, как его ласково называли мои старшие коллеги по отделу стран Северной Европы Совинформбюро, знавшие его и как исполнительного секретаря Коминтерна, ведающего вопросами коминтерновской внешней разведки, и как Председателя Президиума Карело-Финской ССР, и как секретаря ЦК КПСС… Догадывался я и о роли в судьбе Андропова Куусинена как Председателя Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР и одновременно заместителя Председателя Верховного Совета СССР как раз в те годы, когда на северо-западе нашей страны происходили массовые сталинские репрессии. Тогда одна группировка партийной верхушки уничтожала своих конкурентов из другой группировки. Отто Куусинен остался тогда в стороне от этой драки и сумел вытащить из нее своего любимца — молодого второго секретаря Петрозаводского горкома партии Юру Андропова.
Это признание Юрия Владимировича о роли Куусинена в его судьбе прозвучало для меня несколько неожиданно, поскольку в наших с ним неформальных беседах мы не раз касались и Швеции, и Финляндии, партийных систем и эпизодов истории этих стран, обсуждали художественно-документальные книги известного писателя Геннадия Семеновича Фиша, посвятившего свое творчество Северной Европе и Финляндии, но никогда за три года имя Отто-Вилли в них не прозвучало. Теперь я понял, что в глубине души Андропов все время хранил благодарную память об этом человеке, умершем относительно недавно — в 1964 году…
Андропов допил кофе, откинулся на спинку кресла и снова внимательно посмотрел на меня через линзы своих тяжелых очков.
— Теперь слушай, что тебе предлагается, — серьезно начал он. — Ты остаешься штатским человеком, работником аппарата ЦК КПСС. Организационно ты будешь числиться в общем отделе ЦК, у Константина Устиновича Черненко. Но подчиняться ты будешь только мне! И не только в ЦК, но и здесь, в комитете… Хотя тебя, возможно, кто-то и попытается «приручить»… Понял?..
Я согласно кивнул, а Юрий Владимирович столь же строго продолжал:
— Никакого воинского звания, как и я здесь, ты не получишь. Твоими задачами будут подготовка материалов к заседаниям политбюро для меня, обработка, то есть выделение главного, из всех документов ЦК — записок отделов и ведомств, проектов постановлений ЦК, которые ты будешь получать и докладывать мне. Есть и такая форма работы политбюро — голосование опросом между заседаниями по оперативным делам. Документы по голосованиям, предварительно выделив из них также главный смысл, вне очереди будешь докладывать мне. А остальное — технические мелочи… — закончил он и вдруг, широко улыбнувшись, по-отечески мягко добавил: — Учти, что мне нужны прежде всего твои свежие мозги, а поэтому оставайся таким же спорщиком, как и прошедшие три года!
Он налил себе еще кофе, мне тоже и что-то прикинул в голове.
— Теперь о твоем материальном обеспечении… — снова улыбнулся он, вспомнив, видимо, мой первый ответ. — Очень не обижу… Твоя должность числится в высшей номенклатуре — политбюро, — и рабочая неделя не нормирована. То есть если надо работать, то и в субботу, и в воскресенье изволь оставаться на рабочем месте. За это тебе полагается следующее: оклад 450 рублей в месяц плюс тринадцатая зарплата к отпуску, кремлевская столовая, она же так называемая «авоська», Первая поликлиника и Центральная клиническая больница 4-го Главного управления при Минздраве, автомашина, дача в одном из дачных поселков ЦК или КГБ, путевки в санатории 4-го Главного управления при Минздраве со скидкой 80 процентов тебе и 50 процентов — твоей жене… В детском саде, как я знаю, ты не нуждаешься… Ну, там еще разные мелочи — это тебе хозяйственники объяснят…
Для меня это показалось неожиданно высокой планкой материального обеспечения, которая никогда раньше и не снилась, хотя я получал, как журналист, довольно высокую по советским временам зарплату — 300–350 рублей, вместе с гонорарами, в месяц. Но слышал, конечно, и про «авоську», и про кремлевскую поликлинику, хотя и не представлял себе, как и все советские граждане, что это такое — привилегии номенклатуры в реальности.
Теперь, вспоминая это, я нарочно для читателей, слышавших что-то об этих привилегиях, но незнакомых с подлинными фактами, которые тщательно скрывают высокопоставленные советские мемуаристы, бывшие номенклатурщики, подробно расскажу о материальном обеспечении тогдашнего высокого начальства. И старое, и молодое поколение наглядно могут их представить себе и сравнить с полунищей жизнью народа. Но те привилегии не идут ни в какое сравнение с новыми, во много раз расширенными, какие создала себе современная правящая верхушка, которая присвоила их, в том числе и с помощью грандиозного казнокрадства.
Вначале все эти материальные детали, высказанные Юрием Владимировичем, про которого я знал, что он лично — почти аскет и бессребреник, в его устах мне показались странными. Тем более что однажды он во время наших бесед высказывался о том, что подобные материальные привилегии следовало бы отменить. Но позже, в конце 70-х годов, когда я напомнил ему эту его старую идею, он не стал возвращаться к ней. Видимо, назревала острая борьба за власть в Кремле, и даже простое озвучивание отдаленных планов такого рода могло лишить Юрия Владимировича поддержки той части номенклатурной верхушки, которая ему симпатизировала. Именно для укрепления опоры на высших партийных бюрократов, государственных чиновников, хозяйственных руководителей и военных верхов кормушка и прочие эксклюзивные блага были придуманы Лениным и Сталиным. Особенно Ленин стыдливо прикрывал в голодные годы после Октябрьского переворота негативный смысл слова «кормушка» благотворительным наименованием «столовая лечебного питания». Именно «вождь мирового пролетариата» ввел своим секретным распоряжением в голодном 1920 году совнаркомовские пайки. Сталин продолжил его заботу о номенклатуре расширением контингента тех, кто пользовался спецпайками и другими благами. Со своей стороны он ввел так называемые синие конверты для номенклатурных работников. Ежемесячно, в дополнение к должностному окладу, из которого вычитался подоходный налог и платились партийные взносы, партийные, военные, дипломатические и другие высшие чиновники, а также директора крупнейших предприятий получали в синем конверте вторую, точно такую же общую сумму, но из нее не вычитался налог и не требовалось платить партийные взносы. Хрущев, незадолго до своего смещения, отменил денежные сталинские синие конверты, но расширил другие привилегии номенклатуры.
С директором столичной «столовой лечебного питания», заведения, курируемого Девятым управлением КГБ, очень милым человеком, чуть старше меня, я позже познакомился. На мой стыдливый вопрос, как такая «авоська» может существовать при развитом социализме, когда для всех граждан должны быть вроде равные материальные условия, он спокойно разъяснил мне принципиальную основу заботы о номенклатуре: «Если профсоюзы на крупных предприятиях создают для своих работников удешевленные и диетические столовые, к каждому празднику готовят продуктовые заказы для них, то почему ЦК и правительство не могут делать того же для своего аппарата?» …В тот день все, что сказал Андропов о материальном обеспечении номенклатуры, казалось фантастическим и меня не касающимся. Он понял мое состояние, поднялся с кресла. Я сделал то же самое. Юрий Владимирович вновь протянул мне ладонь для рукопожатия и сказал:
— Ну, если согласен, то будем тебя оформлять!
Я что-то промямлил в ответ, и он исчез за двустворчатой дверью, откуда уже доносился нестройный гул нескольких голосов.
Через другую дверь в комнату вошел Женя Калгин, верный адъютант Андропова, который иногда возил меня за эти три года на встречи с Юрием Владимировичем.
— Поздравляю! — сердечно сказал он. Затем провел меня тем же путем к внутреннему подъезду, усадил в ту же машину и вывез назад к академии. Меня распирала радость, но я ни с кем ею не поделился, опасаясь сглазить несделанное еще дело. Самый длинный день в моей жизни продолжился…
Я не знал, сколько времени — дней или недель — будет тянуться оформление на новую должность и закончится ли оно благополучно для меня. Передо мной стоял пример двух-трех моих друзей по академии прошлого и нынешнего выпусков, вот так же начавших оформляться на весьма ответственные посты в Москве, но из-за анонимок вынужденных покинуть столицу, вернуться в свои обкомы, хотя и с приличным повышением. Как я понял, в академии никто не знал о предложении Андропова мне, так что каверз с этой стороны можно было не опасаться.
Тем не менее я принялся вспоминать, какая цепь случайностей привела меня к запоздалому поступлению в академию и встрече с Юрием Владимировичем в сентябре 1970-го.
«Очевидно, — думал я, — все началось с моей долгосрочной командировки в Швецию, куда я прибыл заместителем заведующего бюро АПН в Стокгольме в июле 1962 года. До этого, поступив на штатную работу редактора отдела стран Северной Европы Совинформбюро в сентябре 1956 года, я успел в 1960-м поработать семь месяцев в Финляндии в качестве редактора представительства СИБа в этой стране».
За громким со времен Великой Отечественной войны названием Советское информбюро, от имени которого шли в посольства иностранных государств в Москве, на радио и в газеты ежедневные сводки с фронтов Великой Отечественной войны, которые своим потрясающим голосом зачитывал по радио Юрий Левитан: «От Советского информбюро!..» — к концу 50-х годов скрывалась маломощная контора внешнеполитической пропаганды. Но изначально Совинформбюро, по мысли Сталина и Молотова, было создано как «хитрое» ведомство в системе Министерства иностранных дел, в задачи которого входило оказание постоянного пропагандистского давления на союзников СССР по антигитлеровской коалиции, в результате которого увеличивались бы поставки Советам военной техники, военных материалов, продовольствия и медикаментов. О значении, которое ему придавал Сталин, ясно говорил тот факт, что первым начальником Совинформбюро он назначил своего тогдашнего любимца, секретаря ЦК и Московского комитета ВКП(б) Щербакова. Затем, чтобы усилить сталинскую пропаганду среди американских евреев, Щербакова убрали из СИБа и начальником Совинформбюро был назначен заместитель наркома иностранных дел СССР Соломон Лозовский. Ему доверили сбор пожертвований еврейской общины США, направляемых на восстановление разрушенных немцами западных районов Советского Союза. В помощь Совинформбюро создали еще Еврейский антифашистский комитет, руководителем которого Сталин поставил гениального режиссера и актера Соломона Михоэлса.
Блеск Совинформбюро в первые годы холодной войны несколько потускнел, а в конце 40-х — начале 50-х годов, когда по СССР прокатились сталинские антисемитские кампании, и вовсе сошел на нет. В 1956 году, когда я пришел на штатную работу редактора в СИБе, мало кто слышал о нем не только среди читателей советской прессы, но и в широких журналистских кругах. Тем не менее государственная машина под названием СИБ исправно готовила и посылала за рубеж, в десятки стран мира, где к тому времени были открыты представительства Совинформбюро или «под крышей» советских посольств получили дипломатические должности представители СИБа, материалы советской и коммунистической пропаганды.
Занимался этим делом и я. Отдел стран Северной Европы, куда меня взяли на работу после нескольких моих очерков и репортажей, сделанных за предыдущий год, когда я числился внештатным автором отдела, направлял пропагандистские и журналистские материалы в прессу Финляндии, Швеции, Норвегии, Дании и даже маленькой Исландии. Считалось большим достижением, особенно молодого редактора, заказать, отредактировать и выпустить в свет литературный материал — статью, очерк, комментарий или интервью какого-либо именитого автора. Моя карьера в Совинформбюро началась с того, что я созвонился первым из СИБа после выхода в свет повести «Оттепель» с ее автором, выдающимся писателем Ильей Григорьевичем Эренбургом, и заказал ему статью на любую тему по его усмотрению.
Старый боевой конь советской пропаганды Эренбург неожиданно откликнулся, и через день, к изумлению всего отдела Северной Европы, курьер принес мне «от самого Эренбурга!» двухстраничный материал о свободах, и в частности свободе творчества, в Советском Союзе. Такая свобода действительно появилась на некоторое, но весьма короткое время, в самом начале «оттепели» в СССР. Редактировать в этом материале Ильи Григорьевича практически было нечего, но я по глупости, замешенной на идеологии недавно пройденных в высшей школе истории ВКП(б), диамата и истмата, нашел в статье Эренбурга, в одном из предложений, такое выражение: «…теперь у нас в Советском Союзе — свобода».
Я тут же позвонил сгоряча Илье Григорьевичу домой, застал его за работой и после самых нижайших извинений попросил у маэстро разрешения снять в его статье слово «теперь». «Ни в коем случае! — довольно резко ответил Илья Григорьевич, а потом, более милостивым тоном, добавил: — Через несколько лет, молодой человек, вы поймете, что это слово — ключевое в моем сегодняшнем комментарии. Ради этого слова я и написал вам материал… Через несколько лет ситуация со свободой творчества может измениться…»
Он как в воду глядел… Естественно, я сохранил в тексте Эренбурга слово «теперь» и до сих пор примериваю его к проблеме якобы «отсутствия цензуры» в нашем государстве.
Илья Эренбург был со времен войны почетным автором Советского информбюро. Но не всегда редакторам удавалось получить от него хоть малюсенький материал. Этот его краткий комментарий, выпущенный нашим отделом, был взят для «веерной рассылки» во все территориальные редакции СИБа.
Конечно, в первую очередь его опубликовала пресса Северной Европы, где особенно любили Илью Григорьевича за его участие в борьбе против фашизма в Испании, за его публицистику и огромный вклад в послевоенную борьбу за мир. Затем прошли публикации его материала и в других странах, в том числе и почти всех зарубежных изданиях Совинформбюро.
Соответственно в Хельсинки, Стокгольме, Копенгагене представительства СИБа издавали три журнала тиражом по тысяч двадцать экземпляров каждый и такого же тиража газету в Осло. Периодичность этих изданий в Северной Европе была у каждого один раз в десять — пятнадцать дней. Вообще же официальными и неофициальными посланцами СИБа издавались более чем в шестидесяти странах мира журналы и газеты, в которых от первой до последней строчки была именно советская пропаганда в чистом виде. Все издания, книги и брошюры печатались за немалую плату в типографиях «братских коммунистических партий» и за счет Совинформбюро рассылались местной почтой читателям совершенно бесплатно. Бесплатными подписчиками и интересантами были, как правило, коммунисты, левые социал-демократы и леваки интеллигенты. На почтовые расходы деньги с читателей также не взимались.
Так, в частности, все речи и выступления советских руководителей немедленно переводились на иностранные языки, срочно, телетайпами, отправлялись в зарубежные представительства СИБа и совпосольства, издавались ими огромными тиражами, в десятки тысяч экземпляров, в виде брошюр, книг, буклетов. Они бесплатно прилагались к сибовским органам печати, также бесплатно рассылались частным лицам, в школы, библиотеки и некоторые так называемые «прогрессивные» общественные организации. Надо ли говорить о том, что для европейских, особенно малых, и азиатских стран с неграмотным населением тиражи в сотни и десятки тысяч книг и брошюр были абсолютно неперевариваемыми.
