Об Андропове писали как о самом загадочном вожде КПСС за всю историю этой правящей партии. Краткость его пребывания у власти и яркий след в народной памяти, несбывшиеся надежды на него и желание видеть в новых правителях России черты его характера — ненависть к коррупции, преданность делу, необходимую строгость или даже жесткость руки и твердость воли в руководстве государством — все это осталось в истории на виду. Никаких загадок в этом нет. Так был ли он действительно загадочной личностью, как все великие люди? Думаю, что да. В феномене Андропова скрыта некая тайна. Она — в противоречивости его характера, пределах трансформации взглядов под влиянием времени и объективных реалий политики. Наконец, в неясности облика той страны, которую он хотел сделать из СССР. Он столь быстро ушел из жизни, что, так же как и Петр Великий, не успел досказать на смертном одре фразу: «Отдайте все…» Кому и что?
Я не совсем уверен, что в предыдущих главах удалось нарисовать объемный портрет Юрия Владимировича. Рискуя, может быть, в чем-то повториться, хотел бы вновь вернуться не к различным сторонам деятельности Андропова и фона, на котором она проистекала, а к его личности, привычкам, характеру и даже — болезням. Но это в целом довольно сложно сделать, поскольку он был весьма замкнутым человеком, не терпевшим ни малейшего вмешательства в свою личную жизнь. Он не позволял проявлять никакого интереса к его юношеским и молодым годам не только в силу конспирации, присущей столь секретной персоне, как председатель Комитета государственной безопасности, но и по свойствам характера.
Позволю себе высказать одну гипотезу, возможно приоткрывающую завесу над таинственностью, которой окружены его молодые годы.
Судя по его собственному высказыванию, сделанному в начале 80-х годов начальнику 4-го Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР академику Чазову, с которым Юрий Владимирович был очень близок, его дед по матери был богатым купцом. Отец Юрия Владимировича, как известно из официальных материалов, был телеграфистом, то есть хотя и мелким, но все-таки царским чиновником. Мать была учительницей музыки, то есть опять-таки выходцем из богатой среды, где серьезно учили музицированию на рояле и скрипке, но не гармошке и балалайке, чем отличались многие советские и нынешние российские деятели. Между тем в самом конце 20-х — начале 30-х годов, когда Юрий Андропов должен был после семилетки учиться в средней школе, техникуме или высшем учебном заведении, в Советском Союзе господствовал ярый классовый подход к образованию. Его могли свободно получать только дети рабочих и крестьян, молодые рабочие и крестьяне — прямо от станка или сохи. Все остальные юноши и девушки, особенно родственники царских чиновников, богатых купцов, интеллигентов, были лишены в правах. Им требовалась определенная социальная мимикрия, то есть некоторый стаж работы на самых примитивных рабочих местах на заводах, фабриках, транспорте, в коллективном сельском хозяйстве, чтобы «приобщиться» к рабочему классу-гегемону и получить право поступать в училища, техникумы и высшие учебные заведения.
Может быть, поэтому столь яркая личность, как Юрий Андропов, с глубокой внутренней культурой, в шестнадцать лет сначала становится грузчиком, помощником киномеханика, затем рабочим телеграфа в городишке Моздоке на Северном Кавказе, где получает первичный статус рабочего. Здесь же он вступает в Коммунистический союз молодежи. Но он не остается в тех местах, где было много людей, знающих о его «неправильных» социальных корнях. В восемнадцать лет он — матрос на Волге, то есть совсем в другом регионе. Это весьма романтическая рабочая профессия. Еще через год он оседает на Верхней Волге, в городе Рыбинске, курсантом техникума водного транспорта.
Не его ли бурная, бродячая молодость способствовала тому, что будущий хранитель очага большевизма и коммунистических устоев так любил, хорошо знал и с удовольствием цитировал лучшие плутовские романы советской литературы «12 стульев» и «Золотой теленок» И. Ильфа и Е. Петрова? Ведь ни суровый Сталин, ни балаболка Хрущев не позволяли с конца 30-х и почти до 70-х годов переиздавать их, усматривая в похождениях Остапа Бендера некий антисоветский душок. Чего стоят только тексты некоторых объявлений на страницах произведений Ильфа и Петрова: «Пиво отпускается только членам профсоюза», «Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке», или «Заговор „Меча и Орала“» и любовь к беспризорным детям, которая явно пародировала сладкие подвиги главы ВЧК на ниве борьбы с детской беспризорностью, приписываемые тому, кто осуществлял массовые репрессии против родителей этих детишек и делал их сиротами, — Феликсу Дзержинскому. Для председателя КГБ и будущего генсека такая любовь к «12 стульям» и «Золотому теленку» была несколько странновата. А в глазах некоторых его престарелых коллег на Лубянке — весьма предосудительна. Но для волжского матроса и «лишенца» Юры Андропова вполне естественна.
В Рыбинске начинается политическая карьера Юрия Андропова. После окончания техникума его — теперь дипломированного специалиста, судового техника — не отпускают снова плавать по Волге, а избирают освобожденным секретарем комсомольской организации Рыбинской судоверфи. По тем временам это была такая большая организация ВЛКСМ, что ей был дан статус райкома. Юрий стал соответственно секретарем райкома комсомола.
Я думаю, что уже тогда в характере Юрия Владимировича проявились большие организаторские способности и он был ярко выраженным общественным лидером. В 1984 году, после смерти генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Президиума Верховного Совета СССР Юрия Владимировича Андропова, городок Рыбинск Ярославской области назвали в его честь — Андропов, но с началом демократических преобразований в России в 90-х годах город Андропов снова превращается в Рыбинск…
Морозным декабрем 1976 года Юрия Владимировича посетила в его кабинете на Лубянке делегация Рыбинского речного техникума. У меня сохранилась короткая запись беседы на этой встрече, состоявшейся по инициативе рыбинцев как раз в дни сорокалетия со дня окончания Андроповым этого техникума. Делегацию составляли Сергей Попов, начальник техникума, Юрий Шумаев, замполит, Алексей Воронин, секретарь партбюро, и Алексей Конюхов, курсант-отличник. Одеты они были в строгие, хорошо пошитые черные форменки речников. На рукавах — золотые шевроны речных командирских званий, даже у курсанта-отличника какая-то загогулина. Пред очами грозного председателя КГБ и члена политбюро ЦК КПСС гости нисколько не тушевались. Чувствовали они себя вполне комфортно и независимо, словно перед ними был не один из вождей СССР, а секретарь комсомольской организации техникума. И Юрий Владимирович был совершенно раскован, по-человечески рад встрече с земляками. На большой стол заседаний, за которым все сидели, принесли чай, кофе, печенье, конфеты. Разговор сразу принял непринужденный, доброжелательный характер.
Сначала он поинтересовался профилем сегодняшней подготовки курсантов родного учебного заведения. Ему назвали среди прочих модное современное направление учебы — электрику, электронику. Юрий Владимирович с сожалением сказал, что в его времена таких сложных отдельных факультетов не было, учились на судоводительском, судомеханическом и судоремонтном отделениях. Начальник техникума передал Андропову несколько фото 30-х годов с портретами преподавателей и курсантов, современные фотографии Рыбинска и памятных исторических мест города.
Разглядывая фото, Юрий Владимирович спросил о своих старых преподавателях Цветкове и Виноградове. Оказалось, оба давно ушли из жизни. Вспомнил Андропов и капитана парохода Михаила Ивановича Штыркина, с которым он когда-то ходил по Волге.
— Он у меня в гостях был, лет девять назад… — сказал Юрий Владимирович. — Лет за семьдесят ему было. Я его чайком попоил, и вспомнили мы, где было междуречье Мологи и Волги, где Молога в Волгу впадала, — до затопления Рыбинского моря, — в большую воду ходили поперек, прямо в Шексну… Так Михаил Иванович, оглядев столик с телефонами, вроде этого, — Андропов показал на огромный телефонный пульт возле своего письменного стола, — мне сказал, вроде критикуя: «Ну и туз ты стал! А какой парень был!..»
Андропов вздохнул, вспомнив, видимо, каким он был парнем.
— Бывали и юмористические ситуации, — продолжал Юрий Владимирович, улыбаясь, — особенно когда вода падала быстро. Был старый такой капитан Фуабер на шекснинском пароходе «Волжин». Так вот у этого «Волжина» был крен постоянный на правый борт. Однажды, когда после половодья вода быстро уходила, он сумел напороться так: две трети парохода на земле, а одна треть висит на высоком берегу над рекой…
С удовольствием рассказал гостям и о довоенной волжской эскадре колесных тихоходов, о которых гости и не знали.
— Помню, как скот у нас возили пароходы серии «драгоценных камней» — «Изумруд», «Алмаз»… Как маленькие пароходики, «Гаршин», «Чернышевский», ходили с мая по большой воде, а потом, когда река мелела до сорока сантиметров глубины на перекатах и из Осташкова делали попуски воды, они «шлепали» и по маловодью…
— А вы на Волге-то бываете? — спросил с характерным волжским говорком замполит Юрий Шумаев.
— Дальше Завидова не бываю, — со вздохом сожаления ответил Юрий Владимирович. Вспомнил тут же о Белом озере и что нигде так не укачивало, как на его просторах…
Беседовали, наверное, около часа. Гости рассказали о современном Рыбинске, пригласили побывать в техникуме, совершить прогулку по городу. Андропов вспомнил, что в его бытность население старинного города на Волге составляло 100 тысяч человек. Обещал подумать и, может быть, следующим летом побывать в городе своей юности.
— Теперь у нас 241 тысяча жителей… — сообщили земляки.
На прощание на листке блокнота Юрий Владимирович написал от руки короткое приветствие коллективу техникума. Как водится, сфотографировались на память. Рыбинцы ушли воодушевленные теплым дружеским приемом. Столь высоко поднявшийся в чинах земляк не зазнался, не задрал нос. Для людей это было очень важно само по себе. Меня удивило, что они ничего не просили, просто пообщались со своим бывшим комсомольским секретарем. Приехали они по собственной инициативе. Он тоже хлебнул глоток воздуха из своей молодости. Ведь тогда никто не думал об играх с электоратом…
Характеры прирожденных лидеров, за которыми идут соратники и массы, тоже бывают разными. Если Леонид Ильич Брежнев был внешне открыт и контактен, как говорится, рубаха-парень или, скорее, мягко стелет, да жестко спать, то Юрий Владимирович был вежливо улыбчив, тверд и жёсток. Именно жёсток, а не жесток. Со своими коллегами в верхушке партии он не сближался, не катался вместе с ними на охоты и застолья, не упивался вином на днях рождения. Это давало повод некоторым членам политбюро в своих позднейших мемуарах осуждать его за сухость, нежелание контактировать в дни отдыха. Он старался дистанцироваться и от «курортного секретаря» Горбачева, когда лечился в Кисловодске, а первый секретарь Ставропольского крайкома со своей женой постоянно навязывался в «дружбу» к нему и всем другим высокопоставленным курортникам.
Наряду с жесткой хваткой, организаторским талантом, сильной волей и целеустремленностью я хотел бы отметить определенную трусливость, которую Андропов проявлял в отношении Брежнева, свойство теряться в некоторых сложных ситуациях, когда было трудно найти мгновенный выход из положения, не вредивший делу и не затрагивающий его собственное высокое личное положение. Он всегда подчеркивал в беседах с соратниками, что надо оберегать Брежнева, особенно когда вождь стал очень больным и почти недееспособным человеком. Юрий Владимирович считал, что именно тогда его надо было особенно беречь, поскольку его уход на пенсию повлек бы за собой столь ощутимое изменение баланса сил в политбюро, вспышку личных амбиций и претензий на пост генерального секретаря совершенно неподходящих претендентов, как Кириленко, Щербицкий, Гришин, Черненко. За каждым из них стояла своя группировка политиков, деятелей ВПК, экономики…
Он не плел никаких заговоров против Брежнева, как пишут некоторые авторы, а верно служил ему и охранял его власть. Но когда политическая ситуация в стране потребовала от него жестких действий в борьбе с коррупцией, он не постеснялся затронуть на принципиальной основе родственников и ближайших друзей генсека. В свою очередь, слухи о заговорах против самого Андропова, бытующие в некоторых публикациях о нем, сильно преувеличены.
Врожденная, а возможно, и благоприобретенная скрытность Юрия Владимировича не позволяла никому что-либо знать о его семье, вернее о двух семьях. Я лично, будучи с ним рядом в течение десяти лет, не знал о том, что он расстался с первой женой и уехал в Петрозаводск еще перед войной, когда его перевели туда на работу из Ярославля, где он уже был первым секретарем обкома комсомола. Впервые я прочитал об этом только в двух биографических романах, написанных о нем после смерти. Но даже если бы я и знал об этой драме его личной жизни, то никогда не позволил себе копаться в ней и давать комментарии.
Вторую жену, Татьяну Филипповну, я никогда не видел, а только слышал о ней, что она хронически больна, ее болезнь носит нервный характер и она заболела после того, как из окна советского посольства в Будапеште, во время венгерского восстания, увидела жестокие казни коммунистов-мадьяр, сторонников Москвы, и работников венгерской госбезопасности. Банды провокаторов ловили этих людей, вешали их за ноги, жестоко издевались над ними и вырезали еще на живых людях ножами кровавые звезды…
Юрий Владимирович любил жену и жалел ее. Как юноша, он посвящал ей стихи. По большим праздникам ядро старой «команды Андропова» — Крючков, Плеханов, Лаптев, Карпещенко, пришедшие вместе с ним в КГБ из аппарата ЦК в мае 1967 года, — посылало Татьяне Филипповне роскошные букеты роз. Я не был допущен в это ядро с первых дней работы у Юрия Владимировича. Возможно, потому, что сам не стремился к этому сближению, памятуя, что мне никто не может давать указания, кроме него самого. А в ядре, как и в любой группировке при дворе властителя, есть своя субординация. Я не сближался со старыми генералами КГБ, друзьями и врагами моего отца, человека, который учился вместе с ними в школе нелегалов и имел более чем за сорок лет выслуги свои служебные, дружеские и враждебные отношения. Кроме того, с генералами моего круга общения на третьем, руководящем этаже была большая разница в годах. Я принадлежал по возрасту и взглядам совершенно к другому поколению. Мне было неинтересно, ради того чтобы «сплачиваться» с ними, на что они упорно намекали, ездить на уик-энды в маленький, но роскошный дом отдыха для руководства КГБ на Рублевском шоссе, где они все регулярно собирались. Мне не нравились и циничные взгляды некоторых начальников в КГБ, сложившиеся у них еще в сталинские времена. Увы, и идейных сталинистов среди них было еще довольно много…
О детях Юрия Владимировича от второго брака — сыне Игоре и дочери Ирине — мы почти с ним не говорили. Впрочем, из того немногого, что мне доверил знать о них Юрий Владимирович, было понятно, что он любил их и очень годился ими. Сын Андропова окончил Московский государственный институт международных отношений, входивший в систему МИД СССР. Он хорошо знал английский язык, о чем мечтал также его отец. Но у Юрия Владимировича было слишком мало времени на изучение языка, и второй том учебника для языковых вузов известного автора Бонк лежал у него на столике в комнате отдыха скорее как декорация, чем орудие изучения английского. Может быть, в силу великолепной памяти Андропов и мог связно и грамматически правильно говорить по-английски, однако я этого никогда не слышал.
Юрий Владимирович не стал устраивать сына по окончании им МГИМО на дипломатическую службу в престижное Министерство иностранных дел, а согласился на его работу в НИИ США и Канады Академии наук. Директором этого института, который в свое время был создан по инициативе Юрия Владимировича, был довольно близкий знакомый, в прошлом сотрудник Юрия Владимировича в аппарате ЦК Георгий Арбатов. Впрочем, Игорь Андропов был все-таки переведен, но по инициативе Арбатова, несколько позже на работу в МИД и стал профессиональным дипломатом. Он получил в свое время на дипломатической службе генеральский ранг посла, но не перескакивал через должности, как это бывало с другими отпрысками самых высокопоставленных родителей…
В этой связи мне хотелось бы особенно отметить, что Юрий Владимирович выступал решительным противником так называемых блатных работников, престижных династий, вроде дипломатических, кагэбэшных, внешторговых. При этом, отвечая как-то на мой недоуменный вопрос относительно какого-то кадрового решения не в пользу высокородного генеральского сынка — выпускника 101-й школы, называвшейся также Краснознаменной и готовившей сотрудников внешней разведки, он сослался на один из самых ранних декретов высшего органа власти в послереволюционном Советском государстве — ВЦИК РСФСР — «О недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях». В то же время он не был против династий шахтеров, моряков, рабочих и тому подобных профессий. Но в КГБ он издал строгий приказ, запрещающий отцу, сыну или другим родственникам одновременно работать в близких по профилю подразделениях спецслужб. Он был прав, поскольку блатные сотрудники разведки или контрразведки получали от щедрот друзей родителя более скорое продвижение по службе и особенно лакомые зарубежные командировки. До прихода Юрия Владимировича на Лубянку нечто вроде этого приказа существовало формально. Многие работники КГБ тем не менее устраивали своих деток в высшие учебные заведения ведомства или МГИМО, а затем подыскивали им теплое местечко в ПГУ, откуда молодому специалисту легче всего было отправиться за рубеж. Однако после того как кадровики стали пунктуально выполнять приказ Андропова о запрещении семейственности, в МИДе и КГБ начался своеобразный процесс «перекрестного опыления». Сыновья ушлых генералов КГБ шли на работу в МИД, а отпрыски высокопоставленных чиновников МИДа поступали на работу в ПГУ и ВГУ КГБ…
Юрий Владимирович особенно гордился дочерью. Ему было приятно, что она очень хорошо окончила музыкальное училище и великолепно играла на рояле. Кроме того, Ирина неплохо разбиралась в теории и истории музыки и работала редактором в музыкальном журнале. Когда мы спорили с Юрием Владимировичем о современной музыке, он ссылался иногда не только на свой собственный вкус, но и на мнение Ирины. А предметом наших дискуссий была вся палитра современных композиторов-симфонистов — от Шнитке до Свиридова. Юрий Владимирович твердо стоял за Свиридова и отстаивал его величие. Надо признать, что мои вкусы тогда не устоялись. Я называл ему имя моего приятеля Славы Овчинникова. Только теперь я готов присоединиться к восторженному мнению Андропова о классике современной русской музыки Свиридове.
