Сильвия

Синклер Эптон Билл

КНИГА ТРЕТЬЯ

 

 

1

Сильвия вернулась в Нью-Йорк, где ей надо было еще сделать кой-какие покупки. Кроме того, в Нью-Йорке ее ждала Селеста, чтобы поездить с сестрой по театрам, по магазинам, купить новую шляпу, накладные букли, конфеты. Селеста проведала уже про знакомство Сильвии с ван Тьювером и, как она высказалась, «убийственно волновалась», – так ей хотелось знать подробности. Сильвии едва удалось остановить поток ее вопросов: «Какой он, Сильвия? Красивый? Высокий? На кого он похож?!» И Селеста не могла понять и надивиться равнодушию Сильвии и ее безучастным ответам.

Старшая сестра только здесь, в Нью-Йорке, почувствовала, какая большая перемена произошла в ней за последние две недели. Селеста казалась ей такой светской, уверенной в сравнении с ней самой, и бесстыдно жестокой в своем увлечении светскими делами. Неужели она, Сильвия, могла бы когда-нибудь «убийственно волноваться» по поводу жизни миллионера или дорогих нарядов миллионерш. Сестра ее очень выросла за последние месяцы. Сильвия прямо не узнавала ее временами, столько спокойного самообладания было у этой девушки, столько уверенности в себе и в своих представлениях о жизни. Сильвия невольно украдкой поглядывала на нее за завтраком и с удивлением думала: «Неужели это моя маленькая сестренка?»

Сильвия пыталась вычеркнуть из памяти миллионера, но совершенно избавиться от мыслей о нем было не так-то легко. Й он не преминул вскоре напомнить ей о себе. Устав от езды по магазинам и визитов, она прилегла отдохнуть после завтрака, когда, к ее удивлению, ей подали письмо со штемпелем известного здешнего отеля. Едва взглянув на конверт, она узнала прямой почерк ван Тьювера.

«Дорогая мисс Кассельмен, – гласило письмо, – я знаю, вы рассердитесь, когда узнаете, что я поехал в Нью-Йорк вслед за вами. Я могу только просить вас о сострадании ко мне. Вы взвалили на меня непосильное бремя презрения. И если я рано или поздно не заслужу вашего уважения, я не в силах буду жить дальше. Я хочу добиться только вашего уважения и обещаю вам ничего другого не добиваться и ни о чем другом не помышлять. Какой бы дурной человек я ни был, вы не можете отнять у меня надежду на то, что я могу стать лучше когда-нибудь».

На такую просьбу Сильвия, конечно, не могла ответить отказом. Напомнив ей о сострадании, он коснулся ее слабой струны, потому что она жалела всех страдающих и жалела, не рассуждая, заслуживают ли они жалости или нет.

У нее сжалось сердце, когда она увидала его. Он похудел, глаза лихорадочно блестели. Этот безукоризненно светский человек, образец хорошего тона и вкуса, стоял перед нею, как провинившийся школьник, не смея поднять глаза.

– Это великодушно с вашей стороны, что вы приняли меня, – заговорил он тихим голосом. – Я хотел бы объяснить вам кое-что. Я много думал о том, что вы сказали мне. Я только об этом и думал эти дни. Я становился на вашу точку зрения. Я знаю, что произвел на вас впечатление чудовищного эгоиста, себялюбца. Ваше презрение жгло меня, как огонь. Я не в силах жить дольше с этим чувством в душе и должен доказать вам, что вовсе не такой дурной человек, каким показался вам. Я бы хотел, чтобы вы уяснили себе мое положение и как трудно мне быть самим собою.

Он замолк. Сильвия заметила, что он мнет в руках свою шляпу, как растерявшийся мальчик.

– Я бы хотел, – продолжал он, – чтобы вы поняли меня, выслушали меня, – простите мою назойливость…

– Говорите, мистер ван Тьювер, – мягко сказала она.

– Если бы вы только знали, какую роль в моей жизни играет полученное мною воспитание. Вы меня ненавидите, это ясно. Но вы первый человек, который взглянул на меня иными глазами, не как на обладателя миллионов. Люди, которых я встречал до вас, ни на мгновение не забывали о моих деньгах, и я всегда чувствовал это. С тех пор как я помню себя, все подходили ко мне уже с предвзятой мыслью, все – и мужчины, и женщины – расценивали меня известным образом. И только вы, вы первая…

Он остановился, видимо ожидая от нее поощрения и поддержки. Она спокойно смотрела ему в глаза.

– Чем же именно я удивила вас?

– Вы… но вы, быть может, рассердитесь на меня? – нерешительно произнес он.

– Нет, нет, говорите совершенно откровенно!

– Вы отвергли мое предложение, мисс Кассельмен…

– А вам, конечно, и в голову не приходило, что какая-либо женщина может вам отказать?

– Нет, – тихо ответил он.

– Что за мир? – прошептала Сильвия после долгой паузы. – Какой ужас! Да, я осуждала вас, но ведь вы только часть известного общества, а это общество я ненавижу всей душой.

– Да! Да! – воскликнул он, и в глазах его блеснул луч надежды. – Это ужасный мир! И я хотел бы, чтобы вы помогли мне уйти из этой среды и стать иным человеком, который не внушал бы вам презрения. Я прошу у вас только немного внимания, помощи и совета. Я не буду даже домогаться вашей дружбы. Я знаю, что недостоин ее. Верьте, мне мучительно стыдно при одном воспоминании о том, что я делал вам предложение.

– Ну, что же… – ответила Сильвия, улыбаясь, – вы выразили мне этим ваше доверие…

Но ему было не до шуток. Он приехал к ней в состоянии отчаяния, бичевал и унижал себя перед нею и увлек Сильвию своей горячей исповедью. Она поспешила уверить его, что изменила мнение о нем и что он может писать ей о борьбе с самим собою и о своих надеждах. Когда-нибудь они встретятся опять и, может быть, станут друзьями.

Они продолжали еще разговор на эту тему, когда Сильвии подали телеграмму. Она быстро распечатала ее. Ван Тьювер видел, что она побледнела, как смерть.

– Ах! Ах! – со стоном вырвалось у нее. Она вскочила со своего места. Он тоже встал.

– Что случилось? – спросил он.

Но она не слышала его слов. Она стояла посреди комнаты и, ломая руки, шептала: «Папа! Папа!» Потом растерянно оглянулась и вскрикнула:

– А тетя Варина ушла! Я не знаю, где она. Это задержка на несколько часов.

– Что случилось? – настойчиво повторил ван Тьювер.

Она протянула ему телеграмму, и он прочел: «Приезжай немедленно. С ближайшим поездом. Никакой отсрочки ни в каком случае. Отец».

– Он болен. Быть может, умер уже, и я никогда больше не увижу его! О, папа! – Сильвия стонала и плакала, совершенно забыв о присутствии чужого ей человека.

– Но послушайте… – сказал он. – Ведь телеграмма подписана вашим отцом?

– От меня скрывают правду. Подписали так, чтобы успокоить меня.

– Но какое же основание предполагать это?

– Он был болен. Мне писали еще в Бостон, чтобы я скорее вернулась домой. Если бы не случилось несчастье, мне не прислали бы такой телеграммы. Ах! И тетя Варина ушла. Что я могу теперь сделать?

– Успокойтесь мисс Кассельмен, мы найдем ее…

– Но я не знаю, где она. Быть может, в пансионе, у сестры, быть может, ходит по магазинам… Мы пропустим четырехчасовой поезд, а до восьми другого поезда нет. И поезд тот неудобный, с пересадками, мы приедем на целый день позже. Господи, я не могу… я не могу!

Она опустилась в кресло, закрыла лицо руками и безутешно зарыдала. Ван Тьювер растерялся. Он никогда не видел такого неподдельного, трогательного проявления горя.

– Мисс Кассельмен, успокойтесь! – убеждал он ее. – Вы увидите, никакого несчастья не случилось. Мало ли почему вас могут вызывать домой?

– Нет, нет! – воскликнула она. – Вы их не знаете. Мне бы никогда такой телеграммы не прислали, если бы не случилось что-нибудь ужасное. А теперь еще мы пропустим поезд!

– Послушайте! – поспешно сказал он, – не мучайте себя, по крайней мере, этой мыслью о поезде. Вы поедете экстренным поездом, который довезет вас без всяких остановок до вашей станции.

– Экстренным поездом? – машинально повторила она.

– Да. Я предоставил бы в ваше распоряжение мой поезд, но он стоит на другой ветке и переводить его на вашу линию было бы долго. Но я сейчас распоряжусь – вам в несколько минут приготовят другой поезд.

– Но, мистер ван Тьювер, я не могу принять от вас…

– Ах, оставьте. Какие могут быть разговоры в такую минуту? Расходы будут незначительные, а для меня величайшая радость – услужить вам.

Он принял ее растерянное молчание за согласие и побежал к телефону. Переговорив с правлением железных дорог, он вернулся в комнаты Сильвии, позвал горничную, распорядился, чтобы она уложила вещи, послал чек в правление железных дорог… Он распоряжался уверенно, спокойно, и его самообладание благотворно подействовало на Сильвию. Она почувствовала в нем преданного человека, и ее беспомощность в этом огромном деловом Нью-Йорке не казалась уже ей такой ужасной, как в первые мгновения.

Ван Тьювер предложил ей переговорить по телефону с ее родителями. После долгих усилий, неверных соединений то с Вашингтоном, то с пароходными компаниями в конце концов удалось добиться ответа. Никто не умер, но она должна немедленно вернуться домой. Когда она приедет, все узнает…

– Ну, вот, теперь вы прежде всего должны совершенно успокоиться. Люди часто бывают тяжко больны и тем не менее не умирают.

Но Сильвию ответ из дома не успокоил. Она была убеждена, что самое ужасное от нее скрывают.

– У меня всегда было предчувствие, что я внезапно потеряю моего отца! – говорила она. – Не знаю почему. У него что-то трагическое в выражении лица. Если бы вы знали, какое у него хорошее лицо. Я сказать вам не могу, как я люблю его. Я просыпаюсь иногда ночью с мыслью о том, что он может скоро умереть, и вся застываю от ужаса. Если бы только я застала его в живых! Увидеть бы его еще раз, услышать его голос. Я сказать вам не могу, как я люблю его. Я всегда была его любимицей. Мы с ним как два товарища. Когда он бывал болен, я ходила за ним, читала ему вслух. Он скрывал от меня свои заботы, чтобы меня не огорчать. Это удивительный человек! Он всегда от всех скрывает свои затруднения и со всеми ласков, со всеми великодушен. Его братья, сестры, племянники, племянницы – все обращаются к нему в нужде, и он никому не отказывает в помощи и поддержке. Он сидит иногда над своими счетами до двух, до трех часов утра. Встает на следующий день с бледным, усталым лицом и, однако, со всеми мил, и для всякого находится у него доброе слов. Но я всегда угадываю, что у него на душе. У нас было наводнение, и урожай, наверно, плохой. А это большое несчастье. Он, конечно, измучился…

Она внезапно замолкла. С ван Тьювером, с ван Тьювером она позволила себе говорить о семейных делах! Она ужаснулась – она не должна была рассказывать ему о денежных затруднениях отца…

Но это соображение только мелькнуло в ее сознании. Она могла думать и говорить в эти минуты только о своем отце.

– Милый папа! продолжала она. – Вы не поверите, какой он бывает порою трогательный, нежный. У него есть кошелек, который мать подарила ему в день венчания. В этом кошельке он хранил несколько лепестков флёрдоранжа со свадебного убора матери. Как-то раз он уронил кошелек, лепестки выпали и рассыпались в пыль. Надо было видеть, как он собирал с полу эти пылинки, как волновался. Ах, милый папа!

Ван Тьювер молча слушал. Когда он заговорил, голос его звучал так странно, что это не ускользнуло даже от поглощенной своим горем Сильвии.

– Ничего, все устроится. А эти лепестки вы ему возместите. Дадите ему на память цветы от вашего свадебного венка.

Сильвии неловко стало от этих слов. Но в эту минуту вернулась тетя Варина. Они быстро собрались и спустились вниз, где их уже ждал автомобиль. Ван Тьювер проводил их до вокзала. Сильвия искренно и горячо поблагодарила его, и, когда она стояла уже в купе у окна, она ясно видела по его лицу, что одного слова ее было бы достаточно, чтобы он тотчас сел в поезд и поехал вместе с нею на Юг. Она признательно пожала ему руку на прощание, и он весь просиял от счастья. Сильвия даже не подозревала, что это лицо может выражать столько неподдельной, трогательной радости…

 

2

В дороге Сильвии удалось взять себя в руки, и, когда поезд подъезжал к станции, она уже настолько владела собой, что ничем не выдавала больше своего волнения. Что бы ни случилось, она мужественно встретит несчастье и не будет больше обращаться к кому бы то ни было за помощью, а будет ободрять и поддерживать других. За этим, вероятно, ее и вызывали домой.

Увидав на платформе отца, она вся затрепетала. Он постарел, поседел, смотрел на нее мутными, блуждающими глазами, но он был жив, слава Богу!

Она бросилась в его объятия.

– Папа, что случилось?

– Ничего, дитя мое, не случилось.

– Кто болен?

– Никто не болен, Сильвия.

– Скажи мне правду!

– Да что же тебе сказать? Ничего не случилось, все здоровы!

– Зачем же вы вызвали меня?

– Соскучились по тебе.

– Но, папа, не может быть, чтобы такую телеграмму…

Она замолчала. Майор повернулся к тете Варине. Они сели в автомобиль и поехали.

– Мама здорова? – спросила Сильвия.

– Да, – ответил он.

– И братишка?

– Все здоровы.

– А ты, папа?

– Я не совсем хорошо чувствовал себя несколько дней, но мне лучше теперь…

Глядя на него, Сильвия не сомневалась уже, что он поднялся с постели, чтобы встретить ее, и опасения ее росли с каждой минутой. Но она больше не спрашивала. Майор заговорил об урожае.

Дома их ждали мать и маленький братишка, целая ватага служанок и слуг высыпала навстречу с радостными криками и визгом. Пошли приветствия, восклицания, было шумно, суетливо, и Сильвия забыла на время про свои тревоги. Тотчас стали распаковывать сундуки. Сильвия показывала покупки, обновы, раздавала подарки. Тетя Барина рассказывала об удобстве экстренного поезда, о ван Тьювере, предоставившем этот поезд. Наконец Сильвия осталась с матерью вдвоем.

Мама, скажи мне, ради Бога, почему вы вызвали меня такой телеграммой?

– Тише, дитя мое, не теперь, не теперь!

Опять отсрочка! Ждали тетю Ненни. Она должна была приехать с минуты на минуту, и Сильвия чувствовала, что приезд тети Ненни имеет связь с посланной ей тревожной телеграммой.

– Мама! – воскликнула она с мольбою. – Прошу тебя, скажи мне, в чем дело.

Миссис Кассельмен вспыхнула.

– Еще не время, Сильвия, подожди немного, не волнуйся. Ничего ужасного не случилось…

– Не может быть, мама. Я по лицу твоему вижу, ты скрываешь от меня что-то ужасное. Скажи мне правду, мама, не мучь меня…

– Успокойся, дорогая, ты все узнаешь. Потом, здесь так много народу. Сейчас войдет кто-нибудь.

– У нас всегда много народу. Пойдем в библиотеку.

– Только не волнуйся, Сильвия, не волнуйся, дитя мое…

– Я должна все знать, мама, и сейчас же. Я ведь вижу, что-то неладно…

Она быстро увела за собою мать в библиотеку и заперла дверь на ключ.

– Сильвия, дорогая моя, – начала миссис Кассельмен, видя, что попытка отсрочить объяснение бесполезна, – это… это ужасно, и я… я не могу.

– Да говори же, говори, ради Бога!

