Джимми Хиггинс

Синклер Эптон

Синклер Эптон

Глава XII ДЖИММИ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ПАТРИОТОМ

 

 

I

Всю страну, казалось, охватила жажда войны, а Джимми — жажда мученичества. Если уж суждено великому безумию овладеть Америкой, то он, Джимми, сделает все от него зависящее, чтобы помешать этому! Он станет на пути колесницы войны, он сам бросится под копыта кавалерии. Словом, это был прекрасный план действий, но его осуществлению мешало одно препятствие!.. Или, точнее, четыре препятствия: три маленьких и одно большое — Лиззи.

Бедная Лиззи, разумеется, не имела ясного представления о тех мировых силах, с которыми собирался вступить в единоборство ее муж. Вся жизнь для нее была в трех малютках, которых она должна была выкормить и вырастить, и в муже, который должен был ей в этом помочь. А все остальное — это темный, непонятный мир, полный темных, непонятных ужасов. Где-то там, на небе, есть, правда, святая дева, готовая помочь, если как следует помолиться, но и тут Лиззи мешал муж, презиравший святую деву и даже выражавший оскорбительные сомнения насчет ее святости.

Мрачные непонятные силы огромного внешнего мира двигались к каким-то своим неведомым целям, а ее несчастный муженек вздумал остановить их! Уже в четвертый или пятый раз его выгоняют с работы, и он вот-вот попадет в тюрьму, или его вываляют в дегте и перьях. Так как спор становился все ожесточеннее, а опасности увеличивались, Лиззи впала в состояние какой-то хронической истерии. Глаза у нее были вечно красны от слез, чуть что — она уже заливалась слезами и порывисто обнимала мужа. Джимми-младший тут же поднимал рев, за ним оба малыша, а Джимми-старший терялся, чувствуя себя совсем беспомощным. Вот она, оборотная сторона героизма, о которой умалчивают книги. Описана ли где-нибудь история женатого мученика? А если да, то интересно, как поступил этот мученик со своей семьей?

Джимми пытался успокоить жену: ведь дело идет о спасении ста миллионов людей от ужасов войны — что значит по сравнению с этим жизнь одного человека? Но, увы, этот довод не производил на Лиззи должного впечатления по той простой причине, что для нее этот самый один человек был дороже всех остальных девяноста девяти миллионов девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста девяти людей. И что мог сделать какой-то один беспомощный, никому не известный рабочий, да еще лишившийся места...

— Но ведь на то и существует организация,— кричал Джимми,— все вместе — мы партия. И раз мы решили стоять друг за друга, значит должны стоять до конца! А если я увильну, то выйдет, что я трус, предатель! Мы должны сделать так, чтобы рабочие это поняли...

— Не выйдет ничего! — возражала ему Лиззи.

— Уже вышло. Приходи к нам —сама увидишь.

— Да что же могут сделать рабочие?

Джимми не упустил случая разразиться целой речью:

— Что могут сделать рабочие? Спроси лучше, чего они не могут сделать! Можно вести войну без рабочих? Нет! Если только они будут дружно стоять друг за друга и восстанут против угнетателей...

— Не будет этого,— всхлипывала Лиззи.— Не нужен ты им. Тебя выгонят или изобьют, как бедного Билла Мэррея...

— Разве это хуже, чем идти воевать?

— Но ты же не пойдешь воевать!

— Откуда ты знаешь? Если Америка вступит в войну, то возьмут и меня. Насильно потащат. А буду сопротивляться — расстреляют. Как в Англии, во Франции, в России и других странах.

— И здесь так тоже будет? — Лиззи была в ужасе.

— А то как же! К этому они и готовятся, а мы хотим им помешать. Ты просто не знаешь, что теперь творится. Смотри!

Джимми вынул из кармана свежий номер «Уоркера», в котором приводились речи в конгрессе, призывающие к всеобщей воинской повинности как важнейшему политическому шагу.

— Понимаешь, что они затевают? Если мы хотим помешать им, надо сделать это сейчас же, пока еще не поздно. И потом не все ли мне равно? Не посадят в лисвиллскую тюрьму, так пошлют в Европу и убьют там, а может, еще по дороге потопит подводная лодка!