У Андропова была память великого человека — почти абсолютная. Такой памятью на тексты и лица обладали лишь немногие деятели в истории — Наполеон, Николай II, Черчилль, Сталин… Андропов читал книги и документы сразу целыми страницами. Помнил он все, что прочитал и что ему говорили. Он мог спустя лет пять после того, как видел какой-то документ, воспроизвести почти текстуально все его тезисы, вспомнить мнение, которое высказывал когда-то его собеседник. Все это позволяло ему просматривать и переваривать сотни страниц в день, принимать по многу людей и решать с ними самые разнообразные вопросы. Минуты отдыха в будни он посвящал чтению художественной литературы и общественно-литературных ежемесячников — «Нового мира», «Октября», «Знамени», «Иностранной литературы» и других. Читал он и произведения Александра Солженицына, но не все из них оценивал положительно. Так, он признавался, что «Август 14-го», «Архипелаг ГУЛАГ», кое-что еще из произведений мятежного писателя показались ему скучными. Но «Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» он очень высоко ценил.
В субботу и воскресенье его развлечение, кроме пеших прогулок, составляли новые и старые кинофильмы, которые ему возили на дачу. По его примеру эти кинофильмы смотрел весь руководящий состав КГБ. Иногда не без последствий для их проката в СССР. Фильмы крутили в особом зале на третьем, руководящем этаже после обеда по четвергам, когда Юрий Владимирович обычно уезжал на заседание политбюро. В кинозале собиралось 15–20 генералов, которые не только коротали время в ожидании возвращения председателя из Кремля, но и осуществляли своего рода цензуру. Каждый кинофильм, новый советский или иностранный, подвергался пристрастному обсуждению.
Так, однажды был показан самый свежий тогда французский боевик «Шакал» — об организации покушения одиночки на президента Франции де Голля. Фильм этот был сделан впечатляюще профессионально. Именно поэтому после его демонстрации в зальчике возникла короткая дискуссия. В результате ее генералы пришли к выводу, что кинолента в деталях показывает, как надо готовить оружие для покушения, как террористу следует выбирать маршрут и уходить от опасности… Один из зампредов предложил обратиться в Госкино и рекомендовать запретить демонстрацию этого фильма в СССР на том основании, что он может служить учебным пособием для потенциальных террористов в нашей стране.
Хотя некоторые авторы книг об Андропове сообщают, что он часто ходил в театр, я об этом почти не слышал. Театральные постановки, в отличие от книг, которые он читал, мы практически не обсуждали. Конечно, он интересовался театром, но интерес этот был весьма специфичен. Театр всегда был самым острым и публицистичным видом искусства. Андропов хорошо понимал всю силу общественного воздействия театра на зрителей. Поэтому председатель КГБ знал о всех новых постановках на московских, ленинградских и других сценах страны от рецензентов в погонах. Для таких «наблюдателей» во всех московских театрах, в том числе и музыкальных, на все спектакли, независимо от того, старые или новые они были, Министерства культуры СССР и РСФСР выделяли квоту по два билета на хорошие места, не далее четвертого ряда. Она называлась «политконтроль». Но поскольку во всех театрах хорошо знали эти места, где сидели кагэбэшники, для оперативных целей приобретались совершенно другие, отнюдь не определенные места.
Разумеется, пользовались благами «политконтроля», особенно на яркие и сенсационные спектакли, в основном большие начальники. В частности, Семен Кузьмич Цвигун был большим театралом и к тому же пользовался как первый зам правом «первой ночи», заказывая в секретариате КГБ билеты. Ежемесячно каждый из зампредов и членов коллегии КГБ получал книжечку-репертуар. В ней отмечались спектакли, которые хотел бы посмотреть за месяц обладатель книжечки. Если его желание вдруг совпадало с заказом Цвигуна или другого зампреда, то заказ низшего по рангу отменялся, о чем его ставили в известность заранее.
К счастью, такое посещение театра на местах «политконтроля» не требовало никакого отчета — ни письменного, ни устного. Только иногда, на следующий день после острого спектакля, во время общего обеда, потреблявшегося в спецбуфете, раздавалось какое-либо резкое высказывание в адрес режиссера или актеров, адресованное самому главному рецензенту — начальнику 5-го управления Филиппу Денисовичу Бобкову: «Филипп! Ты посмотри эту, как ее называют-то, одиозную постановку и прими меры!..»
Бобков часто не соглашался с генеральским мнением, отстаивал высокие качества спектакля и разъяснял сомневающимся идеологическую безвредность или даже пользу спектакля.
За шесть лет мне удалось таким комфортным образом посмотреть весь репертуар московских сцен — драматических и музыкальных. Особенно нам с женой нравился Театр на Таганке. Мы по многу раз видели спектакли этой труппы во главе с великим режиссером Юрием Любимовым. Однажды это дало свои положительные плоды.
Как-то для голосования членов политбюро опросом пришли документы Министерства культуры СССР с представлениями деятелей театра и кино к различным наградам, начиная от ордена Ленина и кончая какими-то медалями. На каждом листе было только по одной кандидатуре с кратким описанием заслуг перед отечественной культурой. Юрий Петрович Любимов был представлен к высокому ордену Трудового Красного Знамени.
Я подчеркнул имена и главное в перечне их заслуг красным, то есть положительным, карандашом, вложил документы в красную сафьяновую папку с надписью «Голосования по политбюро» и отнес ее Андропову. Юрий Владимирович почему-то не мог при мне поставить в уголке каждого документа словечко «За» и свою подпись. Я оставил папку у него.
Через час по домофону он вызвал меня и сказал: «Забери голосования!» Я пришел к нему в кабинет, взял красную папку и понес ее к себе на проверку. Когда открыл ее буквально через пять минут и проверил все листы с автографами Юрия Владимировича, то похолодел. На странице с именем очень уважаемого мной Юрия Любимова я увидел вместо слова «За» выведенное синей ручкой убийственное «Против!».
Я успел вернуться в кабинет Андропова до того, как туда вошел кто-то из зампредов, вызванный им.
— Что тебе? — довольно неласково сказал он мне.
Я положил перед ним на стол его голосование по Любимову.
— Ну и что? — спросил опять-таки неласково Юрий Владимирович. — Я разве не могу быть против?
— Нет, по этому режиссеру не можете! — твердо ответил я шефу.
— Он может нравиться тебе, а я не в восторге от его деятельности в целом, — заявил Юрий Владимирович, продолжая настаивать на своем. — Я считаю, что он в некоторых постановках сильно перехлестывает в плане критики…
Незадолго до этого разговора я как раз видел в Театре на Таганке спектакль «Деревянные кони» по Федору Абрамову. Постановка и игра артистов просто потрясли меня. С горячностью я стал настаивать на изменении голосования в пользу Любимова. Юрий Владимирович упирался, может быть, это был его своеобразный способ проверки взглядов и мнений своих сотрудников.
Но я быстро сломил его сопротивление уже не художественным, а чисто политическим аргументом.
— Юрий Владимирович! — сказал я ему. — Не нравится вам Любимов — и дело ваше… Но подумайте о том, что через полчаса результаты вашего голосования лягут на стол Черненко. Еще через полчаса о вашем «Против!» будет знать Демичев. Уж он-то постарается обидеть Любимова по полной программе от вашего имени и тут же растрезвонит через своих клевретов об этом по всей Москве. Станут говорить, что «добрые» Черненко и Демичев представили Любимова к высокой награде, а «злой» Андропов продемонстрировал свое негативное к Любимову отношение… Нужна ли вам такая «реклама»?
Кажется, я попал в точку. Юрий Владимирович считал Демичева туповатым чиновником и малокультурным деятелем для такого поста, как министр культуры. Он подумал минуту, а потом сказал в адрес Любимова: «А режиссер он все-таки хороший…» Я обрадовался, когда Юрий Владимирович наконец стал густо зачеркивать той же ручкой, которой написал «Против!», это слово и свою подпись, чтобы никакого первичного мнения его на листе голосования не было видно. Затем заново красным остро отточенным карандашом твердо поставил «За!», расписался и отдал мне бумагу. Я испытал большое удовольствие от этой маленькой победы над Юрием Владимировичем.
К числу тайных человеческих страстей Юрия Владимировича относилось коллекционирование. Он собирал револьверы и пистолеты, притом не современные, а старых образцов начала XX века. Однажды Женя Калгин показал мне великолепный длинноствольный и никелированный револьвер «кольт», принадлежавший Юрию Владимировичу. Женя возвращал его хозяину из починки.
Многие генералы в КГБ, как мальчишки, любили ручное огнестрельное оружие, но далеко не все получали разрешение или осмеливались его коллекционировать. Одним из самых заядлых собирателей пистолетов и револьверов был бывший начальником ПГУ до Федора Мортина Александр Михайлович Сахаровский. В мое время на Лубянке он оставался в должности консультанта председателя КГБ и имел кабинет на этаже, занимаемом в старом здании 1-м Главным управлением.
Александр Михайлович был самым долгим по времени работы начальником внешней разведки. Он руководил ею пятнадцать лет — с 1956 по 1971 год. Сахаровский был весьма опытным, строгим и умным шефом спецслужбы. Авторитет его в ПГУ стоял на чрезвычайно высоком уровне, особенно по сравнению с Мортиным и Крючковым. Но он не был чистым политиком, как Юрий Владимирович или Крючков. Сахаровский оставался профессионалом и не замеченным в интригах аппаратных кругов работягой. Я иногда навещал его и раскрыв рот слушал его рассказы, рассматривал холодные вороненые и никелированные стволы, которые он доставал из сейфа и показывал гостю. Ко мне он относился очень хорошо, поскольку мой отец проработал под его началом все пятнадцать лет и был с ним довольно близок.
Когда Александр Михайлович окончательно покидал службу из-за плохого состояния здоровья, он пригласил к себе своих друзей — любителей оружия и раздаривал им экспонаты из своей коллекции. К сожалению, я не воспользовался его предложением и не получил ни одного пистолета из его сейфа. Я не был «под крышей» Лубянки военнослужащим. И хотя в моем удостоверении личности стояла стандартная фраза — «имеет право на хранение и ношение огнестрельного оружия» — и мне при поступлении на работу к Юрию Владимировичу был выдан табельный пистолет «макаров», я не хотел рисковать и приобретать себе дополнительные хлопоты при оформлении регистраций и разрешений на нарезное оружие. Я не знал, как к этому отнесется Юрий Владимирович. Даже свой новенький «макаров» я сдал, переходя на работу в АПН.
Еще одной чертой характера Андропова как человека была любовь к спорту. Юрий Владимирович был страстным болельщиком футбольной и хоккейной команд «Динамо». Он не пропускал ни одной телевизионной трансляции матчей динамовцев, но редко мог выезжать, как это делал Брежнев, на стадион или в Ледовый дворец. Андропов не только болел за «Динамо», но он много помогал ведомственному спортивному обществу в целом, футболистам и хоккеистам в особенности. Председатель КГБ находил время для того, чтобы встречаться и основательно беседовать о спорте с генералом Богдановым, председателем Центрального совета общества «Динамо». Он выспрашивал его о нуждах спортсменов, молодых и старых, стремился сделать физическую культуру важной составной частью жизни всех работников спецслужб. Он даже нарушал ради спортсменов «Динамо» свой священный принцип абсолютного неиспользования служебного положения в посторонних целях.
Во всяком случае, Евгений Иванович Чазов рассказывал, как однажды в беседе с Андроповым он поведал ему о новых методах стимуляции функций организма, в том числе и центральной нервной системы. Эти методы, о которых говорил Чазов, не были тогда отнесены к классу допинговых и вполне могли применяться в арсенале спортивных врачей.
Я думаю, что Евгений Иванович интересовался этими методами, имея в виду новые подходы к лечению недомоганий Брежнева. Но Андропов подумал о них и с точки зрения помощи своему спортивному обществу. То ли в шутку, то ли всерьез он сказал Чазову: «Посвятили бы вы во все эти тонкости руководство „Динамо“… Может быть, играть стали бы лучше… — а потом добавил: — Думаю, даже при этом они ЦСКА не обыграют!..»
Свою идею о такой оригинальной помощи командам «Динамо» в разных видах спорта Юрий Владимирович на ветер не бросил. Вскоре к Чазову, в его 4-е Главное управление при Минздраве СССР, прибыли руководящие силы «Динамо», в составе которых были и тренеры, и спортивные врачи. Евгений Иванович прочитал им лекции о скрытых возможностях организма человека, дал ряд средств, не числящихся еще в разряде допинговых. Теперь, как и тогда, наблюдая за хоккейными и футбольными баталиями с участием команды «Динамо», болея за то, как отвратительно они играют, я не могу сказать, что вмешательство Андропова помогло спортивному обществу серьезно улучшить свои показатели во всех спортивных дисциплинах.
К числу человеческих качеств Юрия Владимировича необходимо отнести и абсолютную, кристальную честность. Он никогда не занимался «обустройством» жизни своей или своих детей за счет государства, как это делали другие члены политбюро. Сначала член политбюро и министр культуры Фурцева построила за казенный счет дачу для своей дочери в поселке советских «новых аристократов» на Рублевском шоссе. Ее за это критиковали в ЦК, и такое «хозяйственное самообеспечение» способствовало ее падению с высокого поста. В 70-х годах партийный секретарь Москвы, член политбюро Гришин построил для двоих своих детей по коттеджу на территории общественного парка, который огородили затем как их личную собственность, в дачном поселке на станции 43-й километр Ярославской железной дороги.
Андропов, как и два его предшественника на посту председателя КГБ, Шелепин и Семичастный, резко выступал против «хозяйственного обрастания чекистов». Семичастный, обосновывая свою негативную позицию по этому вопросу, говорил, что строительные усилия будущих дачевладельцев — сотрудников КГБ будут отвлекать их от напряженной служебной деятельности, а попытки доставать правдами и неправдами строительные материалы и рабочую силу при острейшем дефиците в СССР на то и другое будут вовлекать его людей в коррупционные отношения с торговой сетью и строителями. Поэтому все три председателя неутомимо боролись с естественным желанием своих офицеров получить участки земли и построить дачные домики, приобрести автомашины…
Процесс отвода земли под дачи чекистов все-таки потихоньку шел. Полковники, большинству которых никогда не давали снимать на лето служебные дачи, добивались от начальства и Моссовета получения небольших массивов подмосковной земли для деления ее на мелкие участочки. Но иногда этот процесс приобретал кощунственные формы. Так, во времена Шелепина — Семичастного под дачи была выделена земля на территории так называемого полигона НКВД в подмосковном Бутове. В конце 30-х и в 40-х годах там производились массовые расстрелы. Уже четыре с лишним десятилетия стоит рядом с полигоном дачный поселок пенсионеров НКВД и КГБ. Теперь недалеко от дачного поселка чекистов, который был возведен когда-то поблизости от глухого, посеревшего забора с колючей проволокой поверху, находятся ухоженные братские могилы, поставлены памятные доски погибшим, возведена церковь и монумент в память жертв репрессий. Как себя чувствуют сегодня старые владельцы и новые наследники этих дач? Неизвестно. Но для бывшей и нынешней номенклатуры, для Системы и ее современного продолжения это явление такого же уровня человеческого и общественного безразличия, как и устройство рок-концертов и танцев выпускников школ на Красной площади. Ведь главная площадь советской и российской столицы остается до сих пор смешанным кладбищем для порядочных людей, как летчик Валерий Чкалов, первый космонавт Гагарин, и государственных преступников, как Ульянов и его присные…
Когда Андропов стал генеральным секретарем ЦК КПСС, он волевым решением прекратил так называемое «разбазаривание земли», остановив массовое предоставление небольших садовых участков трудящимся в размере шести соток на семью, начавшееся было при «добром» Брежневе. При этом такие крошечные участки получала отнюдь не номенклатура, а рабочие и служащие. Вместе с тем многим высокопоставленным сотрудникам КГБ удалось объединиться в кооперативы и получить в Подмосковье под строительство дачные участки. Однако Юрий Владимирович отнюдь не помогал этому процессу, скорее мешал, поскольку считал, что возня в саду и строительство летних домиков будет отвлекать чекистов от выполнения ими прямых служебных задач, заставит меньше думать о своей работе и ее тонкостях. Я и тогда полагал, что это был примитивный большевистский подход к проблеме летнего отдыха простых людей и такому человеческому понятию, как «свой дом». Тем более что вся правительственная и чиновная верхушка вовсю пользовалась дачами. Некоторые, вроде секретаря ЦК КПСС Бориса Пономарева и членов политбюро, имели на своих дачах помещичьи подсобные хозяйства, в которых были заняты десятки сотрудников 9-го управления КГБ.