Дальнейшая судьба этих изданий была плачевна. Десятки, а то и сотни тысяч экземпляров подобной макулатуры скапливались в подвалах советских посольств, торгпредств, других советских учреждений за рубежом, типа представительств «Аэрофлота», «Морфлота», «Союзпушнины» и т. п., каждое из которых было обязано помогать Совинформбюро в распространении их среди местных читателей. Но никто не хотел брать советскую пропаганду даже бесплатно, а тем более за плату. Только коммунисты из «братских» партий, официально именуемые в переписке с Москвой «друзья», потребляли незначительную часть от раздутых тиражей, да в самолетах Аэрофлота валялись десятками советские пропагандистские книжонки и брошюрки на иностранных языках, отнюдь не туристического содержания.
Годами эти пропагандистские издания в нераспакованных пачках копились в сырости подвалов. Но кто из советских послов осмелился бы поставить свой автограф на акте о списании и «уничтожении путем сжигания» или передачи в макулатуру речей и статей действующего в те годы первого или генерального секретаря ЦК КПСС?!
Именно такую картину я и увидел однажды в подвалах роскошного нового здания Посольства СССР в Хельсинки, когда был в Финляндии в многомесячной командировке в 1960 году. Даже страна, где число зарегистрированных членов Общества дружбы «Финляндия — Советский Союз» составляло полмиллиона человек, не могла потребить тонны этой советской пропаганды. Там же, в Хельсинки, на расстоянии вытянутой руки я впервые столкнулся и с первым лицом нашего государства. То был Никита Сергеевич Хрущев, который осенью 1960 года приезжал в Финляндию на шестидесятилетие президента Урхо Кекконена. По случаю его прибытия спецпоездом на перроне вокзала были выстроены, согласно дипломатическому протоколу, сотрудники совпосольства, торгпредства и остальных советских учреждений в Хельсинки. Мое место как редактора представительства Совинформбюро было где-то в середине шеренги.
Вначале Хрущев взасос целовался с Кекконеном, хотя тот все пытался подставить слюнявым губам Никиты гладко выбритую щеку. Затем посол СССР Захаров, надутый человечек маленького роста, пошел впереди низкорослого Хрущева вдоль шеренги представлять верхушку советской колонии. Каждому демократичный первый секретарь ЦК КПСС пожал руку, следуя лучшим традициям российских монархов. Далее высокий гость отправился на переговоры с президентом и экскурсии. Из всех комментариев к увиденному в Финляндии «великим кукурузником Советского Союза» больше всего мне запомнилось его высказывание в советском посольстве на приеме в честь Урхо Кекконена.
Изрядно подвыпив, Никита Хрущев стал бахвалиться, что «коммуньизьм», как он произносил это слово с двумя мягкими знаками, через два-три десятилетия распространится на весь мир. Кекконен, который умел пить значительно лучше, чем его московский гость, и сохранять трезвую голову до конца, довольно резко заметил Хрущеву, что Финляндия не собирается коммунизироваться. Благодушно-пьяненький советский лидер за словом в карман не полез. Хохотнув, он пообещал: «Ну, тогда мы оставим вас капиталистическим заповедником в Европе! К вам будут приезжать туристы и вспоминать историю!»
Высокопоставленный турист и коммунистический пропагандист, делая это высказывание, забыл о том, что сам говорил за несколько часов до этого в зрительном зале посольского здания. Он подводил перед советским коллективом итоги своей поездки в Финляндию и учил: «Вы, советские работники, здесь внимательно изучайте опыт финнов. Ведь этот народ, имея далеко не лучшие природные условия, чем у нас в Псковской, Вологодской, Новгородской областях и в Карелии, создал среди камней, озер, болот и лесов развитое сельское хозяйство, процветающую и культурную страну!..»
В годы «оттепели» Хрущев, не без подсказки своего умного зятя Аджубея, решил преобразовать государственное пропагандистское учреждение Совинформбюро в якобы независимую «общественную» журналистскую организацию. В 1961 году несколько учредителей — «общественных» организаций типа Союза писателей СССР, Союза журналистов СССР, Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами и просветительского общества «Знание» — создали свой «общественный» информационный орган — агентство печати «Новости». Но как и прежде СИБ, АПН полностью подчинялось отделу пропаганды ЦК КПСС. Немалые рублевые и валютные средства, выделявшиеся на внешнеполитическую пропаганду Советскому информбюро из государственного бюджета СССР, в еще более возросших количествах стали основой, из того же источника, валютных и рублевых финансов новой «общественной» организации. Я думаю, что суммы, пускавшиеся ежегодно на пропагандистский ветер через АПН, вполне сопоставимы с годовым современным бюджетом богатого российского региона.
При АПН было также создано мощное издательство со штатом первоклассных редакторов и переводчиков на иностранные языки, в том числе и редкие. Издательство АПН переняло функции СИБа в части издания книг и брошюр, расширив обязательный ассортимент официальных речей и статей вождей. Оно стало готовить и выпускать «теоретические» труды по социализму, в том числе толстый журнал на основных европейских языках «Социализм — теория и практика», публицистические книги и брошюры.
В штаты агентства печати «Новости» плавно перетекли все кадры страноведов-журналистов из Совинформбюро, а территориальные главные редакции АПН, преобразованные из отделов СИБа, как поставляли до реорганизации зарубежным СМИ свою продукцию — очерки, репортажи, комментарии, интервью, статьи и прочее, — так и продолжали эту работу, издавая более чем в шестидесяти странах мира советские журналы, газеты и бюллетени. Иногда, если законы страны пребывания не позволяли представителям АПН распространять советскую пропаганду напрямую, они действовали от имени пресс-отделов посольств, имея дипломатические паспорта «прикрытия», словно легальные разведчики. Впрочем, среди них бывали и таковые — под двойной «крышей» — дипломатической и АПН…
Костяк редакций агентства «укрепился» также за счет нестарых еще полковников-пенсионеров, отставленных и действующих работников КГБ и ГРУ, для которых новая «крыша» предоставила из-за ее широты и высоты большую свободу маневра и удобное «общественное» прикрытие.
Председателем правления АПН «учредители», то есть Хрущев и ЦК ЦПСС, назначили бывшего главного редактора «Комсомольской правды» во времена Шелепина и Семичастного, личного друга зятя первого секретаря Аджубея Бориса Сергеевича Буркова.
Надо отдать ему должное. Как и Аджубей в «Известиях» с санкции Хрущева, Бурков резко улучшил работу нового пропагандистского органа партии. В частности, при нем значительно смягчились и либерализовались существовавшие в сталинские и постсталинские времена кондовые требования к авторам, журналистам и редакторам территориальных отделов СИБа, выпускавших материалы за рубеж. А до 1960 года одна запятая, поставленная не там, или случайный пропуск какого-то начальственного титула могли стоить невнимательному редактору партийного «строгача» или увольнения с работы.
Так было, например, с одним из моих приятелей юности, выпускником МГИМО Беником Бекназаром-Юзбашевым. После окончания Международного института он был принят на работу в популярную газету «Советский спорт». Почти сразу он стал в ней заведующим отделом международной жизни. Но через несколько месяцев работы Бекназара в этом органе печати всесоюзного значения цензура нашла опечатку в его статье, которую просмотрели и машинистка, перепечатывавшая материал, и автор, и редакторы, и корректор. В словах «советский спорт» вместо буквы «о» во втором слове стояла буква «и». Получилось вместо патетического словосочетания «советский спорт» нечто компрометирующее благородное занятие коммуниста и превращающее его в вожделенный объект вредной привычки болельщиков — алкоголически опьяняющий «советский спирт».
Цензоры сочли опечатку политической ошибкой. На второй день после инцидента Беник был уволен из «Советского спорта». Несколько недель он оставался штрафником-безработным. Только по высоким ходатайствам его приняли на самую низкую журналистскую штатную должность литературного сотрудника в отдел пропаганды городской молодежной газеты «Московский комсомолец».
Среди прочих органов внешней советской пропаганды, прямо подчиненных отделам аппарата ЦК КПСС, — иновещания Московского радио, Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС), Издательства литературы на иностранных языках, журналов «Советский Союз» и «Новое время», газеты «Московские новости» и других более мелких организаций и международных отделов разных гражданских ведомств, обязанных заниматься внешней пропагандой, — агентство печати «Новости» было наиболее тесно связано с КГБ. И не только кадрово, но и организационно-творчески. В АПН функционировала главная редакция политических публикаций. Эта редакция имела тройное подчинение — международным отделам ЦК КПСС, КГБ и заместителю председателя правления АПН, направляемому в агентство «под крышу» с Лубянки.
Главная редакция политпубликаций территориально всегда находилась не в основном здании агентства, а по иному адресу. Режим охраны и пропускная система в помещении ГРПП велись многократно строже, чем в собственно агентстве, а конспирация в работе осуществлялась на уровне спецслужб.
Подавляющее большинство журналистов АПН не имели никакого представления о «творческой» деятельности этой главной редакции. Ее возглавлял в 60-х годах выдающийся человек — Норман Михайлович Бородин. Это была легендарная личность советской разведки. Он родился в США в 1911 году во время пребывания там его отца — функционера большевистской фракции РСДРП. После Октябрьского переворота в России и создания большевиками Коммунистического интернационала Михаил Бородин стал агентом Коминтерна в Америке. Двенадцати лет от роду Норман выехал из США вместе с отцом сначала в Москву, а затем, в том же 1923 году, в Китай, где его отец, Михаил Бородин, был назначен Коминтерном политическим советником великого китайского революционера Сунь Ятсена. Сын оставался с отцом в Китае до 1927 года, затем Норман вернулся в Москву, чтобы закончить среднее образование. Блестяще окончив московскую школу и в совершенстве владея иностранными языками, среди которых родным, пожалуй, оставался англо-американский, он поступил на работу в иностранный отдел ГПУ.
В 1931 году ГПУ направило его по чужим документам в Норвегию нелегалом, якобы студентом в одну из высших школ Осло. В Германии стал поднимать голову фашизм, и Нормана Михайловича из норвежской резидентуры перевели на нелегальную работу в Берлин. Когда к власти пришел Гитлер, успешного молодого разведчика Бородина перевели во Францию. Но тернисты судьбы советских разведчиков 20-х и 30-х годов. В 1934 году Нормана Михайловича отозвали из Франции и уволили из ГПУ. Но в том же году его снова зачислили в ИНО — тогдашнее наименование внешней разведки — и послали нелегалом в США. Из Америки его отозвали в 1939 году. В Москве продолжался период большой чистки кадров опытных разведчиков. За два года до возвращения Н. М. Бородина в СССР из Америки был отозван шеф Нормана Михайловича по нелегальной резидентуре Б. Базаров, осужден как «иностранный шпион» и расстрелян. Какую участь готовил Бородину Берия — неизвестно. Но Норман был снова уволен из внешней разведки НКВД и стал гражданским лицом. Началась Вторая мировая война. Берии, видимо, было не до молодых бывших нелегалов, тем более что с началом нападения Гитлера на СССР в 1941 году кадровый голод советских спецслужб усилился как никогда. С началом Великой Отечественной войны Нормана Михайловича вновь мобилизовали на военную службу в НКВД.
Сталинско-бериевская система репрессий против разведчиков снова заработала после победы. Бородин был опять уволен из органов безопасности. На этот раз в МГБ по приказу Сталина началась новая кампания «очищения» от всех талантливых и опытных разведчиков, в жилах которых текла еврейская кровь.
…Когда Борис Бурков в 1966 году вверг меня в опалу и хотел изгнать из АПН, Норман Михайлович был главным редактором ГРПП. Я не знаю, числился он тогда в кадрах ПГУ или считался работником разведки в резерве, «под крышей». В поисках работы внутри АПН мне удалось с помощью общих знакомых пробиться к Норману Михайловичу. Симпатизировавший мне один из работников отдела кадров сказал, что если я найду кого-нибудь из главных редакторов, кто захочет взять меня в свою редакцию вопреки негласному указанию Буркова относительно остракизма смутьяна Синицина, то они смогут преодолеть мнение председателя правления и оставить меня в агентстве. Я перешел на другую сторону Пушкинской площади, где располагалась ГРПП, и поднялся на шестой этаж. Мои документы тщательно проверили вахтеры с военной выправкой, сверили данные с каким-то списком. Затем в сопровождении одного из них провели по лабиринту коридоров к кабинету главного редактора. Вместо секретаря женского пола, как было везде в АПН, в приемной сидел молодой человек отнюдь не богемной журналистской внешности.
Бородин вежливо встал, когда посетитель появился на пороге кабинета. Он оказался высоким, грузным, черноволосым человеком, без седины, с гладко зачесанной назад густой шевелюрой. Его улыбка чуть отсвечивала желтизной, причина которой была в том, что он постоянно курил трубку. По запаху я определил, что он курит популярный норвежский табак «Глан». Вначале он пригласил садиться, затем предложил кофе и показал на коробку сигарет «Мальборо», лежащую явно для посетителей возле пепельницы на приставном столике у его большого письменного стола. На широком красивом лице Нормана Михайловича ярко светились карие добрые глаза. Аккуратно подстриженные седоватые усы ближе к губам чуть желтели от табака. Это показывало, что он был заядлым курильщиком.
Сначала он спросил, что я умею в журналистике. Я перечислил жанры, в которых что-то мог, и вытащил из портфеля кипу опубликованных работ. В том числе был и сценарий художественного приключенческого фильма, который был написан мною за десять лет до этого в соавторстве с двумя друзьями — капитаном ВВС Володей Безаевым и инженером Виктором Ильиным. Сценарий «Пламя на озере» был официально принят для съемок на Киевской киностудии имени Довженко и запущен в производство после того, как мой добрый знакомый, прославленный кинорежиссер Михаил Ильич Ромм, прочитал и одобрил его. Но фильм так и не был закончен. Дело в том, что, когда студия пригласила нас в Киев на худсовет, ее штатный работник, профессиональный киносценарист Григорий Колтунов, конфиденциально потребовал от нас включить его в число соавторов сценария, чтобы получить четверть будущих гонораров. Фильм обещал стать кассовым. Но мы, молодые дураки, не знали закулисных порядков в советском кинематографе и не хотели делиться славой.
— Раз вы не берете меня в соавторы, ваш фильм не пойдет! — заявил Гриша Колтунов безапелляционно.
Так оно и вышло. Съемочную группу через полгода распустили, съемки прекратили. Единственное, что осталось, — опубликованный капитаном Безаевым в какой-то крупной армейской газете текст литературного киносценария.
Бородина совершенно не заинтересовали сценарии художественного фильма, как и публицистической телеленты «Ленин в Швеции», который я написал в Стокгольме и привез из командировки. Зато он внимательно пробежал глазами две-три мои статейки. Подняв голову от текста и доброжелательно улыбнувшись, он выразил одобрение и спросил:
— А какими языками вы владеете свободно и на каких можете писать комментарии, статьи, заметки так, чтобы не был виден советский менталитет автора?
— Владею шведским, но не как родным, — с сожалением признался я.
Из его вопроса и последовавшей за ним беседы о приемах «белой», «серой» и «черной» пропаганды сразу стало ясно, какого рода журналистикой занимается ГРПП. От своего друга Конрада Смирнова, который работал тогда у Бородина, я позже узнал, что Норман Михайлович хотел меня взять в свою редакцию и искал самый «железный» аргумент для этого. Мой опыт, уровень знания шведского и немецкого языков, менталитета людей в Северной Европе и вообще за рубежом, видимо, удовлетворяли требованиям главной редакции политических публикаций. Однако, как намекнул Смирнов, КГБ, вероятнее всего в лице Федяшина, запретил Бородину брать на работу «штрафника».