И вот новый страх закрался в материнское сердце Лиззи, лишив ее сна и заронив в ее душе тревожную мысль о том, что мировая война может коснуться и ее.

— Что же тогда с детьми-то будет? — тоскливо спрашивала она у Джимми, а тот отвечал:

— А кому какое дело в этом проклятом капиталистическом мире до детей рабочих?

 

II

Словом, Джимми пока удалось настоять на своем — он ежедневно ходил в город, раздавал листовки, держал фонари на уличных митингах, во время которых часть собравшихся шумела и гикала на социалистов, а остальные их защищали, так что в конце концов, чтобы предотвратить свалку, приходилось вмешиваться полиции. Это было время, когда воинственно настроенное большинство депутатов старалось протащить через сенат объявление войны Германии, а горсточка пацифистов, устроив в самые последние часы сессии обструкцию, задержала решение на несколько недель. Поведение пацифистов оценивалось в зависимости от того, кто о них говорил. Президент порицал их за «безнадежное упорство», газеты Уолл-стрита требовали предать их суду Линча, а Джимми и его единомышленники считали их героями, друзьями человечества, возмущаясь, что президент, переизбранный всего четыре месяца назад исключительно благодаря голосам пацифистов, благодаря тому, что он стоял на пацифистской платформе, теперь втягивает Америку в войну и осуждает людей лишь за то, что те, видите ли, придерживаются его же собственных прежних убеждений!

Но тут произошло новое событие. Спустя три дня, в течение которых всякое сообщение с Петроградом было прервано, пришло известие, взбудоражившее весь мир: царь низвергнут, и русский народ свободен! Джимми не верил своим ушам—он словно помешался от радости. Придя на собрание, он застал своих товарищей в таком ликовании, как будто отныне им принадлежал весь мир. Вот оно — то, что социалисты без устали проповедовали все эти тяжелые, мучительные годы, подвергаясь насмешкам, ненависти, преследованию,— социальная революция, которая стучится в ворота мира! Теперь очередь за Австрией, а там и за Германией, Италией, Францией, Англией, и так революция доберется до Лисвилла! Повсюду народ станет хозяином того, что принадлежит ему по праву, и война и тирания исчезнут, как тяжелый кошмар!

Ораторы один за другим поднимались с мест, чтобы возвестить это светлое будущее. Пели «Марсельезу» и «Интернационал», а присутствовавшие на собрании русские обнимались, и слезы катились у них по щекам. Решили устроить массовый митинг: лисвиллцы должны знать об этом историческом событии, а сами социалисты — еще более решительно бороться против войны. Теперь, когда социальная революция стучится в ворота мира, какой смысл Америке поддерживать милитаризм?

Джимми принялся за дело с удвоенным пылом. Теперь агитация поглощала все его время. Найти работу было, очевидно, делом безнадежным, и Джимми махнул на это рукой. Владелец лавки на перекрестке, относившийся с неприязнью к убеждениям Джимми, отказал ему в кредите, и бедной Лиззи пришлось, несмотря на все свои клятвы, снять чулок с правой ноги, распороть повязку и извлечь один из драгоценных двадцати долларовых билетов. Их светло желтый цвет потускнел, и они теперь совсем не хрустели, но тем не менее хозяин лавочки охотно взял бумажку. Воспользовавшись случаем, он дружески предостерег Лиззи об опасности, грозящей ее мужу. Пусть она уговорит его, пока не поздно, попридержать язык. Нет, бедная Лиззи больше не хотела быть пацифисткой, и снова начались слезы и причитания на груди у мужа.

 

III

Но Джимми не уступил, и Лиззи послала письмо старому Питеру Дрю с просьбой приехать помочь ей в ее горе. Старый фермер запряг свою клячу, приехал и битых два часа беседовал с Джимми, причем он толковал об Америке, а Джимми ему — о России.

— Выходит, что Америка должна ползать на брюхе перед кайзером? — возмущался фермер.