– Дитя мое, это будет большим ударом для тебя, Сильвия, дорогая моя, если бы я могла помочь тебе чем-нибудь! Я предпочла бы умереть, чем сказать тебе это.

Сильвия, похолодев от жуткого предчувствия, прижала руки к сердцу.

– Дитя мое, дитя мое! – лепетала миссис Кассельмен. – Ты знаешь, как мы любим тебя и как желаем твоего счастья. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы спасти тебя от этого, от этого…

– Да скажи, скажи же наконец!

– О бедное мое дитя, – продолжала «мисс Маргарет» сквозь слезы. – Зачем ты полюбила его? Мы были уверены что это не может кончиться добром.

Сильвия бросилась к ней и дернула ее за руку.

– Мама! Что это значит? – крикнула она.

Миссис Кассельмен дрожащей рукой вынула из-за корсажа скомканный листок бумаги – телеграмму. Сильвия схватила ее и прочла: «Франк Ширли арестован в публичном доме. Тяжко избил в драке другого студента. Возможен роковой исход. Срочно вызовите Сильвию домой. Гарри».

Она оцепенела на несколько мгновений и смотрела на мать неподвижными глазами. Слова телеграммы сливались перед ее глазами и в ее сознании в густую мглу. Помятый листок выскользнул из рук.

– Это неправда! – вскрикнула она. – Это интрига. Я не верю. Они все подстроили.

Мать, испуганная ее бледностью, звуком голоса, обняла ее, прижала к себе.

– Дитя мое… – начала она.

– Ну, а вы что? – прервала ее Сильвия. – Что же вы сделали для того, чтобы проверить это?

– Мы телеграфировали Гарри, чтобы он сообщил нам подробности.

– О, зачем вы вызвали меня домой? – с страстной горечью упрекнула ее Сильвия. – Если Франк арестован, я должна была быть там.

– Сильвия! – ужаснулась мать. – Ты прочла телеграмму. Ты знаешь, где он арестован?

Сильвия молчала. Да и что она могла ответить? Она не в силах была разобраться в хаосе своих мыслей и чувств. Ужас, сомнения, стыд, страх и обида за любимого человека!

– Негодный человек! – воскликнула «мисс Маргарет». – Втоптал имя твое в грязь…

– Не надо, не надо, не говори этого, – с усилием вымолвила Сильвия. – Кто-то подкапывается под него. Это ужасная, возмутительная ложь!

– Но, Сильвия, телеграмма послана Гарри.

– Это ничего не доказывает. Мало ли чего ему могли наговорить.

– Но… ведь в телеграмме сказано, что Франк арестован!

– О, я должна поехать к нему! Я должна узнать всю правду. Франк не такой человек.

– Дитя мое, – вставила миссис Кассельмен, – что ты можешь знать о людях?

Сильвия растерянно смотрела на мать. На устах ее дрожал вопрос, но она не решалась произнести его. Она знала, что в мире есть ужасные вещи, о которых догадывалась лишь по смутным, случайным намекам. «Публичный дом»… Она слышала, что есть такие дома, где живут погибшие женщины и где происходят страшные дела. Она знала также, что эти дома посещаются мужчинами, но, конечно, не теми мужчинами, которых она встречает в своем кругу, не порядочными людьми, добивавшимися ее любви. Но на этих мыслях она теперь долго останавливаться не могла. Прежде всего надо было доказать другим то, в чем она сама была убеждена.

– Когда может прийти ответ от Гарри? – спросила она.

– Отец сказал, что через день, два.

– Нельзя ли телефонировать Гарри?

– Тетя Ненни уже предложила это, но отец не желает говорить о таких вещах по телефону.

Сильвия напряженно думала, но ничего придумать не могла. Ей предстояли сутки или больше мучительного ожидания. Надо было с этим примириться.

– Хорошо, мама, – сказала она без звука. – Я пойду к себе и постараюсь успокоиться. Только не пускай ко мне никого, прошу тебя. Я хочу быть одна.

Она вышла в коридор, дрожа от волнения, боясь встретить кого-нибудь из домашних. Но в доме все уже знали о ее несчастье и при звуке ее шагов пугливо прятались по углам. Она никого не встретила на пути в свою комнату. Придя к себе, она тотчас заперла дверь на ключ и двадцать четыре часа провела в мучительной агонии. Металась по комнате, лежала на кровати и рыдала или сидела в кресле и смотрела в пространство пустыми глазами. Ей приносили обед, ужин – она не прикоснулась к блюдам. Предлагали ей вина, кофе – она никому не отвечала.

– Когда придет письмо от Гарри, принесете мне его тотчас, – сказала она только.

Утром следующего дня к ней постучалась мать. Сильвия впустила ее.

– Письмо пришло? – спросила она.

Мать замялась, и Сильвия поняла, что письмо получено.

– Дай мне письмо, – вскрикнула она.

– Оно адресовано отцу, Сильвия…

– Где папа?

Она бросилась к дверям, но «мисс Маргарет» преградила ей путь.

– Сильвия, отец послал за дядей Базилем. Ты не можешь говорить о таких делах с отцом. Пощади его. Он был болен недавно, а эта история – для него страшный удар.

– Но скажи мне, мама, ради Бога, что пишет Гарри?

– Ничего утешительного, дитя мое. Но потерпи немного. Где твоя гордость, Сильвия? Отец перестанет уважать тебя, если ты не сумеешь овладеть собою. Ты должна возненавидеть человека, который обесчестил тебя, покрыл грязью твое имя…

– Молчи, мама! Как ты можешь так говорить? Ты ведь не знаешь, правда ли это.

– Это правда. Ты сама убедишься в том, что это правда. И стыдно цепляться так за человека, который мог… О, какой ужас, какой ужас! Сильвия, возьми себя в руки, умоляю тебя. Отец и дядя не должны знать, что ты убиваешься из-за такого человека, из-за такого недостойного человека.

Прошел еще час тоскливого ожидания. Наконец приехал епископ. Он вошел к Сильвии с серьезным, потемневшим от горя лицом. Мать оставила их вдвоем. Сильвия заговорила первая.

– Дядя Базиль, покажи мне письмо.

Он молча протянул ей письмо. В конверт с письмом была вложена газетная вырезка. Сильвия взглянула на нее, у нее потемнело в глазах. На этом газетном клочке напечатан был портрет Франка и рядом портрет другого студента. Под этим портретом была подпись: «Гарвардский студент, получивший тяжелые травмы в драке в одном из притонов». Сильвия быстро пробежала заметку. Франк затеял в притоне ссору с одним студентом и повалил его на землю. При падении противник Франка ударился об острый выступ стола, и доктора предполагают травму черепа. Франк пока освобожден под залог в три тысячи долларов. В заметке сообщалось, между прочим, что арестованный был кандидатом по выборам в студенческий совет и кандидатура его имела много шансов. «Это сын Роберта Ширли, много лет тому назад совершившего растрату общественных денег и умершего в тюрьме», – было сказано в заключение. Читать после этого письмо Гарри было лишним, но Сильвия прочла и письмо. В нем были кой-какие подробности и пояснения. Одно место в письме особенно поразило Сильвию. «О характере этого учреждения не может быть никаких сомнений. Это один из двух-трех привилегированных публичных домов, посещаемых университетской молодежью. Один мой знакомый, которому я вполне доверяю, тоже находился там в тот вечер, и вся история, воспроизведенная в газетах, от начала и до конца – подлинная правда».

Сильвия уронила письмо на пол и, закрыв лицо руками, бросилась на кровать. Епископ видел, как судорожно вздрагивали ее плечи. Она беззвучно рыдала. Он подошел, сел подле нее, положил руку на плечо и долго молча ждал.

– Бедное мое дитя! – прошептал он наконец. – Бедное мое дитя!

Он не мог дольше видеть ее страданий.

– Сильвия, дорогая моя, сделай над собой усилие, выслушай меня, – мягко начал он. – Сильвия, мое сердце исходит кровью за тебя, но ничего поделать нельзя, надо перенести это. Хочешь послушаться совета старого человека, который перенес в своей жизни много горя и стыда?

– Какой совет? – спросила она вдруг странно прозвучавшим жестким голосом.

Он говорил ей об Боге, о смирении, о спасительной вере, говорил проникновенно, глубоко продуманными словами. Но когда опять прозвучал ее странный жесткий голос, он понял, что она едва ли слушала его.

– Дядя!

– Да, дитя мое?

– Я прошу тебя ответить мне на один вопрос. Я никого другого об этом спрашивать не могу.

– Спрашивай, дитя мое.

– Это правда, что… что мужчины совершают такие поступки?

– Да, дитя мое, – глухим голосом ответил епископ, – мне очень тяжело говорить тебе это. Но многие мужчины делают это…

– О, какой ужас! – страстно воскликнула она. – Ненавижу людей! Ненавижу жизнь! Какой ужасный ненавистный мир! Лучше умереть, чем жить в таком мире.

– Не надо, не надо, Сильвия, говорить так. Пути Господа неисповедимы. Не нам знать и судить, за что он ниспосылает на нас испытания. Кто знает, Сильвия, быть может, это горе послано тебе в наказание.

– В наказание, дядя? Но за что? Чем я заслужила наказание?

– За гордыню, дорогая. За то, что ты противопоставила свои земные желания его слову и воле…

– Ах, дядя! – прервала она его. – Но ведь все, что ты говоришь, ко мне никакого отношения не имеет!

Она зарылась лицом в подушки, и из груди ее вырвались раздирающие сердце рыдания.

– О, я так любила его! Я так любила его!

Старик пробовал говорить с нею, как епископ. Но теперь, при виде ее безутешной скорби, в нем заговорила гордость Кассельмена.

– Сильвия, этот человек недостоин твоей любви, начал он твердым, серьезным тоном. – Ты должна вычеркнуть его из своей жизни. Помни, что ты, Сильвия Кассельмен, – дочь чистой, целомудренной женщины. Ты должна мужественно перенести этот удар и никому не показывать того, что переживаешь.

– Дядя, пожалуйста, уходи, – ответила она. – Я ни с кем не могу говорить теперь. Я должна быть одна.

Он нерешительно встал.

– Я ничем не могу помочь тебе? – спросил он.

– Мне никто не может помочь, – ответила она. – Благодарю тебя, дядя Базиль. Но прошу тебя, уходи.

 

3

Целыми днями Сильвия бродила по дому, как призрак, терзаемая угрызениями совести. Ей стоило невероятных усилий сказать кому-нибудь несколько слов. Она никому не могла смотреть в глаза – так велик был ее стыд. Она не ела, не спала и довела себя до полного истощения. Она буквально валилась с ног. Доктора, вызванные из города, оказались бессильными против съедавшей ее скорби. Майор приходил к ней несколько раз в день, говорил ей о розах и других цветах, которые он вырастил для нее. Но она могла думать только о Франке и едва отвечала отцу. Однажды, около полуночи, майор, охваченный внезапной смутной тревогой, тихо вошел в ее комнату. Комната была пуста. Он испуганно бросился искать ее в саду и скоро нашел. Она гуляла в розовой аллее босиком, в одной ночной сорочке. Он увел ее в дом, бережно уложил в кровать и заметил при этом, что ноги ее были в ссадинах, песке и колючках. Но она и не обратила внимания на это. Физическая боль, говорила она, для нее – благо. Она отвлекает ее внимание от душевной боли.

Всего ужаснее в этой истории был элемент непристойности. Она ни с кем не могла говорить, ни даже думать об этом. Она ненавидела теперь Франка за то, что благодаря ему все чаще и чаще останавливалась мыслью на этой ужасной стороне жизни. Она чувствовала себя униженной и поруганной в глазах всего мира. Она знала, что все при встрече с нею должны думать об этом и чувствовала, что никогда не сможет высоко держать голову, как прежде, и смотреть людям прямо в глаза. Она отдала свое сердце человеку, а он понес его в «привилегированный публичный дом».

Однажды утром майор осторожно постучался в дверь комнаты Сильвии. Он пришел исполнить тяжелую обязанность, сказал он, не добавив, однако, что обязанность эта возложена на него на состоявшемся за час перед тем семейном совете. От Франка Ширли пришло письмо на имя Сильвии.

– Дай мне письмо! – воскликнула Сильвия, вскочив на ноги.

– Сильвия! – ужаснулся майор.

– Что, папа?

Майор вынул письмо из кармана и, держа его в руке, заговорил:

– Дитя мое, этот человек втоптал твое имя в грязь. И после этого ты станешь читать его письмо? Неужели ты еще можешь поддерживать какие-либо отношения с ним? Неужели он имеет право сказать, что ты в его власти даже после такого оскорбления…

– Папа, но, может быть, в письме есть какое-нибудь объяснение? – робко и с мольбою спросила Сильвия.

– Объяснение? – крикнул майор. – Но какое же объяснение он может дать тебе? Я не могу позволить моей дочери читать такие объяснения. Сильвия, ты не можешь грязнить свою душу такими историями!

– Что я должна сделать? – спросила Сильвия упавшим голосом.

– То, что сделала бы на твоем месте каждая уважающая себя женщина. Верни это письмо и прибавь, что никаких писем от мистера Ширли получать не желаешь.

Сильвия упала на кровать и тихо зарыдала.

– Сильвия! – продолжал отец. – И этого человека ты любила! Он целовал твои чистые уста. Ведь он целовал тебя в Бостоне, Сильвия?

Сильвия вздрогнула и глубже зарыла в подушку свое лицо.

– И ты понимаешь, дитя мое, через два-три дня после этого он пришел в такое… такое место. Где же твоя гордость, Сильвия?

В его голосе прозвучали необычайные, повелительные нотки. Она подняла голову. Майор был бледен, как смерть, глаза его горели.

– Сильвия! – воскликнул он. – Ты Кассельмен. Довольно плакать. Встать.

Она встала, как под гипнозом. Да, это что-то значило – быть дочерью Кассельмена. Это значило, что во имя чести и гордости надо было уметь переносить все муки и пытки.

Она встала с холодным, твердым лицом.

– Ты прав, папа, он заслужил мое презрение.

– В таком случае напиши то, что я скажу тебе.

И он продиктовал ей: «Мистер Ширли, возвращаю ваше письмо непрочитанным. Всякие отношения между нами кончены. Сильвия Кассельмен».

И сознание фамильной гордости вдохнуло в нее столько решимости, что она сама надписала адрес на конверте, запечатала его и отдала отцу. И ни словом, ни движением не выдала своего волнения, пока он не вышел из комнаты и она не закрыла за ним дверь.

В последовавшие дни тоска по Франку заглушала ее гордость и всякие соображения о чести и достоинстве. Она шагала из угла в угол, задыхаясь от душивших ее рыданий, дергала свое платье, ломала руки и беззвучно шептала: «О Франк! Франк! Как ты мог!» И вновь огнем обжигал ее гнев. И она ненавидела его. Ненавидела всех мужчин. Потом опять вспомнила его милую улыбку, открытый взгляд, искренний голос и растерянно шептала: «Моя любовь! Моя любовь!»

Ради своих близких она боролась со своим чувством и со своей тоской. Но ее мучили кошмары, она металась и стонала во сне, часто громко вскрикивала. Проснувшись однажды, мокрая от слез, она услыхала подле себя тихий плач. Это мать сидела подле нее в темноте, вздрагивая от ночной прохлады, и тихо всхлипывала.

Ее окружали нежнейшими заботами, дежурили подле нее днем и ночью, предупреждали малейшее ее желание, делали попытки развлекать ее. Дядя Барри, имевший свои плантации в ста милях от Кассельмен Холла и известный на весь округ как отменный, рачительный хозяин, в самое горячее страдное время бросил хозяйство и семью и приехал за Сильвией. Он устраивал для нее охоту и назвал для нее гостей. Дядя Мандевиль приехал из Нового Орлеана, чтобы пригласить ее к себе. Он говорил всем, что, если Франк Ширли осмелится когда-либо искать встречи с его племянницей, он подстрелит его, «как собаку». И говорил он это, будучи совершенно трезвым, и все находили, что он вполне прав, и одобряли его.