Позднее, когда я уже работал у Андропова, наступила полная ясность в том, что ГРПП функционировала в качестве отделения службы «А» 1-го Главного управления. Как сообщали многочисленные зарубежные публикации о КГБ, служба «А» занималась пропагандистским обеспечением некоторых акций спецслужб и дезинформацией.
В течение 60-х годов, хотя за «оттепелью» Никиты Хрущева вновь последовали идеологические «заморозки», вольности в АПН стилистического, но отнюдь не смыслового характера несколько расширились. Агентство стало издавать различные бюллетени для внутренней советской прессы — республиканских и областных газет. Здесь требования к редакторам тоже несколько либерализировались… Наконец, в середине 60-х годов при издательстве АПН был создан советский аналог популярного американского журнала «Ридерс дайджест» «Спутник». В нем, в сокращенном виде, публиковались самые интересные и пропагандистско-емкие материалы из советской прессы, а также произведения лучших фотокорреспондентов. Журнал делал знаменитый теперь, а раньше просто замечательный и талантливый журналист, обаятельный человек, приобретший славу одного из самых популярных ведущих российского и американского телевидения, Владимир Познер. Главным редактором считался знаток американской и канадской прессы, бывший заведующий бюро АПН в Канаде и тоже выдающийся журналист Олег Феофанов. «Спутник» стал очень быстро самым многотиражным изданием АПН. Он распространялся за океаном и во всем остальном мире. Маленькую часть тиража на английском языке давали и в московские газетные киоски. К сожалению, долгие годы «Спутник» оставался только англоязычным, поскольку статьи из советской прессы дайджестировались в нем иногда весьма специфично, с расчетом на то, что можно знать иностранному читателю, который у себя дома видит свободную прессу, но ни в коем случае — советскому…
Так вот в 1962 году, когда «Спутник» еще не родился, мне и было поручено создавать в Швеции новый имидж АПН, хотя я был всего-навсего заместителем заведующего бюро. Дело в том, что заведующий бюро, назовем его NN, не относился к профессионалам журналистики. У него были, как можно было понять еще в нашей редакции в Москве, где его совсем не знали, несколько иные основные функции, данные ему ГРУ.
…По удивительному совпадению большая барская квартира в солидном доме постройки начала XX века, где размещалось стокгольмское бюро АПН, оказалась тем самым помещением, где в 1944–1945 годах квартировал консульский отдел посольства СССР в Швеции, а шефом этого отдела и заместителем резидента советской внешней разведки в Швеции тогда работал мой отец, носивший по диппаспорту псевдоним Елисеев. Жили мы в задних комнатах этой квартиры, отделенных капитальной стеной от присутственных мест.
Естественно, у меня в те годы была та же фамилия, что и у отца, и я словом не мог обмолвиться теперь о том, что Игорь Елисеев уже был в детстве в Швеции и жил в этом самом доме.
NN показал мне в день приезда мою будущую квартиру, которая оказалась также в очень знакомом мне месте. В доме напротив моего нынешнего жилья работала в годы войны маленькая советская школа для детей служащих советских учреждений в нейтральной Швеции. Нас было всего десятка полтора школьников на все классы десятилетки.
По случаю приезда своего заместителя заведующий бюро АПН собрал у себя в квартире для знакомства со мной всех советских журналистов, аккредитованных тогда в Стокгольме. Это были Юра Голошубов из «Известий», Юра Кузнецов из «Правды», Илья Мокрецов из ТАСС и еще несколько человек, которых я сразу не запомнил. Разумеется, журналистская братия решила разыграть новичка.
Поскольку пива явно не хватало на всех, мой шеф вызвался поехать за ним на машине.
— Ты, конечно, когда готовился к поездке, изучал карту Стокгольма? — обратился он ко мне с каверзным вопросом.
— Очень долго и внимательно, — серьезно ответил я, имея в виду, что в 1944–1945 годах я изъездил Стокгольм на велосипеде вдоль и поперек, знал его лучше, чем свою родную Москву с ее просторами. Но сказать правду об этом было невозможно по названной выше причине.
— Ребята, — обратился NN к гостям, — тогда разбейте наш спор с Игорем: я поеду сейчас за пивом, но сначала отвезу Игоря на его будущую квартиру в Ердет (так назывался жилой район за Олимпийским стадионом) и оставлю его там… Спор в том, что если он самостоятельно найдет за час дорогу от этой квартиры до моего подъезда, то я ставлю ему ящик коньяку… Если не найдет и ему придется звонить нам, чтобы мы его выручили, ящик коньяка он поставит на следующей коллективной рыбалке… Согласен?
— NN, вы меня пугаете! — притворно озаботился я. Но потом дал публично согласие на спор.
Минут за двадцать, нарочно петляя по хорошо знакомым мне улицам Стокгольма, шеф привез меня к дому, стоящему напротив школы, где я учился за двадцать лет до этого в пятом и шестом классах. Сделав мне ручкой, он отправился за пивом.
Я же, вспомнив стокгольмское детство, ринулся к его квартире практически по прямой, через скверы и проходные дворы… Одним словом, я был у подъезда дома шефа ровно через пятнадцать минут, когда он еще не вернулся с закупок.
Коллеги открыли мне через домофон дверь, засекли время и подозрительно уставились на меня.
— Как ты так сумел? — задал вопрос Юра Голошубов. — Небось Саша высадил тебя рядом со своим домом?..
Я скромно потупил глаза.
— Я очень долго учил карту Стокгольма в Москве, а теперь ориентируюсь здесь, как птичка по магнитному полю Земли.
— Ну ты даешь, Синицин! — восхитился Голошубов. Надо ли добавлять, что выигранный у шефа ящик коньяка я так и не получил за все время моей командировки в Швецию. NN был вообще довольно своеобразным человеком. Хотя он имел большой чин и занимал высокооплачиваемую должность, с первого взгляда было видно, что из-за маленького росточка и тоненького голоса он страдает комплексом неполноценности. Обувь он носил только сделанную на заказ, с особо толстой подошвой и высокими каблуками. Везде он таскал с собой толстую папку, в которой, по идее, должны были лежать кипы деловых бумаг. Но папка была набита только макулатурой, и он подкладывал ее на сиденье автомобиля, прежде чем сесть за руль. Но даже и в такой позиции его голова еле-еле возвышалась над баранкой руля. Это дало повод пошутить одному из советников посольства о том, что он увидел на улице чудо — зеленая «Волга» ГАЗ-21, принадлежавшая бюро АПН, «ехала без водителя!..». Только вблизи этот дипломат убедился, что «под рулем сидел NN…».
Черты его лица были правильны и даже скорее красивы, чем неприятны. Но водянистые серые глаза почти все время были широко раскрыты, словно он удивленно таращился на мир. Прическа типа «заем», когда пук волос отращивают над ухом и пытаются прикрыть им лысину, причесывая его к другому уху, при его маленьком росте практически не приводила к маскировке ее, поскольку все смотрели на него сверху вниз и видели через набриолиненные редкие пряди блестящее белое темя. Приятный тенор, который в минуты его волнения срывался на детскую писклявость, и изрядная музыкальность позволяли ему в компании на какое-то время становиться центром внимания, когда он исполнял под гитару оперные арии и романсы. Женщины млели, а он любовно таращил на них свои водянистые глаза.
У NN было четыре дочери, и он сам шутил по этому поводу, что все пытался сделать мальчика, но теперь оставил эти попытки. Старшая, студентка на выданье, приезжала однажды в Стокгольм и была весьма мила. Самая юная еще училась в младшей школе, но, закончив четвертый класс в посольской школе в Швеции, уехала с мамой в Москву, под крылышко старших сестер. Мой шеф был очень озабочен сбором для них, особенно старшеньких, приданого и потому отлично знал все адреса магазинов и сроки сезонных распродаж удешевленных товаров. Жена его на эти дни приезжала в Стокгольм, а остальное время проводила в Москве. Шеф давно, видимо еще в первой своей командировки, до Швеции, привык жить один и овладел многочисленными рецептами дешевого питания. Так, однажды на рыбалке он дал мне рецепт вкусного и питательного блюда. Имея в виду рыбную ловлю, которой усиленно занималась вся мужская часть советской колонии в Швеции, как и в других Скандинавских странах, лежащих на берегах богатых рыбой морей, не только для удовольствия, но в большой степени и для сокращения расходов на питание, NN говаривал: «Ведь что такое обед советского командированного в приморских столицах? На закуску рыба, потом уха, на второе — жареная рыба, а на третье — рыбный кисель… И тогда можно привезти домой автомобиль!»
Его рецепт состоял в следующем: не выбрасывать при ужении рыбы даже самую маленькую рыбешку. В стокгольмских водах ее ловилось несметное количество, так что рыбак был всегда с уловом. По дороге надо захватить из магазина лук, морковку и дешевую томатную пасту. Самую мелкую рыбешку не надо даже чистить и потрошить. Весь улов выкладывается в гусятницу, вместе с нарезанным луком и морковью, туда же добавляются томатная паста и чуть-чуть растительного масла. Гусятница ставится в духовку и, когда в ней забулькает, томится на самом маленьком огне не менее четырех часов. Через четыре-пять часов чешуя и рыбные кости делаются мягкими, а все блюдо — похожим на московские консервы «судак в томате». NN утверждал, что такая гусятница с рыбными консервами может стоять в холодильнике не меньше недели, а на столе всегда есть закуска и второе блюдо, особенно хорошее с горячей картошкой.
Первые дни я много ходил пешком по шведской столице, вместо курьера разнося почту по редакциям. Наш шведский экспедитор был в отпуске, а мне хотелось поближе познакомиться с уличным движением, тем более что оно было тогда в Швеции левосторонним, как в Англии до сих пор.
Я внимательно вглядывался в толпу на улицах, видел много раскованной молодежи, старичков, едущих по своим делам на велосипедах. Двухколесных машин, двигаемых мускульной силой, за минувшие два десятилетия стало в несколько раз больше, чем в военные годы, когда нейтральная Швеция испытывала большие трудности с горючим. Но и автомобилями оказались забиты все центральные улицы. Особенно много было машин прославленной шведской фирмы «Вольво», которые уже тогда стремительно вышли на мировой автомобильный рынок.
Естественно, что эти и другие маленькие детали жизни Стокгольма несколько смягчили настороженное отношение к гордецам шведам. Начиналась вольная жизнь международного журналиста. С восьми утра до трех дня я корпел над материалами АПН в помещении бюро и тесно общался с переводчиками наших опусов на шведский язык, занятых в штате бюро. Они были поголовно членами Компартии Швеции. Это были замечательные ребята, в большинстве своем чуть старше меня. Они блестяще знали русский язык, некоторые провели по нескольку лет в Москве, работая переводчиками и шведскими дикторами на иновещании. В этом коллективе было очень приятно работать. Должен признаться, я и тогда уважал зарубежных коммунистов из неправящих партий значительно больше, чем многих своих начальников по КПСС. Ведь они жили и боролись за свои взгляды в условиях, как правило, враждебного окружения даже в самых демократических странах, таких, например, как Швеция. Они подвергались дискриминации при приеме на работу в государственные учреждения, частные фирмы и муниципальные учреждения. Уже тогда многие из них резко критиковали некоторые аспекты внутренней и внешней политики КПСС. Их взгляды стали позже называться «еврокоммунистическими». Но хотя шведская партия раскололась на две — верную Москве и еврокоммунистическую, наши сотрудники организационно остались в промосковской фракции, хотя их взгляды не всегда соответствовали официальной линии их ЦК.
Мои коллеги и друзья в бюро АПН, коммунисты, совершенно не стеснялись задавать мне каверзные вопросы и высказываться негативно о многих сторонах жизни в Советском Союзе, которые они знали не хуже меня. Приходилось иногда выкручиваться, а чаще соглашаться с критикой идиотизма советского начальства и «ленинской политики» КПСС.
После трех часов я ходил на пресс-конференции, которые не посещал мой шеф, знакомился с иностранной журналистской братией и иногда пропускал с приятелями по кружке пива. Обвинений на партсобраниях посольства в «несанкционированных контактах с иностранцами» я не боялся. При первом посещении скромного здания нашей миссии на Виллагатан, 17, представляясь советнику по культуре, который, как я после догадался, оказался резидентом КГБ, я получил от него оригинальное напутствие, совсем не в духе того подозрительного времени.
— Тебе, наверное, говорили в Москве, в выездном отделе ЦК КПСС, чтобы у тебя было как можно меньше контактов с иностранцами? — спросил он.
Я подтвердил его предположение.
— Так вот, — сказал он мне, — наплюй на это и забудь! Заводи как можно больше связей с коллегами-журналистами из других стран и вообще со шведами…
Его смелая рекомендация, из-за которой я его особенно зауважал, сыграла, видимо, в конечном итоге со мной злую шутку. Мое слишком свободное для советского человека поведение в Швеции, очевидно, привело контрразведку этой страны к ложному выводу о том, что я являюсь сотрудником какой-либо из спецслужб СССР. Во всяком случае, в международном списке сотрудников КГБ, опубликованном в известной книге американского автора Джона Баррона в 1969 году «КГБ», было проставлено и мое имя. Эту книжку на русском языке я получил в подарок от своего отца, крупного советского разведчика. Он очень смеялся надо мной, вручая эту книгу со списком: «Ха-ха! Я тридцать лет проработал в ПГУ на оперативной работе и не попал в книгу Баррона! А ты ни одного дня не служил в разведке и фигурируешь в его списке! Ха-ха!..»
Тем не менее исходный совет резидента сразу вызвал мою симпатию к нему и, вероятно, в дальнейшем усугубил подозрения шведской СЕПО — полиции безопасности. Я понял, что это умный и смелый человек. Несколько позже я сблизился с ним на почве рыбалки. Советник занимался этим благородным видом спорта для развлечения, но не ради пропитания, вместе с Юрой Брежневым, который в те годы работал заведующим одним из отделов торгпредства СССР в Швеции. Леонид Ильич еще не стал в те годы генсеком ЦК КПСС, и его сын не вызывал почти никакого внимания у посольской, торгпредской и шведской публики. Юра мне нравился, поскольку был скромным и непритязательным человеком, хотя его страсть к спиртному уже давала о себе знать. Во всяком случае, когда резидент и Юра спорили, на какое место ехать, чтобы больше поймать крупной рыбы, я всегда разбивал руки спорщиков, а призом победителю неизменно назначался ящик коньяка или виски.
Я знал несколько мест в стокгольмских шхерах, где на удочку ловились отличные, почти на полкило, полосатые окуни и даже угри. Кстати, в любой рыбной лавке Стокгольма можно было обменять живого угря на такого же по весу копченого, что мы частенько и проделывали, украшая воскресный стол. На эти уловистые места мы отправлялись втроем длинными северными летними вечерами или по субботам. Я даже на рыбалке не брал в рот спиртного, и меня использовали как постоянно трезвого водителя.