Джимми возразил, что кайзера, мол, тоже свергнут, как свергли русского царя. Русские рабочие указали путь, и уже теперь рабочие нигде не станут гнуть шею под ярмом рабства. Да и в так называемых республиках, во Франции, управляемой банкирами, и в Америке, управляемой Уолл-стритом, рабочие тоже усвоят уроки революции!

— Но ведь американский народ и так может всего достигнуть,— горячился старый фермер.— Стоит только голосовать за...

— Голосовать? — яростно перебил его Джимми.— Голосовать, чтобы потом какая-нибудь паршивая политическая банда, вроде нашей лисвиллской, не посчитала наши голоса? Нет, вы уж лучше мне про голосование и не говорите: стоило мне переехать в другой район, как я потерял право голоса,— потерял, потому что потерял работу. Выходит, что, голосовать мне или нет, решает старикан Гренич! Целых две трети рабочих «Эмпайра» не голосуют по той же причине. Да что и «Эмпайр» — половина всех неквалифицированных рабочих в стране не голосует, потому что у них нет дома, ничего нет.

— А как же вы будете избирать ваше рабочее правительство? Разве но. при помощи голосования?

— Понятно, при помощи голосования. Только сначала мы выгоним капиталистов. У них не будет денег подкупать политические партии, не будет газет и типографий, чтобы врать про нас. Взять хотя бы этот лисвиллский «Геральд»: врет почем зря, а мы не можем сказать о себе ни слова правды.

И так далее в том же духе. Напрасно старый фермер говорил Джимми о родине. Тот считал, что родина пропала, что она угнетена, отдана в кабалу капиталистам, плутократам. Он предан не родине, а классу рабочих, которых эксплуатируют, преследуют, гоняют с места на место. В прошлом правительство позволяло корпорациям вертеть собой как угодно, и напрасно взывает теперь президент к справедливости и демократии и говорит разные красивые слова. Он, Джимми, им не верит. Да и все равно плутократы Уолл-стрита позаботятся о том, чтобы из обещаний президента ничего не вышло: они повернут его слова, как им захочется, а пока будут обливать его, Джимми Хиггинса, грязью, потоками все той же ненависти. Так и не удалось старому солдату и патриоту пробить броню предубеждений Джимми.

 

IV

На следующий день был назначен грандиозный митинг в честь русской революции. А Лиззи, представьте себе, надеялась уговорить Джимми не ходить на него! И пригласила с этой целью мистера Дрю. Бедняжка Лиззи уже заранее представляла себе, как всех собравшихся повезут в тюрьму и ее Джимми непременно встанет и что-нибудь такое выкрикнет, а полиция набросится на него и разобьет ему голову дубинками. Напрасно Джимми уверял ее, что будет раздавать литературу и указывать места присутствующим, только и всего. Лиззи, обливаясь горькими слезами, не отпускала его. Но когда и это не помогло, она заявила, что пойдет сама с ним, она попросит миссис Дрю присмотреть за детьми и пойдет тоже.

Питер Дрю заметил, что даже ему и то было бы интересно пойти на митинг. Что, если он заедет за Лиззи и детьми, завезет детей к себе, а сам отправится с Лиззи на митинг? Джимми ведь будет в оперном театре с самого утра — он помогает оформлять зал, так что прямо там они и встретятся. А после митинга они все вместе вернутся домой.

— Идет! — Джимми был в восторге: он уже видел в мечтах, как старый ветеран превратился в пламенного революционера.

Но, увы, все вышло совсем иначе. К ужасу Джимми, старик явился на митинг в выцветшем мундире с множеством медных пуговиц. Все, конечно, в изумлении уставились на него, тем более что старый ветеран пришел вместе с товарищем Хиггинсом. А старик невозмутимо разглядывал толпу мужчин с красными значками и женщин с красными шарфами или бантами; на стенах — огромный флаг, кумачовые полотнища, знамена Союза имени Карла Маркса, Союза социалистической молодежи, местного отделения № 4717 союза механиков, районного отделения № 529 союза плотников и рабочего кооперативного общества. Потом он повернулся к Джимми и спросил:

— А где же американский флаг?