Но когда я пытался говорить Юрию Владимировичу что-то положительное о мелких дачных собственниках и производстве ими дополнительной сельскохозяйственной продукции для разнообразия стола в условиях скудной социалистической торговли, то натыкался на какой-то упрямый коммунистический фанатизм, с которым, вероятно, партийцы и чекисты 30-х годов загоняли маузерами людей в колхозы, а несогласных лишали земли, имущества, орудий труда, а иногда и самой жизни…
Возвращаясь к вопросу о феноменальной честности и бессребреничестве Андропова, не могу не вспомнить празднование его шестидесятилетия 15 июня 1974 года. Рабочий день его начался, как обычно, в девять часов утра. Но к полудню Юрий Владимирович пригласил зампредов и своих ближайших сотрудников осмотреть выставленные в зале коллегии подарки к его дню рождения. Подарки были в целом весьма скромные: фарфоровые вазы с портретами юбиляра, сувениры, сделанные руками пограничников на погранзаставах, модели пограничных катеров и кораблей, модель речного судна, на котором в 30-х годах ходил матросом Юра Андропов. Ее сотворили ребята из Рыбинского речного техникума, и она привлекла теплое внимание новорожденного. Подарили и пейзажи, писанные самодеятельными художниками в пограничной глуши.
Единственным дорогим подарком, возвышавшимся в центре одного из столов, была огромная хрустальная ваза ручной работы прославленных чешских мастеров, не менее метра высотой, в которой стояли шестьдесят алых гвоздик. Рядом с вазой сверкали алмазной резьбой хрустальные стакан, фужер, большая, средняя и малая рюмки, грушевидный коньячный бокал, две малюсенькие, мал мала меньше, рюмашки для водки и ликера. Это были образцы из громоздкого гарнитура по 48 единиц каждого из представленных сосудов. Хрустальные грани вазы и сервиза искрились в лучах полуденного солнца, как бриллианты. Юрий Владимирович со всей своей свитой подошел к дорогому подарку, который оказался от президента Чехословакии Густава Гусака.
Чешский хрусталь, стоявший перед Юрием Владимировичем, был красоты необыкновенной. Андропов подошел ближе, пощелкал ногтем по краю вазы и бокалов — они издали чистый звон на разные тона, в зависимости от формы и размера предмета. Юрий Владимирович наклонил голову и послушал. Пощелкал еще раз. Снова раздался малиновый звон. Потом он повернулся к сопровождению и сказал:
— Какие замечательные руки у чешских мастеров! Какое же это великолепное искусство!..
Затем его взгляд уперся в заместителя председателя КГБ по хозяйственной части Ардалиона Николаевича Малыгина. Андропов подозвал его поближе, кивнул на хрусталь и сказал:
— Но это подарок не мне, а моей должности… Ардалион Николаевич, отдайте всю эту роскошь в спецбуфет!..
Тут, видимо, самое время пояснить, что такое спецбуфет. Вообще-то это столовая для высшего руководящего состава КГБ. Такие же спецбуфеты существовали во всех министерствах и ведомствах Москвы, высших государственных и партийных учреждениях республик и областей, то есть там, где процветала номенклатура. В эти «столовые», где блюда ресторанно-диетического типа готовили из продуктов, поставлявшихся со спецбаз, приходили и садились на свои определенные места за столиками только работники самого высшего звена. Цены в меню стояли, как в самой дешевой диетической или вегетарианской столовой, а исполнение находилось на самом высоком вкусовом и качественном уровне, то есть вполне добротного ресторанного типа. До обеда и после него из спецбуфета официантка в накрахмаленном переднике и таком же хрустящем кокошнике на голове могла принести в кабинет клиента спецбуфета чай или кофе, сок, молоко, творог, сметану, выпечку, печенье, сушки и бутерброды с колбасой или сыром, произведенными в особых цехах мясомолочных комбинатов. В день получения зарплаты, а в КГБ ее выдавали ежемесячно двадцатого числа, что дало повод называть день выдачи зарплаты Днем чекиста — по аналогии с профессиональным праздником 20 декабря, — в спецбуфете клиенту предъявляли счет. Я платил рублей семьдесят — восемьдесят в месяц, с учетом стоимости взятых за этот срок для подарков коробок конфет и импортного спиртного. Жена, конечно, всегда ругала меня как «растратчика», но с удовольствием дарила большие коробки конфет подругам и врачам.
Генералы платили раза в два меньше, поскольку они как военнослужащие получали так называемые пайковые деньги на питание, а я, как единственное гражданское лицо, прикрепленное к этой «малой кормушке», выплачивал полную стоимость блюд и буфетной продукции.
Помимо спецбуфета для руководящего состава КГБ, но в должностях ниже, чем члены коллегии, действовала другая небольшая столовая. Она весьма неаппетитно, хотя и просторно, размещалась в корпусе посреди двора, который был всего за несколько лет до этого внутренней тюрьмой ВЧК — ОГПУ— МГБ — КГБ. Помимо этого в разных зданиях КГБ были еще буфеты и столовые для всех остальных сотрудников. Качество пищи в них и цены ничем не отличались от городских предприятий общественного питания. Только иногда в общедоступных буфетах, главным образом перед праздниками, появлялись хорошая колбаса и конфеты в коробках.
Спецбуфет на третьем этаже находился в особой зоне, неподалеку от кабинета председателя. Ежедневно туда привозили в особых запломбированных термосах и ящиках пищу для Юрия Владимировича как члена политбюро. Для столующихся здесь были два небольших зала. В одном из них, главном, стоял большой круглый стол, за которым обедали председатель и его заместители. Сюда вел отдельный ход.
В другом зале довольно тесно стояло около десятка столиков на четыре человека каждый. Члены коллегии КГБ, начальники самостоятельных управлений и отделов комитета, имели каждый свое, закрепленное за ним место. За двумя столиками пустовало одно-два свободных места, куда подсаживались столоваться гости соответствующих рангов, в частности прибывавшие в Центр с мест председатели Ленинградского и республиканских комитетов, начальники областных управлений. Столик секретариата стоял в углу, возле стойки с образцами конфет и спиртных напитков, в том числе грузинских и молдавских легких вин. Выглядела эта стойка весьма соблазнительно и к концу недели быстро пустела. Сверток с отобранными конфетами и вином официантка приносила обычно в кабинет клиента, а его стоимость заносилась в ежемесячный счет.
За нашим столиком, где сидели Лаптев, Карпещенко и я, оставалось свободное место для Крючкова, когда он задерживался после доклада на Лубянке и не мог возвратиться к обеду к себе, в Ясенево. У Крючкова в городке ПГУ была создана точно такая же система спецбуфета. Разговоры за обедом генералы вели самые разные, обычно неслужебного характера. Хотя изредка они заканчивали здесь споры, начатые в зале коллегии или на совещании у председателя.
Однажды в спецбуфете случился казус, касающийся моего литературного творчества. В конце 1977 года в издательстве «Молодая гвардия» тиражом в 200 тысяч экземпляров вышел и мгновенно разошелся мой первый роман «Негромкий выстрел». Сюжетом для него стало «дело полковника Редля» — опаснейшего русского шпиона, действовавшего перед Первой мировой войной в Австро-Венгерской империи. Я специально взял тему из истории дореволюционной российской разведки Генерального штаба, чтобы никто из коллег-писателей не мог бросить упрек руководителям пресс-службы КГБ в том, что они-де дают интересные материалы о советской разведке только сотрудникам или литераторам, связанным со спецслужбами СССР. А моя тема, считал я, сугубо историческая.
К тому же я решил укрыться под псевдонимом, чтобы в случае резко критических статей по поводу моего романа, которые могли появиться после его выхода в свет, не требовалось бы подавать в отставку, как критикуемому публично работнику аппарата ЦК КПСС. Псевдоним я выбрал себе дурацкий — Егор Иванов. Глупее нельзя было придумать, поскольку в справочнике Союза писателей СССР Ивановых — прозаиков, поэтов, драматургов, публицистов, критиков и т. д. — было полных шесть страниц. Многие писатели, настоящие Ивановы, чтобы не затеряться в толпе однофамильцев, наоборот, брали себе в качестве псевдонимов другие фамилии.
Не зная всего этого и желая взять псевдонимом фамилию матери, я сообщил в издательство, что буду выступать под именем Егор, как меня звали в детстве дедушки, и девичьей фамилией матери — Иванов. Но когда я принес первую книжку, еще теплую, прямо из типографии своему отцу, он очень удивился псевдониму, красующемуся на обложке.
— Откуда такая глупая идея? — спустив очки на нос, удивился он.
Оказалось, что он сам был тому виной. Когда я за три десятилетия до выхода романа заполнял в приемной комнате первого отдела МГИМО анкеты на двадцати четырех листах для поступления в институт, то ответов на многие вопросы из биографии родителей, как оказалось, не знал. Я понятия не имел, в частности, были ли раскулачены и на каких кладбищах покоятся останки моих дедов и дядьев, служили ли они в Белой армии или в крестьянских повстанческих отрядах Тамбовской губернии, хотя все были родом со Смоленщины. Не знал я тогда, по поветрию безбожных времен, и девичью фамилию матери.
Если с дедами и дядьями по линии отца я еще как-то мог выплыть, то, убей меня бог, не способен был ответить на простейший вопрос о семье матери. Она была сирота и воспитывалась у тетки совсем не московской, а из другого городка. Мне пришлось из института набрать по телефону номер отца и ознакомить его с этой проблемой. Он буркнул в трубку: «Пиши Иванова!..» — и отключился. Так я тридцать лет считал, что девичья фамилия матери Иванова, пока не пришел в ужас оттого, что Ивановых в российской словесности как нерезаных собак. Отец, сообщая мне заведомо ложные сведения о родственниках, мог, при определенном интересе органов к моей персоне, невольно подставить меня. Ведь моя юность проходила в худшие сталинские времена…
Буквально через несколько дней после выхода романа в спецбуфете во время обеда вдруг встал со своего места генерал Толмачев, начальник Управления правительственной связи и, потрясая в руке моей книжкой, громко и злобно обратился к Филиппу Бобкову, словно на партсобрании при слушании персонального дела.
— Филипп! — грозно заявил он начальнику 5-го управления. — Ты читал, какую бомбу подорвал под нами какой-то безответственный писака Иванов?! Кто пропустил его книгу в открытую печать, да еще таким огромным тиражом? Ведь он раскрыл все методы нашей работы!.. Его надо немедленно поймать и допросить, откуда он взял совершенно секретные материалы?..
— Успокойся, Юра, — ответил ему Бобков, хитро косясь в мою сторону. Кроме него, еще пара генеральских голов повернулась ко мне, свидетельствуя, что эти читатели уже раскрыли мой псевдоним. — Ты книжку-то эту дочитал до конца? — ехидно спросил Филипп Толмачева.
— А как же… — важно ответил начальник УПС, — очень даже внимательно!
— Что же ты не обратил внимания, о каком времени рассказывает автор? — продолжал вопрошать Бобков.
— Да обратил я внимание на все! — по-прежнему злился Толмачев.
— Но книжка-то о дореволюционных временах! — улыбнулся Филипп. — Тогда же еще КГБ не было…
— Ну и что, что не было! — огрызнулся начальник УПС. — Ведь мы и теперь работаем теми же методами!.. Никто ничего нового и лучшего не придумал!
Выпустив пар недовольства, лысый, толстый и важный генерал уселся на свое место. Он все-таки продолжал пыхтеть, пока поданная ему горячая котлета не заткнула его рот и не отвлекла внимание от крамольного автора.
Полемика двух генералов оставила во мне неприятный осадок. Доев свой обед, я запил компотом этот осадок и отправился к себе. Прошло около получаса. Бобков и Толмачев, видимо, созвонились по телефону после обеда, и Филипп открыл начальнику УПС мой псевдоним. Я сделал такой вывод, когда после робкого стука в дверь показалось румяное и смущенно улыбающееся лицо генерала Толмачева. Как оказалось, он пришел извиняться за то, что в сердцах, не зная настоящего имени автора, обозвал его «безответственным писакой». Теперь его мнение о книге, которую написал помощник председателя по политбюро, оказалось весьма восторженным. Он с удивлением узнал при этом, что никакими секретными материалами автор не пользовался, а единственным источником некоторых тонкостей, которые тогда еще не были открыты в печати, послужил старый, 20-х годов, учебник по разведке царского офицера Звонарева, основанный на архивных делах разведочного отделения генштаба Российской императорской армии и статьи из периодических сборников «Красного архива» того же времени. Он издавался в 20-х и 30-х годах в отделении Госиздата в Ленинграде. Правда, обнаружены они были мною самостоятельно в оперативной библиотеке КГБ, куда ни широкая, ни узкопрофессиональная историческая общественность доступа не имела. В специализированных книгохранилищах и читальных залах для студентов, аспирантов истфаков и ученых это издание хранилось, но выдавалось не всем, а только «допущенным».
Вся секретность этих выпусков состояла в том, что в ранних из них хвалебно упоминались товарищи Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Каменев, другие революционеры и старые большевики, ликвидированные Сталиным…
На следующий день генералы в спецбуфете разделились на два лагеря. Один, среди которого были весьма уважаемые мной главком погранвойск Вадим Александрович Матросов, начальник Инспекторского управления Сергей Васильевич Толкунов, начальник 3-го управления Николай Алексеевич Душин и генералы-математики Николай Николаевич Андреев и Игорь Васильевич Маслов, высказывали книге «Негромкий выстрел» похвалу.
В другом лагере оказались мои бывшие тайными, а теперь проявившиеся враги, среди которых был могущественный начальник контрразведки генерал Григорий Федорович Григоренко и начальник Управления кадров генерал Василий Яковлевич Лежепеков. Основной их негативный тезис сводился не к критике самой книги, а поведения ее автора, который позволил себе отрывать от своего служебного времени, которое составляло все двадцать четыре часа в сутки, по нескольку часов за полгода по субботам и воскресеньям для написания романа. Что не предусмотрено никакими инструкциями о прохождении службы.
Кстати, это и стало предметом нашептывания Юрию Владимировичу со стороны этих, а возможно, и других генералов о недостаточном служебном рвении и отсутствии воинской дисциплины у его штатского помощника по политбюро. По большому счету они, видимо, были правы. Начиная работу над романом, я допустил страшную для всякого бюрократа ошибку. Я не испросил разрешения Юрия Владимировича на литературное творчество. Инстинктивно я чувствовал, что Андропов косо посмотрит на это дело. Он, например, весьма ехидничал над Цвигуном и говорил ему, перефразируя слова Горького о писательском труде: «Семен, если можешь не писать — не пиши!..» Зная это, я боялся его начальственного эгоизма — он будет ревновать к тому, что я не все свои мысли отдаю ему, а часть из них кладу на бумагу для будущих читателей. Хотя, когда он приглашал меня к себе на работу, я просил разрешения, как многие аппаратчики на Старой площади, продолжать вести научную работу «под крышей» АОН и быть научным руководителем аспирантов, готовя из них кандидатов наук. Его согласие я получил и успел подготовить парочку кандидатов, доведя их до защиты диссертации. Но то была партийная академия, высокоавторитетный центр общественной науки в его глазах.
Что касается независимого литературного творчества, ни с кем из начальства не согласованного, то это было, конечно, слишком и для генеральского общественного мнения, и для самого шефа.
Никто из ядра его команды никогда не осмелился бы на это. Они просили разрешения на каждый свой шаг или движение. Иногда даже на то, чтобы чихнуть. А мое вольнодумство и своеволие не влезали ни в какие аппаратные рамки.
Причиной ошибки было и то, что я всерьез не собирался писать роман. Его идея родилась спонтанно. Дело в том, что к началу 1977 года мне до предела обрыдли цековские документы, которые я должен был обрабатывать с девяти утра до девяти вечера. Скулы сводило от их дифирамбов и пустоты. Заранее было ясно, что, даже принятые политбюро, они едва ли будут выполнены когда-либо. Корпеть над ними было абсолютно непродуктивно, и я завидовал своему коллеге Карпещенко, который работал над исходящими документами КГБ. В них и была действительная жизнь страны, бился пульс наших социалистических союзников, проглядывали реалии международного положения. К сожалению, мне не давали даже смотреть на это документальное детективное чтиво. Я мог знакомиться только с выдержками из него в виде приложений к постановлениям политбюро по этим вопросам, поступавших обратным ходом из ЦК КПСС мне на стол.
Но журналистская жилка, видимо, искала выхода из серятины и скуки партийных документов. В своем распорядке дня я сократил время обработки документов политбюро для Юрия Владимировича на два часа и занимался ими только до девятнадцати часов, то есть до той поры, пока не кончался ежедневный забег в мой кабинет фельдъегерей с большими красными конвертами. После этого и до утра уже не надо было давать на стол Юрия Владимировича срочные материалы из ЦК, но присутствовать на рабочем месте следовало, ибо в любую минуту мог прозвучать звонок от председателя по домофону и его запрос по какой-либо проблеме или просьба принести определенный документ политбюро из числа хранившихся в моем сейфе.