Летом 1965 года в Стокгольме произошел забавный случай, связанный с именем Брежнева. Леонида Ильича избрали генсеком еще в октябре предыдущего года, но шведские журналисты как-то не связали этот факт с тем, что Юра по-прежнему трудился в торгпредстве. Только спустя много месяцев шведская желтая пресса, от своих коллег в Дании, узнала, что сын первого лица Советского Союза работает в стокгольмском торгпредстве. Комплекс зданий торгового представительства СССР, включающий многоэтажный жилой дом, незадолго до этого был сдан в эксплуатацию в аристократическом районе шведской столицы — на острове Лидинге. Жил там в двухкомнатной квартире, с женой и двумя малыми детьми, и Юра Брежнев.
В день, когда шведские журналисты узнали, что на Лидинге живет сын советского генсека, толпы фотографов из десятков газет, журналов и агентств буквально осадили жилой дом советского торгпредства. Большинство фоторепортеров установило на штативах дорогие широкопленочные камеры шведской фирмы «Хассельблад» с телескопическими объективами. В какой именно квартире жил Юра Брежнев, в торгпредстве им отказались сообщить. Тогда по архитектурному плану, хранившемуся в магистрате и добытому за мзду чиновникам самыми проворными из журналистов, фотобратия установила, что в доме было только две трехкомнатные квартиры. В одной из них жил торгпред Харченко, и это было известно шведам — клиентам торгового представительства. Зная наши порядки, репортеры решили, что вторую трехкомнатную квартиру обязательно должен занимать сын Брежнева. Поэтому почти все телеобъективы были нацелены на окна этой квартиры. Но в ней жил на самом деле заместитель торгпреда Иван Стройков. Это был белокурый богатырь с голубыми глазами и румянцем на щеках. Внешне Юра Брежнев был его полной противоположностью — маленький, худенький и чернявый…
В обеденный перерыв того дня, сытно откушав и пригубив чарку, Иван Стройков в белой рубашке, без галстука, подошел к распахнутому окну своей квартиры. Он с удовольствием вдохнул соленого морского воздуха стокгольмских шхер и радостно потянулся. Щелчки фотокамер слились в пулеметную дробь…
На следующий день все столичные газеты Швеции и крупнейшие провинциальные вышли с полосной фотографией Стройкова во всю первую страницу. «Сын Брежнева в Швеции!», «Сын советского вождя в Стокгольме!», «Сын советского генсека торгует со Швецией!» — захлебывались заголовки газет.
Без всякой связи с этим событием, которое невозможно было предвидеть, я заранее назначил на тот вечер заседание месткома, председателем которого был избран за год до этого. Во всех советских колониях за рубежом существовали тогда две «профсоюзные» организации. Первая из них, возглавлявшаяся «секретарем профкома», была конспиративным порождением ЦК КПСС. Со сталинских времен считалось, что про поголовное членство в Коммунистической партии всех советских работников, направленных в длительные командировки за границу — иначе не пошлют, — местная полиция знать не должна. Называть организацию, в которой ставились на учет члены партии, прибывшие из СССР, партийной — было запрещено. Разумеется, для местных властей это было секретом Полишинеля, но так приказала партия.
Поэтому партком на эзоповом языке назывался «профкомом». Он, помимо прочих стандартных партийных дел — идеологической накачки под видом партучебы, разбора склок и другой мелочовки, — занимался сбором партийных взносов в валюте и отсылом их в ЦК КПСС.
Местком же объединял настоящих членов профсоюза, в том числе и из членов семей загранработников. Именно местком проводил культурные и социальные мероприятия, в том числе и организацию летнего отдыха детей, экскурсий в музеи и другие города. Для этой цели собирались чисто профсоюзные взносы, которые и тратились на месте.
На то памятное для меня заседание месткома собрались все его члены, хотя явка в обычные дни не составляла и пятидесяти процентов. Моим заместителем был Иван Стройков. Я взял на заседание пару разных газет с его фотографией. Как оказалось, все члены месткома также взяли с собой по свежей газете.
Стройкова ждать долго не пришлось. Он один пришел без газеты. Когда мы расселись за круглым столом и я открыл заседание, от Зины Голошубовой, жены собкора «Известий», активной журналистки и профсоюзной общественницы, поступило предложение: включить в повестку дня первым, дополнительным вопросом обсуждение приветствия новому «сыну Брежнева». Серьезные дяди и тети, как выяснилось, все читали в книге Ильфа и Петрова «12 стульев» о высокой роли профсоюза. Они предложили теперь рекомендовать в «Ассоциацию детей лейтенанта Шмидта» почетным членом «сына Брежнева» Ивана Стройкова. Каждый отдал свой экземпляр газеты заместителю торгпреда и напутствовал его предложениями о том, что ему для поездок по СССР теперь не нужен внутренний паспорт. Как «сын Брежнева», он может спокойно путешествовать по Советскому Союзу. Предъявляя эти вырезки в обкомах КПСС, он может получать больше бесплатного сервиса и даров, чем их имели Шура Балаганов и Остап Бендер…
Стройков вместе со всеми смеялся буквально до слез. Он был веселым, умным и добродушным человеком. К печали всех нас, кто его знал, он умер весьма молодым, примерно через год после памятного случая. Когда он возвращался из Стокгольма на Родину на пароходе «Балтика», буквально в видимости ленинградского порта его постиг сердечный удар. Рядом в каюте никого не оказалось…
Я тогда еще, как и вся КПСС, почти экзальтированно верил в Ленина, особенно после XX съезда партии и хрущевского доклада о культе личности Сталина. Поэтому я решил сделать своей главной журналистской темой как корреспондента советской печати поиски следов Владимира Ильича в Швеции. Здесь большевик номер 1 часто укрывался и даже благоденствовал на партийные деньги, а также часть генеральской пенсии своей матери. Кстати, именно в Стокгольме он виделся с ней в последний раз в 1912 году.
Шведские сотрудники бюро АПН вывели меня на старого коммуниста Отто Гримлюнда. Гримлюнд был тем самым молодым шведским социал-демократом, который в апреле 1917 года по поручению Фрица Платтена и левой шведской социал-демократии встречал в шведском порту Мальме паром «Кунг Карл» из немецкого города Засница. На этом пароме в «пломбированном» вагоне группа российских эмигрантов во главе с Лениным из нейтральной Швейцарии через воюющую с Россией Германию, а далее через Швецию и Финляндию, направляясь в Петроград, пересекла Балтику. Не буду описывать эту историю, поскольку она во всех тонах и видах изложена в исторической, публицистической и художественной литературе. После моих очерков и фотографий Отто Гримлюнда, несколько подзабытого в КПСС до той поры, шведский друг Ленина сделался важной персоной для посещений разного рода советских знаменитостей, приезжавших в Швецию. Так, я приводил в гости к Гримлюнду писателя Геннадия Фиша, кинорежиссера Марка Донского и его прославленного коллегу Григория Александрова, снимавшего тогда к столетию со дня рождения Ленина большой хроникально-документальный фильм о вожде во Франции, Англии, Швейцарии, Финляндии и Швеции. С Григорием Васильевичем мы за месяц его пребывания в Швеции довольно хорошо сблизились. Он приглашал меня и после моей командировки в Швецию навещать его в Москве и продолжать добрые отношения. К сожалению, из-за того, что после возвращения из Стокгольма в глазах апээновского начальства я стал «штрафником», я психологически не мог продолжать дружбу с великим человеком. Но в Стокгольме у нас были очень теплые и сердечные контакты.
В благодарность за устройство знакомства с Отто Гримлюндом великий режиссер рассказал мне однажды многозначительную историю из швейцарской части своей поездки. Дело было так.
Александров и его съемочная группа разыскали в Цюрихе кафе, где вождь-эмигрант игрывал в шахматы. Они пришли к старичку хозяину этого кафе и попросили показать столик, за которым Ленин играл в шахматы.
— Не было здесь никакого Ленина! — резко ответил хозяин кафе.
Тогда ему показали фотографию молодого Ульянова.
— А этого человека вы помните? — спросил Григорий Васильевич.
— Конечно! — сказал старик. — Это же Вольдемар Ульянов!
— А вы не знаете, что Ленин и Ульянов — это одно лицо?! — продолжал спрашивать Александров. — И он совершил революцию в России!
— Вот никогда бы на него не подумал! — удивился старик. — Ведь Вольдемар Ульянов был такой приличный молодой человек!
Затем хозяин кафе высказался совершенно определенно:
— Вольдемар Ульянов никогда не играл здесь в шахматы, а сражался вот на том бильярде, — и показал на зеленый стол.
Григорий Васильевич высказал свое полное недоумение, на что старик ответил:
— Приходите завтра утром, я приглашу своих старых друзей, которые помнят Ульянова, и они вам докажут!..
На следующее утро Александров спозаранку был уже в кафе. Стали собираться аккуратные швейцарские старички, в бархатных жилетах, с галстуками-бабочками. Когда их набралось с десяток и все расселись в кружок за столом постоянных гостей заведения, хозяин кафе изложил суть спора.
После этого поднялся один из самых благообразных старичков и сказал:
— Вечно наш старый ворчун все путает. Ульянов играл действительно в шахматы вот за этим столиком, — и он показал за каким, — а на бильярде играл тоже эмигрант, тоже социалист и тоже лысый, кстати лучший друг Ульянова… Его фамилия — Муссолини…
Потом Александров узнал еще более потрясающую деталь: когда Ленин ездил с рефератами в итальянскую часть Швейцарии, переводил его речи с немецкого языка на итальянский соратник и друг Ульянова итальянский революционер Бенито Муссолини. Идеологии основателя большевизма и основоположника настоящего фашизма были настолько близки, что оба стали закадычными друзьями…
До катастрофы КПСС в 1991 году эти исторические факты, установленные отнюдь не ученым или политиком, а великим кинорежиссером, оставались настолько крамольными и опасными, что Андропов, когда я пересказал ему однажды свои беседы с Григорием Васильевичем, замахал на меня руками и заявил, что эту болтовню ничем подкрепить нельзя. Тогда я спросил его о том, чем же можно объяснить тот факт, что именно фашистская Италия под руководством Бенито Муссолини была первым европейским государством, еще при жизни Ленина прорвавшим в 1921 году дипломатическую блокаду Советской России? Рим и Москва договорились тогда о том, чтобы обе стороны имели в Москве и Риме официальных уполномоченных. Юрий Владимирович тогда на несколько минут замолчал, видимо переваривая услышанное…
За три с половиной года моей работы в Швеции случился в это королевство и государственный визит Никиты Сергеевича Хрущева. Он чуть не стоил мне крупных неприятностей.
Поскольку я сам прилично фотографировал и направлял в АПН иногда свои фотоработы, руководство агентства и посол Белохвостиков назначили меня ответственным за фотообеспечение визита. С этой целью бюро АПН в Стокгольме заключило официальный договор с одним небольшим фотоагентством в шведской столице. Шведы обязались оперативно проявлять фотопленки, которые я должен был приносить им два раза — утром и вечером, — в каждый день визита. Они также должны были немедленно делать с них контрольные отпечатки, а затем и указанный нами тираж фотоснимков, которые прямо из Швеции бюро АПН посылало авиапочтой в Москву и во все зарубежные наши представительства. Агентство, с моей санкции, могло также за плату распространять в прессе фото, которые не пошли у нас. Дело было простое. Вместе с делегацией Хрущева на теплоходе прибыл маститый фотокорреспондент АПН, допущенный к правительственным съемкам, Борис Рябинин. Я также аккредитовался в пресс-центре визита как фоторепортер.
Мой старый друг со студенческих времен Виктор Корягин, ныне покойный, был тогда заместителем заведующего протокольным отделом МИД СССР. За пару недель до приезда Хрущева он вместе с начальником 9-го управления КГБ полковником Чекаловым прибыл в Стокгольм для подготовки протокольных мероприятий государственного визита. На совещании в посольстве он познакомил меня с шефом кремлевской охраны.
Снова приехав с Хрущевым в Стокгольм, Чекалов узнал меня и оформил мне допуск в резиденцию генсека, куда всем журналистам вход был запрещен.
На второй день визита, вечером, Хрущев принимал вместе с женой в резиденции, в домашней обстановке, делегацию Общества дружбы «Швеция — Советский Союз» во главе с профессором Евой Пальмер, дочерью покойного основателя общества профессора Пальмера. Встреча происходила на большой застекленной террасе особняка. Я заранее притулился вместе со своей фотоаппаратурой недалеко от диванной группы с креслами и низким столиком, вокруг которого и должна была проходить беседа. Чекалов предупредил меня, чтобы я не лез на глаза Никите Сергеевичу.
Пришла делегация. Хрущев радушно принял ее, рассказывал веселые истории. Все смеялись, я тоже и щелкал, и щелкал камерой, исполняя приказ — пленки не жалеть.
Делегация подарила Никите Сергеевичу драгоценный подарок — очень редкое издание произведений Льва Толстого на шведском языке in folio.
Потом члены Общества дружбы распрощались и ушли, я тоже решил сматывать удочки, ничего больше не ожидая. Хрущев не обращал на меня никакого внимания, словно я был абсолютно пустым местом.
Вдруг на террасе появился зять Хрущева Алексей Аджубей. Никита Сергеевич сидел развалясь и не в самом лучшем настроении после тяжелого дня, держа на коленях огромную книгу. Аджубей взял у тестя книгу. Он встал перед Хрущевым, раскрыв фолиант, и вытянулся, словно нерадивый ученик перед брюзгой-учителем. У меня оставалось в камере еще несколько кадров, и я щелкнул целую серию этой сцены. В тот же вечер я отвез пленки на ночную обработку и вернулся в фотоагентство только утром.
Меня встретили двое сияющих коллег.
— Игорь! Смотри, какой кадр ты сделал!.. — протянули они мне отпечаток 20 на 30 сантиметров. — Американский журнал «Лайф» просит тебя отдать им этот кадр на обложку номера, посвященного визиту Хрущева в Скандинавию… Они обещали заплатить тебе за этот снимок десять тысяч долларов!
Увидев, как на фотографии Аджубей вытянулся, словно двоечник перед классным руководителем, я похолодел. Публикация такого снимка в американской, да и любой другой прессе означала бы для меня автоматическое исключение из партии за дискредитацию вождя и навечное причисление к лику антисоветчиков. Мои шведские друзья, кажется, еще не поняли угрозу, нависшую надо мной от их добрых намерений.
Для начала я сделал вид, что ничего особенного не случилось, и потребовал у шведов все негативы этой сцены вместе с отпечатками. Мне выдали целую проявленную, но не разрезанную еще пленку и стопочку из десятка фотографий. По их сконфуженному виду я понял, что что-то коллеги припрятали.
— Ну-ка, выкладывайте все, что утаили, — грозно ощерился я. — Я сам буду решать, кому что передать.
Мне выдали еще с десяток крамольных фотографий, и один из шведов бросил неосторожный взгляд на стопку из упаковок фотобумаги большого формата, лежащую высоко на полке. Я немедленно полез туда и нашел между пакетами еще десятка полтора злополучных отпечатков.
— Но, Игорь, это же десять тысяч долларов! — разочарованно протянул один из коллег.
Я молча засунул свои трофеи в атташе-кейс, взял его под мышку и показал друзьям-шведам тюремную решетку из пальцев.