Хоровой кружок пропел «Марсельезу»; все махали красными носовыми платками и до хрипоты кричали «ура». Председатель, товарищ Геррити, выступил с небольшой речью. В течение многих лет социалисты всего мира, желая ярче обрисовать плохие условия жизни у себя на родине, прибегали к сравнению с Россией, но теперь сравнение устарело — Россия свободна, а скоро и Америка образумится и последует ее примеру. Геррити представил собранию товарища Павла Михайловича, специально приехавшего из Нью-Йорка, чтобы сделать доклад о значении этого величайшего исторического события. Товарищ Павел, худощавый, ученого вида человек, с черной бородой и в очках с черной оправой, сказал несколько слов по-русски, а затем около часу говорил на ломаном английском языке о том, каким образом русские добились свободы и как они постараются теперь освободить пролетариат всего мира. После него выступил товарищ Шульце из союза ковровщиков. Он заявил, что теперь нет никакой надобности воевать с Германией: немецким рабочим указан путь к свободе, и скоро они последуют примеру своих русских - товарищей. Шульце уверен в этом — его брат, редактор социалистической

газеты в Лейпциге, сообщает ему все, что творится на родине.

Затем взял слово товарищ Смит, редактор «Уоркера», и вот тут-то все и произошло. Молодой редактор не стал терять времени на вступления. Он заявил, что он революционер-интернационалист и никакое капиталистическое правительство не втянет его в свои кровавые махинации. Его не заставят убивать собратьев-рабочих, будь то в Германии, в Австрии, в Болгарии или Турции. Господа с Уолл-стрита убедятся, что, погнав свободных американцев на бойню, они совершили в своей стяжательской жизни величайшую ошибку.

— Не поймите меня превратно,— кричал товарищ Смит, хотя пока еще в его речи не было ничего такого, что можно было бы понять превратно,— я не пацифист, я не противник войны, но я буду сражаться только за то, за что хочу. Дайте мне оружие, я не откажусь от него, нет! Мне и моим товарищам, рабам наемного труда, давно не терпится получить оружие, а уж мы сами решим, против кого направить его: против наших братьев, немецких рабочих, или же против угнетателей, эксплуататоров с Уолл-стрита с их газетными лакеями и военной кликой!

Его слова били, как удары молота, и собрание ответило громом аплодисментов. Но вдруг все почувствовали, что в зале творится что-то неладное. Высокий седой старик в выцветшем синем мундире поднялся со своего места посредине зала и что-то закричал, размахивая руками. Соседи безуспешно старались усадить его. Часть аудитории из любопытства замолчала.

— Позор! Позор!—кричал он, указывая дрожащим пальцем на оратора.— То, что вы говорите, молодой человек,— это измена родине!

— Садитесь!— орали в зале.— Замолчите! Но старик не унимался.

— Разве здесь нет ни одного американца? Неужели вы станете молча выслушивать наглые речи изменника?

Публика хватала его за фалды мундира, грозила ему кулаками. Где-то в другом конце зала Неистовый Билл вскочил на стул:

— Заткните глотку этому старому дуралею!

Двое полицейских уже бежали по проходу между рядами, и «старый дуралей» обратился к ним:

— А вы здесь на что? Почему вы не защищаете флаг и честь Америки?

Те, однако, потребовали, чтобы он не мешал собранию. Тогда старик, гордо выпрямившись, зашагал к выходу. У дверей он еще раз обернулся и, погрозив кулаком, крикнул надтреснутым голосом:

— Изменники! Изменники!

 

V

Бедный Джимми был совершенно подавлен. Он, глубоко преданный делу социализма, явился причиной этой позорной сцены — он привел на революционный митинг человека в мундире убийц рабочего класса! Ему было совестно глядеть товарищам в глаза; он подтолкнул Лиззи локтем, они встали и незаметно, избегая встреч со знакомыми, выбрались из зала.

Выйдя на улицу, оба в нерешительности остановились. Старик уехал, конечно, без них. Придется тащиться в темноте по грязи от самой остановки трамвая и до дома, а на Лиззи ее единственное праздничное платье! Но, дойдя до места, где Питер Дрю оставил свою повозку, они с удивлением увидели, что он терпеливо поджидает их. Заметив их нерешительность, он крикнул:

— Идите! Садитесь!