И вот в относительно свободные два-три часа, остававшиеся после семи, а также по субботам и воскресеньям до отъезда Юрия Владимировича на дачу я стал почитывать старый учебник Звонарева по истории и методам работы царской разведки, переводные книги 20-х и 30-х годов о спецслужбах, произведения эмигрантов всех волн, попадавшиеся мне в оперативной библиотеке КГБ. Кстати, два зала, где хранилась эта литература, располагались в бывшей внутренней тюрьме ВЧК — НКВД— МГБ. Не знаю отчего — от сознания ли вечной генетической вины гражданина нашей страны перед карательными органами и партией, или от мрачной энергетики этих бывших в недавнем прошлом застенков, — меня всегда трясло, когда я входил в библиотеку. Быстренько схватив с полки какую-нибудь занятную книжицу или номер интереснейшего эмигрантского издания «Новый журнал», я старался скорее уйти из-под страшных сводов.
Под влиянием книг Звонарева, австрийского контрразведчика Урбанского, преемника Редля на посту шефа Эвиденцбюро в Вене, российского разведчика графа Игнатьева, мемуаров генерала Самойло сам собой вызрел замысел повестушки об офицере российского генерального штаба, действовавшем в канун Первой мировой войны в германоязычных странах. К тому же я сделал маленькое открытие, которое показывало, насколько глубоко русская разведывательная сеть проникла в высшие военные структуры дунайской монархии. В «Красном архиве» я нашел подтверждение тому, что в Вене и после «самоубийства» полковника Редля действовал внутри генерального штаба австро-венгерской императорской и королевской армии еще более высокопоставленный русский шпион. Почему-то это открытие до сих пор игнорируют многочисленные историки российской разведки, в изрядном количестве появившиеся теперь на поверхности нашей открытой для общественности историко-публицистической литературы. А ведь соответствующие документы опубликованы в 20-х годах на страницах периодического издания «Красный архив». Теперь оно полностью открыто для читателей, как и «Архив русской революции» в 22 томах, издававшийся в 20-х годах в Берлине российским общественным деятелем Гессеном, успевшим эмигрировать сразу после 1918 года из Петрограда. В оперативной библиотеке КГБ были многие тома этой серии. Я смог их изучить. В других московских книгохранилищах книги Гессена давно, с 20-х годов, считались секретными и не выдавались даже аспирантам и кандидатам наук.
Говоря о российской разведке начала XX века на австро-венгерском направлении, современные авторы все мусолят имя несчастного Альфреда Редля, якобы покончившего с собой выстрелом в голову из маленького пистолета. О том, так ли это или нет, существует много версий. Одна из них говорит о том, что полковника Редля застрелили его бывшие коллеги из Эвиденцбюро, чтобы не доводить дело до суда, на котором могли вскрыться компрометирующие материалы на верхушку офицерского корпуса дунайской монархии. Но никто из историков царской, советской и российской разведок не упоминает об австрийском документе, пришедшем в здание генштаба на Дворцовой площади Петербурга спустя две недели после «самоубийства» полковника Редля в Вене. В этом документе еще более высокопоставленный агент России в австро-венгерской столице, явно из высших военных кругов, подробно сообщает о расследовании «дела Редля». Он доносит в Петербург о совещании в Вене с участием германских генералов, где происходила настоящая свара между союзниками по поводу вредоносности русских шпионов. Генштабисты Германии грубо ругали своих австрийских коллег за допущенные проколы. Какого же служебного уровня должен был быть этот русский агент, если он мог лично участвовать в столь секретном совещании и знать все о расследовании крупнейшего шпионского скандала накануне Первой мировой войны?
Все накопленные знания требовали выхода, и я стал делать наброски повести о приключениях персонажа, которого мы сконструировали из разных разведчиков того времени вместе с моей женой Вероникой, полковника Соколова. Были яркие прообразы этого героя, например реально существовавший полковник, а затем и генерал царской армии А. А. Самойло.
Появлению относительно свободного времени для писания повести способствовало и то, что с начала 1977 года у Юрия Владимировича стало ухудшаться здоровье. Он чаще стал уезжать на неделю-другую в Центральную клиническую больницу в Кунцеве для так называемой профилактики. В такое время у меня было еще меньше дел, чем обычно. Я позволял себе тогда отдыхать в субботу и воскресенье. Но в свободные дни складывалась парадоксальная ситуация. Организм, видимо, так привык к высокому темпу работы, что в безделье я начинал себя плохо чувствовать физически. Поднималось кровяное давление, начинало барахлить сердце. Однако если я садился дома за пишущую машинку и начинал стучать, как дятел, сцены из повести, то недомогания уходили. На определенном этапе к этому литературному труду подключилась и Вероника. Но мы не афишировали ее соавторство по многим причинам. Главная была та, что даже и в поздние времена советской власти идеологические цензоры очень негативно относились не только к появлению в художественных произведениях героев из офицерского корпуса царской России, но и вообще ко всякому позитивному упоминанию фактов жизни, быта армии Российской империи. Всякое упоминание имени Ленина в рассказе, повести или романе требовало представления произведения не только в Главлит, то есть цензуру при издательствах, редакциях газет и журналов, но и в орган высшего идеологического подавления и цензуры — в Институт Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК КПСС, пресловутый ИМЭЛ.
В 90-х годах, когда я работал в Берлине, мне посчастливилось познакомиться с талантливой австрийской писательницей, историком, переводчицей и очень обаятельной и красивой женщиной Элизабет Хереш. Некоторые ее книги изданы в России 90-х годов. Когда она в Вене прочитала все три романа трилогии о царском полковнике Соколове, то позвонила мне в Берлин и все удивлялась, как же так нам с женой удалось миновать при нашем авторском настрое красный большевистский фильтр цензуры ИМЭЛ. Я уж не стал ей говорить о том, что издательство воспользовалось моим служебным положением и не стало давать в идеологическую цензуру книгу, одним из авторов которой был помощник члена политбюро. Видимо, правы были те генералы КГБ из спецбуфета, которые уловили душок крамолы в произведении «безответственного писаки»…
Между тем писалось нам быстро. Когда набросков накопилось листов на шестнадцать издательских, я отдал черновик нашему большому другу, профессору русской истории Анатолию Филипповичу Смирнову, с просьбой прочитать и высказать его мнение. А недели через две после встречи с Анатолием, пока «пан профессор», как его звали друзья, любившие смотреть по телевидению юмористическую передачу «Кабачок „Тринадцать стульев“», где одним из персонажей выступал ученый-обществовед, внешне похожий на нашего друга, еще не отдал назад мою рукопись, раздался звонок из издательства «Молодая гвардия». Директор Валерий Ганичев сообщил мне, что профессор Смирнов, член редакционного совета издательства и многолетний рецензент рукописей на исторические темы, рекомендовал, не сказав ничего автору, мою книгу для издания. Директор спрашивал согласие на публикацию, заявил, что по жанру и объему рукопись тянет не на повесть, а на историко-детективный роман, и просил приехать заключить договор. Для меня это была приятная неожиданность, но я позвонил Толе и выбранил его за то, что он не поставил меня в известность о своей инициативе.
Не скрою, я немного побаивался реакции Юрия Владимировича на мое несанкционированное творчество. Было ясно, что Юрий Сергеевич Плеханов, шеф «прослушки», наверняка засек телефонные разговоры на эту тему мои и «пана профессора», а также директора издательства, доложив обо всем Андропову. Может быть, и копия моей рукописи уже побывала на столе у шефа, но он ни словом не дал мне понять об этом. Андропов был хитер и в волчьем окружении соперников постоянно контролировал не только их, но и своих сотрудников, проверяя их дела и связи. Если бы книга ему не понравилась, он запросто мог одним словом или намеком остановить ее издание. Но роман «Негромкий выстрел» был напечатан сначала тиражом 200 тысяч экземпляров, а вскоре вышло еще 150 тысяч…
Распорядок дня Андропова был насыщенный, но однообразный. К девяти часам утра его тяжелый ЗИЛ-114 пересекал площадь Дзержинского и вставал у первого подъезда. Эта машина, как и все ЗИЛы, была штучной работы и весьма комфортна внутри. Такой автомобиль полагался только членам политбюро. Как правило, он не был бронирован. Кандидатам в члены политбюро гараж особого назначения подавал укороченный вариант ЗИЛа. Секретари ЦК КПСС — не члены ПБ, а также заведующие отделами ЦК КПСС, министры СССР — имели право на «чайку». Эта автомобильная иерархия строго соблюдалась. Машины членов политбюро были очень высокого качества. На моей памяти лишь однажды ЗИЛ Андропова испортился, как всегда, в самый неподходящий момент.
Случилось это в тот вечер, когда рядом с Кремлем загорелась гостиница «Россия». Я стал невольным свидетелем этого события, поскольку около восьми вечера приехал туда в гости к своему другу и однокашнику по АОН Рамизу Ахметову. Он работал в ЦК Компартии Азербайджана и приехал в Москву по партийным делам. Когда я поднялся в номер к Рамизу, то почувствовал сильный запах дыма. Мы даже не стали начинать бутылку коньяку, а, забрав документы и маленький чемоданчик, спустились по лестнице с десятого этажа на улицу. В коридорах дым уже заметно стелился по полу. Мы не стали ждать лифта, чтобы не задохнуться потом в лифтовой шахте, которая могла стать дымовой трубой.
С улицы через арку в западном корпусе, откуда мы вышли, было видно через двор, как горит помещение ресторана наверху северного корпуса гостиницы и верхние этажи того же корпуса. На всякий случай по телефону-автомату я позвонил дежурному по КГБ и сообщил ему о чрезвычайном происшествии. Оказалось, что мой звонок был первым сигналом, после которого дежурный уведомил председателя и его замов. Юрий Владимирович и его заместители немедленно выехали в комитет, а Виктор Михайлович Чебриков — к самому месту пожара.
В горячке первых минут и часов была неясна причина возникновения огня. Что это? Диверсия или террористический акт, техногенная катастрофа или просто наше исконное русское разгильдяйство? Потом оказалось, что последнее было главной причиной.
Андропов только-только приехал на дачу, не успел отпустить машину, как ему пришлось мчаться назад в Москву. Он должен был спешить потому, что мог позвонить Леонид Ильич и спросить о происшествии. Юрию Владимировичу было бы крайне неприятно, если б первым Брежнев узнал детали от Щелокова, а не от него. ЗИЛ Андропова на повышенной скорости промчался по Рублевскому шоссе, Кутузовскому проспекту и вдруг встал, не доезжая сотни метров до Новоарбатского моста. У машины что-то сломалось в автоматической коробке скоростей, и она могла идти только задним ходом. По радиотелефону был вызван из ГОНа резервный автомобиль. Он пришел минут через семь, и еще через пять минут Юрий Владимирович был на Лубянке. Эту тревожную паузу Андропову пришлось заполнять разговорами о пожаре из автомашины по телефону с Чебриковым и другими зампредами, почти в пределах прямой видимости американского посольства в Москве.
ЗИЛы были оборудованы правительственной связью, и из машины абонент мог соединиться с любой точкой планеты, где был советский аппарат ВЧ-связи или обычный телефонный. Хотя связь была и защищена от подслушивания, американское Агентство национальной безопасности, занимающееся расшифровкой разговоров по всему миру, добралось, видимо, и до кодированных телефонных сигналов, идущих из ЗИЛов. С «чайками» это было сделать еще проще, поскольку в них устанавливались обычные радиотелефоны.
Однажды американцы в прямом смысле этого слова погорели на своем подслушивании правительственных автомашин и линий связи в центре Москвы. На крыше американского посольства и на его чердаке стояло много антенн и электронной аппаратуры. Все эти приборы потребляли так много электрической энергии, что внутри стен посольства США в Москве раскалилась и стала гореть электропроводка. Морские пехотинцы, охранявшие здание и персонал посольства, не сумели самостоятельно справиться с огнем. Но только тогда, когда пожар принял угрожающе катастрофические размеры, на помощь были вызваны советские пожарные. Их машины уже стояли в готовности на улице возле посольства, ожидая просьбу американцев о помощи. Второй главк успел внедрить в пожарную команду советского МВД своих оперативников. На следующий день после пожара генерал Григоренко хвастался, что его людям удалось внутри здания кое-что стащить у американцев…
Продолжу рассказ о распорядке дня Андропова. Утро он начинал с чтения шифровок резидентов, послов и из управлений КГБ в республиках и областях СССР. По возникавшим вопросам он тут же спрашивал зампредов и начальников управлений по домофону, а то и вызывал их с разъяснениями к себе. Ближе к двенадцати Юрий Владимирович либо принимал какого-либо высокопоставленного гостя, например советского посла из ведущих капиталистических или развивающихся стран, либо устраивал совещания с ограниченным количеством приглашенных. Он вел эти совещания четко, быстро, ясно. Задавал вопросы и требовал исчерпывающего, но краткого ответа на них, спрашивал о конкретных предложениях участников совещания, обобщал эти предложения и подводил итог. В заключение он ставил четкую и ясную задачу каждому генералу, бывшему у него в кабинете.
Все встречи и совещания заканчивались ровно в час дня, без исключения из этого правила. К этому времени в приемную уже подтягивался личный врач Юрия Владимировича Валентин Архипов со своим черным кейсом. Валентин был всегда одет, словно на дипломатический раут. Строгий черный костюм, крахмальная белая рубашка, темный галстук. Архипов был полноватый, невысокого роста, черноволосый и черноглазый улыбчивый человек лет тридцати пяти от роду, от которого исходила доброта. Андропов пригласил его к себе на работу из Института скорой помощи имени Склифосовского, ибо чрезвычайно высоко ценил универсальную квалификацию медицинского персонала этого лечебного и научного учреждения. Что касается врачей 4-го Главного управления при Минздраве СССР, то Юрий Владимирович считал их слишком узкими специалистами, а потому чересчур осторожными и послушными начальству, несколько пришибленными общением с супервысокопоставленными пациентами и пациентками.
Ровно в час дня Валя Архипов входил в кабинет Юрия Владимировича, и офицеры приемной переключали на себя все линии связи, ведущие к Юрию Владимировичу, кроме одной — от Леонида Ильича Брежнева. С часу до двух никто не смел тревожить Андропова, кроме генсека. Но поскольку Брежнев и сам отключался ровно в час дня на предобеденный отдых и обед, а возможно, и послеобеденный сон, то никакого беспокойства в этот час в приемной не возникало.
По некоторым данным, Архипов давал Юрию Владимировичу в час дня легкое снотворное, и Юрий Владимирович спал до двух часов дня. Ровно в четырнадцать часов дверь кабинета председателя открывалась, и он выходил на обед в спецбуфет. Там уже в зависимости от хода разговоров с зампредами, которые обязательно подтягивались к этому времени на свои обеденные места, Юрий Владимирович оставался от получаса до сорока — сорока пяти минут. Затем — снова на рабочее место, где Юрий Владимирович трудился до девяти — девяти тридцати вечера. По четвергам, если было заседание политбюро, Андропов уезжал в Кремль и заседал там с четырех до семи-восьми вечера, в зависимости от того, как долго длилось это мероприятие. Но года с 77-го, со времени начала серьезных болезней Брежнева, политбюро проводилось не каждый четверг и не столь долго. Тогда Юрий Владимирович оставался на месте. Изредка и ненадолго он «отъезжал», как это говорилось в приемной, к Громыко или Устинову. Он не ждал, когда эти горы подойдут к Магомету, как гласит восточная пословица, а сам подходил к горам, ибо боярское местничество ему было чуждо. Под этим словом «отъехал» подразумевались и его встречи на служебных квартирах с теми интересными людьми, которых он не хотел засвечивать в коридорах КГБ и приемной председателя.
Вторая половина дня протекала у Андропова весьма бурно и насыщенно. Он встречался с людьми, проводил расширенные совещания и все делал четко, ясно, быстро. У психологов есть такое мнение, что хороший руководитель может управлять семью подчиненными. Гениальный деятель способен эффективно руководить двенадцатью соратниками. Таким был, к примеру, Наполеон Бонапарт. Подсчитав количество заместителей председателя КГБ, начальников главных управлений, самостоятельных управлений и отделов в структуре комитета, которые могли выходить прямо на Андропова, минуя промежуточные инстанции, и решать с Юрием Владимировичем важнейшие оперативные вопросы, я не могу не прийти к выводу, что Юрий Владимирович был одним из самых выдающихся правителей за всю историю России. На мой взгляд, император французов Наполеон — только кадет-приготовишка по сравнению с генералом армии Андроповым. Правда, и тот и другой потерпели в своих государственных трудах историческое поражение. Однако после Бонапарта созданная им Система окрепла, а полученная Андроповым в наследство от Ленина, Сталина, Хрущева и Брежнева социалистическая Система быстро развалилась.
…За шесть лет, которые я работал вблизи Юрия Владимировича, несколько раз выпадали авральные недели. Это случалось тогда, когда Юрий Владимирович получал от Брежнева и политбюро задание выступить с речью на каком-либо торжественном мероприятии, вроде вручения орденов городам Таллину и Петрозаводску, или с докладом по случаю очередной годовщины Ленина, Дзержинского и т. п. Такие решения политбюро о предоставлении тому или иному «выдающемуся деятелю партии и государства» высокой трибуны Дворца съездов в Кремле или республиканской кафедры чуть пониже считались высокой честью. Они вызывали резонанс не только у партверхушки, которая по своим признакам высчитывала, в очередь или вне очереди дано такое ответственное поручение. По речам и докладам оценивались умственные способности и физическое состояние, а также дальнейшие перспективы карьеры докладчика, независимо от того, сколько его собственных мыслей было вложено в его публичный труд.