— Вот что могут означать для меня эти десять тысяч долларов за одно фото! — Потом спросил дружелюбным тоном: — Точно больше ничего не зажали?!
— Честное слово! — поклялись оба. Они наконец все поняли.
Были и более приятные визиты соотечественников в Швецию. Выставка картин советской живописи, например, которую посетил король Швеции Густав VI Адольф, визит Юрия Гагарина и Валерия Быковского, гастроли балета Мариинского театра… Во время посещения королем советской выставки я пытался взять у его величества как крупного знатока искусства короткое интервью о его впечатлениях. Элегантный и стройный, старый господин только улыбнулся моему вопросу и кротко сказал: «Молодой человек, вы, наверное, еще не знаете, что короли не дают интервью…»
Я покраснел от стыда за незнание протокола. Шведская свита тактично сделала вид, что ничего не заметила. Но посол и другие советские чиновники, казалось, были готовы растерзать меня на месте за то, что я нанес оскорбление его величеству. Как водится, наши лакеи — самые низкопоклонные лакеи в мире!
Увидев мое жуткое смущение и агрессивную реакцию советской части свиты, король пожалел меня и сказал: «Вообще-то вы можете написать, что картины советских художников мне понравились!»
Несколько позже я узнал, что ответ Густава VI Адольфа советскому журналисту стал коронной фразой шифровки совпосла в Москву с отчетом об этом культурном мероприятии.
Из крупных международных событий в Швеции в памяти больше всего остались Харпсундские встречи ведущих социал-демократов всего мира. Они проходили в загородном имении шведского премьера Таге Эрландера ежегодно.
Во время первой же встречи мой «москвич», на котором я передвигался по Швеции, явно не подошел по скорости и комфорту к семиместным черным лимузинам, арендованным правительством Швеции для передвижения важных персон по Стокгольму и в Харпсунд, у крупной похоронной фирмы. В Швеции, как и во многих богатых европейских странах, где только премьеру, министру иностранных дел и председателю парламента подается для казенных поездок служебный автомобиль, правительственного гаража отродясь не бывало. Именно поэтому я и получил место в одном из лимузинов, шедших в кортеже не на похороны, а в загородное имение, с министром просвещения Швеции, любимцем премьера Эрландера и всей социал-демократии Улофом Пальме. После Таге Эрландера он стал следующим премьером Швеции. Мы были почти одногодки и весьма интересно беседовали те два часа, которые длилась поездка до Харпсунда.
Потом я брал у него интервью и иногда вступал в короткие беседы на каких-либо протокольных мероприятиях и приемах. Он со всеми — коллегами, журналистами, в том числе и советскими, — был всегда дружелюбен и улыбчив. Он никогда не позволял себе говорить командирским тоном, как советские политики, или грубо-фамильярным — как американские. Когда я узнал о его убийстве, мне было искренне жаль этого выдающегося человека XX века. Это была огромная потеря не только для его семьи, партии, Швеции, но и для всего мира.
Вероятно, все эти встречи с «живыми» социал-демократами, а также вырезки, которые я во множестве делал из шведских газет и журналов, подвигли меня в годы учебы в Академии общественных наук заняться именно шведской социал-демократией. Повлиял на меня и высокий жизненный уровень страны, где социал-демократия, стоявшая у власти с начала XX века, с небольшими перерывами, смогла построить путем реформ действительно богатое и справедливое общество…
Три с половиной года без отпуска пролетели в Швеции незаметно. Мне уже полагалось возвращаться на Родину. Но тут произошел инцидент, который весьма серьезно сказался на моей дальнейшей карьере. Я случайно столкнулся с фактом казнокрадства моего шефа, заведующего бюро АПН.
Дело было так. NN ездил в отпуск в Союз, к дочерям, каждое лето, но в 1965 году почему-то решил отправиться в Москву в ноябре. До той поры я не имел никакого отношения к финансам бюро АПН, то есть не вел финансовых книг и отчетов, не получал деньги в банке и не выплачивал их по счетам типографии «друзей» за печать и рассылку наших изданий. А их уходило много. Каждые десять дней выходил тиражом 20 тысяч экземпляров иллюстрированный журнал на шведском языке «Новости из Советского Союза». Почти каждый месяц многотысячными тиражами печатались пропагандистские книги, брошюры, буклеты и за счет АПН рассылались шведской почтой бандеролями по всей Швеции.
Хотя я и не передавал типографии коммунистов никаких денег, а оплата по счетам этой фирмы, называвшейся «План-трюк», была своего рода формой передачи материальной помощи КПСС шведской компартии, у меня сложились теплые, дружеские отношения с директором типографии Ларсом Бигандером. Коммунист Ларс был когда-то очень известным шведским боксером, хорошо разбирался в спорте, и я всегда консультировался с ним, когда получал из Москвы заказы на спортивные очерки и репортажи. Кроме того, мы оба любили прекрасные пирожные со взбитыми сливками, которые выпекались в кафе поблизости от типографии. Кофе там тоже был отменный.
Как раз в разгар отпуска NN, когда его не было в Стокгольме, директор типографии позвонил мне в бюро и сказал, что в связи с окончанием года компартия хотела бы уплатить свои долги. Поскольку наши выплаты ей составляли существенную сумму, он попросил авансом, в счет печати и рассылки следующего номера нашего журнала, 25 тысяч шведских крон.
Я сказал, что передам его просьбу в Москву и думаю, что деньги они получат. В тот же день я дал соответствующую телеграмму в АПН. Назавтра мне сообщили, что в шведский банк, куда поступали деньги АПН, направлена необходимая доверенность на мое имя и требуемая сумма.
Еще через день я получил деньги, созвонился с Ларсом и поехал передавать ему аванс. Его кабинет был отгорожен стеклянной стеной от шума остального помещения типографии. Я уселся на стул перед его письменным столом, вынул конверт с деньгами и пересчитал 25 тысячных купюр. Бигандер деловито выписал мне квитанцию на получение 25 тысяч крон, потом взял деньги, снова пересчитал, а затем вынул из этой пачки две тысячные банкноты и протянул мне.
Я оторопел.
— Чего ты, Ларс?! — спросил я друга и не взял деньги.
— Да NN всегда так делал… — ответил мне Бигандер. — Фактически стоимость журнала составляет двадцать три тысячи крон…
Он протянул мне из своей папки фактуру с подтверждением этой суммы и добавил:
— А что, нам трудно, что ли, подписать счет на двадцать пять тысяч для Москвы? Ведь свои деньги мы получили, а твой шеф в первый раз, когда платил по счету за типографские расходы и бумагу, сказал, что ему дают по графе на представительские расходы слишком мало денег и он хотел бы иметь неподотчетный резерв. Так сказать, «черную кассу». Шведские фирмы часто это делают для постоянных клиентов. Мы, конечно, согласились… Москве сообщили, что стоимость наших услуг выросла на две тысячи за номер журнала… А раз ты не хочешь брать, то мы оставим до него…
Как и всякий нормальный советский человек, я слышал, что при «развитом социализме» была сильно развита и коррупция. Но прямое столкновение с казнокрадством меня просто ошеломило. Тем более что две тысячи крон составляли месячную зарплату заведующего бюро. А получал он эти деньги, как следовало из слов Бигандера, регулярно.
Я не спал всю ночь и думал, что мне делать. Писать шифровку в Москву Буркову было для меня нереальным, так как я по своей должности не был допущен к шифропереписке. Но возмущение мое столь крупным, регулярным и наглым казнокрадством, да еще разведчиком из ГРУ, разгоралось.
С кем я мог поделиться столь неприятным открытием? Единственно, что мне было доступно, так это пойти к послу, как моему прямому начальнику в отсутствие заведующего бюро, и рассказать ему всю историю. Я решил так и сделать.
Утром посол Белохвостиков, отнюдь не политический деятель, какими бывают сильные главы дипломатических миссий, а так называемый карьерный дипломат, смертельно боявшийся своего мидовского начальства, выслушал мое сообщение. Он, видимо, испугался крупного скандала, который мог бросить тень и на него. Трусоватый Белохвостиков почмокал губами, осудил NN, но просил меня ничего не предпринимать, а подождать возвращения заведующего бюро из отпуска, чтобы разобраться с этим делом. А я и не собирался больше ничего делать, переложив тяжелый груз подозрений с себя на подбитые ватой плечи дипломатического фрака «его превосходительства». Однако, как выяснилось позже, расслабляться мне было рано. Посол за моей спиной предпринял все-таки кое-какие меры, чтобы быстро перевести возможный коррупционный скандал без какого бы то ни было разбирательства в Швеции в Москву и «пустить поезд» на меня. Как оказалось, Белохвостиков дал в АПН, Буркову, шифротелеграмму, в которой просил срочно вернуть в Стокгольм из отпуска NN, а Синицина после этого немедленно отозвать.
Заведующий бюро появился в Швеции уже в самом начале января, а спустя пару дней я получил обычную шифровку о том, что мне за истечением срока командировки разрешено вернуться в Москву. Я был рад, поскольку работал в Швеции три с половиной года без отпуска и мне столь длительная загранкомандировка стала приедаться. Сборы были недолгими, в середине января я уже был дома.
Беседы с Бурковым я не удостоился, хотя это было принято, но я не придал этому значения. Зато в редакции, из которой я уезжал в командировку, меня очень тепло встретили и старые друзья, и новые коллеги. Правда, тех, кто пришел в редакцию после моего отъезда за рубеж, я знал только заочно, по телефону, обменивался с ними материалами по телексу и приветствиями по нашим праздникам. Коллеги и друзья еще ничего не знали о случившемся в Стокгольме. Все, в том числе и я, думали, что командировка закончилась успешно, тем более что ответственный редактор объявил о двух благодарностях, которые вынесены были за литературные материалы и фото, подготовленные по ленинской тематике и визиту Хрущева в Стокгольм.
Сдавая на третий день после возвращения загранпаспорт в управление кадров, я получил на руки приказ об отпуске на три месяца — по месяцу за каждый полный год работы за рубежом. Меня такой отпуск обрадовал, я начал строить планы на него. Но, как говорится, «недолго музыка играла». В ближайший понедельник по домашнему телефону мне было передано приказание явиться на следующий день на закрытое собрание партийной организации главной редакции стран Западной Европы для обсуждения моего «персонального дела». Но я еще не понимал, какого «персонального»?.. Что я совершил?..
В шестнадцать часов следующего дня меня провели в самую большую редакционную комнату, где собралось человек сорок знакомых и незнакомых мне товарищей по партии. Секретарь партбюро явно ждал кого-то и не начинал собрания. Наконец, в комнату торжественно вплыли секретарь парткома АПН Женя Мельников и заместитель Буркова, курировавший нашу редакцию, Георгий Федяшин. Как выяснилось, им-то Бурков и поручил раздавить меня.
Председательствовал на собрании старый коммунист, воевавший еще с Фадеевым в том партизанском отряде, с которого был списан знаменитый роман «Разгром», Василий Петрович Рощин. После Гражданской войны он долго и успешно служил во внешней разведке, но в 1953 году был уволен в отставку. Он давно был на пенсии, славился своей независимостью от мнения начальства, за что, вероятно, и был удален в расцвете сил и опыта из ПГУ. Много лет он работал в главной редакции стран Западной Европы и был ко времени моего возвращения на Родину уважаемым секретарем парторганизации ГРЗЕ. Василий Петрович и открыл собрание с единственным пунктом повестки дня — «Персональное дело бывшего заместителя заведующего бюро АПН в Швеции Синицина». У многих присутствующих с удивлением вытянулись лица, а некоторые с подозрением уставились на меня. Слово для доклада попросил секретарь парткома Мельников.
Не глядя мне в глаза, хотя мы проработали рядом в СИБе и АПН с десяток лет, он по бумажке прочитал какой-то короткий невразумительный текст, где без всякой аргументации утверждалось, что «в суровых условиях работы в капиталистической стране Синицин устроил склоку с одним из лучших заведующих бюро АПН — NN. Теперь он по просьбе посла Белохвостикова срочно выслан из Швеции!..». Мельников от имени парткома и руководства предложил немедленно, без прений, исключить меня из партии и уволить с работы. Я обмер, и у меня поплыли темные круги перед глазами. Федяшин еще больше подлил масла в огонь, призвав полностью поддержать решение парткома и руководства. Поскольку Федяшин был «засыпавшимся» где-то за рубежом советским шпионом и полуофициально представлял КГБ в АПН, многие члены партии, видимо, решили, что меня изгоняет из партии и АПН именно КГБ за какие-то антисоветские контакты в Швеции, возможно, и за дружбу с «еврокоммунистами».
Но тут поднялся с председательского места Василий Петрович Рощин, выпрямился во весь свой огромный рост и, сурово глядя на Мельникова, сказал: «Я почти пятьдесят лет в партии, но впервые слышу, чтобы партком и руководство пытались раздавить коммуниста, даже не дав ему слова сказать для объяснения!»
Потом он повернулся к собранию и спросил: «Ну что, дадим выступить Синицину?» Дружный хор голосов моих товарищей возмущенно проревел в адрес Мельникова и Федяшина: «Пусть Синицин расскажет о существе вопроса!»
Без всякой подготовки, поскольку «персональное дело» разразилось для меня как гром с ясного неба, довольно сбивчиво я рассказал о факте казнокрадства, свидетелем которого случайно стал. После этого я выразил предположение о том, что именно этот сор в начальственной избе АПН и стал источником грозы для свидетеля, то есть меня.
Собрание загудело. Один из коллег, которого я не знал лично, но часто обсуждал наши журналистские проблемы по телефону, поднялся и спросил Мельникова и Федяшина, знают ли они об этом случае коррупции в агентстве и какие меры решено принять к казнокраду. «Я давно слышал, что в АПН многие руководители нечисты на руку, а теперь увидел воочию, как хотят расправиться с человеком, вынесшим сор из избы!» — добавил он.
Один из редакторов, бывший военный разведчик, изгнанный из ГРУ за то, что был слишком строптив и принципиален, бросил со своего места реплику о том, что ведомство, где служил NN, уже поставило перед Бурковым вопрос об отзыве его из Стокгольма. Получалось, что Буркову для спасения милого ему казнокрада необходимо было «уничтожить» меня.
Прения были короткими, но бурными. Оказалось, что мнение моих товарищей и коллег о моей работе в Швеции было весьма положительным. А что касается заведующего бюро, коллеги выразили общее недовольство его отношением к апээновским делам.
После прений Василий Петрович Рощин подвел их итог, который и был записан в беспрецедентном по тем временам решении первичной организации, осмелившейся бросить вызов парткому и руководству: «Обязать партком и руководство проверить факт финансового нарушения, приведенный в отчете Синицина, для чего направить в Стокгольм комиссию по ревизии финансов бюро АПН. Только в том случае, если комиссия не подтвердит заявление заместителя заведующего бюро, парторганизация вернется к персональному делу Синицина!»
По сути дела, рядовые коммунисты спасли меня от гнева высокопоставленного начальства, покрывавшего коррупционера.