Они были очень смущены, но послушно влезли в повозку, и старая кляча тронулась в обратный путь. Долго ехали молча. Наконец, Джимми не выдержал.

— Очень жаль, что так получилось, мистер Дрю,— начал он.— Вы не понимаете...

Но старик оборвал его:

— Нам не о чем разговаривать, молодой человек. До самого дома все хранили молчание, и только один раз Джимми показалось, что Лиззи тихонько всхлипывает.

Ему было ужасно тяжело—он питал к старому солдату глубокое уважение, даже привязанность. Мистер Дрю произвел в свое время на него глубокое впечатление не своими взглядами,— нет, Джимми считал, что они устарели ровно на шестьдесят лет,— но всей своей личностью. Первый раз в жизни он встретил настоящего честного патриота. Как обидно, что тот не мог встать

на революционную точку зрения! И как жаль, что его так рассердили! Вот еще одна страшная особенность войны — разлучать друзей, сеять между ними вражду и ненависть.

Так по крайней мере представлялось все это Джимми в тот вечер, когда он был еще полон впечатлениями от слышанных речей. Но порой на него нападали сомнения. Человек не может идти наперекор всему обществу и не задавать себе иногда вопроса: может быть, все-таки общество в чем-то и право? Джимми слышал о том, что проделывали немцы — они не умели драться честно, они изощрялись в диких жестокостях, словно нарочно для того, чтобы даже их защитники не могли считать их за людей. Джимми яростно спорил, когда его упрекали в том, что он помогает немцам; он был страшно оскорблен обвинениями лисвиллской газеты, назвавшей его немецким агентом и изменником, и все-таки никак не мог отделаться от неприятной мысли, что он играл — по крайней мере какое-то время — на руку немцам.

Когда в споре ему указывал на это какой-нибудь патриот, Джимми возражал: он призывает и немецких социалистов восстать против своих военных вождей. Но патриот в ответ говорил ему, что немцы-социалисты больше немцы, чем социалисты, и приводил в доказательство их слова и поступки. Например, заявление одного немецкого социалиста в рейхстаге: у немцев, мол, есть два способа вести войну — их армии бьют врага на фронте, а немецкие социалисты тем временем подрывают моральный дух рабочих во вражеских странах. Когда Джимми Хиггинсу прочли это место, он просто не поверил: ложь, ни один социалист так не скажет. Доказать, конечно, он ничего не может, но он уверен в своей правоте, и все тут! Однако потом он задумался. А что, если это правда? А что, если немецкие рабочие уже вышколены с детства, и даже те из них, которые называют себя революционерами, в душе прежде всего патриоты? Джимми начал припоминать и сопоставлять все, что он когда-либо слышал или читал. Ничего не скажешь, до сих пор немецкие социалисты не проявили большой смелости в борьбе со своим правительством!

Обычно ему на это возражали, что немецкие социалисты не могут идти против своего правительства, так как рискуют угодить в тюрьму. Но что же это за возражение? Они должны идти в тюрьму, идти в тюрьму — их обязанность! А иначе, как смеют они рассчитывать, что Джимми Хиггинс пойдет в тюрьму здесь, в Америке? Джимми так прямо и спросил товарища Мейснера, а тот ответил, что, если Джимми первый пойдет в тюрьму, немецкие товарищи, без сомнения, последуют его примеру. Но Джимми не мог понять, почему именно он должен быть первым. А когда они попытались выяснить почему, то постепенно обнаружилось, что в глубине души Джимми уже начал приходить к определенному убеждению: Германия больше виновата в войне, чем Америка. Но товарищ Мейснер никак не хотел с этим согласиться. Наоборот, он с необычайной запальчивостью старался убедить Джимми, что в войне виноваты все остальные капиталистические правительства, а Германия только защищается. Словом, они спорили не как революционеры, а как самые простые обыватели, и приводили те же доводы, что адвокат Норвуд и пивовар Шнейдер во время своих стычек на собраниях. Только на этот раз Джимми стоял на стороне Норвуда.

В результате Джимми сделал очень грустное открытие: его близкий друг Мейснер все-таки немец и потому чем-то неуловимо отличается от него, как-то иначе на все смотрит.