О том, как зорко берегли Сильвию, она узнала, лишь когда Гарриет Аткинсон вернулась из свадебного путешествия по Средиземному морю и Нилу.

– Что это значит, Солнышко, ты не хочешь видеть меня? – спросила она.

– Не хочу видеть тебя? – удивилась Сильвия. Оказалось, что Гарриет еще неделю тому назад писала, телефонировала, приезжала сама, но ее выпроводили так бесцеремонно, что всякая другая на ее месте, конечно, смутилась бы и обиделась. Но смутить или обезоружить Гарриет Аткинсон было не так-то легко.

– Твои, вероятно, думают, что у меня к тебе поручение от Франка Ширли, – добавила она.

Лицо Сильвии потемнело, но Гарриет продолжала:

– Дорогая, на кого ты стала похожа! Просто призрак! Это ужасно! Ты слишком серьезно относишься к этому. Борегард говорит, что ты придаешь этой истории слишком большое значение. Если бы ты лучше знала мужчин…

– Не говори, Гарриет, не надо! – вскрикнула Сильвия. – Я не могу слушать таких вещей.

– Знаю, знаю, – сказала Гарриет. – Я всегда бранила тебя за это. Ты слишком много требуешь от жизни и людей. Ты предъявляешь требования к людям и вовсе не считаешься с тем, что они могут сделать и что они представляют собою.

– Ты счастлива? – спросила Сильвия, чтобы только переменить разговор.

– Не больше и не меньше, чем ждала, – ответила Гарриет. – Я знала, за кого я выхожу. Вот только нездоровилось в дороге. Путешествие было утомительное. Я рада буду зажить теперь своим домом.

Она гостила у своих родителей и через несколько дней предполагала уехать с мужем в его замок, в Чарльстоне.

– Что же, Солнышко, ты совсем порвала с ним? – спросила она.

– Разве я могла иначе поступить, Гарриет?

– Конечно, с твоей дьявольской гордостью. Достаточно того, что эта история попала в газеты. Хотя Борегард говорит, что такие вещи обычно очень быстро забываются. Все делают вид, что возмущены и негодуют. А в душе никто, поверь, не думает, что это так уж ужасно.

Гарриет жалела Франка и считала своим долгом вступиться за него. Она не подозревала, что несколько ее слов больше повредили Франку в глазах Сильвии, чем все старания ее родных. Она поняла только, что Сильвия не желает продолжать разговор на эту тему.

– Ну, что же, Солнышко, я слышала, у тебя другой обожатель? – начала она опять, помолчав немного.

– О ком ты говоришь? – рассеянно спросила Сильвия.

– О твоем голландском друге!

– О моем голландском друге? О ван Тьювере?

– Как ты проницательна, Сильвия!

– Ты уже слышала об этом? – сказала Сильвия, пропустив мимо ушей тонкую насмешку подруги.

– Слышала ли я об этом! Но ведь во всем штате теперь ни о чем другом не говорят.

Сильвия задумалась на мгновение.

– Поэтому, вероятно, говорят, что я приехала в экстренном поезде.

– Дорогая, – ответила Гарриет, – вернее потому, что он приехал в экстренном поезде.

– Он приехал? – повторила оторопевшая от изумления Сильвия.

– Но неужели ты не знаешь, что мистер ван Тьювер здесь? – в свою очередь удивилась Гарриет.

Сильвия растерянно смотрела на нее.

– Он здесь уже дня три-четыре, – продолжала Гарриет. – Как тебя, однако, охраняют!

– Какая возмутительная обида! – воскликнула наконец Сильвия. – Он никакого права не имел приезжать сюда. Я не желаю видеть его.

– В чем дело? Чем он провинился перед тобою?

– Он добивается моей руки, Гарриет, и приехал сюда за этим. О, какой позор! Какая обида! Приезжать в такое время!

– Но ведь это для него самое подходящее время, – сказала Гарриет, невольно рассмеявшись, – раз ты формально траура не надела.

– Я не хочу видеть его, – горячо воскликнула Сильвия. – Надо тотчас же дать ему это понять, он ничего не выиграет от того, что приехал сюда.

– Но, Солнышко, – осторожно вставила Гарриет. – Подожди еще. Ведь он пока не делал никаких попыток видеть тебя.

– Где он остановился, Гарриет?

– У миссис Чайльтон.

– У тети Ненни! – Сильвия остановилась посреди комнаты и расширенными от ужаса глазами смотрела на Гарриет.

Она поняла, почему ван Тьювер не делал еще попыток видеть ее, почему ей ничего не говорили о его приезде. Она сплела пальцы и тоскливо воскликнула:

– Я не хочу выходить за него! Они меня не продадут! Нет, нет, им не удастся продать меня ему!

Гарриет смотрела на нее с удивлением и тревогой.

Внимание общества в эти дни, конечно, было сосредоточено исключительно на драме, разыгравшейся в Кассельмен Холле. Жалели Сильвию, удивлялись, судили, рядили. Франк Ширли арестован! Франк выпущен под залог. Франк бросает университет и возвращается на свои плантации. Будет ли он искать встречи с Сильвией? И как примет его Сильвия? Выполнит ли Мандевиль Кассельмен свою угрозу? Как отнеслась ко всему этому Сильвия? Приедет ли она на клубный вечер? Одна волнующая новость следовала за другой. Дуглас ван Тьювер приехал! Правда ли, что этот современный Крез добивается руки Сильвии? Неужели правда, что она не желает встречаться с ним? Что же говорят по этому поводу ее родители? Разговорам и пересудам не было конца.

Возбуждение зрителей, как известно, всегда передается актерам. Столь чуткие и гордые люди, как Кассельмены, не могли оставаться равнодушными к тому, что говорят в обществе. И Сильвии не дали предаваться долго своей печали. Как только близкие ее убедились, что между нею и Франком все кончено, они принялись убеждать ее в необходимости «показать обществу улыбающееся лицо».

– Люди не должны знать, что ты убиваешься из-за такого человека! – говорили ей все хором.

Как только в обществе узнали о постигшем ее горе, поклонники создали дружный отряд ее верных рыцарей. Это была надежная помощь семейному конклаву. Они писали ей почтительные письма, посылали цветы, приезжали с визитами и лелеяли робкие надежды рано или поздно добиться счастья увидеть опять Сильвию. Когда стал приближаться день клубного вечера, рвение поклонников перешло в настоящую осаду. Раз двенадцать в день к ней приходили мать, тетя Варина и убеждали, увещевали ее.

– Но я не могу танцевать! Как я могу танцевать! – со слезами в голосе отвечала она.

Поклонники пускали в ход все свое красноречие, соперничали друг перед другом в выражении верноподданнических чувств. У нее столько верных друзей! Неужели она их всех оттолкнет из-за какого-то недостойного человека? Неужели она выместит на всех свое разочарование? Они разнесут дом и вытащат ее оттуда! Красавица Кассельмен не должна увядать в одиночестве…

Сильвия наконец обещала подумать. В тот же день приехала тетя Ненни и от имени всех двоюродных братьев и сестер выразила Сильвии порицание. Благодаря ей все продолжают сплетничать о Кассельменах. Она должна начать показываться в обществе, поехать на предстоящий клубный вечер и положить конец всем толкам. Сильвия решилась тогда спросить:

– Мистер ван Тьювер здесь?

И, к своему удивлению, услышала в ответ: «Его нет здесь». Оказалось, что он уехал с двумя мальчиками тети Ненни на рыбную ловлю. Сильвия и миссис Чайльтон обменялись быстрыми враждебными взглядами. Сильвия со свойственной ей проницательностью поняла все, что произошло в эти дни. Ван Тьювер, узнав о ее разрыве с Франком, полетел в Кассельмен Холл. Тетя Ненни, конечно, убедила его, что разумнее пока ждать, не добиваться встречи с нею и слушаться ее советов. Прежде всего надо опять втянуть Сильвию в светскую жизнь, и тогда встречи все равно не миновать. Сильвия не сомневалась в том, что это было именно так, но высказать это не решилась. Когда она только намекнула на роль, которую взяла на себя тетя Ненни, та отрезала ей в ответ:

– У меня тоже дочери. За такого блестящего жениха я прежде всего стала бы сватать одну из моих собственных дочерей.

Согласие Сильвии приехать на клубный вечер вызвало большое возбуждение и в семье, и в обществе. Целый день она боролась со слезами и готовилась к предстоявшей пытке. Когда наступил вечер, она дала облечь себя в розовое газовое платье, но уже в последнюю минуту силы вдруг изменили ей, и она, рыдая, упала на кровать.

– Не могу, не могу, вы видите, я не могу!

Мать, тетя Варина, сестра тщетно уговаривали ее и умоляли успокоиться. Послали наконец за майором. Он вошел в парадном мундире, с белым цветком в петличке, с улыбкой на лице и незримой болью в сердце. Все с недоумением смотрели на него. Сильвия перестала плакать и удивленно воскликнула:

– Ты, папа!

– Ну да, – я! И мне захотелось поехать на танцевальный вечер. – Ну, скорее, видишь, – я готов!

Сильвия встала, как загипнотизированная. Ей опять освежили лицо, напудрили, привели волосы в порядок, расправили платье, банты, прикололи цветы, заставили выпить рюмку грога и увезли в клуб.

Ее встретили в клубе, как коронованную особу. Кричали «ура», бросали перед нею цветы. Знатные леди, старые аристократы почтили этот вечер своим присутствием только затем, чтобы сказать Сильвии несколько ласковых, ободряющих слов. В буфете пили за ее здоровье, с бокалами пенящегося шампанского в руках провозглашали в честь ее тосты. Сильвия танцевала, отвечала на приветствия и комплименты и бессознательно опьянялась своим торжеством, блеском огней, музыкой и вином.

На следующий день после обеда приехала Гарриет Аткинсон, чтобы проститься и заодно поздравить с успехом. Поболтав о том, о сем, Гарриет положила руку на плечо своей подруги и серьезно сказала:

– Солнышко, я получила письмо от Франка Ширли.

Сильвия вздрогнула.

– О чем он пишет? – тихо спросила она.

– Я ответила ему, – сказала Гарриет, не отвечая на ее вопрос, – что не желаю вмешиваться в эту историю. Я сделала это для тебя, Сильвия, поверь мне. Ты не должна возобновлять отношений с Франком Ширли.

– Почему, Гарриет?

– После того, что случилось, твои родители никогда уже не станут на его сторону. И если бы ты примирилась с ним, могло бы дойти до разрыва с твоей семьей. Скажем, ты выйдешь за него против воли твоих родителей. Какова будет твоя жизнь? Франк Ширли карьеры больше не сделает, состояния не наживет, а ты для простой деревенской жизни, право, не подходишь.

Она помолчала немного и, пристально глядя на Сильвию, продолжала:

– Я была бы рада, если бы ты вышла за того, за другого.

– Гарриет, – взволнованным голосом ответила Сильвия, – я не выношу Дугласа ван Тьювера.

– Солнышко, выслушай меня, дорогая, – продолжала Гарриет. Я, быть может, в последний раз говорю с тобой. Я уезжаю завтра и заживу отныне мирной, добродетельной жизнью. Позволь мне дать тебе добрый совет. Одной любовью жизнь не прожить. И нет такой любви, которая бы через год-два, рано или поздно… не рассеялась, как дым. Постарайся заглянуть вперед на несколько лет и прежде всего будь искренна с самой собою. Ты создана для того, чтобы блистать, чтобы царить. Перед тобою человек, который сулит тебе столько возможностей золотой свободы. Бога ради, Солнышко, не упускай случая и не засиживайся старой девой, пугалом в Кассельмен Холле.

– Гарриет! – страстно воскликнула Сильвия. – Я не выношу этого человека.

– Это вздор, Солнышко. Ты любишь Франка Ширли и, конечно, тебе кажется диким думать о замужестве с другим человеком. Но женщины ко многому могут приноровиться. И в большой интимности с мужем вовсе нет необходимости. Человек этот безумно влюблен в тебя, и ты сможешь сделать с ним все, что захочешь. Уверяю тебя, он будет в твоих руках, как воск. И потом, он очень привлекателен. Здесь все в восторге от него. Он недурен собою, прекрасно воспитан. Он будет заметен в самом избранном обществе, вам вдвоем будет все доступно, весь мир перед вами. Твои очень хотят этого брака, и для тебя, конечно, будет большим удовлетворением порадовать чем-нибудь своих близких. Я знаю, ты презираешь деньги, но в наше время, Солнышко, большие состояния уже не добываются на хлопчатобумажных плантациях. Послушала бы ты, что рассказывает Борегард о своей аристократической бедной семье, ты бы поняла, что фамильная гордость без денег – все равно что горчица без мяса.

Гарриет была красивая, умная женщина и умела заставить слушать себя. После каждых двух-трех фраз она останавливалась и спрашивала:

– Ты согласна со мною, Солнышко?

Сильвия с внезапно постаревшим от горя лицом схватила ее за руку и спросила:

– Гарриет, скажи мне откровенно, ты не думаешь, что я должна выслушать его?

Гарриет ничего не ответила.

 

4

В этом сезоне было много танцевальных вечеров и собраний, и каждое новое приглашение все более усложняло для Сильвии возможность отказа. Всегда надо было опасаться обидеть кого-нибудь, всегда надо было считаться с тем, «что скажут», и каждый вечер Сильвия глушила в себе рыдания, пила крепкий кофе, выезжала и делала вид, что веселится и счастлива.

На третьем вечере она встретила Дугласа ван Тьювера. Ей никто ничего не сказал о его возвращении с рыбалки. Когда он вошел в зал, она почувствовала, что все взоры устремлены на нее, и ей стоило большого усилия держать себя с обычным самообладанием. Об этой неминуемой встрече говорили уже несколько недель, ее ждали с напряженным любопытством.

Занавес поднимался над вторым действием увлекательной драмы.

Он был, как всегда, безукоризненно изящен, прост, сдержан и строг. Он выделялся среди других мужчин и особой стильной безупречностью костюма, и всем своим обликом, исполненным достоинства и отменной изысканности.

Сильвии казалось странным видеть его здесь, в родной обстановке. И странно было сравнивать его с местной публикой. Она почувствовала какую-то новую нотку в его обращении. Он, очевидно, был поражен происшедшей в ней переменой, но оставался неизменно вежлив и деликатен. Он пригласил ее на тур вальса, обещал ни о чем не спрашивать ее и, к удивлению, сдержал свое обещание.

– Мисс Сильвия, – начал он, когда они прогуливались после танца, – разрешите мне звать вас Сильвией, как все зовут вас здесь, и позвольте мне сказать вам несколько слов. Я боюсь, что вы сочтете за назойливость мое присутствие здесь. Надеюсь, вы извините меня. Когда я вернулся в Бостон и узнал от вашего кузена, какое значение имеет для вас эта… эта история, я решил тотчас поехать сюда, полагая, что смогу быть полезен чем-нибудь. Это было, быть может, очень наивно, но я тогда долго не рассуждал.

А приехав сюда, я не осмелился показаться вам на глаза. Не знаю, быть может, вы еще прогоните меня. Он остановился.

Мистер ван Тьювер, – спокойно ответила Сильвия, – вы имеете право жить, где вам угодно.

Лишь в том случае, если вы дадите мне это право, мисс Сильвия! – воскликнул он. Я бы не хотел никаких недоразумений между нами. Я обещал, что никогда не буду вам в тягость, и, если вы не пожелаете видеть меня, я со своей стороны никогда…

Попросить его уехать после таких слов было, конечно, делом нелегким. Она не понимала, что он выиграет от того, что останется здесь, но спросить его, на что он рассчитывает, не решалась.