…Через десять лет после описываемого события я собирал исторические материалы для своего первого романа. Героем этой книги должен был стать разведчик Генерального штаба российской императорской армии, действовавший до Первой мировой войны против Австро-Венгрии и Германии. Тогда крупные суммы на разведывательную деятельность проходили через Военное министерство по секретной статье — «На известное его величеству употребление…». В силу особой конфиденциальности они не всегда подлежали строгой документальной отчетности.
Штудируя мемуары дореволюционного военного министра России Владимира Александровича Сухомлинова, изданные в 1924 году в Берлине, я натолкнулся на весьма характерный для менталитета тогдашнего русского офицерства пассаж. Однажды Сухомлинов, докладывая самодержцу о расходах на разведку, заявил царю: «Ваше величество, если вы только даже во сне увидите, что кто-то из ваших генералов или офицеров запускает руку в казенный денежный ящик, очнувшись ото сна, немедленно гоните его со службы и под суд!..»
Увы! Читая теперь в газетах сообщения о том, что офицеры-интенданты крадут еду у солдат и те в тяжелом дистрофическом состоянии целыми подразделениями попадают в госпитали, генералы и офицеры продают в Чечне и на вывоз оружие и боеприпасы, которыми бандиты убивают наших мальчиков, офицеров и гражданских лиц, а адмиралы не просто разворовывают «по мелочи» флотское имущество, а с визами главкома ВМФ, целыми боевыми кораблями, включая огромные авианесущие крейсеры, вместе с новейшим и секретным оборудованием на них, продают за границу под видом «металлолома», — поражаешься полному отсутствию у очень многих нынешних высокопоставленных военных понятия об офицерской чести. Удивительна также «куриная слепота» у Верховного главнокомандующего, министра обороны, начальника генерального штаба, военной контрразведки, военных прокуроров, да и просто честных офицеров, на глазах которых хапуги в мундирах все эти преступления совершают.
…Три месяца отпуска пролетели незаметно, и я вернулся в АПН. Здесь я узнал от коллег из скандинавской редакции, что NN отозвали из Швеции и выгнали из ГРУ, поскольку в этой организации нечистый на руку человек мог принести значительно больший материальный ущерб, чем в АПН. Но Борис Бурков с той поры затаил на меня лютую злобу. Поэтому мне не нашлось места в территориальной редакции, а меня засунули на ту же должность, с которой я за четыре года до этого уезжал, — старшего редактора, — в самый захудалый тогда отдел в АПН — внутрисоюзной корреспондентской сети. В нем работали всего семь человек: три стенографистки, очень милые дамы, молодой редактор Марк Дейч, выросший сейчас в крупного и яркого журналиста, и два старших редактора — Гриша Харченко и я. Отдел возглавлял Сергей Миронович Хачатурян, один из близких людей к Буркову. Меня направили к нему явно для исправления.
Уже через пару месяцев после начала моей работы в его отделе добродушный Хачатурян сказал:
— Ничего не пойму… Борис Сергеевич говорил, что ты страшный склочник, и велел зажать тебя как можно сильнее… Но ты даже в ЦК не пошел жаловаться… А мы все видим (очевидно, он имел в виду маленький коллектив отдела), что ты вполне нормальный парень…
После этого признания начальник отдела предоставил мне полную творческую свободу. Я воспользовался ею и начал писать в редком для советской журналистики жанре — международном фельетоне. Республиканские и областные газеты, получавшие «Вестник» нашего отдела, частенько стали печатать мои сочинения. Был и еще один приятный факт. Мой учитель в журналистике, когда я в студенческие годы работал в его отделе газеты «Московский комсомолец», Беник Бекназар-Юзбашев, бывший в описываемые времена ответственным секретарем АПН, привел к нам в агентство гостившего в Москве знаменитого американского фельетониста Арта Бухвальда. Когда Беник на встрече представлял Бухвальду некоторых из присутствующих, то попросил меня встать, чем привел в немалое смущение, и сказал Арту:
— А это растет ваш будущий советский конкурент — Игорь Синицин…
После того как ведущий американский колумнист не побрезговал нашим пропагандистским болотом, его сильно полюбило начальство АПН. Ему даже стали регулярно заказывать фельетоны для советских газет и выплачивать гонорар в долларах. Но эта неразделенная любовь прошла, когда агентство распространило к 50-летию Октябрьской революции среди своих зарубежных друзей и авторов анкету с единственным вопросом: «Каким вы видите СССР к следующему юбилею — 75-й годовщине Октября?»
Арт Бухвальд ответил так, что это навсегда исключило продолжение его романа с АПН. Он написал, что видит, как к 1992 году из Мавзолея на Красной площади вынесут мумию Ленина и положат вместо нее останки Бориса Пастернака. Гений американского фельетона правильно угадал общественные настроения в Москве, которые вспыхнули после путча ГКЧП.
К сожалению, прогноз Беника о моей конкуренции с Артом Бухвальдом не оправдался, хотя я потом и продолжал пописывать международные фельетоны. Однако эта рекомендация Бекназара-Юзбашева обратила на меня внимание замечательного журналиста Карла Непомнящего. Карлуша, как его называли за глаза любившие этого талантливого, энергичного и доброго человека коллеги, упросил своего приятеля Буркова перевести «штрафника» Синицина в главную редакцию международной информации, которую он возглавлял в АПН.
К огромному горю всех, кто знал его, Карлуша вскоре, в 1968 году, еще до начала советской оккупации Чехословакии 21 августа, погиб. Вертолет, в котором он вез из Лейпцига в Прагу печатавшуюся там на чешском языке советскую пропагандистскую газету «Тыденник актуалит», начатую в Чехословакии представительством АПН по приказу ЦК КПСС во времена Пражской весны, был сбит неизвестными, упал и сгорел вместе со всем экипажем и пассажирами. Гибель Карла Непомнящего была огромной потерей и для его семьи, и для АПН, и для всей советской журналистики.
Недолго пришлось мне проработать в ГРМИ. В конце 1968 года в АПН был создан новый журнал. Он явился воплощением старой мечты Максима Горького — издания международного органа печати, который делался бы объединенной советско-финской редакцией и распространялся в наших двух странах. Бурков хорошо придумал, что этот журнал — «Мааилма я ме», то есть «Мир и мы» — по-русски, будет создаваться на базе ставшего суперпопулярным «Спутника», печатавшегося в Финляндии. В «Спутнике» отводилось 48 полос материалам московской редакции стран Северной Европы АПН. В виде дополнительной вставки в макет «Спутника» они посылались в Хельсинки, там переводились на финский язык. Хельсинкская редакция на месте определяла, какие материалы из англоязычного «Спутника» будут заменены на финскоязычные, «направленные» на Финляндию. Одновременно со «Спутником», вместе с оставшимися в нем материалами, на финском языке бюро в Хельсинки издавало наш журнал в одной типографии с ним, но под обложкой «Мааилма я ме».
К тому времени кадровая ситуация в АПН сложилась так, что в агентстве не оказалось опытных журналистов скандинавского направления. Буквально скрипя зубами от злости, как передал мне вездесущий и полюбивший меня Хачатурян, Бурков был вынужден подписать представление на меня в должности ответственного секретаря московской редакции «ММ», сделанное главной редакцией Западной Европы и новым зампредом, вместо ушедшего назад куда-то в свое шпионское ведомство Федяшина, — Александром Ивановичем Алексеевым. Александр Иванович был незадолго до этого послом СССР на Кубе и пользовался у Буркова большим авторитетом, ведь Алексеева очень любил и дружил с ним Фидель Кастро, ценили Хрущев, Брежнев и Андропов. Ко мне он отнесся очень хорошо. Но злопамятный председатель правления проставил в решении о моем назначении на новую должность унизительные буквы «и. о.», говорящие о временности этой работы для меня. Эта «временность» висела надо мной около двух лет, пока мне не пришлось вступить в новую жестокую драку с Бурковым.
…Мы делали довольно приличный журнал, который с успехом распространялся не только в Финляндии, но и в киосках Москвы, Ленинграда, Эстонии, Карелии… В Хельсинки фактическим главным редактором «ММ» был представитель АПН Аркадий Огнивцев. Вскоре после появления в Финляндии он занял место первого фаворита Буркова и начал покрикивать на своих коллег в АПН в Хельсинки и Москве. Но к 1970 году выяснилось, что любимчик Бура сильно зарвался.
К столетнему юбилею Ленина наша редакция любовно приготовила свою часть макета «ММ», в которую вошли как публицистические, так и биографические статьи о вожде, включены редкие фотографии. Одну из таких, с дарственной надписью Ульянова Отто Гримлюнду, я вытащил из своего архива. Я тогда еще оставался в зомбированном Системой состоянии, восхищался Лениным и вложил в макет всю свою душу и душу моих сотрудников. Заблаговременно «праздничный» макет был направлен в Финляндию.
Спустя пару недель мы получили из Хельсинки пробный экземпляр «ММ» на финском языке и тут же принялись его листать. Рейма Руханен, наш финскоязычный редактор, начал читать статьи, подготовленные нами и теперь напечатанные на страницах журнала. Примерно через час у всей редакции волосы поднялись дыбом. Рейма обнаружил, что теоретические и другие статьи о Ленине были сокращены и переведены в Хельсинки так, что превратились в полную противоположность по смыслу и компрометировали вождя. Наш макет также был разрушен. Огнивцев сделал его по-своему, так, что, например, на одном из разворотов журнала полосное фото Ленина с дарственной надписью Гримлюнду смотрело на другую половину разворота, где была напечатана полосная реклама крупным планом роскошного, почти открытого бюстгальтера. Женские груди, чуть прикрытые прозрачными кружевами, были даны крупным планом. Соски смотрели прямо в глаза «целомудренному» Ильичу. А он ласково улыбался…
Теперь, зная о перипетиях любви Ульянова и Инессы Арманд, о венерической болезни вождя мирового пролетариата, я бы только с улыбкой отметил символический смысл такой рекламы. Мои коллеги, журналисты-пропагандисты, недалеко ушли тогда от меня в идеологической правоверности.
Возмущение охватило всю московскую редакцию «ММ». Я тут же сел и вместе с нашими редакторами, словно на картине Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», сгоряча написал докладную записку председателю правления АПН с разгромным анализом изменений в нашем макете, примерами переведенных с финского Реймой Руханеном некоторых особенно издевательских антибольшевистских пассажей из переводов наших статей. Документ получился страницах на двадцати. Записку перепечатали, я подписал ее и отнес секретарю Буркова. К нему самому меня не допустили.
Буквально через час та же секретарь шефа, Татьяна Бовт, позвонила в редакцию и сообщила, что Бурков срочно требует меня к себе. Я ожидал всего, но не столь грубого и вздорного поведения умного и опытного политика — председателя правления АПН Буркова. Он, видимо, ни в грош не ставил людей ниже себя по должности, хотя старался казаться демократом. Как только я вошел в его кабинет и остановился у двери, он буквально метнул по длинному полированному столу, за которым по четвергам заседало правление, толстую записку так, что она, скользнув по столу, упала к моим ногам.
— Забери свою мразь! — злобно прорычал Бурков. — И убирайся!..
Я внешне спокойно поднял записку и вышел из его кабинета. Но меня всего трясло.
По удивительному совпадению в коридоре недалеко от своей комнаты я встретил Яниса Бролиша. Когда я работал в Швеции, Янис в посольстве неформально представлял Латвийскую ССР и занимался проблемами латышей-эмигрантов в Швеции. Мы тогда встречались и в посольстве на собраниях, и в клубе на разных мероприятиях. Не виделись мы с ним года четыре.
— Что ты здесь делаешь?! — изумился Янис.
— Работаю… — хмыкнул я и в свою очередь спросил: — А ты?
Мой старый знакомый с гордостью сообщил, что только что окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС и назначен инструктором в отдел пропаганды ЦК, где курирует АПН!
— Теперь вот я пришел сюда посмотреть на вас и узнать, как вы работаете… — сообщил Янис.
Я еще не остыл от хамства Буркова, и мне жгла руки докладная записка.
— Хорошо работаем!.. — с издевкой сказал я. — Вот можешь посмотреть как…
Я протянул Янису свою докладную записку. Он пробежал глазами начало текста, затем аккуратно положил в папочку, с которой был.
— Ну, бывай здоров! — сказал я Янису, не настроенный болтать с ним на общие темы.
Он откланялся, обещая позвонить.
Однако на следующее утро позвонил совсем не он, а кто-то другой из отдела пропаганды ЦК. Представившись, он спросил меня:
— Игорь Елисеевич! Вы могли бы еще раз подписаться под вашей докладной запиской на имя Буркова?
— Хоть по три раза под каждой страницей… — довольно грубо ответил я, пребывая еще в дурном настроении после вчерашнего.
Собеседник словно не заметил моего тона и вежливо продолжал:
— А не могли бы вы прийти к нам, в ЦК, завтра в десять часов? Захватите, пожалуйста, фотокопию вашего макета юбилейного номера и материалы к нему на русском языке, которые вы отправляли в Хельсинки… Контрольные экземпляры журнала «ММ» мы уже получили из Финляндии… Пропуск вам будет заказан.
Говорящий, видимо, и не сомневался, что отказа с моей стороны не последует.
…В комнате, куда я пришел к десяти часам утра, уже сидели по одну сторону длинного стола для совещаний несколько человек. Некоторые из них по характерному типу лица явно были природными финнами. Мне предложили место в центре другой стороны стола и попросили фотокопию макета и копии подготовленных нами для номера литературных материалов на русском языке. Я все выдал, и началась работа. Один из финнов, видимо переводчик-синхронист высшего класса, читал из журнала «ММ» прямо по-русски перевод финских статей. Другой человек, как оказалось позже, начальник Яниса Бролиша, отмечал по тексту журнала и наших статей красным карандашом наиболее одиозно звучавшие пассажи. При этом было найдено в финских текстах контрольного экземпляра журнала раза в три больше ошибок и описок, чем это сделал Рейма Руханен.
Затем комиссия — я уже не сомневался в этом — принялась разглядывать постранично фотокопию нашего макета и контрольный экземпляр журнала «ММ». Всех поразил не только разворот с портретом Ленина на одной половине и весьма эротическим женским бюстом — на другой. Члены комиссии нашли много других погрешностей в замененных Огнивцевым фотографиях, бывших в нашем макете, в текстовках к фотографиям, на которые мы в редакции вовсе не обратили внимания. Попросив меня оставить им все наши материалы, комиссия любезно попрощалась со мной, а я пошел в ближайший цековский буфет, чтобы купить там настоящей колбасы и других яств, которых в московских магазинах было уже не найти. Выходя из здания, я заметил, что почти все посетители, как и я, выходили на улицу со свертками и сверточками.
В четверг на следующей неделе было назначено обычное заседание правления АПН. Но во вторник стало известно, что в понедельник принято какое-то постановление секретариата ЦК, касающееся АПН. Коридоры и курилки загудели, но никто не знал содержания этого документа. Не догадывался и я.
С утра в четверг, как и намечалось, началось правление. Сразу прошел слух о том, что ЦК резко критикует АПН и у Буркова — неприятности. Около полудня раздался звонок внутреннего телефона. Голос Танечки Бовт, секретаря председателя, пригласил меня срочно явиться на заседание в кабинет Буркова.
Я вошел и попал в жутко наэлектризованную атмосферу. Молча встав у двери, я подумал: «Начинается!..» — и не ошибся.