Творческие запарки у Юрия Владимировича случались и во времена предвыборных кампаний в Верховный Совет СССР и Верховный Совет РСФСР, где его официальные должности влекли за собой обязательное депутатство. Тогда надо было хорошо «показаться» конкретному народу, избирателям, не только верхушке в Кремле. Но слишком хорошо и ярко выступить было опасно, поскольку это могло вызвать ревность генерального и наветы его клевретов на автора доклада.
Вопреки расхожему мнению о том, что за Андропова, как и за всех вообще генсеков, секретарей ЦК, членов политбюро, речи и доклады писали референты, помощники, ученые, хочу подчеркнуть, что с Юрием Владимировичем дело было совсем не так. Он сам был полноценным автором своих публичных выступлений. Подготовку к ним он начинал по крайней мере за месяц до даты появления на трибуне.
Тому кругу сотрудников Юрия Владимировича, который привлекался им в помощь для подготовки доклада, а это были П. Лаптев, Е. Карпещенко, я, консультанты В. Шарапов и И. Розанов, заранее объявлялся повод, место и время события. В названный час мы входили в кабинет Юрия Владимировича и рассаживались за длинным полированным столом для заседаний. С нами вместе приходили две замечательные стенографистки, имена которых до сих пор надо держать в секрете, потому что они знают в несколько раз больше государственных тайн из «особых папок», чем самые осведомленные чекисты, секретари ЦК, члены политбюро и генсеки, вместе взятые. Эти молодые дамы могли записывать, стенографировать или синхронно печатать на машинке быстрее, чем у среднего человека проворачивались в голове мысли. Они опережали любого начинавшего говорить, и, когда оратор только начинал фразу, они ее уже дописывали.
Юрий Владимирович выходил из-за своего рабочего стола, держа в руке листок с тезисами, и усаживался на председательское место у длинного стола.
— Я бы хотел сказать вот что… — начинал он и далее, без передыха или остановок, произносил речь минут на тридцать. Было видно, что он долго думал над ней, прикидывал и так и эдак, а теперь излагал уже нечто выношенное. Закончив говорить, он с минуту как бы прислушивался к сказанному, а потом командовал: — Теперь критикуйте кто во что горазд!
Никто из слушателей не возникал с льстивыми оценками того, как все было хорошо продумано и сбалансировано в первом наброске шефа. Андропов этого терпеть не мог, как мы видели это на заседаниях коллегии. Некоторые выступавшие там после доклада председателя бурно начинали восторгаться и изливать подхалимаж. Юрий Владимирович резко обрывал льстецов и требовал обсуждать вопрос по существу.
Мы старались найти трещинки в его аргументации, слабость логических переходов от раздела к разделу. Что-то всегда находилось. Он говорил тогда стенографисткам: «Обязательно поточнее запишите это!»… А нам: «Продумайте аргументацию еще раз и обсудите друг с другом…»
Затем шеф начинал делить на куски свою речь и предлагать нам их для дальнейшей обработки.
— Ты, Паша, — говорил он Лаптеву, — возьмешь такой-то раздел… Ты, Игорь, поработай над другим разделом… Ты, Женя, посмотри вот эту часть… Ты, Витя, такую-то… Ты, Иван, следующую…
Получалось по пять-шесть страничек текста на брата. Затем Юрий Владимирович определял каждому, по каким темам следует выбрать приличествующие месту цитаты из Ленина, Маркса, Брежнева. Давался и срок исполнения работы — обычно три-четыре дня, назначалась сдача страничек, подготовленных каждым, в секретариат Лаптеву для передачи «частей для сборки» будущему автору выступления. При этом Юрий Владимирович многократно подчеркивал, что надо обязательно весомо употреблять такие ключевые слова, как «партия», «большевизм», «большевики» и «чекисты». Сотрудников КГБ в своих официальных выступлениях и служебных документах, записках и прочих деловых бумагах он не называл иначе, как громким словом «чекисты», приобретавшим в его устах значение высшей добродетели. Больше всего он любил слово «большевики», которое, видимо, в наибольшей степени отвечало его воззрениям и характеру.
Через полчаса после первого сеанса работы над докладом стенографистки вручали каждому полный текст того, что было сказано в кабинете Юрия Владимировича, и те его части, которые предназначались конкретным исполнителям.
Начиналась работа, в которой каждый не только шлифовал мысли Юрия Владимировича и подбирал подходящие, но не заезженные цитаты из классиков и генсека, но и старался чем-то блеснуть, вставить «отсебятину», которая корреспондировалась бы с высказанными Юрием Владимировичем пожеланиями. Иногда получалось так, что кто-то формулировал совершенно новый тезис к теории «развитого социализма». Все написанное вручалось Лаптеву для передачи Юрию Владимировичу. Через день Андропов собирал нас для коллективного обсуждения наших отрывков. Большинство теоретических новаций, придуманных нами, он, подумав, отвергал. При этом он высоко оценивал почти каждую выдумку, но говорил: «Это положение я не могу формулировать — не мой это уровень. Оно слишком нестандартное… Его может высказать в докладе только Леонид Ильич… Ты, имярек, не возражаешь, если я передам твою мысль помощникам генсека для его следующего выступления?..» Отказа, разумеется, не поступало, но очень редко следы нашей работы попадались нам в речах и докладах Брежнева. Его помощникам наши инициативы были ни к чему.
Еще через пару дней Андропов раздавал членам бригады первый вариант собственноручно написанного им доклада. При этом он требовал как можно больше критики, пусть и обидной. И снова каждый давал свои замечания и пожелания к тексту, которые Юрий Владимирович опять сводил воедино.
Второй вариант он медленно и с расстановкой зачитывал бригаде и снова требовал критики, критики и еще раз критики. Не скрою, второй вариант было уже трудновато разгромить, настолько все его части были увязаны в целое, укреплена аргументация, а русский язык был безупречен. Но все-таки какие-то «блохи» еще выскакивали. Их дружно ловили и изымали из текста на месте.
Затем Юрий Владимирович садился на несколько дней в кабинете, отключался от всех телефонов, кроме прямого к Брежневу, не назначал совещаний и встреч. Иногда он выносил на последний суд бригады совершенно новый вариант текста, призывая опять подвергать его самой разрушительной критике. Как правило, это было очень интересное по тем временам выступление, с новыми поворотами старых обязательных формулировок. Обсуждая этот вариант, Андропов бывал совершенно неуступчив, если речь шла об отдельных словах. Чувствовалось, что он прикипал душой к своей работе и ему трудно было что-то менять в ней. Однажды в одной из ответственных речей он написал что-то вроде: «Наш народ идет вперед, несмотря на писки из подворотни…» Он относил эту часть к критике диссидентов, но мы с Шараповым одновременно прыснули от еле сдерживаемого смеха. Юрий Владимирович очень обиделся на нас. Нам пришлось объяснять ему, что мы восприняли слово «писки» не как слабые звуки, а как детсадовское название дурно пахнущей жидкости. Он засмеялся сам, но мнения своего не изменил и оставил это выражение в окончательном тексте доклада.
Это торжественное чтение было своего рода пробой материала на слух. Затем речь снова перепечатывалась и рассылалась на рецензию зампредам. Как правило, у них не бывало никаких замечаний, кроме хвалебных. За этим этапом следовала еще одна перепечатка, и первый экземпляр готового текста выступления Андропов направлял Леониду Ильичу через Черненко. Я очень сомневаюсь, что Брежнев прочел хоть одну страницу творчества своего любимого «Юры». Но его помощники, к которым попадал этот документ, всячески старались как-то зацепить или опровергнуть хоть какую-либо формулировку или просто фразу из материала, присланного Андроповым. Не могу припомнить случая, когда бы им это удалось. Все, что делал Юрий Владимирович, отличалось добротностью и правильностью.
После этих заходов и шагов начинался обычный аппаратный этап, завершающий работу члена политбюро над докладом или речью. По сложившейся традиции, которая якобы подчеркивала «коллегиальность» партийного руководства, Черненко рассылал проект документа членам политбюро с припиской, что «материал направляется на консультацию и для сведения». Это означало, что всякий старец из высшего ареопага страны может его либо критиковать и рецензировать, либо просто поставить подпись, что читал… Я не слышал ни об одном случае, когда бы из общего отдела ЦК КПСС вернулись красные конверты с текстом Андропова, на котором были хотя бы единичные поправки или пометки членов ПБ. Мне нечего было докладывать, хотя Юрий Владимирович, как и всякий самолюбивый автор, часто спрашивал меня, не поступили ли какие-либо отклики на его проект.
Когда я получал аналогичным образом из общего отдела проекты выступлений генсека или членов политбюро, направляемых на такую же рецензию Андропову, как и другим членам ПБ, у меня иногда рождались критические соображения по тексту. В таком случае возбранялось делать пометки на тексте документа, независимо от того, был ли он хорош или никуда не годен. Это мог отмечать лишь сам Юрий Владимирович, но он никогда этого не делал. Я же упрямо писал свою отдельную рецензию на материал и вместе с проектом доклада передавал ее Юрию Владимировичу. Иногда он меня вызывал по этому поводу, улыбался, протягивая мой текст, и говорил: «Опять ты нахулиганил!.. Нельзя так обращаться со старшими… Уничтожь свою критику». Текст коллеги Юрия Владимировича по политбюро шел через Черненко к автору девственно чистым.
В моем личном архиве сохранилось несколько первоначальных надиктовок Юрия Владимировича к его предстоящим выступлениям. Окончательные официальные стенограммы его речей и докладов можно прочитать в однотомнике Ю. В. Андропова (Избранные речи и статьи. М., 1983). А здесь, на страницах воспоминаний, хотел бы дать лишь несколько цитат из заметок, связанных с подготовкой речи перед избирателями Ступинского округа по выборам в Верховный Совет СССР 22 февраля 1979 года, чтобы показать ход мысли Андропова.
На втором совещании по этому выступлению, после того как он прочитал «болванку», сотворенную нами по его первой краткой прикидке, Юрий Владимирович среди прочего сказал:
— Первые десять страниц нуждаются в коренной правке… Пустословие… Вы тут написали «сердца людей…» и так далее. Красивости убрать, не надо их употреблять — это дурной тон… Пусть Марков (первый секретарь Союза писателей СССР в 1979 г.) так говорит… …
— Относительно новой Конституции… Сказать, что весь советский народ был творцом… Более широко используются права, но есть и обязанности… Реализуя права, люди реализуют и обязанности…
…
— Нельзя не сказать о недостатках… Не мельчить… По-крупному…
…
— О взяточничестве я бы сказал. Борьбу эту надо показать… Я по своему опыту знаю, что если эту работу будут вести… если остальные будут только возмущаться, то дела очень долго будут идти к порядку… Просто надо сказать, сколько есть случаев, что жулик ворует, а рядом десятки честных людей… Но они жулика не разоблачают…
…
— Не давать речь в железобетон!..
Со времен работы Андропова в аппарате ЦК КПСС вокруг него сплачивалась большая и дружная команда. Я знал некоторых из них, или был знаком с иными не очень близко, но глубоко уважал их всех. Г. Арбатов, А. Бовин, О. Богомолов, Н. Иноземцев, Ф. Бурлацкий, Г. Герасимов и другие были сугубо творческими личностями. Особенно хорошо знаком я был с Геннадием Герасимовым, вместе с которым много лет проработал в группе политических обозревателей АПН. Все они искренно помогали Юрию Владимировичу во времена хрущевской «оттепели» и сразу после нее. Их труд и способности, безусловно, сыграли свою роль в его возвышении.
Когда Андропов стал председателем КГБ, в круг его друзей и сотрудников вошел Евгений Иванович Чазов, глава 4-го Главного управления при Минздраве СССР. Оно было «при» потому, что оставалось независимым от правительства и Министерства здравоохранения. Некоторые авторы негативно оценивают дружбу и сотрудничество Андропова и Чазова, углядывая в этом некую интригу со стороны Юрия Владимировича. Но они не хотят принимать во внимание, что председатель КГБ официально отвечал за охрану и здоровье членов правительства, высших партийных деятелей, которые в ранге членов политбюро получали бытовой статус «охраняемых». Чазов был независим от Андропова по службе, но в отношении здоровья «охраняемых» на нем лежала такая же ответственность, как и на председателе КГБ. Андропову подчинялось 9-е управление КГБ, занимавшееся охраной и бытовым обслуживанием верхнего эшелона партийной и государственной власти. 4-е Главное управление при Минздраве, то есть Чазов, имело свой огромный отдельный бюджет, но работало на уровне рабочих хозяйственных звеньев в тесном контакте со структурами 9-го управления. Я часто видел Евгения Ивановича в приемной Юрия Владимировича, дожидающегося, когда из кабинета шефа выйдет засидевшийся посетитель.
Я могу утверждать, что Андропова и Чазова соединяли не только официальные отношения. Я видел, что между ними была хорошая мужская дружба. Более того, Евгений Иванович, вероятно, был единственным человеком, с которым Юрий Владимирович по-дружески разговаривал совершенно откровенно и доверительно, несмотря на сложность и закрытость своего характера. Андропов высоко ценил в Чазове его человечность, гуманизм, талант ученого и хирурга, высочайшие организаторские способности, остроту политического мышления.
Учитывая то обстоятельство, что Брежнев не выпускал из виду ни одного из своих соперников и ближайших сотрудников, вместе с их чадами и домочадцами, которые тоже лечились и отдыхали в системе учреждений 4-го управления, рабочая связь Андропова с Чазовым, превратившаяся в теплые личные отношения и доверительную откровенность с обеих сторон, отнюдь не представляется мне излишней или сомнительной. А что касается заботы о здоровье Леонида Ильича, то Чазов и Андропов были в этом вопросе безупречны. Кроме того, все соображения Евгения Ивановича о здоровье высшего эшелона власти доходили до генсека не по «испорченному телефону» многих ступеней, а только от одного человека, который умел держать тайну, — Юрия Владимировича.
Чазов обычно появлялся в приемной Юрия Владимировича по субботам, когда бешеный ритм работы Андропова несколько спадал. Появлялась возможность поговорить по душам. К тому же Евгений Иванович и Юрий Владимирович не любили «засвечивать» свои близкие отношения, а в субботу по третьему этажу почти никто из начальства не ходил. Тем не менее за Чазовым, его появлениями у Андропова наблюдала не одна пара глаз. Даже по субботам, не говоря уже о буднях, пока Евгений Иванович ждал несколько минут приглашения в кабинет Андропова, в приемную, будто случайно, приходили Цинев и Цвигун, чтобы, пользуясь своим правом беспрепятственного прохода в кабинет председателя, войти туда вместе с Чазовым и послушать, о чем пойдет разговор…
Состав команды Юрия Владимировича, когда он пришел на Лубянку, несколько сузился и изменился. В ее широкий круг вошли Чебриков и Бобков, Кеворков и Шарапов, начальник Высшей школы КГБ генерал Иван Розанов. Ядро команды оставалось прежним. Его составляли Крючков, как бывший помощник секретаря ЦК КПСС, Плеханов — бывший при Юрии Владимировиче в ЦК секретарь секретаря ЦК КПСС, Лаптев — бывший работник отдела соцстран аппарата ЦК, ведавший в нем вопросами Албании и знавший албанский язык. Карпещенко — бывший сотрудник того же Отдела, занимался в отделе ЦК КПСС Румынией и знал румынский язык. Были еще очень доверенный сотрудник Андропова, без которого команда была бы значительно слабее, — это Евгений Иванович Калгин, бывший водитель, бывший охранник, бывший офицер приемной председателя, бывший референт, и, наконец, начальник особо секретного, чрезвычайно потаенного 12-го отдела — подслушивания, — которым до него руководил один из самых доверенных, если не самый близкий Андропову человек — Юрий Плеханов. Зная все тайны советской верхушки, Плеханов закономерно стал в конце концов начальником 9-го управления.
Все выходцы из ЦК КПСС поднаторели в аппаратном искусстве, партийных интригах и беззаветной осторожности. Особенно близким Юрию Владимировичу считался Владимир Александрович Крючков. Я уже сообщал некоторые штрихи к его портрету, но, чтобы дополнить картину, сошлюсь на мнение академика Чазова, который считал, что все председатели КГБ после Андропова были на голову ниже Юрия Владимировича. Внешне Крючков был действительно ростом чуть ниже Андропова, довольно бесцветной внешности, поджарым и лысеющим человеком, с пустым взглядом за стеклами очков. Но его внешность была обманчива. По характеру, неожиданности нападения на выбранную жертву он очень походил на рысь, которая разит налево и направо не от голода, а от жажды крови. Ему не хватало только кисточек над ушами. Если бы ему это было выгодно, не сомневаюсь, он куснул бы и руку хозяина, а может быть, и вцепился ему в горло, как он это сделал с Горбачевым и хотел проделать с Ельциным.