Мисс Сильвия, – продолжал он, – я боюсь, вы высмеете меня… Но я бы хотел быть только вблизи вас. Я хочу знать людей, с которыми вы встречаетесь, ваших родных и друзей, хочу видеть дом, в котором вы живете. Меня интересует все, что имеет более или менее близкое отношение к вам. И в то же время мне как-то не по себе, потому что я знаю, вы недолюбливаете меня, и, я боюсь, вы рассердитесь, если я останусь здесь. Но если вы отошлете меня, я… я не знаю, куда я денусь…

Он замолк.

– Вы пропустите экзамены, – сказала Сильвия после долгой паузы.

– Меня Гарвард больше не интересует. Я уже не вернусь туда, – ответил он.

– Ну, а реформы, которые вы затевали? Он замялся.

– Но разве вы не знаете: там теперь все пойдет прахом…

Сильвия вспыхнула. Она ни разу и не подумала о том, как дискредитирована будет демократическая студенческая группа арестом своего кандидата в непристойном месте.

Они вернулись опять в танцевальный зал. Ван Тьювер робко спросил:

– Вы не прогоните меня, мисс Сильвия?

– Мистер ван Тьювер, – ответила она, – не возлагайте на меня бремени какого-либо решения.

На этом разговор их оборвался, и ван Тьювер, видимо, был очень доволен его исходом. Кто-то пригласил Сильвию на следующий танец, и она не видела больше «короля Дугласа Первого», как она прозвала ван Тьювера. Его исчезновение вызвало много всяких толков и догадок. Быть может, он вовсе не ради Сильвии приехал в Кассельмен. Возможно, что это она его безуспешно ловит…

Сильвии невмоготу стало от своего неопределенного положения. Она не могла удовлетвориться одним осознанием совершенной, хотя бы и невольно, ошибки. Мысли ее опять все чаще стали останавливаться на близких людях и на том, как помочь им. Она видела, что отец ее бродит по дому, как призрак, что он измучен невысказанной печалью, и сердце ее истекало кровью из-за жалости к нему. Она страстно жаждала вознаградить его за причиненные ему огорчения и отвести ему в душе своей место, оставшееся пустым после Франка Ширли. Это был единственный человек, которому она вполне доверяла, единственный чуткий, внимательный, вдумчивый человек среди всех окружающих ее людей.

Однажды поздней ночью, увидя свет в его кабинете, она вошла, села подле него и, глядя ему в глаза, сказала:

– Папа, я много думала эти дни. И я хотела бы загладить мою вину.

– Ты ни в чем не виновата, дитя мое, – ответил он.

– Я была эгоистична и мало думала о других. Но теперь я хочу думать и о других, и прежде всего о тебе. Для меня всегда было такой радостью помочь тебе в чем-нибудь. Займемся опять с завтрашнего дня нашими розами. Идет, папочка?

Слезы выступили на его глазах.

– Да, дорогая!

– И я опять начну читать тебе вслух. Ты слишком утомляешь глаза, а у меня глаза молодые. А главное, папа, прошу тебя, позволь мне помочь тебе и научиться чему-нибудь полезному. Обещай мне, папа, поверь мне, я знаю, я все знаю…

– Что ты знаешь, дорогая моя?

– Я знаю, что ты страшно много работаешь, и у тебя столько забот, и ты скрываешь их от меня. Я знаю, сколько у нас всяких счетов и сколько денег все тратят, а о тебе никто никогда и не подумает. Ну, я уже достаточно веселилась, теперь очередь Селесты. Папа, если правда, что урожай погиб, то ведь тебе придется занимать деньги…

– Сильвия!.. – остановил он ее.

– Я знаю, ты не желаешь говорить со мной об этом. Но, папа, если я выйду замуж, должна же я понимать что-нибудь в делах мужа и быть ему полезной. Впрочем, замуж я никогда не выйду. Это решено, папа, и не делайте никаких попыток выдать меня замуж. Я хочу остаться навсегда дома и помогать тебе и маме.

У майора ответ был готов. С завтрашнего дня они опять примутся за свои розы, будут читать вдвоем историю Соединенных Штатов, и Сильвия будет проверять ежемесячно счета и следить за тем, чтобы поставщики не обманывали их. Одного только он не мог обещать ей: что она будет избавлена от наставлений и советов тети Ненни. Тетя Ненни приехала на следующий день, когда Сильвия вся была поглощена очисткой розовых кустов.

О причине ее раннего визита Сильвия узнала за завтраком.

– Сильвия, – начала вдруг мать, – прилично ли это будет, если мы и теперь не пригласим к нам мистера ван Тьювера?

– А вы уверены, что он жаждет удостоиться этого приглашения? – резко ответила Сильвия.

– Тетя Ненни полагает, что да, – простодушно сказала мать. – Я пригласила его к обеду сегодня. Я надеюсь на твое благоразумие.

Сильвия ответила, что постарается оправдать возлагаемые на нее ожидания. Она была исполнена горечи, ненавидела людей, презирала мужчин и себя самое за свое неведение и неопытность. Случаю угодно, чтобы посланное ван Тьюверу приглашение выпало на такой же день недели, как когда она ждала Франка Ширли и, вся дрожа от волнения и радости, ввела его в свою семью. И одеваясь к обеду, она выбрала то самое платье, которое надевала для Франка, приколола к корсажу такие же алые розы, с болезненным сладострастием растравляя незажившие раны…

Она сошла вниз, сияющая и очаровательная, охваченная какой-то дьявольской радостью. Она громко смеялась за столом, едва не пела, шутила с ван Тьювером, обидно подтрунивала над ним и тотчас же ласково улыбалась ему, и домашние, ничего не знавшие о ее предыдущих встречах с ван Тьювером, были сконфужены ее поведением и не знали, как загладить перед гостем ее неловкие выходки.

За обедом она рассказала ван Тьюверу странную историю, чисто американскую балладу о пожаре в старом замке Пейтонов. В этом замке был удивительный танцевальный зал с рядами колонн, с хорами, который был свидетелем многих пышных блестящих празднеств. Когда взметнулись огненные языки над старым замком, со всех сторон поспешили соседи, старики, юноши, женщины, девушки. Мысль о том, что пробил час царственного зала, привела в ужас всех собравшихся на пожарище. Кто-то крикнул: «В последний раз!» И все ринулись в объятый пламенем замок, в танцевальный зал, быстро выстроились в пары и под стон огня, треск ломавшихся балок и грохот обрушивавшихся камней понеслись в бешеном танце. Рушились стены, крыша, а пары все кружились, кружились…

– Какой странный символ в этой легенде, мистер ван Тьювер! – нервным голосом добавила Сильвия. – Вы не находите? Мне часто приходилось наблюдать, как гибнет что-то дороге, заветное, а люди не замечают этого и веселятся, пляшут, пляшут!

Она рассмеялась истеричным смехом и в это мгновение встретилась глазами с Селестой. Сестра ее была совершенно очарована ван Тьювером, и взгляд ее говорил Сильвии: «Как ты можешь? Как ты смеешь!»

Сильвия поняла, рассмеялась и бросила ей:

– Ничего, ничего, детка! Крыша не обрушится, пока ты не дотанцуешь своего танца…

Когда обед кончился, она увела гостя в библиотеку, усадила его в то же кресло, в котором сидел Франк в тот памятный вечер, приняла ту же позу, которой хотела тогда очаровать Франка, также улыбнулась ему и вдруг отвела голову, до крови прикусила губу, вскочила, выбежала из комнаты, вихрем пронеслась по лестнице в свою комнату и бросилась на кровать, громко рыдая от боли и тоски.

На следующий день она устыдилась своего поведения и не могла смотреть своим близким в глаза. Она строила новые планы и придумывала, как загладить свою вину. Она опять хлопотала в цветнике и оранжерее, проверяла счета, нашла в них ошибку, съездила в город, переговорила с поставщиком и спасла отцу сотни две долларов.

– Папа, неужели мы не могли бы жить немного экономнее? – спросила она однажды отца.

– Вряд ли, дитя мое! – ответил он улыбаясь. – А что? Разве…

– Я думала об этом. Нехорошо, что мы так много тратим. Как бы нам сократить расходы? На меня вы потратили бешеные деньги. Я этого не хотела, но поняла, когда уже было поздно. Теперь очередь Селесты выезжать, и надо столько же истратить и на нее, иначе она будет завидовать мне. Затем подрастут Пегги и Мэри, потом брат. Теперь он ломает свои игрушки и ему покупают новые и каждый раз еще дороже, потом он будет тратить столько, сколько Клайв и Гарри. И неужели ты совершенно бессилен изменить это?

– Сильвия, дитя мое, зачем ты мучаешь себя такими мыслями!..

– Да, конечно, ты хочешь один нести заботы за всех.

Но, папа, должна же я сделать что-нибудь в своей жизни! Раз я не могу зарабатывать денег, я подумала, что, быть может, самое благоразумное будет, если я выйду за богатого человека. Тогда я смогу помочь моим родным и близким…

– Сильвия, я не хочу слышать таких слов от моей дочери. Моя дочь не должна думать о замужестве из-за денег. В этом и надобности никакой нет и никогда не будет.

– Но ведь ты просиживаешь ночи напролет за счетами. Не всегда же ты будешь в состоянии работать так, как теперь. Я вижу, что ты удручен, и все-таки мою помощь ты всегда отклоняешь. Но если ты мне приносишь столько жертв, отчего мне не принести тебе хоть одну?

– Не такую жертву, дитя мое. Это самое ужасное для женщины, – выходить замуж ради денег…

– Но, папа, сколько девушек выходит замуж по расчету! Неужели это все дурные девушки, и разве они все несчастны?

Сильвия ставила перед собою новую задачу, и, не представляя еще, как она выполнит ее, она сознавала только, что в жизни ее намечается цель, и решила идти к ней, как бы путь этот не был труден и далек.

Вечером того же дня, когда у нее произошло с отцом это объяснение, в женском клубе назначен был ежегодный весенний бал. Сильвия заставила себя поехать на этот бал, танцевать с ван Тьювером и загладить перед ним свою неловкость. Майор и на этот раз сопровождал ее.

Она надела серебристое платье, привезенное из Нью-Йорка, выпила приготовленный майором грог. И когда вошла в залитый огнями зал, услышала музыку, увидела оживленные радостные лица, в ней дрогнуло что-то, долго молчавшее в ее душе, и она почувствовала, что опять может веселиться и мечтать о счастье. А затем случилось самое ужасное из того, что она могла ждать.

Она прогуливалась по веранде со Стенли Пендельтоном. Из сада потянуло прохладой, и она попросила Пендельтона принести ей шаль. Вдруг ее окликнули. Это был его голос! Появление призрака менее поразило бы Сильвию! Она бросилась к балюстраде, впилась глазами в темноту и увидела его. Весь день шел дождь, дороги были размыты, и он, очевидно, несколько часов ехал верхом. Платье его было забрызгано грязью, волосы в беспорядке. А лицо его Сильвия запомнила на всю жизнь. Ей никогда не приходилось видеть такой боли и тоски на человеческом лице…

– Сильвия! – прошептал он. – Сильвия! Уделите мне одну минуту. Я приехал сюда, чтобы переговорить с вами…

Он замолк, голос его прервался от волнения.

– О, не надо было приезжать сюда! – с усилием вымолвила Сильвия.

– Я должен был видеть вас… – сказал он. – И другой возможности…

Он не договорил фразы. На веранде раздались шаги. Сильвия обернулась и услыхала ужасный голос отца:

– Что это значит?

– Папа! Папа! – тихо вскрикнула Сильвия и схватила его за руку, желая предупредить движение, которого опасалась. – Не надо, папа!

Майор несколько мгновений молча вглядывался в темноту. Сильвия чувствовала, что он весь дрожит от ярости.

– Милостивый государь, как вы смеете приближаться к моей дочери?

– Папа, не надо! – вскрикнула опять Сильвия.

– Милостивый государь! – повторил отец. – Вам желательно довести меня до необходимости застрелить вас!

– Майор Кассельмен, я был бы вам признателен за это, – тихо и печально ответил Франк.

– Если вы хотите умереть, изберите другой путь, – сказал майор, – но только не срамите больше мою дочь…

Франк перевел глаза на Сильвию.

– Сильвия, я сказал вам, что приехал сюда…

– Довольно! – крикнул майор.

– Майор Кассельмен, позвольте мне сказать вашей дочери несколько слов, – начал было Франк. – Я…

Сильвия с ужасом схватила отца за обе руки. Она знала, что он носит при себе оружие. И в эту минуту он, не задумываясь, прибегнул бы к нему. Она знала также, что у нее не хватит физических сил удержать его, когда он возьмет револьвер в руки. И она истерично крикнула:

– Уходите! Уходите!

Франк взглянул на нее. Это был его последний взгляд, и она не забывала его всю свою жизнь.

– Вы серьезно говорите это, Сильвия? – спросил он прерывающимся голосом.

– Да! Да!

– Навсегда? Она не ответила.

– Навсегда! – крикнул отец.

И она повторила как эхо:

– Навсегда!

Франк молча повернулся и ушел в темную ночь. Сильвия упала на руки отца и забилась в судорогах.

Ее привезли домой в полубессознательном состоянии. Едва придя в себя, она стала умолять, чтобы послали за дядей Мандевилем. Она просила так горячо, так страстно, что пришлось в два часа ночи послать в клуб и оторвать дядю Мандевиля от карточного стола. Сильвия боялась, что он узнает от кого-нибудь о происшедшей на веранде сцене. И; обняв его обеими руками, она, плача, сама рассказала ему все и умоляла его дать ей слово, что он не выполнит своей угрозы в отношении Франка Ширли. И только благодаря вмешательству майора ей удалось вырвать у дяди Мандевиля желанное обещание. Майор не мог не согласиться с нею, что всякие вызовы и расправы только подогреют эту историю. И так как родные Сильвии хотели лишь окончательного разрыва между нею и Франком Ширли, то и она в свою очередь сделала все, что от нее потребовали. Написала Франку письмо, в котором твердо и холодно выразила ему свое негодование за эту попытку видеться с нею и попросила у него последней услуги: письменного уверения в том, что он никогда больше этих попыток повторять не будет. Письмо это всех удовлетворило, даже неукротимого дядю Мандевиля. Но Сильвии казалось, что она этим письмом поставила крест на своей собственной могиле. Смутное предчувствие говорило ей, что многое, быть может, изменилось бы, если бы она выслушала Франка, но она не могла уже отстаивать и защищать его в своей семье. Она понимала, что отчаяние заставило его искать встречи с нею на клубном вечере, и понимала также, что своим письмом она отрезала ему все пути к ней…

Она делала над собой невероятные усилия ради отца. Возилась с розами, по вечерам читала вслух историю Соединенных Штатов. В течение одной недели она была на трех званых вечерах. В один из этих дней явился с визитом Дуглас ван Тьювер, почтительно ласковый, корректный. Он сказал, что приехал по делу. У него своя яхта, очень уютное, приятное судно. Он распорядился, чтобы она подошла к южному берегу, и будет счастлив, если Сильвия пожелает воспользоваться ею. Морское путешествие принесло бы ей пользу. Она так изменилась в последнее время. Она может взять с собою тетку, сестру, кого угодно. Если она позволит, он тоже поедет, если она предпочтет ехать одна, он останется и счастлив будет одним сознанием, что она поправляется на море.

Такой любезности Сильвия, конечно, не могла принять от него и, несмотря на все его настойчивые просьбы, решительно отклонила ее. Она, впрочем, так сердечно благодарила его, что он уехал осчастливленный.