Не здороваясь, Бурков поднял вверх руку с какими-то листками и самым хамским тоном, на какой он был способен, а способен он был на многое, заорал мне при всех:
— Почему постановление секретариата ЦК КПСС «О журнале «Спутник» целыми абзацами повторяет твою докладную записку?!
Меня взорвало его обращение. Не сдержавшись, я издевательски ответил председателю:
— Так вы ее все-таки прочитали?! Ну и принимали бы вовремя меры, а не ждали, пока вам надают по заднице!..
В кабинете среди членов правления от моего ответа в тон Буркову настала вдруг немая сцена, как в комедии Гоголя «Ревизор». Не дожидаясь, пока они опомнятся, я вышел из кабинета и спокойно закрыл за собой дверь.
— Что так быстро? — удивилась Танечка Бовт.
— Так надо! — брякнул я и отправился в свою рабочую комнату. По дороге я понял, что теперь-то уж Бурков сумеет расправиться со мной самым жестоким образом. Тем более что было много свидетелей нарушения мной субординации. В СССР, как теперь и России, начальник имел право хамить, а подчиненный должен был глотать хамство.
Я решил срочно бежать из АПН. Но куда? И тут я вспомнил, что недавно в каком-то партийном журнале читал на обложке объявление об очередном наборе в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. В библиотеке снова нашел этот журнал и прочитал об условиях приема. Я решил, что академия может стать надежным убежищем для меня.
Еще со студенческих времен у меня был добрый друг, гораздо старше меня, профессор-литературовед Николай Пантелеймонович Карпов. Он славился как один из крупнейших специалистов по биографии и творчеству Маяковского. С его супругой Ириной мы давным-давно вместе трудились в многотиражной газете Педагогического института «Народный учитель», где она была ответственным секретарем, а я, студент, писал заметки. Николай Пантелеймонович, как я знал, преподавал тогда в Академии общественных наук. В тот же вечер я отправился к Карповым в гости, рассказал им о передряге, в которую попал. Ира и Коля морально поддержали меня и согласились, что лучшим выходом из критической ситуации было бы бегство в Академию общественных наук и защита диссертации. Профессор дал мне подробные советы, как можно это сделать.
На следующее утро я отправился в партком и официально испросил у партийного секретаря Жени Мельникова необходимую первичную рекомендацию в академию. Женя до сих пор не смотрел мне в глаза после того собрания, где получил отлуп от моих товарищей. На удивление быстро, уже через полчаса, он подготовил и заверил печатью «Рекомендацию парторганизации АПН Синицину И. Е. для поступления в АОН при ЦК КПСС». Про вчерашний скандал на заседании правления ничего не было сказано.
Мне удалось за два дня оформить в нашем райкоме партии все остальные необходимые бумаги. В райкоме, в отделе пропаганды, ко мне хорошо относились, поскольку я безотказно выступал на общественной основе с лекциями о международных делах на предприятиях района. На третий день я уже подал заявление в приемную комиссию академии, сдал остальные документы, и мне было сообщено, что телефонограммой вызовут для сдачи приемных экзаменов, когда они начнутся. Пока же я должен был за неделю написать реферат по избранной теме. Я хотел поступить на кафедру журналистики и поэтому быстро подготовил сочинение на тему «Опыт издания советских журналов в странах Северной Европы». Через десять дней мне сообщили, что реферат оценен высшим баллом, но вызова на экзамены я не получил. Очевидно, Бурков со своими связями в ЦК сумел-таки нагадить и в академии. Но не до конца.
В предпоследний день приемной экзаменационной сессии мне поступила телефонограмма, в которой сообщалось, что если я в последний день экзаменов, то есть завтра, явлюсь в академию и сдам четыре предмета в объеме высшего учебного заведения — основы марксизма-ленинизма, политэкономию, теорию журналистики и иностранный язык, — то, возможно, останусь в списках конкурсантов.
Мне ничего не оставалось делать, как прийти на следующий день в АОН и бегать без обеда высунув язык с кафедры на кафедру, где у меня принимали экзамены изумленные профессора. К своему собственному удивлению, я получил по всем предметам пятерки.
Имея в экзаменационной карточке двадцать пять из возможных двадцати пяти баллов, я спокойно уехал в отпуск на юг. Вернувшись в Москву 30 августа, я узнал, что в академию не принят. Тогда-то мой друг Конрад Смирнов и создал ситуацию, о которой я рассказал в начале этой главы и которая привела меня к первой встрече с Андроповым.
Наконец настал тот день конца сентября 1970 года, когда за мной в академию приехала черная «Волга». За рулем сидел красивый, сдержанный, с внимательными и умными глазами относительно молодой человек. Он выглядел как американский киноактер. Сейчас я бы сказал, что у него что-то было в облике от Кевина Костнера в фильме «Телохранитель». Молодой человек оказался личным адъютантом и телохранителем Юрия Владимировича Андропова Евгением Ивановичем Калгиным.
Женя, как он просил его называть, привез меня к какому-то солидному жилому дому в переулке возле Метростроевской улицы. Проводил к двери на первом этаже и нажал на кнопку звонка. Тут же он ушел.
Дверь отворилась не сразу. Чуть в глубине прихожей стоял знакомый по фотографиям Андропов. Это был высокий, но сутулящийся, седовласый и румяный человек. Очки с легкими дужками, карие внимательные глаза, радушная улыбка, отлично сшитый и отутюженный темно-синий костюм, вся манера держаться сразу же располагали к нему.
На улице было тепло. Я пришел в обычном костюме. Юрий Владимирович протянул руку. Мы поздоровались. Квартира, как я заметил, была большая, хорошо обставленная, но не его. Андропов пригласил пройти в комнату, где в центре стоял крытый скатертью круглый обеденный стол. На столе несколько разнообразных бутылок — коньяк, водка, какое-то марочное вино, хрустальный кувшин с соком, хрустальные бокалы и рюмки, ваза с фруктами и другая — с конфетами.
— Ты извини, что я принимаю не в своем кабинете, а здесь… — обвел он помещение рукой. — В комитете и около него очень много глаз, среди которых могут оказаться случайно твои знакомые и недоброжелатели… Я думаю, тебе совсем не надо, чтобы начались пересуды…
Я горячо поблагодарил Юрия Владимировича за помощь, оказанную им в связи с моим утверждением в академии, и заодно вполне согласился с желанием сохранить мое доброе имя, то есть чтобы никто не подумал, будто я — сотрудник КГБ.
Потом Андропов предложил поднять бокал за мое поступление в академию и спросил, показывая на бутылки:
— Водку, коньяк или коллекционное массандровское?
Я сказал, что, конечно, крымское легкое. Он, взяв бутылку, хотел налить в большой фужер.
— Нет, нет! — взмолился я, закрыв фужер одной рукой, а другой подставляя Юрию Владимировичу маленькую рюмашечку.
— Что же, в академии перестали пить крепкие вина? — задал провокационный вопрос Юрий Владимирович.
— Нет!.. Просто я белая ворона среди журналистов и почти не употребляю горячительных напитков… — признался я.
— Да, с твоей нервной системой отъявленного драчуна употреблять горячительное было бы опасно… — пошутил Андропов, намекая на известные ему мои драки с Бурковым.
Юрий Владимирович налил себе сока из кувшина, мы чокнулись, и я пригубил из своей рюмки какой-то райский напиток.
Андропов, отпив с полфужера, поставил его и стал очень серьезен. Без предисловий он спросил меня:
— Ты слышал когда-нибудь о Шелепине и шелепинцах? — Очевидно, эта тема причиняла ему тогда беспокойство. Именно в самом начале 70-х годов шелепинцы усилили свой натиск на Брежнева.
— Конечно слышал, — сказал я. — В октябре шестьдесят четвертого они были главной силой, которая свергла Хрущева и хотела захватить власть.
Юрий Владимирович чуть склонил голову набок и с еле заметным удивлением снова спросил:
— А дальше что было?
Мне отчего-то, возможно от необычного вина, стало весело на душе, и я брякнул, не подумав, с кем говорю:
— А дальше… Лет этак через сорок в учебнике по истории партии напишут, что Брежнев очень вовремя выгнал Шелепина, снял с КГБ его дружка Семичастного, поставив на этот пост Андропова…
Юрию Владимировичу тоже стало весело. Он расхохотался. Отсмеявшись, он снял очки, протер их большим белым носовым платком.
— Мне Конрад Михайлович говорил, что у тебя нестандартное мышление, но ты что-то совсем распоясался… — сказал он серьезно, но глаза его продолжали смеяться. И добавил: — В ответ на твою откровенность я расскажу тебе, как развивалась ситуация в АПН начиная с апреля нынешнего года, с вашего юбилейного номера журнала «ММ».
Я насторожился. Было очень интересно узнать закулисную историю снятия Буркова.
Андропов, откинувшись на стуле, уже совсем бесстрастно начал рассказывать:
— Шелепинцы до сих пор не смирились со своим поражением и ищут опоры в ЦК и политбюро против Леонида Ильича. Бурков, без пяти минут секретарь ЦК, оставался при власти их главной пробивной и информационной силой. Некоторые заведующие отделами ЦК и даже более влиятельные персоны очень крепко его поддерживали. Михаил Андреевич Суслов, стоящий на стороне Брежнева, никак не мог найти приличный повод снять последнего самого высокопоставленного активного шелепинца — Буркова. Бурков вел себя исключительно осторожно. Но тут как раз появился ты, драчун, со своей докладной запиской о контрольном номере юбилейного журнала «ММ». Бурков так рассвирепел, что потерял всякую осторожность. Твою записку передали Суслову в тот же день, когда ее отверг Бурков. Ее читали и Михаил Андреевич, и Леонид Ильич, и я. Все мы поразились твоей смелости. И вот наконец появился желанный повод убрать Буркова. Так что твоя записка стала для него банановой кожурой на паркете…
Отпив глоток сока, Андропов продолжал:
— Немедленно была создана комиссия. Часть ее вылетела в Хельсинки и учинила финансовую ревизию Огнивцеву. Кстати, у него нашли точно такие же финансовые нарушения, как и у твоего бывшего шефа в Стокгольме… NN… кажется… Мне о твоей борьбе с казнокрадом из ГРУ и его московскими покровителями рассказывал когда-то Конрад Михайлович…
Я поразился памяти Юрия Владимировича — она удерживала столь незначительные для него, по моему мнению, факты четырехлетней давности. Очевидно, здесь играла свою роль и его патологическая ненависть к коррупции и взяточникам. Может быть, эта ненависть частично и привлекла его изначальное внимание к моей скромной персоне?
— А потом и появилось «Постановление секретариата ЦК КПСС о журнале «Спутник», сделанное на основе твоей записки. Хотя журнал этот, по правде говоря, очень нравится Леониду Ильичу и мне… Но чтобы вывести тебя из-под незаслуженного удара, Суслов распорядился пальнуть в Буркова не через журнал «ММ», а именно через «Спутник».
Мы проговорили еще минут сорок на разные актуальные международные и партийные темы. Я при этом робко вытащил из вазочки и съел одну за другой две чудесные конфеты. Это был чернослив в шоколаде, с миндальным орешком внутри, пропитанный ромом. Андропов встал, давая понять, что беседа окончена. Он еще раз похвалил меня за неординарность мышления и сказал, что хотел бы вот так, неформально, встречаться со мной раз в месяц или два, как получится, чтобы подискутировать по разным проблемам.
— Я люблю беседовать с молодыми, у которых свежие мозги, — признался он.
Но прежде чем проводить меня до двери, он опорожнил почти всю вазочку с понравившимися мне конфетами в глубокие боковые карманы моего пиджака.
Следующая наша встреча состоялась месяца через полтора. Мне позвонил Женя Калгин и назвал время и адрес, куда я должен был прибыть самостоятельно.
Так начались мои товарищеские встречи — аспиранта АОН при ЦК КПСС и кандидата в члены политбюро ЦК, во время которых мы в свободной манере обсуждали разные проблемы. Я помню, как меня поразила одна из них.
Андропов вдруг заговорил о роли спецслужб внутри государства, о склонности к репрессивной и карательной политике некоторых наших бывших вождей. С большой горечью он вспомнил тот факт, что в некий год до смерти Сталина в нашей стране единовременно находилось за решеткой и колючей проволокой лагерей десять (!) миллионов заключенных. Я думаю, что он опирался на цифру, которую Хрущев привел в секретном докладе о культе личности Сталина XX съезду КПСС. В этом докладе, ставшем известным на Западе уже через несколько недель после его прочтения на закрытом заседании съезда в Кремле, тогдашний вождь, Никита Хрущев, заявил: «Когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 миллионов человек» . До краха КПСС в 1991 году сомневаться в истинности высказываний первого человека в партии никто из советских коммунистов не осмеливался под угрозой репрессий. Юрий Владимирович, формировавшийся как высокопоставленный партийный функционер именно в последние годы жизни Сталина и во времена расцвета публичных речей Хрущева, также явно не имел желания поставить под сомнение цифру из доклада XX съезду. Ведь это было бы великой крамолой.
Нынешние исследователи сталинских и хрущевских времен называют другие, не столь вопиющие, но не менее трагические цифры. Так, С. Кара-Мурза во второй части своей книги «Советская цивилизация» пишет, что Хрущеву в феврале 1954 года, то есть за два года до закрытого заседания XX съезда 25 февраля 1956 года, была представлена справка, подписанная генеральным прокурором СССР, министром внутренних дел СССР и министром юстиции СССР, содержавшая данные о числе осужденных всеми видами судебных органов за период с 1921 года по 1 февраля 1954 года. В ней якобы зафиксирована сумма в 1 727 970 заключенных. Но можно ли доверять статистике прокуроров школы Вышинского, министров внутренних дел — учеников Ежова, министров юстиции — стражей революционной законности типа палача-матроса Крыленко? Не уверен в этом. Далее. Кто сосчитал миллионы советских военнопленных, сдавшихся во время войны немцам, выживших к 1945 году и из немецких концлагерей прямиком отправившихся в советские? Ведь только с июня 1941 года до декабря 1941 года в германский плен попало около трех миллионов советских красноармейцев и командиров. Все они автоматически были осуждены как «изменники Родины». А сколько было немецких военнопленных в СССР, сколько из них выжило и вернулось в Германию в 50-х годах, сколько сидело в советских тюрьмах и лагерях, как военные преступники?
Именно поэтому цифра в 10 миллионов заключенных, потрясавшая Андропова, представляется и мне вполне реальной. Его эта цифра коробила еще и потому, что он сам мог оказаться в числе этих миллионов, будучи расстрелянным или заключенным по так называемому «ленинградскому делу». Да и меня, создав ситуацию, при которой я вынужден был уйти из МГИМО после изгнания моего отца из внешней разведки в 1952 году, вполне могли отнести к категории ЧСИР, что означало «член семьи изменника Родины».