Главное, что у Крючкова не было широты мышления и самостоятельного анализа, который столь необходим начальнику разведки, а затем и главе всего КГБ. Именно поэтому в его характере, когда он стал шефом ПГУ, стал быстро развиваться фаворитизм. В то же время Владимир Александрович был супердисциплинированным исполнителем пожеланий своего патрона. Он подхватывал на лету любые мысли и высказывания Юрия Владимировича, не продумывал их сам или обсуждал с узкими специалистами своего дела, а начинал всю информацию разведки подгонять под то настроение, в котором в данный момент находился Андропов. Это его качество было особенно пагубным для страны потому, что с конца 70-х годов здоровье Юрия Владимировича стало ухудшаться и особенно резко пошло на спад после секретной поездки Андропова в Афганистан в январе 1980 года. Вместе с ухудшением здоровья у Андропова стала развиваться мнительность, подозрительность. Он стал чаще раздражаться. Но чего же еще ждать от тяжелобольного человека, который должен был выносить жуткие мучения гемодиализа и других медицинских процедур, чтобы хотя символически оставаться в строю?! Эти бурно развивавшиеся в последние три года жизни негативные черты характера Андропова, тщательно скрывавшиеся от посторонних, видимо, влияли и на Крючкова.
Его поручения разведчикам передней линии огня становились все более пагубными для страны. Так, он не только раздувал в начале 1979 года политический пожар вокруг Афганистана и его руководителя Амина, даже после того, как Юрий Владимирович стал высказывать сомнение в целесообразности военного решения, Крючков своей информацией подталкивал шефа, а через него и все руководство СССР к опрометчивым шагам в Кабуле.
На американо-европейском направлении работы внешней разведки он поднимал панику насчет подготовки Соединенными Штатами Америки и их союзниками по НАТО первого ядерного удара по СССР. Тем самым он подыгрывал авторам различных американских планов экономического разорения Советского Союза посредством гонки вооружений. Если Андропов вынужден был поддерживать военно-промышленную активность министра обороны маршала Устинова, который еще в большей степени, чем шеф КГБ, сформировался в сталинские агрессивные времена, то Крючков усугублял их союз, питая его все более обостряющейся информацией внешней разведки. Он сам не был способен оценить негативное значение такой информации на перспективу и не давал сделать этого своим сотрудникам.
К очень опасным чертам его характера для государства, в истории которого Крючков сыграл весьма пагубную роль, последовательно развалив внешнюю разведку, КГБ и Советский Союз, относились коварство и интриганство. Чтобы не быть голословным, приведу лишь один факт, обнародованный в телевизионной программе писателя и публициста Андрея Караулова «Момент истины». Сюжет, о котором пойдет речь, передавался первый раз по каналу ТВЦ Московского телевидения 15 июня 2003 года. Начало программы было в двадцать часов. Эпизод, связанный с Крючковым, пошел на тридцать пятой минуте передачи. В нем говорилось о закулисных обстоятельствах не санкционированного властями СССР полета молодого немецкого пилота Руста на одномоторном легком самолете марки «Цессна» 28 мая 1987 года над территорией Советского Союза и его сенсационной посадки на Красной площади.
Привожу расшифровку беседы из «Момента истины» Андрея Караулова с генерал-майором Сергеем Мельниковым, дежурным генералом войск ПВО СССР 28 мая 1987 года:
«Караулов: Полет Руста позволил Горбачеву отправить в отставку всю верхушку Министерства обороны…
Мельников: В 14 часов 55 минут появилась цель 8255 над нашей территорией. Я даю команду привести в боевую готовность ПВО Ленинграда, поднять в воздух дежурный истребитель.
К.: Вы были дежурным генералом?
М.: Да, я был дежурным генералом войск ПВО. А цель продолжает лететь.
К.: На какой высоте летел?
М.: На высоте 300–200 метров. При подходе к московской зоне я включил все дежурные силы Московского округа ПВО, поднял истребитель МиГ-25.
К.: А кто же сказал, что это птица летит?
М.: Командующий 6-й отдельной армией ПВО Тулов принял решение, что это птица.
К.: Но он ошибся или специально?
М.: Нет, поле меняется через сутки — радиолокационное поле. А в тот момент, 28 мая, поле сменили радиолокационное через пять суток. К.: А это что означает?
М.: Поле радиолокационное меняется раз в сутки. Это разрабатывает Главный штаб, рассылается в соединения, в части… 28 мая это поле сменили не через одни сутки, а через пять суток.
К.: А что это дает?
М.: Знание Рустом этого поля…
К.: Раньше так не было никогда?
М.: Раньше этого никогда не было.
К.: Как, значит, еще раз? Значит, меняют? Каждый день новая обстановка?
М.: Новые станции поле меняют.
К.: Работают новые станции, поле меняют?
М.: Так точно…
К.: А тут пять дней одно и то же поле было?
М.: Он знал это поле…
К.: И он их облетал?
М.: Да! Я разговаривал с Крючковым в доверительной обстановке, и Крючков сказал, что „я лично готовил эту операцию по указанию Горбачева“.
К.: Владимир Александрович Крючков был тогда уже в КГБ?..
М.: Да, он был председателем…
К.: Горбачев посадил Руста на Красной площади, чтобы снять маршала Соколова, министра обороны…
(Беседу на экране ТВ продолжает маршал Язов, бывший министром обороны в 1991 году, во времена ГКЧП, душой которого был Крючков.)
Язов: Но там не только Соколова сняли, но и Колдунова, Константинова и командующего 6-й армией…
К.: То есть разгром такой произошел?
Я.: Да!»
Очевидно, афера Крючкова с Рустом была не единственной его грязной интригой на верхушке советской власти в роли председателя КГБ. Она была настолько закручена Горбачевым и Крючковым, что Русту следовало бы задать вопрос: кто вы, товарищ Руст?..
Самым осведомленным человеком в андроповской команде, знающим, может быть, даже больше секретов КГБ, партии и Советского государства, чем сам Андропов, был Пал Палыч Лаптев. Он занял кабинет начальника секретариата КГБ сразу после Крючкова, переведенного Андроповым в ПГУ для задуманной им замены тогдашнего начальника разведки Мортина. На стол Пал Палыча стекались все самые важные бумаги с государственными тайнами извне КГБ, которые он докладывал Андропову. Он фильтровал и всю бумажную продукцию КГБ, которая в виде записок, справок, руководящих указаний, запросов, информаций и других бюрократических жанров исходила из стен Лубянки вовне. Он был аппаратчик до мозга костей, обладал выдающейся памятью и мог надиктовать стенографистке без минутного перерыва самый пространный документ из цековской, кагэбэшной, общественной и государственной деятельности, с проектом постановления по данному вопросу на многих страницах, да так, что бумага после него не требовала никакого редактирования или правок. Он почти сутками сидел на своем месте, даже тогда, когда Юрий Владимирович отсутствовал в здании, находился в отпуске, командировке или на лечении в ЦКБ. Мне казалось, что Пал Палыч был хорошим щитом для Юрия Владимировича, прикрывая его спину, отражая все нежелательные звонки, визиты деятелей к председателю КГБ, разгадывая интриги, которые плелись вокруг Андропова. Он был способен, в отличие от Крючкова, к глубокому анализу документов и ситуации, предвидел развитие событий и был, по моему мнению, хорошим советчиком Юрию Владимировичу в интригах на высшем кагэбэшном, партийном и государственном уровнях.
Так же как и Андропов, Лаптев был глубоко больной человек. Вероятно, у него развивались те же болезни почек, что и у Юрия Владимировича. Я мог сделать такой визуальный вывод потому, что под глазами Пал Палыча всегда чернели широкими разводами тяжело набухшие мешки.
Третьим «пишущим» членом ядра андроповской команды был Евгений Дмитриевич Карпещенко. До Отдела ЦК КПСС он работал в Румынии, неплохо знал эту страну и хорошо изучил ее язык. Еще одним редким его достоинством было совершенное владение стенографией, что само по себе, даже без других талантов, могло высоко поставить его в аппарате. Стенография позволяет чиновнику записывать в точности мнение начальства, что позволяет иметь фору перед другими, вынужденными разбирать после совещаний свои каракули.
У Карпещенко было еще одно редкое достоинство. Не секрет, что многие разведки мира держат в своих кадрах немых людей, которые издалека, по движению губ, способны записывать чужие высказывания. Опыт референтского сидения рядом с советскими высокопоставленными участниками встреч, международных совещаний коммунистических и рабочих партий и необходимость суфлировать начальству нужные тексты или передавать визуальные наблюдения выработали у Карпещенко способность говорить или шептать, совершенно не двигая губами и не напрягая мускулы лица. Эта привычка вошла у него в плоть и кровь, усугубилась длительной работой в КГБ. Ни один иностранный шпион издали никогда бы не угадал того, о чем говорит Карпещенко. Иногда на совещаниях в кабинете Пал Палыча было удивительно слышать высказывания, сделанные голосом Евгения Дмитриевича, но при этом видеть, как под его крючковатым носом узкая щель рта остается совершенно недвижимой.
В отличие от Пал Палыча, который старался общаться с человеком деликатно и часто раздвигал губы в какой-то полусмущенной улыбке, обнажая два больших резца на верхней челюсти и одновременно поглаживая ладошкой хохолок на затылке, Карпещенко любил поехидничать и поострить.
Сначала непостоянным членом команды Андропова, а затем довольно быстро признанным ее старейшинами и влившимся в ее ядро был Виктор Шарапов. Он хорошо ласкался и к начальникам, и к равным ему по положению. Юрий Владимирович обратил на него внимание, когда Виктор еще работал в газете «Правда» и несколько лет провел в Китае в качестве ее собкора. Он прилично знал китайский язык и был назначен консультантом председателя. Несколько ранее Шарапова, почти одновременно с самим шефом, из аппарата ЦК пришел в ПГУ Федор Мочульский, также китаист. Оба они принадлежали к группировке «ястребов» в советско-китайских отношениях и в таком направлении «консультировали» Юрия Владимировича.
Две группировки, «ястребов» и «голубей», сложились в верхушке высоких политических кругов Советского Союза сразу после того, как неумный Хрущев начал ссору с амбициозным Мао Цзэдуном. Самым вздорным шагом Хрущева был внезапный для китайцев и подлый по существу отношений между двумя коммунистическими сверхдержавами отзыв всех советских специалистов, помогавших строить китайскую экономику. В 60-х и 70-х годах отношения между СССР и КНР обострились до того, что на советско-китайской границе начались вооруженные столкновения. На Западе злорадствовали, строя не только теории, но и наблюдая на практике возможность войн между странами социализма.
В руководстве СССР большинство деятелей принадлежали к клану «ястребов». Их главное гнездо было свито в отделе соцстран, откуда вышел в КГБ Андропов. Юрий Владимирович не был специалистом по китайским делам, и ему требовались частые консультации по различным синологическим проблемам. В отделе соцстран на Старой площади таким экспертом оставался первый заместитель заведующего отделом Олег Рахманин. Ввиду важности советско-китайских отношений он был избран членом ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР. Это были самые высокие регалии для партийного функционера. Даны они ему были потому, что он был влиятельным предводителем стаи антикитайских «ястребов» в партийных и государственных структурах Советского Союза. Шарапов и Мочульский были далеко не последними «птенцами гнезда Рахманина». Они часто навещали его на Старой площади и были переносчиками влияния «ястребов» на Андропова и Крючкова. Были «ястребы» и среди военных руководителей, которые весьма опасались ракетно-ядерной программы КНР. «Ястребы» считали неизбежным обострение конфронтации СССР и Китая, крайне опасались намечавшегося тогда стратегического союза Пекина и Вашингтона.
В то же время во внешней разведке сохранялось еще много «голубей», которых «ястребы» не успели «съесть». Равно и в Министерстве иностранных дел большинство видных профессиональных дипломатов сохраняли трезвый подход к стратегии отношений СССР и Китая, пытались своей информацией несколько сбить синофобские чувства большинства партаппаратчиков.
В политбюро не было единства по отношению к Китаю. Брежнев, в силу ограниченности своего внешнеполитического мышления, не хотел прилагать усилия для формулирования собственной позиции по китайскому вопросу. Он колебался и чаще поддерживал ястребиный клекот на политбюро. Председатель Совета министров СССР Косыгин, напротив, был твердым сторонником «голубей». Именно он предпринял попытку разрядить обстановку советско-китайского спора и встретился для этого в Пекинском аэропорту с китайским руководителем Чжоу Эньлаем. Косыгин летел тогда через китайскую столицу с визитом в одну из азиатских стран и воспользовался случаем, чтобы провести долгую и дружескую беседу со вторым человеком в китайской иерархии.
К сожалению, эта попытка замирения успеха не имела. Она только еще больше воодушевила «ястребов» в их наскоках на возможную дружескую линию Москвы в отношениях с Китайской Народной Республикой.
Несмотря на «ястребиный» подход Мочульского и Шарапова к советско-китайским отношениям, в ПГУ, особенно в его Аналитическом управлении, которым командовал тогда молодой генерал Николай Леонов, господствовал «голубиный» курс по отношению к КНР. Особенно твердо стояли на подобных позициях сам Леонов и его аналитики-китаеведы, которые были коренными кадрами внешней разведки, а не пришлыми варягами из ЦК КПСС. Мне это было особенно заметно, когда по моей просьбе накануне заседаний политбюро, если в каком-либо из вопросов повестки дня отмечалась китайская проблематика, Аналитическое управление готовило для Юрия Владимировича материалы, справки, предложения для возможных его выступлений на партийном ареопаге. Я соглашался с заметками, подписанными Леоновым, вкладывал их в красную сафьяновую папку с надписью золотом «Политбюро». После соответствующих четвергов, когда я напрямую вкладывал «китайские записки» Леонова в папку для подготовки Юрия Владимировича к заседаниям политбюро, ко мне раза два заходили порознь Шарапов и Мочульский. Оба весьма деликатно просили консультировать у них как главных специалистов по Китаю перед ПБ бумаги Леонова, но я продолжал делать по-своему. Я не специалист в китайских или дальневосточных делах, но инстинктивно чувствовал, что стратегия ссоры с великим Китаем, проводимая Олегом Рахманиным и его сторонниками, не отвечает широким глобальным интересам Советского Союза и всего так называемого социалистического лагеря.
Видимо, в силу своего журналистски простодушного характера и идеалистических взглядов, отвращения к интригам я не сумел органически влиться в старое ядро команды Юрия Владимировича. Еле уловимыми флюидами они мне дали сразу понять, что я нежеланный пришелец, тем более что Юрий Владимирович до начала 1978 года относился ко мне по-отечески и слишком хорошо. Наверное, кое-кого в его старом окружении это беспокоило, и они начинали его ревновать ко мне. Так продолжалось четыре с половиной года. К концу 1977 года Юрий Владимирович несколько изменился в худшую сторону. Он стал суше, осторожнее, еще более закрылся. Может быть, к началу 78-го он решил, что я перестал представлять для него ценность в виде свежей головы, поскольку его взгляды внешне стали сильнее «большевизироваться» и приобретать демонстративно-показной характер преданности партии, восторга перед марксизмом-ленинизмом и лично выдающимся деятелем мирового коммунистического движения Леонидом Ильичом Брежневым.
Мои же позиции оставались либерально-«оттепельными» и если и трансформировались, то в сторону критики аппаратной Системы. Каюсь, я не стал столь вольнодумным, как диссиденты, но пороки коммунистического режима начинали все более проступать из тумана «развитого социализма» и для меня. Во всяком случае, Юрий Владимирович перестал делать пометки на моих записках и предложениях, и они возвращались ко мне девственно чистыми. А задушевных бесед, которые иногда случались раньше, почти не происходило. Что касается кагэбэшных дел, то меня к ним по-прежнему не подпускали, хотя активность в этом направлении андроповской команды стала значительно возрастать.
Не сомневаюсь, что какие-то нюансы нового отношения Андропова ко мне донеслись и до его самого близкого окружения. Во всяком случае, в середине 1978 года произошел один крайне неприятный для меня инцидент.
Однажды вечером, когда рабочий ритм несколько затих, Юрий Владимирович вызвал меня к себе. Он почему-то сидел не за рабочим столом, а сбоку стола для совещаний, что создавало атмосферу доверительности. Перед ним лежал лист бумаги.
— Садись… — сказал он мне и жестко добавил: — На тебя пришла анонимка… Читай!
Я похолодел, он подвинул мне листок и впился в меня глазами. У меня мелькнула мысль, что в анонимке написано что-то страшное, вроде того, что я в юности убил старуху-процентщицу или воровал с чужих огородов морковку, чем и занимаюсь сейчас в свободное время.
Но мои грехи, согласно анонимке, оказались значительно более легкими, с точки зрения нормального человека. Меня обвиняли в том, что я использую служебное время не по назначению (имелось в виду, что моим отдыхом было литературное творчество), что я слишком часто заказываю театральные билеты «политконтроля», а когда не могу идти сам в театр, передаю их посторонним лицам, не связанным с КГБ. В кляузе было также, что я использую свое положение, чтобы помогать многим знакомым людям по их первой просьбе, например покупая им лекарства в кремлевской аптеке, звонками по «кремлевке» в разные организации, где годами маринуют жалобы граждан. Очевидно, имелась в виду и моя работа с избирателями Юрия Владимировича, которая велась по его поручению, но в которой я не всегда спрашивал разрешения самого депутата при обращении в какие-либо учреждения для помощи его избирателям, то есть проявлял наказуемую инициативу. Но я гордился тем, что в мои часы приема по поручению Юрия Владимировича, который происходил раз в две недели в задних комнатах бюро пропусков КГБ на Кузнецком Мосту, за помощью к Андропову через меня обращалось все больше и больше избирателей, и не только из двух «его округов». Прослышав о том, что в приемной Андропова можно получить помощь, ходоки приезжали не только из Тульской области и Ступинского района Подмосковья, но и из многих городов и весей нашей страны. Доносчик инкриминировал мне и то, что среди людей, которым я помогал, далеко не все являлись сотрудниками КГБ или избирателями Юрия Владимировича. Наконец, был помянут и такой «страшный» грех, что, уходя на учебу в Академию общественных наук, я не все книги вернул в библиотеку АПН, а часть их потерял или зажал…
Я сразу понял, что анонимку писал кто-то из своих, из «дружных ребят» команды Андропова. Каждая фраза была точно рассчитана применительно к его ухудшающемуся характеру, в том числе и на проявлявшиеся у него все больше мнительность и подозрительность. Кроме того, некоторые факты были почерпнуты явно из «прослушки», а кто мог позволить себе подслушивать «кремлевский» аппарат и городские телефоны помощника члена политбюро? И вообще, кому из посторонних надо было вбить клин между Юрием Владимировичем и мною?