Затем приехала миссис Чайльтон, и состоялся семейный совет. Почему она отклонила это любезное предложение? Такая прогулка развлекла бы ее, изменила бы ее настроение…

– Тетя Ненни, но как я могу принимать от почти чужого человека такие одолжения? – возразила Сильвия. – Ведь такая прогулка на море обходится, вероятно, в несколько сот долларов в месяц.

– Около пяти тысяч долларов в месяц… – невозмутимо поправила тетя Ненни.

Сильвия опешила. И, подумав немного, решительно сказала:

– Нет, я не могу принимать от него таких услуг!

– Тебе необходима перемена… – настаивала миссис Чайльтон. – Пока ты здесь, ты ничем не ограждена от самых неожиданных неприятностей. Маленькое путешествие по морю освежит тебя. Ты поправишься, окрепнешь. Возьми и Селесту с собой. Подумай, как она будет рада…

– О да, Сильвия, поедем! – воскликнула Селеста. Сильвия взглянула на зардевшуюся сестру, прищурила глаза и сказала, что подумает. Когда они остались вдвоем с сестрой, она спросила:

– Скажи, тебе нравится мистер ван Тьювер?

– Как же он может не нравиться! Он такой…

Сильвия стала допытываться, какой он. Селеста не находила достаточно слов для похвал. Он изящен, воспитан, держит себя с таким достоинством… В сравнении с ним здешние молодые люди – неотесанные провинциалы. И она не понимает, как Сильвия может так обращаться с ним. Ведь он виноват лишь в том, что очарован ею и всегда ею восхищается…

– Я бы очень хотела, чтобы он восхищался только тобою, – ласково сказала Сильвия.

– Ну, на это надежды мало, – с горькой улыбкой ответила Селеста. – Он никого, кроме тебя, не замечает.

– Я постараюсь обратить его внимание и на других, – сказала Сильвия.

И в ней быстро созрело решение сблизить ван Тьювера с сестрой. Селеста выйдет замуж за него, а она останется дома с отцом, будет выращивать розы и читать историю Соединенных Штатов.

Когда он приезжал, Селеста смотрела на него с таким немым обожанием, с таким благоговением, что ее влюбленность, конечно, не могла ускользнуть от наблюдательности ван Тьювера. Он снисходительно улыбался, а Сильвия после его ухода сделала сестре замечание.

– Ну, как он может заинтересоваться тобой, когда ты держишь себя при нем такой дурочкой, молчишь, только восторженно уставив на него глаза! Задень его как-нибудь, подразни, разозли, выведи его из терпения.

И она рассказала ей, как она сама обращалась с ним в первые дни знакомства. Но Селеста слушала ее с бледным от негодования лицом и, не ответив ни слова, ушла в свою комнату. Сильвия убедилась скоро, что не одни миллионы ван Тьювера пленили воображение ее младшей сестры. Она, недавно еще ребенок, искренно и сильно влюбилась в него.

Сильвия стала принимать ван Тьювера так часто, как он сам того хотел. Когда он предлагал прогулку верхом или в автомобиле, она, под тем или иным предлогом, всегда брала с собою и Селесту. Но радости в этих совместных прогулках было мало. Ван Тьювер умышленно не замечал Селесты, и бедная девочка кусала губы и возвращалась домой со слезами на глазах. В эти дни Сильвия возненавидела ван Тьювера за его самоуверенность и ледяной тон в обращении с людьми, которые ему не нужны были или которые его не занимали. Она поняла вдруг, что он смертельно надоел ей своей безукоризненностью, своей корректностью и своими рассказами о замках его знакомых герцогов в Шотландии и о великосветских охотах.

– Мистер ван Тьювер, – внезапно прервала она его однажды. – Я должна вам сказать кое-что. Я давно уже собиралась сказать вам это. Мне кажется, вам не следовало бы дольше оставаться здесь…

Учтиво-ласковое выражение мгновенно сошло с лица ван Тьювера.

– Почему, мисс Сильвия! – воскликнул он.

– Я хочу быть совершенно откровенна с вами. Если вы живете здесь по причине, не имеющей ко мне никакого отношения, то это дело ваше, но если вы здесь только ради меня, то… то мой долг сказать вам, что вы напрасно обольщаете себя какими-либо надеждами…

Он явно делал невероятные усилия, чтобы вновь овладеть собою.

– Я начал уже надеяться… – заговорил он. – Вы… вы вполне уверены, что это так?

– Да. Вы понимали, конечно, с самого начала, что тетя Ненни взяла на себя нелегкую задачу. Она надеялась, что ей удастся вместе с вами убедить меня принять ваше предложение. Многие из моих друзей и даже мои ближайшие родственники были бы очень рады, если бы я согласилась выйти за вас. Сознаюсь вам, что сама убеждала себя и доказывала себе, что должна это сделать. – Она опустила глаза и добавила: – Я думала, что это мой долг… что это, быть может, единственное, что я могу сделать в жизни – выйти замуж за богатого человека и помочь его деньгами моим близким. Но я напрасно убеждала себя. Это невозможно – я не могу, не могу… Она замолчала.

– Мисс Сильвия, – начал он после долгой паузы, – но, быть может, если вы выйдете за меня, вы…

– Нет! – прервала она его. – Ради бога, не говорите. Я знаю, я знаю только, что вы не должны дольше оставаться здесь. Я никогда не выйду за вас, и вы напрасно теряете здесь время. Уезжайте лучше!

Опять наступило молчание.

– Мисс Сильвия, – сказал он наконец, – это для меня все равно что смертный приговор.

– Мне очень жаль! – ответила она. – Но я ничем не могу вам помочь. А оставаясь здесь, вы только ухудшаете ваше положение…

– Не заботьтесь обо мне, – сказал он. – Мне некуда уезжать и нечего искать во всем мире. Если бы вы разрешили мне остаться здесь и попытаться быть вам полезным чем-нибудь…

– Нет, нет, вы ничем не можете быть мне полезны. Я хочу быть одна, с отцом и близкими людьми, которых я люблю. Меня только расстраивают встречи с вами.

Он встал и несколько мгновений тоскливо смотрел на нее.

– Это все, что вы можете сказать мне, мисс Сильвия?

– Да, это все. Если хотите доказать мне, что действительно уважаете меня, то уезжайте и постарайтесь забыть о моем существовании.

 

5

Ван Тьювер уехал, но неделю спустя вернулся опять и написал Сильвии письмо, в котором уверял ее в своих бескорыстно дружеских чувствах и просил свидания. Затем опять нагрянула тетя Ненни, и опять состоялся семейный совет. Тетя Ненни делала Сильвии те же упреки, которые она слышала уже в Бостоне от миссис Винтроп: она не имеет права играть с человеком, на котором лежит ответственность и общественного положения, и огромного состояния. Это человек, который может еще сыграть крупную роль в политической жизни страны… Дядя Мандевиль тоже полагает, что одно его влияние может ослабить влияние демократической партии в Соединенных Штатах. Сильвия почтительно верила в политическую прозорливость своих дядей и ничего на это возразить не могла. Она ответила только, что ничего против ван Тьювера не имеет, но видеть его и принимать его не желает. Тетя Ненни заметила ей, что ван Тьювер был ее гостем, и последнее объяснение с ним – неслыханная бестактность. Сильвия выразила готовность извиниться и перед тетей Ненни, и перед ван Тьювером, но видеть его все же наотрез отказалась.

Ван Тьювер уехал в Ньюпорт, где жила в то время семья Доротеи Кортланд, и Сильвию на время оставили в покое. Она читала отцу вслух, играла с ним в карты, увлекала его за собой на далекие прогулки. Тетя Ненни уехала на морские купанья, и в ее отсутствие Сильвии легче было уклоняться от всяких приглашений на вечера, обеды и пикники. У нее был и благовидный предлог: у отца ее было много работы на плантациях, а силы стали изменять ему в последнее время. Ранней весной в этом году, как раз в разгар полевых работ, было наводнение, и урожай хлопка погиб. Все размыло, скот затонул, и палатки негров унесло неведомо куда. У майора были три крупные плантации, и многочисленных негров-рабочих надо было содержать весь год. Пришлось прибегнуть к займу в местных банках, а банки тоже были в затруднительном положении, так как наводнение повторилось на следующий год и наличность в банках убавлялась с каждым месяцем. Майор Кассельмен ночи напролет просиживал над своими счетами и упорно молчал, когда с ним заговаривали о делах.

Больше всего удручало Сильвию то, что никакой попытки не делалось хоть сколько-нибудь сократить расходы. Тетя Варина уехала с детьми в горы, и жили они этим летом на два дома. Селеста приглашала гостей, выписывала из Нью-Йорка наряды, и на письменном столе майора росли груды счетов.

Между тем здоровье его стало внушать серьезные опасения, и доктора настаивали на том, чтобы он уехал куда-нибудь на время. Дядя Мандевиль нанял дачу на берегу моря и звал к себе брата и Сильвию. Он писал, что если они поторопятся, то поспеют к парусным гонкам. Они поехали, а неделю спустя в гавань величаво вошла великолепная морская яхта. На следующее утро Сильвия прочла в газете, что Дуглас ван Тьювер, курсировавший с несколькими друзьями в южных водах, прибыл на предстоявшие гонки.

– Я не хочу его видеть! – заявила Сильвия.

И дядя Мандевиль, в отсутствие тети Ненни храбро высказывавший свое мнение, поддержал ее и обещал ей подстрелить этого господина, если он будет назойлив. Это была, конечно, шутка, но дядя Мандевиль искренне и убежденно говорил, что Кассельмены не нуждаются в новоамериканских князьях для того, чтобы выпутаться из денежных затруднений.

Сильвия решила всячески избегать встречи с ван Тьювером. Но он вызвал себе союзницу на помощь. В один прекрасный день к подъезду дачи дяди Мандевиля подкатил автомобиль, и Сильвия, сидевшая на балконе, к изумлению своему, узнала в гостье миссис Винтроп.

Миссис Винтроп была с головы до ног в белом, загорелая, живописная и праздничная! Сильвия была одна, и посетительница могла беспрепятственно развернуть всю мощь своих чар. Она медленно поднялась по ступенькам, взяла обеими руками протянутую ей руку и молча впилась глазами в исхудавшее бледное лицо Сильвии.

– О, позвольте мне помочь вам, – сказала она только.

– Благодарю вас! – ответила Сильвия.

– Моя лесная нимфа! – прошептала миссис Винтроп. Слезы участия быстро катились по ее загорелым щекам.

Она смахнула их тонкой замшевой перчаткой.

– Верьте мне, Сильвия, я тоже знавала горе, – добавила она после продолжительной паузы.

Сильвия была тронута до глубины души. Из этих мечтательных очей глядела сама печаль, тихая, чарующая печаль. Она вспомнила – ей рассказывали в Бостоне, – что миссис Винтроп не была счастлива в своем замужестве. Они сели.

– Сильвия, вам необходимо развлекаться! – сказала миссис Винтроп. – Поедем на яхту.

– Я не желаю больше встречаться с мистером ван Тьювером, – ответила Сильвия.

– Я понимаю и вполне ценю мотивы вашего отказа. Но верьте моей наблюдательности, Сильвия. Мистер ван Тьювер совершенно овладел собою и теперь избегать встречи с ним нет никакой надобности.

– Он стал другим человеком, – продолжала «королева Изабелла», – он настолько изменился, что ближайшие друзья едва узнают его. И лицо у него теперь такое одухотворенное, грустное. Сильвия, вы обязаны дать ему возможность показать, что у него есть сила воли и характер, и вместе с тем общие знакомые увидят, что вы не отвернулись от него с презрением. На яхте прелестное общество: тетка мистера ван Тьювера, миссис Гарольд Клайвден, о которой вы, вероятно, слышали; ее племянница, мисс Вайленд, и лорд Говард Эннерсли, жених мисс Вайленд. Это очень романтичная история, я расскажу вам ее.

Сильвия ответила, что отец болен и она не может оставлять его одного.

– Но он тоже поедет, – возразила миссис Винтроп. – Развлечение ему ничего, кроме пользы, не принесет.

И Сильвия в конце концов обещала приехать завтракать на яхту.

Ван Тьювер лично явился за ними на следующий день. Он был почти трогателен в своей роли великосветского Вертера. Держал себя очень просто, впрочем, говорил только о своей прогулке по морю и о своих гостях, главным образом о лорде Говарде. Сильвия шутливо заметила, что никогда еще не видела лорда, это для нее какое-то сказочное существо. И ван Тьювер мягко и любезно ответил, что лорд Говард не гоняется за богатством, он искренний, преданный друг. Сильвия отточила было свое оружие против лорда, но не воспользовалась им на яхте ван Тьювера: лорд оказался самым обыкновенным молодым человеком.

Ответом на этот завтрак на яхте была устроенная дядей Мандевилем прогулка в автомобилях и роскошный пикник на берегу моря. За пикником последовала прогулка при луне на парусных лодках. Сильвия очутилась на корме лодки рядом с ван Тьювером, который дрожащим голосом говорил ей, что старался забыть ее, что не может жить без нее и что, если она не даст ему хоть какую-нибудь надежду, он покончит с собою. Она слушала его с досадой, давала ему односложные ответы, и наконец пересела ближе к лорду Говарду, который в ее присутствии совершенно забывал, что приближается к апогею своего романа с мисс Вайленд. Она клялась себе самой, что не будет больше принимать никаких приглашений и что ван Тьюверу не удастся больше обмануть ее. Миссис Винтроп догадалась по выражению ее лица, что она рассержена, и, когда причалили к берегу, пошла рядом с нею.

– Ах, эти мужчины! – воскликнула она с искренним сокрушением. – Сильвия, ну что сделаешь с этими мужчинами!

Сильвия ничего не ответила, и она продолжала:

– Вы должны быть солидарны со своими сестрами. Мы все должны влиять и воздействовать на мужчин.

– Но что же я должна сделать? – спросила Сильвия. – Выйти за него замуж?

Она думала, что вложила в свои слова самый едкий сарказм. Но, к удивлению ее, миссис Винтроп схватила ее руку и воскликнула:

– Да, дорогая моя, я бы очень хотела, чтобы вы вышли за него!

– Но что же будет тогда с моим душевным благородством? – ядовито спросила Сильвия.

«Королева Изабелла» сказала только:

– Он любит вас!

– Я знаю, но я его не люблю.

– Он искренно любит вас. И я думаю, вы все-таки выйдете за него.

– Несмотря на то, что я не люблю его? Миссис Винтроп ласково улыбнулась:

– Позвольте мне приехать к вам и поговорить с вами об этом.

– Приезжайте, миссис Винтроп, но не говорите мне о том, что я должна выйти за ван Тьювера.

– Я хотела бы объяснить вам кое-что. И вы меня выслушаете, я прошу вас об этом.

Сильвия ничего не ответила, и миссис Винтроп приняла молчание ее за согласие.

Она приехала на следующий день и повела речь совсем в ином тоне, чем несколько недель тому назад, в Бостоне. Она горячо ратовала за ван Тьювера, рисовала Сильвии картины блестящей будущности, какие ждут жену мистера ван Тьювера: все двери Европы будут открыты перед нею, жизнь ее будет сплошным торжеством, и потом, сколько добра могла бы Сильвия сделать с деньгами ван Тьювера.

Это свидание с миссис Винтроп еще и по другой причине произвело на Сильвию сильное впечатление. Оно рассеяло в ней томившие ее сомнения насчет Франка Ширли. Миссис Винтроп осторожно и деликатно коснулась этой темы, но вместе с тем сумела дать понять Сильвии, что она вполне осведомлена насчет этой злополучной истории. Это была правда, в Кембридже все знали об этом. Есть мужчины, вставила между прочим миссис Винтроп, которые тайком делают такие постыдные вещи и начинают мучиться угрызением совести, лишь когда позор их всплывет наружу. Она полунамеками, полусловами объяснила Сильвии, что это дурные, недостойные мужчины встречаются преимущественно среди людей низкого происхождения, унаследовавших преступные наклонности.