Поэтому Юрий Владимирович, как я полагаю, частенько задумывался над фундаментальной проблемой положения в обществе карательных и силовых органов. Суть его вопроса, который он тогда поставил, заключалась в том, что огромный спрут единой спецслужбы оказывал сильнейшее давление на власть. Я кое-что читал по этой проблеме и стал высказываться в том духе, что все спецслужбы страны не должны управляться одним человеком. У меня перед глазами стоял пример Семичастного, прямой подчиненный которого, начальник «девятки» полковник Владимир Чекалов, фактически арестовал Хрущева на Пицунде и вывез его под своим конвоем прямо на Пленум ЦК, отдав в руки заговорщиков. Я приводил в пример США, где ФБР — внутренняя контрразведка, ЦРУ — внешняя разведка, РУ МО — разведывательное управление Министерства обороны, АНБ — электронная разведка — все были независимы друг от друга, конкурировали между собой, и каждая подчинялась напрямую президенту США. Конкуренция только повышала качество информации. Мы обсуждали разные примеры, в том числе и монстра МВД при Берии, около часа.
Что касается внешней разведки, то его интересовал вопрос о том, как «чистые» советские работники за рубежом «вычисляют» тех, кто занимается разведкой? Ведь местная контрразведка может это делать еще более успешно, ведя постоянное наблюдение, слежку, прослушивание, в том числе и в частной жизни членов советских колоний.
— Нет ничего проще, — ответил я Юрию Владимировичу. — Разведчиков легко можно распознать еще в Москве, во время их предотъездной стажировки в ведомстве прикрытия. Как правило, они лишь изредка появляются в редакции или отделе, высокомерно намекая, что занимаются более важными делами, чем какая-то работа по «прикрытию». За всю мою пятнадцатилетнюю бытность в СИБ — АПН только один работник ГРУ, некто С., честно и серьезно работал полгода в редакции и стал по-настоящему своим.
Затем я рассказал историю, случившуюся в 1963 году в Швеции, как раз во времена моего пребывания там. Юрий Владимирович был тогда заведующим отделом по связям с социалистическими странами ЦК КПСС и отношения к шпионской информации и шпионам не имел. Он с интересом выслушал мой рассказ об этом полузабытом случае.
— Это легко делают и местные контрразведки, — подтвердил я. — Тогда в Стокгольме служил военным атташе при посольстве СССР крупный профессионал военной разведки ГРУ генерал-майор Никольский. У него на связи много лет был выдающийся агент, носивший псевдоним Викинг, полковник шведской армии Стиг Веннерстрем. Как сообщали тогда шведские СМИ, а они муссировали тему Веннерстрема затем много лет после его разоблачения, он был завербован советской разведкой во время пребывания в Москве, где служил военным атташе Швеции. После Москвы он пребывал в такой же должности в Вашингтоне и был тайным офицером связи вооруженных сил нейтральной Швеции с США и НАТО. Несмотря на нейтралитет, у шведов были весьма разветвленные, деловые и благожелательные связи с Североатлантическим пактом, которые стали известны Москве благодаря Веннерстрему.
Веннерстрем занимал видное положение в обществе, имел широкие связи в военных, дипломатических, экономических и придворных кругах. Он состоял в дальнем родстве со шведским королем Густавом VI Адольфом и в молодые годы служил у него адъютантом.
Викинг имел неограниченный доступ к секретным документам международной важности, особенно США, Англии и НАТО. В начале 60-х годов он занимал очень высокое положение в вооруженных силах Швеции. Стиг Веннерстрем был начальником военно-воздушной секции командной экспедиции министерства обороны страны. Его звание полковника — одно из самых высоких в компактной шведской армии, где генерал-майоров и генерал-лейтенантов было два-три и обчелся.
Официальная должность позволяла ему раз в неделю встречаться с советским военным атташе на мероприятиях, устраиваемых министерством обороны Швеции для зарубежных военных дипломатов и на раутах в иностранных посольствах.
— Но в один прекрасный момент, — рассказывал я Юрию Владимировичу, — из Москвы в совпосольство приехал новый первый секретарь, некто Б. Он был самоуверен и нахален. Говорили потом, что Б. был какой-то сильно блатной из ГРУ, которому покровители заранее в мундире вертели дырки для орденов за работу с Веннерстремом. Викинга отобрали у военного атташе и передали на связь первому секретарю советского посольства.
Но если у военного атташе была совершенно законная и легальная основа для встреч с полковником Веннерстремом, то у дипломата, да еще в среднем ранге — первого секретаря, официальных оснований для встреч не было. Дипломатическое прикрытие Б. плохо сработало. Но в отличие от других дипломатов и сотрудников советских загранучреждений, материальные блага и привилегии, которые он сразу получил, резко контрастировали с теми, которые имел «чистый» советский дипломатический персонал. Если обычные секретари посольства ездили на «москвичах» или дешевеньких «фольксвагенах», а советники испрашивали для служебных поездок посольские «Волги», то Б. купили сразу «мерседес» и отдали в полное и нераздельное владение.
Если другие дипломаты жили в обычных двух— или трехкомнатных квартирах, то для первого секретаря Б. сняли за большие деньги, несовместимые с его зарплатой, о размерах которой шведы знали хотя бы через прослушку, более роскошное помещение — четырехкомнатные апартаменты. Имелось в виду, что Б. будет давать светские приемы и обеды, на которых легко заводить связи с иностранными гостями. О подобной шикарной жизни в советской колонии до той поры вообще никогда не слышали. Даже дипломаты и начальники из советских учреждений в Стокгольме, как и в других дорогих для жизни европейских столицах, еле сводили концы с концами, пытаясь накопить кто на кооперативную квартиру, кто на автомобиль, а кто на женские тряпки. Больше того, к первому секретарю посольства за казенный счет стала приходить уборщица, которая стала у него чем-то вроде горничной. Такого вообще не бывало даже у советников. Только у посла Коллонтай была прислуга.
Разумеется, шведская контрразведка, одна из сильнейших в мире, заподозрила в Б. не того, за кого он себя выдает. Шведы установили за первым секретарем очень плотное наблюдение. Довольно быстро им удалось засечь контакт советского дипломата с полковником Веннерстремом. Остальное было уже делом контрразведывательной техники.
Высокий штабной чин, полковник Веннерстрем жил в собственном особняке одного из пригородов шведской столицы. Хотя подчас в довольно обеспеченных шведских семьях нет постоянной прислуги, жена полковника, весьма светская дама, держала служанку.
Когда у шведской полиции безопасности СЕПО возникли подозрения по поводу Веннерстрема, в семью Викинга внедрили новую «горничную». Обыскав в отсутствие хозяев всю виллу, она обнаружила на чердаке хорошо запертое помещение.
Специалисты ловко вскрыли его и увидели великолепную фотолабораторию, в которой можно было проявлять микропленки и делать шпионские микроточки для дальнейшей их передачи связному. Однажды «служанка» увидела, как Веннерстрем принес с работы туго набитый портфель и уединился с ним в фотолаборатории…
Через несколько дней после новой тайной встречи первого секретаря Б. с полковником Веннерстремом начальник военно-воздушной секции командной экспедиции минобороны Швеции был арестован. Разразился один из самых громких шпионских скандалов в Скандинавии за десятилетия.
Советский военный атташе генерал Никольский и первый секретарь посольства СССР Б. были объявлены персонами нон грата. В течение суток, прячась от вездесущих фотокорреспондентов, на советском сухогрузе, случайно оказавшемся в стокгольмском порту, они покинули страну…
Помимо признаков, разоблачивших Б. в глазах шведов и советской колонии, я рассказал Юрию Владимировичу о том, что разведчики, работающие «под крышами» советских посольств и других представительств, в отличие от «чистых» дипломатов и сотрудников загранучреждений, получают неограниченные деньги на представительские расходы. Если я, например, на мою обычную зарплату советского журналиста за рубежом мог позволить себе сходить со своим шведским приятелем или коллегой в ресторан или кафе один-два раза в месяц, сотрудники спецслужб все вечера и дни проводят в злачных местах. Это, возможно, делается для того, чтобы в возможно большем круге их местных знакомых потерялись те, кто является настоящими агентами.
Вообще-то рядовые «чистые», как, например, я, совсем не получают представительских денег, которые использует их начальство. Заведующий бюро не выделял мне никогда представительских, хотя и имел на это определенную сумму. Опять же мы, «чистые» журналисты, не обязаны ежедневно поутру ходить в посольство. Но разведчики каждый рабочий день, а то и по выходным вынуждены собираться в своих душных резидентурах, оборудованных спецтехникой против подслушивания. Они получают инструкции, пишут записи своих бесед, готовят шифровки и почту…
Все это заинтересовало председателя КГБ, и он сказал, что дело с машинами и представительскими можно поправить. Он переговорит в ЦК, чтобы и дипломатам, и другим «чистым» сотрудникам их учреждения выделяли больше денег на автомашины и походы за казенный счет в рестораны и пивные. Но вообще-то сотрудникам спецслужб надо бы держаться скромнее.
Я, однако, не уверен, было ли принято положительное решение на Старой площади по этому вопросу. Думаю, что при вопиющей скаредности партийной бюрократии на действительно важные для дела расходы и при фантастической щедрости ее на свои собственные никчемные заграничные командировки, выписываемые якобы для укрепления связей с братскими партиями, проблема представительских для «чистых» осталась нерешенной до самой смерти ЦК КПСС.
Юрий Владимирович был тогда лишь кандидатом в члены политбюро, и его отделяло от самой вершины власти столько препятствий, что он еще задумывался не о том, как прорваться наверх, а об укреплении позиций Брежнева. Мечтая вернуться в ЦК КПСС на должность секретаря ЦК и продвигаться дальше в верхушке партии, он, возможно, размышлял о том, как успешнее всего можно рассечь становившийся слишком влиятельным КГБ, уберечь генерального секретаря и других секретарей от возможных «случайностей». Тогда мы пришли к выводу, что самым оптимальным было бы разделение огромного КГБ на независимые друг от друга спецслужбы — контрразведку, политическую внешнюю разведку, электронную разведку, охрану правительства и обеспечение безопасности важнейших подземных объектов, военную контрразведку, службы подслушивания и наружного наблюдения. Совершенно отдельными от КГБ имелось в виду сделать пограничные войска, которые тогда входили в штатную структуру Комитета госбезопасности.
Я думаю, что Юрий Владимирович обсуждал эту проблематику и с другими своими молодыми друзьями в такой же неформальной обстановке, как и со мной.
К сожалению, когда он стал членом политбюро и приблизился к вершине власти на расстояние протянутой руки, он забыл эту нашу дискуссию, а принялся всеми мерами укреплять и расширять КГБ, что и привело страну к ГКЧП в 1991 году… Кстати, через двадцать лет, с началом реформ, именно такой подход к монстру КГБ, который мы обсуждали с Андроповым, и был принят.
Другой темой наших постоянных споров была проблема колхозного строительства. Юрий Владимирович вспоминал и положительно, и отрицательно потуги Хрущева изменить советскую деревню. Я же, опираясь на опыт стран Северной Европы, ратовал за постепенный переход от колхозов к сбытовой и закупочной кооперации. Я рассказывал Андропову о том, что финские и шведские крестьяне объединяются в сбытовые кооперативы, небольшой аппарат которых занимается по заявкам хозяйств доставкой и сдачей молока на молокозаводы, заключает контракты с фирмами на поставку всякой другой сельхозпродукции, приобретает для своих членов кооператива по их заявкам и со специальной скидкой промышленную продукцию, то есть машины, удобрения, корма… В Финляндии действует по всей стране и большой социал-демократический потребительский кооператив «Эланто», вроде нашего тогдашнего Потребсоюза. Члены этого кооператива — горожане и сельские жители — получают каждый небольшую прибыль в конце года и товары в магазинах «Эланто» со скидкой…
Зная об интересе Андропова к Финляндии, я привел ему случай из пропагандистской практики Совинформбюро. В 1958 году крупнейшая и считавшаяся крайне реакционной газета «Ууси Суоми», дотоле почти не бравшая наших заметок хотя бы о спорте, вдруг на первой полосе опубликовала наш благостный очерк о колхозе «Путь к коммунизму». В нем, в частности, говорилось об огромном повышении надоев от каждой коровы с 1000 до 1500 килограммов молока в год.
Разумеется, наш начальник отдела, получив из хельсинкского представительства СИБа экземпляр газеты, немедленно помчался к руководству докладывать об историческом успехе. Однако вернулся он расстроенный. Оказалось, что, когда он перевел начальству с листа этот материал, наши коллеги в Финляндии, рапортуя, не заметили под сибовской публикацией в «Ууси Суоми» всего одну строчку собственного комментария газеты к статье Совинформбюро. Она гласила: «У нас бык больше дает!»
Я пояснил Юрию Владимировичу, что среднегодовые надои в Финляндии стабильно составляют 6000 килограммов от одной коровы, при жирности молока в четыре с половиной процента…
Выслушав эту историю, Юрий Владимирович грустно посоветовал:
— Не рассказывай ее больше никому. Хотя это, судя по всему, и факт, но он больше похож на антисоветский анекдот…
Он терпеть не мог антисоветские анекдоты, видимо не только из-за их сути, ниспровергающей то, что для него было святым. Человек, приобретший жизненный опыт и политическое воспитание в кровавые 30-е годы, он хорошо представлял себе, что такой анекдот, рассказанный даже с глазу на глаз ближайшему другу, мог стоить не только карьеры, свободы, но и самой жизни. Так продолжалось до середины 50-х годов. Во всяком случае, когда я поступил в 1949 году в Институт международных отношений, мой отец дал мне единственное напутствие:
— Никогда не рассказывай никому и сам не слушай антисоветских анекдотов!.. А не то к тебе подведут агента, а таковым может оказаться твой лучший друг, и ты загремишь в лагерь по контрреволюционной статье…
Как я позже узнал, в МГИМО такие истории бывали. Хотя бы с будущим профессором-американистом, ныне покойным Николаем Яковлевым, сыном маршала артиллерии Н. Яковлева. Только то обстоятельство, что его отец был любимцем Сталина, спасло его, студента МГИМО, от репрессий за якобы антисоветские разговоры и «создание нелегальной антисоветской организации». Его не посадили, а только исключили из КПСС, и он стал на всю жизнь «невыездным».
В эту «организацию» входили, очевидно, те, кто его слушал. Всех наказали одинаково, за исключением одного — кто «настучал»…
Но возвратимся к Андропову. Он вообще поражал меня своей эрудицией, реалистическим подходом к жизни, умением ценить юмор и иронизировать. У него была мгновенная реакция на мысль собеседника. Тогда он был еще физически очень крепок. Женя Калгин рассказывал мне о Юрии Владимировиче, что он с утра занимается сорок минут физзарядкой, а поздно вечером, возвращаясь с работы, делал десять тысяч шагов самым энергичным образом по дорожкам сада, разбитого вокруг его дачи на высоком берегу Москвы-реки. Иногда дежурному «прикрепленному», как назывались в 9-м управлении персональные охранники, бывало трудно угнаться за председателем комитета.
Спал тогда Андропов каждую ночь на даче, в любой сезон, с настежь открытым окном. Полчаса, которые он ехал на своем ЗИЛе от дачи до первого подъезда на Лубянке, он сидел не в глубине машины, а на откидном сиденье при полуопущенном боковом окне…
И вот такой человек пригласил меня теперь к себе в помощники по политбюро. Как можно было отказаться от работы рядом со столь необыкновенной личностью?!