Я подумал и о том, что это, может быть, была неожиданная проверка, которые иногда любил устраивать своим сотрудникам Андропов и внимательно наблюдать при этом реакцию «подозреваемого».
Как раз в те годы ЦК КПСС принял очень правильное, но не исполнявшееся постановление о том, что анонимки аморальны и рассматривать их нельзя.
Все это за мгновение промелькнуло у меня в голове, и я решительно заявил Юрию Владимировичу, подвинув бумажку к нему, что все написанное в ней — чушь собачья.
— Ну что? — спросил он у меня, внимательно глядя в глаза. — Будем создавать комиссию по проверке?
— Воля ваша! — оскорбленным тоном сказал я ему. — Можете создавать хоть десять комиссий… А если вы не доверяете мне, то я сейчас же готов положить заявление об уходе! Тем более что листок, на котором это дерьмо написано, явно из запасов вашего секретариата…
Юрий Владимирович был несколько обескуражен. Может быть, это была только игра. Он встал, взял с рабочего стола папку с секретариатскими бумагами и принялся сравнивать анонимку с ними. Листы бумаги, на которой печатались документы секретариата КГБ, имели некую условность — они были чуть уменьшенного формата и цвета не чисто-белого, а отдававшего в слоновую кость. Так было придумано, видимо, в антишпионских целях.
— Смотри-ка, чего углядел! Ну, не кипятись, не кипятись! — сказал мне уже другим, более спокойным тоном Андропов. Он смял анонимку и швырнул ее в корзину для бумаг, стоявшую чуть поодаль. — Иди спокойно работай! Никакой комиссии создавать не будем, — твердо сказал он мне. — Но ты учти, как это выглядит в нашей жизни, — то ли у него шубу украли, то ли он шубу украл, ну его на хрен, лучше держаться от него подальше!..
В тот раз я вышел из его кабинета с горьким осадком в душе. Я не хотел даже и думать о том, что столь любимый мною человек мог так подло проверять меня или сразу поверить клеветническому навету. Да и в доносе этом, по существу, не было настоящих, «порочащих меня фактов», как писал про Штирлица Юлиан Семенов. Это было довольно мелко для Андропова, но, как я слышал потом, со временем стало учащаться по отношению к тем, кого невзлюбили Крючков, Лаптев и Карпещенко.
Вторую проверку он явно учинил мне года через полтора, когда я уже не работал у него, а был политическим обозревателем АПН. Но об этом чуть ниже. А теперь я хотел бы рассказать, как мы с ним расстались.
После эпизода с анонимкой я стал ощущать в секретариате какой-то холодок по отношению ко мне. Карпещенко ехидничал больше обычного, Пал Палыч как-то уел меня, сообщив, что я не так обрабатываю документы ЦК к заседаниям политбюро. Могущественный генерал Григоренко, сильно приблизившийся в последнее время к Андропову и бывший старым врагом моего отца, вдруг торжествующе стал посматривать на меня в приемной при случайных встречах и на совещаниях. Я относил это к тому, что он выражал мнение генеральских кругов КГБ, крайне недоброжелательных к моему «писательству». Ведь даже своего прямого начальника Цвигуна они презрительно за глаза называли «писателем». Я думал, что Григоренко со товарищи усиленно кляузничает на меня Андропову по поводу того, что я не только не прекратил писать беллетристику после первого романа, но взялся и за его продолжение. Тем самым я подтверждал, что не желаю отдавать все свое время службе шефу, а имею еще какие-то амбиции.
Я ощущал, что вокруг меня зреет интрига, но разрушить ее я не умел и не хотел, ибо для этого надо было выбрать унижение и смирение. О том, что эта интрига становится очень опасной для меня, я понял из якобы случайного высказывания в моем кабинете одного из офицеров группы «Особая папка», который ко мне, как я чувствовал, неплохо относился.
Володя М. вдруг ни с того ни с сего рассказал мне, как враждующие между собой сотрудники КГБ расправляются друг с другом. Нет, они не стреляются на дуэли из табельных пистолетов «макаров», не бьют врагу в спину кинжалом из-под плаща. Рыцари «железного Феликса» действуют чекистскими методами 1937 года. Они тихонько крадут у ненавистного им человека, при подходящем случае, служебный документ с грифом «секретно». Иногда это делают, взяв у него по якобы служебной необходимости такую бумагу почитать, и «забывают» расписаться в соответствующей амбарной книге, где она по-прежнему числится за ненавистным соперником или коллегой. Разумеется, такую операцию тщательно готовят, иногда не один месяц, но всегда с крайне плачевным для врага результатом. При первой же проверке секретчиков — хранителей бумаг оказывается, что документ «висит» не на том, кто его взял почитать, а, например, на его шефе. Сразу убиваются два зайца: человек, расписавшийся за секретную бумагу и не представивший ее из своего сейфа по первому требованию, идет под трибунал и получает несколько лет тюрьмы за утрату документа с грифом «секретно» или «совершенно секретно». За словечко «совершенно» судьи добавляют пару-тройку лет. Приговор обжалованию не подлежит.
Второй убитый заяц — это вполне конкретная вакансия, освободившаяся после ареста того, кто «утратил бдительность».
Я тогда не сразу сообразил, почему Володя рассказывает мне о такой грязной технологии чекистско-мафиозной вендетты. Понял я это лишь спустя несколько месяцев, когда ушел от Андропова подобру-поздорову. Очевидно, офицер из группы «Особая папка», который носил документы в самые высокие кабинеты на Лубянке, слышал что-то о готовящейся мне западне и решил столь неформальным способом предупредить о ней. Хотя я тогда этого и не понял, но бдительность усилил и перестал давать коллегам по секретариату даже под расписку в особой книге почитать материалы ЦК КПСС из моего сейфа. Третий звонок перед возможной драматической развязкой моей работы «под крышей» Лубянки прозвучал из уст самого Юрия Владимировича в конце февраля 1979 года. Он вызвал меня к себе в кабинет и был довольно мрачен. Место мне было предложено возле рабочего стола, за приставным столиком, что означало формальный характер беседы.
— Я хочу, чтобы ты перешел на другую работу… — без предисловий начал он сухим тоном. — На меня давят члены коллегии и некоторые генералы в связи с тем, что ты в служебное время пишешь романы…
Я молчал и не считал нужным доказывать ему что-либо. Видимо, он принял решение, и суровый тон при слабости его аргументации говорил, что он сердится сам на себя.
— Я предлагаю тебе для начала надеть полковничьи погоны, которые тебе может утвердить коллегия по моему представлению, — продолжил он, отводя глаза в сторону, — поучиться на двухмесячных курсах повышения квалификации работников ПГУ, которые проходят партийные работники, съездить затем куда-либо резидентом на генеральскую должность, получить генерала и стать заместителем начальника разведки с большой перспективой, — предложил он мне.
Зная ревнивый и подлый характер Крючкова, который, конечно, постарается задвинуть меня куда-нибудь подальше от Андропова, и не желая вместе с погонами надевать хомут военной дисциплины, я отказался от этой высокой чести.
Юрий Владимирович помрачнел и насупился. Он не любил, когда ему отказывали. С минуту он подумал и сделал другое предложение.
— Хочешь, я позвоню Громыко, и мы пошлем тебя советником-посланником в приличную страну? — спросил он и добавил: — Получишь высокий дипломатический ранг. Я сам начинал восхождение с такой должности, а тебе сейчас только сорок шесть лет…
Я поблагодарил его за интересное предложение, но сказал, что совсем не рвусь за границу, что хотел бы остаться дома и заниматься творчеством. Тем более что у меня дочь учится в институте, и не хотелось бы лишать ее родительского присмотра.
— Я знаю, — сказал Юрий Владимирович. — Мне все доложили… Она хорошая девочка, и тебе не надо беспокоиться… Но раз ты не хочешь за границу, то другое тебе может предложить только Иван Капитонов. При этом учти, что в нынешних условиях я не могу добиваться для тебя места, соответствующего твоему статусу заместителя заведующего отделом аппарата ЦК. Как только я выскажу что-либо подобное, все помощники членов политбюро, которые внимательно следят за перемещениями своих коллег, начнут нашептывать своим шефам, что Андропов хочет взять власть и начинает расставлять свои кадры…
Я заочно знал секретаря ЦК КПСС по кадрам Ивана Васильевича Капитонова, поскольку дружил с его помощником Павлом Александровичем Смольским, и решил отдать свою судьбу в его руки.
Андропов снял трубку телефона АТС-1 Кремля, набрал номер Капитонова, поздоровался с ним и сообщил, что его помощник по политбюро Синицин хочет перейти на другую работу.
— Иван Васильевич! Посмотри, что у тебя там есть подходящего… — любезно сказал он Капитонову, — Синицин зайдет к тебе…
Я знал, что отношения Капитонова и Андропова складывались не лучшим образом. Юрий Владимирович считал Капитонова дураком и почти не скрывал этого. Во всяком случае, когда Юрий Владимирович стал генсеком, он взял секретарем по кадрам Лигачева, отправив Капитонова на пенсию. После разговора с Иваном Васильевичем Андропов постарался несколько оправдаться в моих глазах:
— Но ты выбирай у Ивана только то, что тебе понравится… Если надо, я поддержу…
Капитонов предложил мне сначала должность заместителя министра высшего образования. Но когда я узнал, что вакансия эта — по техническим вузам, то отказался наотрез, не будучи технарем или партийным организатором, который может взяться за любое дело. Я был журналистом, историком, кандидатом философии и хотел стать профессиональным писателем. Поэтому стал ждать, когда появится какая-либо работа, связанная с журналистикой или литературой.
Секретарь ЦК по кадрам не замедлил проявиться снова. Примерно через неделю он позвонил мне и сообщил, что, оказывается, в загашнике ЦК есть две очень симпатичные для меня должности. Одна — политический обозреватель в ранге члена правления АПН, а другая — также политобозреватель высшего ранга, но в «Правде». По тем временам это была самая желанная для любого журналиста работа. Во-первых, политобозреватель был подчинен прямо председателю правления АПН или соответственно главному редактору «Правды». Иметь только одного начальника всегда в России было большой удачей. На Лубянке такая удача мне сопутствовала. Во-вторых, по этой должности полагались все блага, даваемые номенклатуре. В-третьих, в год предоставлялись две-три творческие командировки за рубеж и сколько угодно по нашей стране.
Поскольку я уходил на учебу в Академию общественных наук из агентства печати «Новости», проработал там до этого пятнадцать лет, хорошо знал коллектив, я выбрал АПН, хотя «Правда» была престижней. Но мне не нравился восторженно-партийный стиль газеты. Для меня он был одиозным, особенно после почти шестилетней ежедневной работы с документами ЦК КПСС. Кроме того, я не знал почти никого из редакции и не хотел попадать в круг неизвестных мне отношений между людьми в руководящей верхушке. Каждый из них был связан прочными незримыми нитями с кем-то из аппарата ЦК КПСС, и вообще «Правда» считалась чуть ли не отделом этого аппарата.
Итак, весной 1979 года Юрий Владимирович крепко пожал мне на прощание руку и просил звонить, а также заходить. Сказал, что если я потребуюсь, то он пригласит меня сам.
Такое приглашение поступило примерно через год, весной 1980-го. Я до сих пор не могу понять, действительно ли Андропову потребовались мои соображения по Польше, куда я успел съездить за тот год раза три в журналистские командировки. Именно в начале 80-го года стала зарождаться «Солидарность», которая очень беспокоила КГБ. Я был в Гданьске сразу после открытия там памятника рабочим, погибшим в день столкновения забастовщиков с силами безопасности. Памятник впечатлял своей мощной силой. Даже его материал, нержавеющая сталь, служил образом потенциальной мощи людей, расправивших свои плечи и сбросивших гнет аппарата и государственных чиновников, в том числе и из госбезопасности. Видел я и Леха Валенсу, обратил внимание, как какие-то люди в толпе вокруг него дирижировали его жестами и суфлировали ему речи. Но он рос на глазах и становился ярким политиком.
С другой стороны, думаю, это могла быть проверка моих настроений, которую решил учинить Андропов. Возможно, ему продолжали обо мне наушничать недоброжелатели в КГБ. Кое-кто считал, что я обижен на Юрия Владимировича и могу высказывать недовольство, а также делать критические замечания в его адрес. Такая критика из уст бывшего политического помощника Андропова, да еще если ее распространять в высоких кругах, где у Андропова было в тот момент особенно много недругов, могла негативно повлиять на его продвижение к власти, которое началось уже тогда. Анализируя некоторые вопросы знакомых и «друзей», я понимал, что ко мне и моей семье подсылали агентов, которые выспрашивали о наших настроениях по отношению к Юрию Владимировичу. В АПН я «просек» несколько провокационных вопросов «секретных сотрудников» на эту тему. Продолжалась активная возня вокруг моей персоны. Отдельные сигналы об этом поступали от моих приятелей, оставшихся на Лубянке и в Ясеневе.
Во всяком случае, весной 1980 года в мой кабинет в АПН позвонил Женя Калган и сообщил, что Юрий Владимирович хотел бы встретиться в субботу вечером.
— Свою «Волгу» ты можешь оставить у первого подъезда, — сказал Калган, — прапорщики будут предупреждены…
В назначенный час я поднялся в кабинет Андропова и тут же был к нему впущен. Он сидел за рабочим столом в глубине комнаты и был плохо виден из-за слабого освещения. У Юрия Владимировича были больные глаза диабетика, и даже в помещении он носил темные очки, предохраняясь от сильного света.
Я приблизился к письменному столу и увидел, что из-за него мне навстречу еле-еле поднимается какой-то незнакомый человек. Но это был Юрий Владимирович, и как же он изменился за минувший год!
Он протянул мне для пожатия руку. Раньше, еще год тому назад, его ладонь была крепкой, он энергично сжимал ладонь того, кого приветствовал. Теперь его ладошка была слабой, потной и горячей. Такую руку было страшно сильно сжимать, и он благодарно взглянул на меня, когда я только прикоснулся к ней, а не пожал крепко, как делал это раньше.
Он очень сильно похудел, и его темно-синий костюм, всегда такой элегантный, висел теперь на нем как на вешалке. Лицо было нездорового желтого цвета, щеки ввалились. На голове осталось значительно меньше волос, чем было раньше, а на пергаментной коже, обтягивающей череп под ними, пошли большие старческие коричневые пятна. Голос его был тих и слаб.
— Что-то ты забыл меня, Игорь… — почти прошептал он и, опираясь на руки, тяжело сел за стол для совещаний. Было видно, что каждое движение давалось ему с трудом. Но глаза за очками все так же блестели, как у молодого. Ладони он спрятал под стол. За много лет до этого он рассказывал мне о каком-то деятеле и дал выразительную деталь: пальцы рук у того сильно дрожали, «паркинсонили», то есть демонстрировали симптомы болезни Паркинсона, как определил Юрий Владимирович, от неуемного желания власти.
«Господи, — подумал я. — Эк тебя скрутило, дорогой мой человек… И пальцы, наверное, „паркинсонят“, раз ты их так спрятал…»
Юрий Владимирович уловил мое душевное сочувствие его болячкам и решил немного пооткровенничать. Он, видимо, уже получил подробную информацию о том, что я не сплетничал о нем со своими друзьями, не проявлял недовольства тем, что выпал из чиновничьей обоймы, а наслаждался своей творческой работой.
Андропов поведал мне, что его состояние резко ухудшилось после секретной поездки в Афганистан, где он побывал с инспекцией в январе 1980 года.
— Со мной возили туда, как ты знаешь, и воду, и еду, и повара… — рассказывал он тихим голосом, словно и говорить ему было трудно. — Но не убереглись… Наверное, какой-то ядовитый аэрозоль впрыснули в атмосферу комнат, где я жил… Я упал без сознания и несколько дней находился в таком состоянии… Еще и теперь не пришел в себя окончательно…
Мне было очень жалко шефа, я порекомендовал ему какие-то настои трав. Он пропустил мои рекомендации мимо ушей и перешел к делу. Действительно, его интересовали мои личные впечатления о Польше, Валенсе. В один из разов я ездил туда на семинар газеты «Политика», где встречался и беседовал с польским публицистом и политиком, главным редактором этой газеты Мечиславом Раковским. Он был известен Москве тем, что тайно поддерживал бунтарский профсоюз «Солидарность» и в этом же духе воздействовал на первого секретаря ЦК ПОРП Эдварда Герека, министра обороны генерала Войцеха Ярузельского. Ситуация в Польше явно накалялась. В августе — сентябре того же 1980 года в стране разразился острый социально-политический кризис. Андропов, разумеется, имел подробную, но, я думаю, не совсем объективную информацию от Крючкова, хотя в Варшаве работал представителем КГБ очень опытный и умный старый разведчик генерал Виталий Григорьевич Павлов. Но Крючков не доверял Павлову, по-своему подавал и комментировал шифровки представителя КГБ председателю, будучи весьма оптимистично настроен по поводу положения в ПНР. Так хотелось Андропову, и начальник разведки подстраивался к желанию Юрия Владимировича видеть польскую партию сплоченной и крепкой, чего на самом деле не было.