В голове Сильвии вспыхнул целый вихрь новых мыслей. Не в этом ли суть социальных различий? Не потому ли ее родители так подозрительно относились к каждому новому ее знакомству? Эти мысли бросали новый свет и на возмущавшую ее когда-то надменную обособленность известного кружка университетской молодежи. По словам миссис Винтроп, члены аристократического клуба были отменно порядочные люди и вели целомудренную жизнь. И слова миссис Винтроп об исключительности Дугласа ван Тьювера теперь иначе звучали в ушах Сильвии, – он держал себя особняком, гордецом, чуждался товарищей, но не унизился до такого пошлого поступка, до которого дошел Франк…

Ван Тьювер, конечно, осаждал ее письмами и извинениями. Но она не отвечала ему и отказывалась видеть его. И так как яхта его все стояла в гавани, она стала нервничать и обрадовалась, когда майор решил вернуться домой к розам и истории Соединенных Штатов. Вскоре она узнала из газет, что яхта ван Тьювера вернулась в Нью-Йорк, а недели через две «король Дуглас Первый» опять уже был у тети Ненни и надоедал Сильвии своими письмами и просьбами о свидании.

В округе Кассельмен все были в курсе этой истории. Она стала романом чуть ли не всего штата или, вернее, сплетней штата. Сильвия осознала в эти дни значение и власть общественного мнения. Девушке разрешались всевозможные причуды, им даже потворствовали, она могла быть кокетлива, капризна – это было в порядке вещей. Но так долго вести игру – это было уже слишком и прежде всего свидетельствовало о сомнительном вкусе Сильвии…

Жители округа Кассельмен светились отраженным сиянием славы Сильвии, и всем казалось, что она отнимает у них что-то своим эксцентричным упорством.

Сильвия много думала в это время. В душе ее шла беспрерывная мучительная борьба. Она глубоко возненавидела жизнь. Все, что было ей прежде дорого и мило, все превратилось в пепел. Светская жизнь, для которой она воспитывалась с такой тщательностью и денежными затратами и три года тому назад так увлекавшая ее своей новизной, казалась ей теперь злой насмешкой над искренней молодой радостью. Это была только охота на мужчин и стремление удержать их внимание. С деланно-очаровательной улыбкой на лице увлекать, обманывать и кружить головы – это казалось всем совершенно естественным и никого не возмущало.

Она всем существом своим жаждала жить со своей семьей, с близкими, любимыми людьми. Тут были истинные ее друзья, которые всегда могли служить ей защитой против ужасов жизни. Семья, какая бы она ни была, – в конце концов всегда позволяет укрыться от враждебного, хищного мира.

– Человек человеку – волк, – говорил дядя Мандевиль. – Если вы не будете грызть других, вас загрызут.

А дядя Мандевиль знал жизнь и людей.

И Сильвия все больше утверждалась в мысли, что должна поддержать свою семью. Признаки грозившей ее семье опасности с каждым днем выступали все очевиднее. Майор тщетно старался таить от других свои заботы, и его удрученность начала уже заражать других членов семьи. Даже «миссис Маргарет», к изумлению всей семьи, стала экономить. Она лениво бродила по своим великолепным палатам в прошлогоднем полинявшем платье, в истоптанных туфлях, и ее никак нельзя было убедить заказать новое платье, пока, наконец, майор сам не послал заказ ее портному в Новый Орлеан.

Тетя Варина принялась несколько сокращать невероятные хозяйственные расходы. На кухне целый штат праздных, объедающих их негров! Столько нелепых, невероятных счетов от прачек, из бакалейных и фруктовых лавок. Слухи о том, что происходило в усадьбе Кассельмен, проникли в город, и поставщики с неудовольствием и изумлением узнали, что у Кассельменов стали проверять счета и не желают больше платить за недоставленные товары или вещи, украденные неграми-посыльными.

Тетя Варина предложила переехать в какой-нибудь небольшой дом на одной из плантаций. Предложение привело всех в ужас. «Мисс Маргарет» воскликнула: «А что скажут соседи?» Все знали, что были засуха и наводнение, и подумают, что бедствие коснулось и их. И миссис Кассельмен рассудила, что необходимо дать бал, чтобы предупредить даже возможность таких предположений. Тогда Селеста заволновалась: если устраивать бал, то отчего не купить ей маленький автомобиль, о котором она просит целое лето…

Селеста вскоре опять поехала в Нью-Йорк, в пансион мисс Аберкромби, и каждую неделю объезжала магазины на Пятой авеню, покупала самые дорогие вещи и подписывала чеки так же, как делала прежде Сильвия. И лишить ее тех преимуществ, которыми пользовалась Сильвия, было невозможно. Она знала, что старшая сестра – любимица, и ревновала к ней своих родителей. Селеста тратила деньги без всякого зазрения совести. Она никогда не задумывалась, как Сильвия, над тем, какой ценой достаются ее дорогие бальные туалеты, шелковые чулки, стоившие не менее пяти долларов пара, небрежно комкала и топтала один раз надетое платье и своей беспечностью представлялась подраставшим сестрам, Пегги и Мэри, какой-то восточной принцессой из волшебной сказки.

Сильвия все больше убеждалась в том, что оставаться дольше дома и принимать участие в этом расхищении последних крох из доходов отца она не может. Она решила, что должна выйти замуж, и вместе с тем она понимала, что никогда уже не сможет полюбить кого-либо. Сколько бы она ни боролась, сколько бы она не оттягивала, раньше или позже придется сдаться и выйти за человека, которого она не будет любить. Перед нею и выбора-то большого не было. Один был менее, другой более занимателен, но прикосновение к ней каждого из них внушало ей только отвращение. Но если счастье любимых ею, близких ей людей зависит от того, победит ли она в себе это чувство отвращения, то, конечно, она должна его побороть. Как-то раз она спросила мать, всегда ли женщины выходят лишь за любимого человека? Она сознавала, что вопрос ее наивен, но у нее не было уже твердой почвы под ногами, и она невольно искала в других опоры и поддержки. Мать, конечно, ответила ей, что браки по безрассудной любви очень редки, и женщины, выходящие замуж за человека, которого полюбили впервые, редко бывают счастливы. Молодые девушки, не знающие людей, так часто ошибаются. И, наоборот, выходя замуж за человека, к которому как будто равнодушны, бывают счастливы. Привыкают к своим мужьям, находят качества, которых не замечали раньше. Дети вместе с заботами приносят и радости, а главное, становится некогда думать много о себе и копаться в своих чувствах.

Слова матери запали в душу Сильвии. На следующий день тетя Варина рассказала ей подробно историю своего несчастного замужества, а ведь это был брак по страстной любви. Затем приехала жена дяди Барри, за сто миль приехала, чтобы поговорить с Сильвией о долге женщины, о браке, о счастье. Наконец приехал и дядя Базиль, мнением которого она искренно дорожила. Ван Тьювер все еще гостил у них в доме, и разговор, естественно, перешел на него. Но и от дяди Базиля она услышала на этот раз то же, что слышала от других. Отчего ей не выйти, в самом деле, за ван Тьювера? Он порядочный человек, истинный христианин. Сильвия ничего ему не ответила. Она мало говорила в эти дни и вся ушла в себя, в свои мысли. На дом Кассельменов между тем надвигалось несчастье. Экономический кризис в стране принял угрожающие размеры, частные кредиторы настойчиво требовали уплаты долгов, а затем и банки потребовали платежей по кредитам. Майор вернулся однажды из города с помертвевшим лицом, заперся в своем кабинете, не вышел к столу, и когда Сильвия на следующее утро проскользнула в его комнату, она догадалась по его красным глазам и окуркам сигар на всех столах, что он вовсе не ложился в эту ночь. Он отказался дать ей какие бы то ни было объяснения, и Сильвия поняла по его тону, что настаивать будет бесполезно. Но матери он, очевидно, поведал о своем горе – она тоже ходила весь день с заплаканными глазами. После долгих просьб Сильвия узнала от нее, в чем дело: они накануне разорения, банки приступили с ножом к горлу, и в недалеком будущем все их имущество будет продана с молотка. Сильвия побелела, как полотно.

– Ах, если бы этот человек не владел больше твоей душой! – добавила мать.

– Причем здесь этот человек? – удивилась Сильвия.

– Будь проклят день, когда ты встретила его! – продолжала мать сквозь слезы. – Если бы не он, ты давно полюбила бы хорошего человека и могла бы помочь отцу в такую тяжелую минуту.

– Мама! – воскликнула Сильвия, она никогда не думала, что услышит когда-либо такие слова от милой, нежной «мисс Маргарет». – Разве я могу предотвратить несчастье? Ведь это бедствие для многих людей!

– Но ты могла бы выручить отца! – ответила мать.

Поздней приехала тетя Ненни и сообщила, что состояние ван Тьювера в полной безопасности. Экономический кризис в стране его не коснулся.

Сильвия выждала удобную минуту, отвела тетю Ненни в сторону и спросила ее.

– Тетя, если я дам слово мистеру ван Тьюверу, я могу попросить его, чтобы он дал папе денег в долг?

Миссис Чайльтон рассмеялась:

– Дорогая моя, быть отцом будущей миссис Дуглас ван Тьювер – достаточное ручательство на денежном рынке.

Сильвия приняла решение в тот же день. Но она не хотела обманывать ни себя, ни ван Тьювера. Она пригласила к себе миллионера, увела его в маленькую гостиную и, усадив его против себя, начала плохо повиновавшимся ей голосом:

– Мистер ван Тьювер, вы просили моей руки, и я хотела вам сказать, что старалась прийти к какому-нибудь решению…

– К какому, миссис Сильвия? – нетерпеливо подхватил он.

– Я любила Франка Ширли, – продолжала она, – и опять полюбить кого-нибудь не смогу. Но я знаю, что должна выйти замуж. Мои родители будут очень удручены, если я этого не сделаю, это будет для них несчастье. Вы знаете, как я люблю отца. Это единственный человек, которого я люблю всей душой.

– Я знаю, мисс Сильвия!

Она опустила глаза перед его горячим возбужденным взглядом. Руки его дрожали.

– Я все сделаю ради отца, – продолжала она. – У него теперь большие неприятности – денежные затруднения. Я знаю, если я выйду замуж, я смогу помочь ему. Я решилась. Сегодня я говорю «да». Дальнейшее будет зависеть от вас.

– От меня, мисс Сильвия?

– Я буду вполне искренна с вами. Я не могу быть иной, чем я есть, и выражать чувства, которых нет в моей душе. Если я выйду за вас, я буду стараться исполнять мой долг в отношении вас. Я сделаю все, что будет в моих силах, но я не люблю вас и не думаю, чтобы могла полюбить вас.

– Мисс Сильвия… – начал он прерывающимся от волнения голосом, – но вы, вы даете мне обещание?

– Я не думала, что вы решитесь жениться на мне после того, что я сказала вам.

Он подался вперед, нервно сжимая руки и ломая свои пальцы.

– Я… я не решусь? – промолвил он.

– Даже зная…

– Мисс Сильвия! – прервал он ее. – Я люблю вас! Неужели вы не понимаете, что я люблю вас…

– Да, но если я не могу… если я вас не люблю…

– Я приму от вас то, что вы можете мне дать. Я безгранично люблю вас. И я смею надеяться, что вы когда-нибудь полюбите меня. Если бы вы только дали мне надежду, мисс Сильвия…

– Но если вы убедитесь, что я никогда не смогу?.. Представьте себе…

Но в эту минуту он не мог смущать себя какими-либо тягостными предположениями. Он бессвязно лепетал о своем счастье, упал перед нею на колени, схватил ее руку и хотел поднести ее к губам. Она отдернула было ее, но сделала над собою усилие и дала ему целовать свою руку. Кровь пурпуром заливала ее шею, щеки и лоб.

Руки его были неприятно влажны и горячи. Она взглянула на него, и выражение его лица надолго запечатлелось в ее памяти. Холодная маска воспитанного корректного человека исчезла. Это было лицо человека, добившегося своей цели. Сильвия с трудом могла бы облечь в слова то, что поразило ее в нем. Она уловила только, что он облизывал губы.

Ван Тьювер едва верил, что долгая осада, наконец, кончена, что победа за ним. Она должна была несколько раз повторить ему, что решение ее серьезно и неизменно, что она дает ему слово и не возьмет его обратно. Он пожелал доказательств. Ему мало было приложиться к руке. Он хотел обнять ее. Она, однако, уклонилась от объятия, сказав ему, что у них на Юге это не принято.

– Дайте мне время привыкнуть к вам, – добавила она, – ведь я только сегодня приняла это решение.

– Но вы не измените его? – воскликнул он.

– Нет, нет! Это было бы бесчестно с моей стороны. Я решила и сделаю это. Имейте только терпение…

– Когда мы можем венчаться? – спросил он, видимо мало веря в ее решимость.

– Не, знаю. Я думаю, скоро. Я поговорю с моими родителями?

– Когда?

– Скоро. И вот что я хотела еще вам сказать: я бы не хотела, чтобы свадьба состоялась здесь. Тут так много воспоминаний для меня. Я бы не перенесла этого. Но мне очень трудно будет убедить в этом моих родных. Они очень горды, самолюбивы, и такое домашнее торжество, конечно, порадовало бы их. Но это будет свыше моих сил. Я прошу вас поддержать меня.

– Хорошо, – ответил он, – я буду настаивать на том, чтобы свадьба состоялась в Нью-Йорке.

– Обещайте мне еще, – добавила Сильвия, – помолчав немного, – что вы никому ни слова не скажете о том, что я говорила вам… ни о моих чувствах, ни о мотивах, побудивших меня…

Он усмехнулся.

– Мне хвастать нечем…

– Даже самым близким друзьям ничего не скажете, обещайте мне, ни тете Ненни, ни миссис Винтроп. Я должна уверить моих родителей, что действую по собственному побуждению. Если бы отец знал, что его положение сыграло роль в моем решении, он, конечно, решительно воспротивился бы. И если он узнает когда-нибудь, то это будет для него ударом.

– Я понимаю, – тихо сказал ван Тьювер.

– Не знаю, как я справлюсь с этой задачей, – добавила она, – мне придется убеждать всех, что я счастлива. Я прошу у вас сочувствия и помощи. И не пеняйте на меня, если я буду временами несдержанна и капризна…

Он ответил, что сделает со своей стороны все, что будет в его силах, взял ее руку, хотел поцеловать, но, заметив, что она тихо вздрогнула, только пожал ее и, поблагодарив, ушел.

 

6

Помолвка была тотчас объявлена, и свадьба назначена через шесть недель в Нью-Йорке. Весть о помолвке Сильвии с Дугласом ван Тьювером распространилась с быстротою молнии. Через день уже вся страна читала в газетах подробности ее романа. Сильвия была поражена фурором, вызванным этим событием ее жизни. Она получила груды поздравлений не только от друзей, но и от совершенно незнакомых ей лиц. Она отвечала, улыбалась, принимала гостей и беспрерывно играла взятую на себя роль счастливой невесты. Ван Тьювер первое время не отходил от нее и постоянно изливался перед ней в своих благодарных чувствах. Но тетя Ненни поспешила ей на помощь. Она убедила ван Тьювера уехать в Нью-Йорк и сидеть там, пока Сильвия не приедет заказывать приданое.