Я мог нарисовать польскую картину шефу только с точки зрения политического обозревателя, не получая конфиденциальной информации, а основываясь на открытых источниках и беседах с друзьями — советскими корреспондентами в Варшаве. Беседа с Андроповым длилась около часа, что само по себе было редко для вечно занятого Юрия Владимировича. Я снова почувствовал его отеческое отношение к себе.
Он поблагодарил меня за встречу, снова просил звонить и заходить, но больше живым я его не видел. Только один раз после этого посещения Лубянки мне удалось поговорить с ним по «кремлевке». Это было в те дни, когда по всей Москве милиция и «общественность» ловили в банях, кинотеатрах, магазинах «отлынивающих» от работы трудящихся, прогульщиковстудентов и прочую свободную публику. Я тогда позвонил ему и сказал, что это не политика, а скверный анекдот. Он спросил, о чем я говорю. Я рассказал. Юрий Владимирович заявил, что он впервые об этом слышит и что даст команду устранить перегибы. Говорил он вроде искренно, но я боюсь, что информация об этом безобразии у него все-таки была и он ждал реакции народа. Она была возмущенной и недоумевающей…
В тот день, когда я последний раз вышел из его кабинета, меня пригласил в свою комнату Лаптев. У нас с ним было одно незаконченное дело. Когда я уходил от Андропова, то сдавал Лаптеву по описи комнаты «Особая папка» все документы политбюро, числящиеся за мной. Но до этого я несколько раз сообщал начальнику секретариата, что из всей огромной груды бумаг в моем сейфе и в комнате «Особая папка» две или три находятся у Юрия Владимировича. Андропов брал их у меня посмотреть, и, естественно, я не взял у него никакой расписки в получении. Он мне их так и не вернул — забыл или сделал это сознательно. Я вспомнил при той передаче дел генералу Лаптеву рассказ Володи М. о способах наказания противников в КГБ. Но тогда я не мог предположить, что Андропов или Пал Палыч сделали это вполне преднамеренно, ибо это было бы очень подло.
Теперь начальник секретариата, смущенно улыбаясь, сообщил мне, что не надо беспокоиться, он получил эти документы из личного сейфа Юрия Владимировича и снял мою «потерю» с контроля. Я буркнул ему что-то вроде «А я и не беспокоился…». На самом деле я действительно не боялся, хотя и не был уверен в Пал Палыче. Но у КГБ, разумеется, если бы была выражена санкция Андропова наказать меня, были и без того длинные руки. Так что эти бумаги погоды не делали, хотя поводом к преследованию могли послужить.
Но когда я, выйдя из первого подъезда здания на Лубянке, осознал, что произошло, то понял: целый год Лаптев по поручению Юрия Владимировича держал меня на крючке. Если бы я стал негативно высказываться о шефе в кругу знакомых и портить его реноме, то агентура немедленно донесла бы это до Лаптева и он послал бы меня под трибунал, зная, что «пропавшие» бумажки спокойно лежат в сейфе председателя КГБ…
Мысленно я еще раз пожалел Юрия Владимировича. Ведь не только он воздействовал на свое окружение характером и личным примером, но и команда влияла на него. Портился его характер, обратной связью усиливалось давление на него негативных сторон характеров людей, его окружавших. Было ясно, что он очень тяжело болен и, по сути дела, стал инвалидом. Я не знал тогда, что за полгода до смерти у него отказали почки, плохи были сердце и сосуды, которые разъедал диабет.
Я помнил его еще крепким и относительно здоровым. Правда, у него на письменном столе всегда стояли два кувшинчика сока — клюквенного и лимонного — и трехсотграммовая бутылочка минеральной воды с курорта Трускавец, где успешно лечились почечные больные со всего Советского Союза. Это Валя Архипов пользовал его природными лекарствами. Ему долго удавалось держать Юрия Владимировича в почти здоровом состоянии. Во всяком случае, он каждый вечер по возвращении на дачу делал десять тысяч шагов по парку. Его личный врач совершенно резонно считал, что энергичная пешая ходьба поддерживает организм лучше, чем бег трусцой, который разбивает суставы, или плавание в бассейне, вызывающее попадание воды в нос и соответствующие этому болезни. Кстати, и нос Юрия Владимировича был также не совсем здоров. В нем было что-то не так устроено, и из-за этого его речь до 1973 года была несколько гнусавой. Но он храбро сделал болезненную операцию на носовой перегородке, для того чтобы, выступая публично, что ему теперь предстояло делать весьма часто как члену политбюро, не вызывать насмешки широкой партийной, кагэбэшной и беспартийной публики невнятной речью в нос. Операция прошла хорошо, и Андропов после нее заговорил звучным и ясным голосом.
Но выскажу еще раз свое мнение об общей картине его здоровья. До конца 70-х годов Юрий Владимирович был полностью, даже чрезмерно, не по годам, работоспособен. Отдыхал он как вполне нормальный человек — поздним летом две недели в Крыму и две недели на Кавказских Минеральных Водах. Приезжал он с курорта загорелым, посвежевшим, очень бодрым.
Свой зимний отпуск — две недели ближе к весне, полагающиеся ему как члену политбюро, — Андропов проводил в особом отделении Кунцевской больницы, где проходил диспансеризацию и принимал некоторые лечебные процедуры. Я регулярно отвозил ему туда самые важные документы политбюро и видел вполне крепкого и румяного человека. Каких-либо следов тяжелых недугов у него не было видно. Когда я приезжал к нему туда в 70-х годах, он принимал посетителей и работал с документами в кабинете, одетый в обычный костюм, белую рубашку с галстуком. Только на ногах были закрытые домашние кожаные тапки.
Его личные апартаменты находились в первом трехэтажном корпусе, стоящем по левой стороне проезда от главных ворот Кунцевской больницы. Симметрично, через клумбу, располагался второй такой же корпус, в котором было детское отделение. На третьем этаже все было так, как в городской квартире, но оформлено безвкусно, по-казенному. За первыми тремя комнатами — гостиной, столовой и кабинетом с телефонным пультом — была белая больничная палата-спальня с капельницей и какими-то медицинскими приборами. Далее шли медицинские помещения для процедур, аппаратов и врачей.
О том, что было с Юрием Владимировичем после 1980 года, когда я ужаснулся, увидев его, судить не могу. Однако во время работы в ГДР в конце 80-х годов, когда Андропова уже не было на этом свете, из первых уст слышал рассказ видного немецкого медика, пытавшегося заочно помочь генсеку Андропову. Профессор Мебель, шеф урологической клиники широко известной берлинской больницы «Шарите», был сыном немецких антифашистов, бежавших в 30-х годах из гитлеровской Германии в Советский Союз. Мальчик окончил десятилетку в Москве. Когда началась Великая Отечественная война, юноша пошел на фронт и вернулся после Победы живым и здоровым. Он окончил медицинский институт в советской столице, поучился в адъюнктуре и защитил кандидатскую диссертацию по урологии.
Еще в молодых годах он стал главным врачом республиканской больницы в Таллине и пользовался большим весом в медицинских кругах. Однако именно в это время формировалась наука, в том числе и медицинская, в недавно созданной Германской Демократической Республике. Советские власти, желая укрепить свои позиции в ГДР, решили помочь молодой республике кадрами, особенно теми, кто вырос в новом поколении антифашистов, детьми старых немецких коммунистов. Профессора Мебеля решили отправить в Германию. Но там его никто не ждал с распростертыми объятиями. Он много трудился, вел научную работу по своей специальности и добился признания в мировой медицине.
Как-то накануне Дня Победы я получил из АПН задание подготовить очерк или интервью с каким-нибудь видным немцем, принимавшим участие в войне на нашей стороне. Немецкие друзья вывели меня на профессора Мебеля, и я явился по его приглашению в гости. Мы разговорились. Я рассказал этому симпатичному человеку, что когда-то работал с Андроповым. Реакция Мебеля была неожиданной.
— А я пытался его лечить… — сказал вдруг профессор урологии.
Далее он сообщил, как было дело.
Примерно за год до смерти Юрия Владимировича шеф урологической клиники «Шарите» получил из Москвы, через советского посла, запечатанный сургучом и с грифом «совершенно секретно, вскрыть только лично адресату» толстый пакет. В пакете было письмо от руководства 4-го Главного управления при Минздраве СССР с просьбой заочно поставить диагноз и предложить стратегию лечения человека, который был обозначен как «неназываемый пациент». В пакете также была пухлая книжка истории болезни. Такое бывает в случаях, когда медики какой-то страны хотят тайно проконсультироваться у своих зарубежных коллег по поводу очень высокопоставленных персон, как правило глав государств.
Профессор Мебель рассказал, что он мгновенно вычислил «неназванного пациента». Это был Андропов. Немецкий уролог с мировым именем, прочитав историю болезни, пришел в ужас от негодных, по его мнению, методов лечения. Хорошо зная верхний слой своих московских коллег, профессор Мебель предположил, что урологом, назначившим определенно, по его мнению, негативный для Андропова курс лечения, был главный уролог 4-го Главного управления профессор Л. Профессор «Шарите» предложил лечащим врачам «неназванного пациента» свою, совершенно другую, чем у профессора Л., методику лечения.
— В нежелании принять мои предложения, — горько сетовал немецкий профессор, — было видно бюрократическое упрямство главного уролога лечебного учреждения Кремля. Даже начальник Лечсанупра, как раньше называлось 4-е Главное управление, при всей его власти, не мог отменить рекомендации профессора Л., хотя, может быть, и чувствовал их ошибочность. Кондовое недоверие к иностранцам, возможно, перевешивало сомнения в правильности методов, предложенных многократно проверенными, своими доморощенными специалистами.
Берлинский профессор хорошо знал, что говорил. У него было множество друзей из числа советских коллег-урологов. Он получал от них достоверную информацию об уровне развития урологии в СССР, спорах представителей различных школ в науке, господстве одной из них, глава которой был главным урологом правительства, и сопоставлял все это с достижениями урологии в Германии и других странах. У меня самого перед командировкой в ГДР в 1986 году было резкое столкновение с профессором Л. Я воочию узнал его грубость, упрямство и мстительность. Поэтому я целиком поверил профессору Мебелю. Но это уже другая тема…
— Я очень хотел бы ошибиться, — подвел итог своему рассказу немецкий профессор, — но боюсь, ваша бюрократическая Система убила своего самого выдающегося представителя…
Как и многие люди моего поколения, я иногда задаюсь вопросом: что было бы, если Андропов умер не так рано?
История не терпит сослагательного наклонения. Смертью Андропова она поставила траурную точку в развитии советской супердержавы, псевдореального социализма на одной шестой части суши. Неясность контуров общества, которое было построено в СССР, отмечал сам Андропов в статье, опубликованной незадолго до смерти в теоретическом органе ЦК КПСС «Коммунист». Все остальное после него — потуги аппарата во главе с Черненко и Горбачевым — было только агонией коммунизма. Никакие Горбачевы, Крючковы, Янаевы, Стародубцевы и Шенины не могли удержать падения Системы в пропасть. А Андропов? Что он предполагал сделать со страной и народом? Был ли он последним большевиком или первым провозвестником настоящей социалистической весны?
Андропов был убежден в том, что нельзя резко перекладывать руль государственного корабля. Это нужно делать медленно и постепенно, иначе корабль будет опрокинут ветром перемен. Старый волжский матрос, встав у руля Советского Союза, прикидывал, что курс можно менять не более чем на три румба (около десяти процентов) в год. Он догадывался, что судьбой ему отпущено немного времени. Сколько? Не знает никто. Фактически ему удалось поработать на высшем посту в стране только десять из пятнадцати месяцев после избрания его генсеком. Я думаю, что последние пять или шесть месяцев были временем мучительного физического умирания. Хотя его мозг и продолжал в таком состоянии работать, но реально руководить партией и страной он уже не мог. Круг его делового общения сузился до трех-четырех человек.
Посмотрим, в каком направлении вели решения, принятые по его указаниям. Это закон «О трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предприятиями, учреждениями, организациями». Постановления о мерах по ускорению научно-технического прогресса; о дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений; о соблюдении договорных обязательств по поставкам продукции; о ходе подготовки экономического эксперимента по расширению прав предприятий в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению их ответственности за результаты работы… В этом курсе явно просматривается тенденция к повышению дисциплины и ответственности снизу вверх и сверху вниз. А это всегда было первоначальным условием успеха.
Став генсеком, Юрий Владимирович попытался начать серьезную борьбу с пьянством, примерно в том скандинавском духе, о котором мы с ним не раз говорили. Он даже дал особое поручение по этому вопросу главе Комитета партийного контроля. Тот должен был всесторонне рассмотреть эту проблему и подготовить проект решения Секретариата и политбюро. Но партийные аппаратчики, сами не большие противники зеленого змия, практически замотали это указание нового генсека. Только после смерти Андропова и его наследника Черненко Горбачев и Лигачев по-дурацки провели антиалкогольную кампанию, только скомпрометировав коренное для Советского Союза дело.
Результаты наведения Андроповым только элементарного порядка в стране не замедлили сказаться. В 1983 году объем промышленного производства вырос на 4 процента против 2,9 за предыдущий, 1982-й. Производительность труда возросла на 3,5 процента, национальный доход — на 3,1 процента по сравнению с предыдущим годом…
Я думаю, что Андропов до последних дней конструировал модели социализма, подходящие Советскому Союзу. Перед ним были достоинства и недостатки югославского социализма, чехословацкого социализма «с человеческим лицом», венгерского «гуляшного социализма». Тогда еще не было великолепных плодов экономической политики правящей Коммунистической партии в Китае…
В этой связи я хотел бы обратить внимание на тесные дружеские отношения Юрия Владимировича с президентом Чехословакии Густавом Гусаком и главой Венгрии Яношем Кадаром. Великий конспиратор Андропов и в этом показал себя. Одна из последних его встреч с зарубежным деятелем была совершенно конфиденциальной. Он долго беседовал с глазу на глаз с Яношем Кадаром в присутствии только переводчицы венгерского руководителя. О факте этой встречи сообщала печать, но не было ни одной строчки о том, что обсуждали друзья и соратники. Учитывая особую любовь Андропова к Венгрии и венгерскому опыту, его старую личную дружбу с Яношем Кадаром, беседа эта имела явно не протокольное, а принципиальное значение для будущего всего социалистического содружества наций.
Если мы вспомним, что в Венгрии было великолепно поставлено сельское хозяйство, в стране работали мелкотоварные частные производители, существовал частный банковский сектор, была развита сеть услуг, основанная на частной инициативе, был почти свободный выезд граждан за рубеж, то беседа Андропов — Кадар наводит на серьезные размышления… К тому же я не могу не отметить, что Юрий Владимирович постоянно прикрывал от нападок на советском политбюро и в консервативных СМИ СССР венгерский опыт реформ. Он явно намеревался вести и Советскую страну в том же направлении. У Андропова вызревали далеко идущие намерения в общественной и экономической сферах, политике и международных отношениях. Но тяжелая, давящая инерция движения огромного государственного корабля под названием «СССР» не дала осуществиться его главной мечте — изменению жизни народа в лучшую сторону.
Андропов — умер. Черненко — умер. Последний генсек Горбачев и председатель КГБ Крючков вкупе с президентом Ельциным успешно погубили и похоронили Союз Советских Социалистических Республик. Потом было двенадцать лет реформ, превративших в руины все стороны жизни государства и духа народа. Тремя источниками и тремя составными частями гибели Советской империи стали ложь, коррупция и национализм.
Многие сейчас с глубоким пессимизмом смотрят в будущее новой России. Ибо три названных главных порока коммунистической Системы, уничтожившие ее изнутри, не только не преодолены, но еще более усугублены всеми ветвями нынешней российской власти. Ложь продолжается. Коррупция растет. Национализм приобретает экстремистские и террористические формы. Полностью оправдывается емкая формула Сталина: «Кадры решают все!»
Действительно, все решает засаленная и истрепанная за пятнадцать «демократических» лет колода руководящих, бывших номенклатурных карт, перекладываемых в виде пасьянса «власть и бизнес в России». Здесь и коррумпированные чиновные «шестерки», и красные коммунистические валеты-перевертыши, и короли нефти, газа, стали, химии, и финансовые тузы-олигархи, и даже джокеры, один из которых известен в обществе под кличкой «Миша — два процента», а другой — «Береза»…
Никто не выпадает из этой колоды, изначально истрепанной игроками по имени «Семья».
Только сейчас подул свежий ветерок, который слегка шевелит карты этого пасьянса.
Глядя на старых картежников, возникает сакраментальный вопрос: не когда мы будем жить лучше, а сколько еще продержимся?..