Между тем майор получил из банка извещение, что взносы платежей можно отсрочить на время. Он опять успокоился и вновь проводил с Сильвией целые дни в цветниках и за чтением истории Соединенных Штатов. Сильвия убеждалась теперь, как тщетны и даже наивны были ее попытки демократизировать ван Тьювера. Она видела, как меняется ее собственное положение и отношение к ней ближайших друзей. Какая-то новая нотка почтительности чувствовалась в обращении ее знакомых с нею. Куда она ни являлась, она была предметом всеобщего внимания. Она получала сотни писем от лиц разного общественного положения: от изобретателей, предлагавших ей возможности утроить ее будущее богатство, от преступников, томившихся в тюрьмах за не совершенные ими преступления, от чувствительных жен фермеров, читавших о ее романе и призывавших на нее все блага небесные, от апостолов классовой борьбы, запугивавших ее неизбежным возмездием…

И Сильвия начинала уже сознавать всю ответственность положения будущей миссис Дуглас ван Тьювер.

Она поехала в Нью-Йорк, как было условлено. И уже в первый день приезда она поняла, почему сильные мира так любят путешествовать инкогнито. Едва она вышла из вагона, как щелкнул направленный на нее фотографический аппарат. Перед отелем выстроился целый отряд фотографов, но она прикрыла лицо рукою и на следующий день увидала в газетах свой портрет – заслоненное ладонью лицо и надпись: «Царственная красавица. Угадайте, чье лицо под этой рукой?»

Ван Тьювера, конечно, хорошо знали во всех местах, посещаемых людьми его круга. И Сильвии пришлось побывать с ним там, для того чтобы и ее знали. Когда она входила в модный ресторан или кафе, она улавливала восторженно почтительный шепот и чувствовала, что все взгляды устремлены на нее.

Ливрейные лакеи раболепно кланялись и прислуживали ей, старались предугадать каждое желание и исполняли его рачительно и безмолвно.

Приказчики и приказчицы в магазинах, показывавшие ей товары, вздрагивали и менялись в лице, когда она называла свое имя, смотрели на нее внезапно загоревшимися глазами и почтительно лепетали благодарные слова, словно одно имя будущей миссис Дуглас ван Тьювер олицетворяло молодость и красоту.

Как Сильвия сама относилась к своему новому положению? Совестилась ли она своей власти? Обидно ли было ей за раболепство и угодливость окружавших ее людей? Или она привыкала понемногу ко всем этим знакам внимания? Она видела, что этого ждет от нее ван Тьювер. Он избрал ее среди тысяч других женщин, потому что она была, по его мнению, самая подходящая для него и самая достойная его жена, и если она желала сдержать обещание и быть ему верной женой, то должна была серьезно отнестись к своей задаче и умело играть роль, выпавшую на ее долю.

Каково было ее душевное состояние в те дни? Она искала забвения в развлечениях, встречах с новыми людьми, в приобретении дорогих нарядов. На танцевальных вечерах и званых ужинах оставалась далеко за полночь, чтобы только устать и заснуть на несколько часов. Но по ночам у нее бывали кошмары, и она просыпалась в слезах и рыданиях. И всегда видела почти один и тот же сон: она где-то в плену, и кто-то твердит ей, что она никогда уже не будет свободна, что она вечная, вечная раба. Комната ее всегда была полна чудесных роз, но она велела их убрать, так как, проснувшись однажды ночью и увидев их, она вспомнила аллеи роз в усадьбе Кассельмен, по которым однажды ночью она бродила босиком и плакала о Франке Ширли.

В детстве она читала поразившую ее повесть о клоуне, который кувыркался на арене и тешил публику, находясь почти при смерти. И этот клоун казался ей трагическим символом человеческой жизни. Но теперь она знала не менее трагическую, не менее потрясающую фигуру – героиню романа округа Кассельмен. Фотографы при каждом удобном случае снимали ее, репортеры писали о ней в газетах, люди смотрели на нее с любопытством и восторгом, и она улыбалась блаженной улыбкой, словно внимала хору ангелов небесных, а сердце ее исходило кровью.

Сильвия тяжко боролась с собою. То говорила себе, что никогда, никогда не сможет совершить этого страшного шага, на который решилась, то убеждала себя, что, дав обещание, изменить ему не может и не должна. И каждый день она тратила все больше и больше денег, знакомилась с друзьями ван Тьювера и читала в газетах дотошные статьи о себе.

Однажды утром ей подали визитную карточку. Она вздрогнула – Тубби Бэтс! Живое напоминание о счастливых днях! Он вошел оживленный, ласковый… Сильвия плохо провела ночь и едва держалась на ногах. Голос не повиновался ей, она не находила слов. И она увидала, что глаза ее гостя внезапно наполнились слезами.

– Мисс Кассельмен, – тихо сказал он, – вы несчастны?

И не дождавшись ее ответа, печально добавил:

– Зачем вы это сделали?

Сильвия беззвучно ответила:

– Это было необходимо ради отца.

Оба долго молчали.

– Послушайте, мистер Бэтс! – с внезапной решимостью заговорила наконец Сильвия, – я хочу спросить у вас кое о чем. Мне тяжело, страшно тяжело говорить об этом. Но молчать и не знать еще тяжелей. Я не успокоюсь, пока не поговорю об этом с кем-нибудь.

– О чем, мисс Кассельмен?

– О Франке Ширли!

– О! – воскликнул он только.

– Вы знаете, что я была его невестой?

– Да, мне говорили…

– Вы догадываетесь, может быть, о том, что я пережила за это время. Я знаю только то, что напечатано было в газетах. Вы были тогда в Гарварде и, наверное, знаете все… Это правда, что Франк совершил такой поступок, после которого я никогда уже не могу встречаться с ним?

Кровь залила ее лицо, но она не опустила глаз и с напряженным ожиданием смотрела на Бэтса. Она должна, наконец, узнать правду, всю правду!

Он подумал немного и серьезно ответил:

– Пет, мисс Кассельмен, такого поступка он не совершил.

– Но… но ведь это было в таком месте… – продолжала Сильвия.

– Я знаю, – ответил Бэтс. – Вы помните товарища Ширли Джека Кольтона? Франк всегда убеждал его бросить беспутный образ жизни, следил за ним, чтобы он не напивался, и часто силой уводил его домой из…

– Да, да, вот как это было! – вскрикнула Сильвия. И Бэтс вздрогнул от тоскливых, страстных звуков ее голоса.

– Да, мисс Кассельмен, – продолжал он. – Что касается этой драки, то дело было так: Франк Ширли заступился за несчастную женщину, повалил на пол человека, который издевался над нею. Я знаю этого человека, он вполне заслужил такую расправу. К несчастью, он при падении ударился головой об острый угол стола.

– Я знаю, – прошептала Сильвия.

– Но, даже несмотря на это, история не получила бы такой скандальной огласки, если бы ею не вздумали воспользоваться враги Ширли, с тем чтобы провалить его кандидатуру. Это было возмутительно, так как все знали, что Франк Ширли не такой человек, чтобы…

Бэтс замолк. Он не мог вынести дольше взгляда Сильвии. Она закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Потом встала и возбужденно зашагала по комнате.

– Мистер Бэтс! – внезапно обратилась она к нему. – Помогите мне!

– Я весь к вашим услугам, мисс Кассельмен.

– Вы знаете, где теперь Франк Ширли?

– Я слышал, что он уехал в Вайоминг вместе с Джеком Кольтоном.

– Пошлите телеграммы Кольтону и Франку Ширли в его имение. Напишите, чтобы Франк тотчас приехал в Нью-Йорк, чтобы он немедленно приехал. Потому что, если Франк узнает о том, что я помолвлена, тогда… тогда будет поздно…

Бэтс изумленно смотрел на нее.

– Мисс Кассельмен, вы даете себе отчет в значении вашего поступка?

– Вполне, – ответила она.

– Хорошо, тогда я тотчас же исполню ваше желание.

– Идите, идите и сейчас же пошлите телеграммы, – торопила она его.

И он на всю жизнь запомнил ее пылавшее, взволнованное лицо. Он послал телеграммы и скоро получил ответ, который не решился сам принести Сильвии, а послал с посыльным. Из дома Франка Ширли ответили, что местопребывание его неизвестно. Другая телеграмма, от Кольтона, гласила, что Франк недели две тому назад покинул страну и никогда больше не вернется.

Сильвия перенесла и этот удар. Только находившаяся при ней тетя Варина знала о ее страданиях. И знала лишь потому, что одним ранним утром была разбужена странными звуками, доносившимися из комнаты Сильвии, вбежала к ней и нашла ее в истерике. Она стала допытываться, в чем дело, и Сильвия, успокоившись немного, проговорила сквозь слезы:

– О, я не могу, не могу быть его женой!

Миссис Тьюис растерянно смотрела на нее.

– Почему, Сильвия?

– Я так несчастна, тетя Варина! – говорила Сильвия, рыдая. – Это ужасно! Я теперь только начинаю понимать, какую ошибку я сделала. Лучше смерть!

Тетя Варина оторопела и не знала, что сказать ей. Сильвия так искусно играла роль счастливой невесты, что никто из близких и не подозревал, что происходит в ее душе. Франка оклеветали, рассказала ей Сильвия между приступами судорожных рыданий, он уехал навсегда может покончить с собою. Во всяком случае, жизнь его разбита, и в этом виновата она…

– Как я могла поверить? Как я могла не понимать, что Франк не способен на низость. Я изменила ему и нашей любви. Что будет теперь с ним?

Тетя Варина сокрушенно качала головой. Глаза ее были полны слез.

– О, я люблю Франка Ширли! – продолжала Сильвия. – И я понимаю теперь, как это бесчестно выходить замуж не любя. Я не могу! Не могу!

Она опять зарыдала.

– Сильвия, дорогая! – заговорила наконец миссис Тьюис. – Успокойся. Подумай! Ведь ты погубишь себя. И потом, выслушай меня, выслушай меня, дорогая! Как ты можешь знать, что Ширли оклеветали? Твой же двоюродный брат уверял, что это правда, и миссис Винтроп подтвердила это. И теперь ты поверила одному слову этого Бэтса! Ты же сама говорила мне, что он ухаживал за тобою в Бостоне и что он недолюбливает мистера ван Тьювера. Посуди сама, благородно ли это с его стороны явиться в такую минуту, когда о твоей помолвке знают все, и так расстроить тебя? Разве мыслимо, чтобы ты взяла теперь свое слово обратно? Отец твой будет совершенно разорен, это было бы страшным несчастьем для всей твоей семьи!

– Не мучь меня, тетя Варина!

– Но ты должна думать об этом. Ты знаешь, сколько долгов сделал отец ради тебя. Твои наряды! Эти счета из отеля! И свадебные расходы! Тысячи и тысячи долларов!

– Но я не хотела этого!

– Именно ты! Ведь ты настаивала на том, чтобы свадьба состоялась в Нью-Йорке, где расходов будет, конечно, в десять раз больше, чем дома. И приехала сюда как невеста ван Тьювера! Представь себе, какой это был бы скандал, если бы ты теперь отказала ему. И бедный ван Тьювер! О нем тоже следовало бы подумать. Он так любит тебя!

– Он меня не любит. Он не любит меня так, как любил меня Франк. Он не способен на такое чувство.

– Он бы не женился на тебе, если бы не любил.

– Он из тщеславия женится на мне. Я красива. Это льстит его самолюбию. Потом я вышучивала, отталкивала его. Он видел, что я для него недоступна, и это распалило его.

– Сильвия, как тебе не стыдно!

– Ничуть не стыдно. Я не могу сама золотить ужасную правду, как другие женщины. И я не могу носить всегда эту маску позора. Я отлично понимаю теперь, что продана, как продают вещь с аукциона.

Миссис Тьюис сидела перед ней, как оглушенная внезапным ударом. В жизни она не слыхала таких слов!

– Сильвия, опомнись! – проговорила наконец она. – И ты… ты можешь допустить, чтобы твои любящие, нежные родители…

– Ах, нет, нет! – нетерпеливо прервала ее Сильвия. – Они сами не понимают того, что делают.

– Слушай, Сильвия, – говорила растерявшаяся миссис Тьюис, – умоляю тебя, возьми себя в руки! Постарайся опять успокоиться. Скоро придет отец. Если бы он слышал, что ты говорила мне сегодня, он бы этого не перенес, он лишил бы себя жизни.

 

7

Миссис Борегард Дебней собиралась приехать в Нью-Йорк, и Сильвия радовалась встрече с подругой. Гарриет, как видно было из ее писем, вполне одобряла решение Сильвии и в необычных для нее патетических выражениях распространялась о счастье, выпавшем на долю Сильвии. Тем не менее Сильвия надеялась, что в разговорах с нею почерпнет силы и отвагу. Свидание с Гарриет было, однако, омрачено одним обстоятельством, к которому Сильвия не была подготовлена, несмотря на тревожные, смутные намеки в письмах подруги. «Не удивляйся, когда увидишь меня, – писала Гарриет, – я была больна и страшно изменилась». Ехала она в Нью-Йорк затем, чтобы посоветоваться с врачами-специалистами насчет какой-то таинственной болезни, смутившей домашних врачей.

И встреча их была далеко не такая радостная, какой представляла ее Сильвия. Она была удручена и много думала в эти дни о перемене, происшедшей с Гарриет. Как-то в разговоре с миссис Тьюис она упомянула, что сказал о Гарриет мистер ван Тьювер, и тетя Варина испуганно воскликнула:

– Не надо было говорить об этом с мистером ван Тьювером!

– Почему, тетя?

– Да, не надо, не надо было говорить!

– Но почему?

– Мне кажется, дорогая, что у Гарриет такая болезнь, о которой не следовало бы говорить с мистером ван Тьювером.

Она подумала немного и нерешительно добавила:

– Это какая-то дурная болезнь!

Сильвия была потрясена. Вот оно что – дурная болезнь!..

Сильвия имела более чем слабое представление о том, что это за дурная болезнь. Она слыхала об одном северном драматурге. Книг его она не читала, так как произведения его считались в ее кругу безнравственными. Но однажды в поезде она прочла в купленном на вокзале номере журнала заметку о пьесе Ибсена, в которой говорилось об одной позорной страшной болезни. Она поняла, что это болезнью мужчины расплачиваются за безнравственную жизнь, и кара эта постигает часто их невинных жен и детей.

Сильвия подумала, конечно, и о своем будущем муже. Как он жил до сих пор? И кто знает, не постигнет ли и ее судьба Гарриет? Об этом никто, очевидно, и не думал. Близкие ее пришли в ужас, узнав о недостойном поступке Франка Ширли. А что предприняли они для того, чтобы убедиться в нравственности ван Тьювера?

Целых три дня Сильвия думала об этом. И, наконец, решила – надо сделать что-нибудь, по крайней мере, переговорить с кем-нибудь. Но с кем?

Она начала с тети Варины. Но что тетя Варина могла объяснить ей о дурных болезнях? Как это узнать? Есть ли какие-нибудь признаки? Тетя Варина только замахала на нее руками. Молодые девушки не спрашивают, не говорят о таких вещах… Но Сильвия решила, что должна выяснить этот вопрос, и уже не могла отказаться от этой мысли. Она написала дяде Базилю. Это ведь ему поручили говорить с ней о будто бы совершенном Франком проступке, стало быть, она может обратиться к нему и с этим щекотливым вопросом. Ей нелегко было написать это письмо. Она изорвала несколько листов бумаги, пока не нашла слова, не оскорблявшие ее слуха. Но она сумела все-таки ясно высказать в своем письме желание, чтобы кто-нибудь из ее близких переговорил об этом с ее будущим мужем.

Сильвия дрожащими пальцами распечатала письмо епископа. Но он выражался еще осторожнее, еще туманнее, чем она. Ван Тьювер, писал он, христианин, и это должно служить ей ручательством в том, что он не сделает никакого зла женщине, которую он так глубоко любит. Если Сильвия согласилась быть его женой, то она и в этом должна доверять ему. Заговорить об этом с ван Тьювером – было бы равносильно нанесению ему смертельной обиды.

Между тем дни Сильвии текли не только в слезах и скорбных мыслях. Напряженная светская жизнь поглощала все ее время. Чуть ли не ежедневно знакомилась она с новыми людьми, а новые люди всегда будили ее любопытство. Она встречалась с нью-йоркской знатью, с людьми, обладавшими такими же состояниями и занимавшими такое же блестящее общественное положение, как и ее будущий муж. Весть о том, что Дуглас ван Тьювер остановил свой выбор на провинциальной девушке из южных штатов, была встречена в этом кругу без восторга. А подробности романа, расцвеченные фантазией хроникеров, произвели на нью-йоркских аристократов неприятное впечатление. И лишь благодаря своей красоте, находчивости и остроумию Сильвии удалось скоро победить царившее против нее предубеждение…

Среди ее новых знакомых были и милые, чуткие люди, с которыми она могла бы и рада была бы подружиться, если бы у нее было время. Но до дружбы ли было в этом беспрерывном вихре развлечений, блестящих балов, пышных обедов, ужинов, завтраков, торжественных приемов? Майор нашел неограниченный кредит для этих последних безумных трат на Сильвию. Ван Тьювер вместе со своей теткой, миссис Гарольд Клайвден, осыпал Сильвию ценными подарками. Она была окружена роскошью, деньги струились золотым потоком, и ей казалось порою, что вся ее настоящая жизнь – сон, сказка из «тысячи и одной ночи».

Приходили старые друзья и грелись с лучах ее лжесчастья… Мисс Аберкромби, воспитавшая ее для светских успехов и побед, поздравляла ее, захлебываясь от радости. Удача Сильвии была самым блестящим аттестатом ее педагогическим талантам, громкой рекламой ее заведению…

Приезжала миссис Винтроп и, закатывая свои мечтательные русалочьи глаза, мистическим шепотом говорила о счастье, ожидающем Сильвию, о важности роли, которую она взяла на себя, и о том, что она должна быть достойной своего высокого удела… Когда она ушла, ван Тьювер, присутствовавший при этом визите, рассмеялся.

– Чему вы смеетесь? – спросила Сильвия.

– Когда вы станете миссис Дуглас ван Тьювер, вы не будете слушать миссис Винтроп с таким почтительным вниманием. Вы поймете позднее, что она всегда хлопочет о себе и, конечно, больше, чем о других. Она ищет связей. Ей необходимо занимать положение в обществе…

Сильвия задумалась.

– Она богата? – спросила она.

– Вот в том-то и дело, что нет, – ответил ван Тьювер, смеясь. – Ее муж – грубый, неотесанный человек. Она вышла за него ради его денег, но он предлагает ей любовь. Ей же нужны только его деньги.

Сильвия ничего не ответила, только сдвинула брови и опустила голову.

– Что с вами, Сильвия? – воскликнул он.

– Ничего! – ответила она дрожащим от слез голосом.

– Но в чем дело? – раздраженно повторил он.

– Да об этом говорить бесполезно. Сколько раз вы обещали мне не думать, не говорить так много о деньгах. Мне порою страшно становится за вас: вы никогда не будете верить в людей – только в деньги.

Она заметила на его лице так трогавшее ее выражение печали.

– Вы знаете, что вам я верю! – сказал он.

– Вы сказали когда-то, что я поразила вас и внушила вам уважение ко мне отказом выйти за вас. Ну, а теперь, когда этот ореол недоступности померк, вы, пожалуй, станете думать обо мне так же, как о миссис Винтроп?

Он ничего не ответил. Только молча и почтительно склонился к ее руке.

Через день приехали мистер и миссис Кассельмен, так что для размышлений и воспоминаний у Сильвии не оставалось уже ни одного свободного мгновения. Надо было показывать подвенечный наряд, приданое, подарки, строить планы будущей жизни, принимать поздравления. «Мисс Маргарет» непрерывно волновалась, и слезы радости сменялись у нее слезами грусти.

– Сильвия, я знаю, – ты будешь счастлива! – восклицала она и вслед за тем повторяла с грустью: – Сильвия, надеюсь, – ты будешь счастлива.

А через минуту снова:

– Сильвия, как мы будем жить без тебя. Мальчик теперь совсем разбалуется. Кто теперь решится наказать его?

Самым тяжелым испытанием было для нее объяснение с отцом. Он увел ее в другую комнату, взял ее руки в свои и, глядя в глаза, словно желая заглянуть в ее душу, спросил:

– Дитя, скажи мне правду, ты надеешься быть счастливой?

– Я надеюсь, папа! – ответила она, стараясь выдержать его взгляд.

– Я бы хотел, чтобы ты поняла меня, Сильвия. Даже теперь, даже в последнюю минуту ты не должна совершать этого шага без глубокой уверенности в том, что будешь счастлива.

Мысли вихрем закружились в ее голове, она едва не бросилась к отцу на грудь и не крикнула: «Я люблю Франка Ширли!», но вместо этого лишь поспешно ответила:

– Он искренно любит меня, папа.

– Самая серьезная минута в жизни отца, – сказал майор дрожащим голосом, – это та, когда его любимая дочь делает этот бесповоротный шаг. Я хочу только твоего счастья и всегда готов сделать все для того, чтобы ты была счастлива.

– Я знаю, папа.

– Если я когда-нибудь бывал строг, то лишь потому, что это казалось мне необходимым в твоих же интересах.

– Я знаю, папа.

– Я уверен, Сильвия, что этот человек любит тебя. И мне кажется, что он хороший человек, что он сумеет сделать тебя счастливой. Но знай, Сильвия, если надежды мои не оправдаются и ты не будешь чувствовать себя счастливой, – мой дом всегда будет открыт для тебя и руки мои всегда с любовью прижмут тебя к сердцу.

– Дорогой мой папа! – прошептала она.

Он обнял ее, и она тихо заплакала на его груди. Если бы она могла всю жизнь прожить рядом с этим дорогим, таким сильным и таким слабым человеком! Если бы не было этой ужасной вещи, называемой браком, вырывавшей ее из одних рук и бросавшей ее в другие, ненавистные ей объятия…

Это было самое ужасное – такое непобедимое физическое отвращение к ван Тьюверу. Она знала уже ход его мыслей, душевный его склад, но физически он не только не волновал ее, но был ей совершенно чужой, как первый встречный на улице. Она могла спокойно разговаривать с ним, забывала тревожившие ее мысли и вдруг улавливала его взгляд, скользивший по ее фигуре, жадный, алчущий взгляд. Тогда она переставала владеть собою и срывалась с места, с тем чтобы прервать цепь его оскорбительных для нее мыслей. Она чувствовала себя добычей хищного зверя, который терпеливо ждет лишь потому, что уверен – рано или поздно добыча будет в его когтях.

Накануне свадьбы ван Тьювер давал прощальный обед своим холостым друзьям. Перед обедом он заехал к ней на несколько минут. Их оставили вдвоем. И во внезапном порыве страсти он обнял ее. Она сделала над собою усилие и не вырвалась из его объятий. Но когда он стал ее целовать и она почувствовала на своем лице его горячее дыхание, то похолодела от ужаса, вскрикнула и оттолкнула его от себя.

– Все еще нельзя? – прошептал он, глядя на нее лихорадочно блестевшими глазами.

– О, как вам не стыдно! – воскликнула она.

– Пора же, наконец, привыкнуть ко мне! Сильвия, поймите же, я не могу дольше, – заговорил он вне себя от волнения. – Вы не понимаете, как мучаете меня. Я безумно люблю вас и ни малейшей ласки, – ничего, ничего! Я даже сказать не смею, как я люблю вас!

Страсть, звучавшая в его голосе, внушала ей отвращение и в то же время жалость к нему. Ей стыдно стало ее обращения с ним.

– Что же я могу сделать? – заговорила она. – Бог мне свидетель, я ничего не могу. Я даже спрашиваю себя, имею ли я право выходить за вас…

– Мне думается, теперь уже несколько поздно поднимать этот вопрос, – ответил он.

– Я знаю, знаю. Я могу только сказать в свое оправдание, что не ведала, не понимала, как это тяжело. И я должна вам сказать, что убедилась теперь, – я не должна выходить за вас, и вы не можете жениться на мне. Но если вы все-таки решаетесь, зная, что я не люблю и не могу любить вас, то ответственность будет лежать только на вас.

– И вы полагаете, что это очень благородно с вашей стороны? – сказал он, и необычные суровые нотки прозвучали в его голосе.

Он полагал, что заденет ее этим замечанием. Но она сознавала, что заслужила упрек, и взволнованно, не рассуждая, воскликнула:

– Вы сердитесь! Это ужасно!

– Но, Сильвия, согласитесь, что это не может не оскорблять меня.

– Я говорила вам, что это не в моей власти. Я говорила вам в самом начале, что я другой быть не могу и что вы не должны требовать от меня больше того, что я могу дать вам. Я говорила вам много раз, что я любила другого… и все еще люблю его…

Она замолкла. Лицо ван Тьювера исказилось от муки, глаза испуганно расширились. Он, видимо, боролся с собой и наконец заговорил тихим, дрожащим голосом:

– Простите меня, Сильвия! Я знаю, я верю, что вы делаете все, что в ваших силах! Я буду терпеливо ждать. Но будьте и вы снисходительны ко мне.

Она стояла перед ним с опущенной головой. Ей стыдно было своих слов. И ей все же казалось, что она должна была ему их сказать.

– Я хотела быть вполне искренна с вами, – произнесла она прерывающимся шепотом. – Я не хочу ни мучить, ни огорчать вас, но я не властна над своими чувствами и считала долгом сказать вам правду. Я не понимаю, как вы можете решиться… Мне кажется, что вам должна пугать даже одна мысль о женитьбе на мне…

В ответ он взял ее руки в свои и воскликнул:

– Я попробую счастья! Я люблю вас и успокоюсь, лишь когда вы меня полюбите.

 

8

Повесть эту я восстановила по воспоминаниям Сильвии и Франка Ширли. Мне остается еще сказать несколько слов о том, как скрестились наши пути…

Я, Мэри Аббот, сорокалетняя фермерша из штата Манитоба, – не совсем невежественная женщина. Я страстно любила книги, училась и росла вместе с моими детьми. Когда-то в городе я набрела на библиотечный клад и стала читать с жадностью, которую утолить не могла и, как земля влагу, впитывала в себя новые идеи. Но одно дело прочесть и даже усвоить теорию социализма и сказать себе: «Я далека теперь от буржуазных идеалов». И другое дело – приехать из глухой деревни в столицу, где вас сразу поражают и ослепляют чудеса новой Ниневии.

И, конечно, в первый же день приезда в Нью-Йорк я забыла о том, что ношу в себе сокровище новых идей. Я останавливалась в немом восторге перед модными и ювелирными магазинами, перед внушительными общественными зданиями, редакциями газет, откуда несся гул исполинских ротационных машин. Бегала по музеям, театрам и паркам, ходила смотреть Бруклинский мост, статую Свободы, могилу генерала Гранта, дворцы железных и угольных королей, старинный особняк ван Тьюверов, в котором вырос молодой миллионер, и наконец отель «Палас», где остановилась Сильвия Кассельмен.

Я, как и все, с увлечением следила за перипетиями ее романа и знала о приготовлениях к предстоящей свадьбе, вероятно, больше, чем сама невеста. Я читала все газеты, утренние и вечерние. Читала описания подвенечного платья Сильвии Кассельмен, ее приданого и драгоценных подарков, охранявшихся тайными агентами. В пансионе, где я жила, долго обсуждалась возможность увидеть свадебный кортеж, говорили, что без пропускного билета не только в церковь, но и к отелю не попасть. Я сказала, что проберусь и без билета, и мне ответили, что нью-йоркские полицейские скоро умерят мой пыл и отвагу.

Венчание было назначено в двенадцать часов, но уже в девять часов утра все улицы, прилегавшие к отелю и церкви, были запружены народом. Я с двумя биноклями в моем ридикюле примостилась на ступеньках одного дома и тотчас разговорилась с соседями, волновавшимися не менее меня. Мы говорили о семье ван Тьювера, о невесте, о подарках, о костюмах – было о чем говорить!

Около десяти часов полиция начала разгонять публику. Пошли протесты, недовольные восклицания, властные окрики полицейских: «Нельзя! Нельзя! Без билетов никого не велено пропускать!» Людской поток уносил меня все дальше и дальше от церкви, и мной овладело уже отчаяние, как вдруг я услыхала за собою:

– У нас есть билеты. Пропустите! Пропустите, пожалуйста!

Я увидела над своей головой поднятые руки с белыми карточками, и меня внезапно осенила мысль… Я быстро вынула из ридикюля карточку модного магазина почти такого же формата и тоже подняла руку. Небольшую группу, и меня в том числе, пропустили за полицейский кордон, на открытую площадь перед церковью.

Наконец потянулся свадебный кортеж. Карета за каретой, автомобиль за автомобилем, и каждый экипаж – живое воплощение изысканной роскоши, изящества и красоты! Когда подъехала невеста, сидевшая рядом с видным седым стариком, все жадно вытянули головы, и восторженный шепот пробежал в толпе, как волна… Затем из церкви поплыли величественные звуки органа. У самого входа в церковь теснились репортеры, так же, как и я, хитростями и уловками пробравшиеся за кордон полицейских. Я вслушивалась в музыку и представляла себе коленопреклоненную невесту, принимающую благословение епископа. Когда зазвонили колокола, возвещавшие окончание обряда, сердце мое тревожно забилось. Кончено! Свершилось!

И вот тогда-то я заметила Клэр. Я обратила на нее внимание еще до окончания церемонии, и в силу какого-то смутного инстинкта, странного, необъяснимого предчувствия я догадалась, что эта женщина – кому-то угроза, что эта женщина – опасность…

Она была высокого роста, очень красивая, яркая, черноглазая, превосходно одетая и нигде, конечно, не могла оставаться незамеченной. В ней тотчас можно было признать иностранку, хотя типично французских черт у нее не было, а по-английски она говорила превосходно. Когда взгляд мой впервые остановился на ней, я про все забыла – про окружавшую меня толпу и свадебное торжество и не могла уже оторвать от нее глаз. Что происходило с этой женщиной? Я услыхала сдавленный истеричный плач и, обернувшись, увидела, что эта женщина судорожно сжимала и ломала свои руки. Она замолкла, только губы ее быстро двигались и глаза пристально, но бесцельно смотрели в пространство. Я мгновенно поняла, что в этом состоянии она способна на самый непредвиденный странный поступок, и решила не спускать с нее глаз. Другие тоже стали обращать внимание на ее странное поведение. Две-три женщины осторожно отдалились от нее, но я придвинулась к ней ближе… В это мгновение раздались звуки мендельсоновского марша, двери церкви широко распахнулись, и на пороге, блистая красотой, показалась невеста. Белая вуаль была откинула назад, но глаза были опущены. Она опиралась на руку своего мужа. Это было дивное, потрясающее видение. Гул восторга всколыхнул воздух. Но я едва взглянула на нее. Все мое внимание было поглощено странной женщиной.

Она вся дрожала, как в припадке безумия, пальцы ее дергались, вытягивались, сгибались в кулак. Она подалась вперед, словно желая ринуться в толпу. Я едва не схватила ее за руки. Процессия двигалась меж двумя шеренгами полицейских, и я затаила дыхание, пока невеста и жених не сели в автомобиль и не захлопнули дверцы. Тогда странная женщина вдруг выпрямилась, обернулась ко мне и, сверкая своими безумными глазами, злобно, истерично рассмеялась и проговорила:

– Она поплатится за это!

– Молчите, – прошептала я.

Но женщина повторила громче, и на этот раз многие в толпе услышали ее слова:

– Она поплатится за все, что взяла у него. И добавила по-французски:

– Да, да, это подарок невесте от любовницы…

Она зашаталась, я схватила ее за руку и поддержала моими большими крепкими руками… Таким образом судьба свела меня с Сильвией Кассельмен.