Джимми Хиггинс

Синклер Эптон

Синклер Эптон

Глава XVI ДЖИММИ ХИГГИНС ВСТРЕЧАЕТ ИСКУСИТЕЛЯ

 

 

I

Холодным утром в начале марта, когда земля еще была покрыта снегом и пронизывающий ветер кружил в воздухе белую пыль, Джимми Хиггинс сошел с поезда в Лисвилле. На привокзальной площади собралось много народу, и Джимми подошел посмотреть, что там происходит. Оказалось, что десятка два молодых людей — кто в военной форме, а кто в обыкновенных штанах и свитере — проходят строевое учение. Джимми чувствовал себя джентльменом, у которого сколько угодно свободного времени, и задержался, чтобы поглазеть на это зрелище.

Вот-вот, именно об этом он думал и говорил почти целых три года! Милитаризм страшно калечит души. Это сила, которая хватает людей и превращает их в машины, в ходячие автоматы, гуртом подчиняющиеся приказам и выделывающие то, на что ни один из них, отдельно взятый, не способен даже во сне! Дивой пример — эта группа, простые, славные лисвиллские парни, служащие местных магазинов: бакалейщики, продавцы сельтерской воды, приказчики, до сих пор умевшие лишь ловко примерять ботинки на красивые женские ножки. А теперь их точно дьявол околдовал — все они безропотно подчиняются этой мерзкой солдатской муштре.

Джимми обвел глазами ряды: вот знакомый трамвайный кондуктор, а вот механик с завода «Эмпайр», там сын Эштона Чалмерса, председателя правления Первого национального банка в Лисвилле. И вдруг Джимми обомлел. Не может быть! Нет, нет, невозможно! И все-таки да — это он, Эмиль Форстер! Социалист Эмиль, немец Эмиль, юный ученый и мыслитель Эмиль, который сквозь всю толщу лицемерия добрался-таки до сути империалистической войны и каждую пятницу геройски отстаивал истину на собраниях лисвиллских социалистов. И вот теперь этот самый Эмиль под ружьем, в солдатской одежде на щуплом теле, с выражением угрюмой решимости на лице, предается упражнениям шагистики: левой, левой, левой; на-ле-во! Шагом марш! Раз, два; раз, два; левой, левой, и так далее в том же духе. Для наглядности представьте себе грохот нескольких десятков ног в унисон —топ, топ, топ, топ; вообразите напряженные физиономии марширующих рекрутов и краснолицего молодца, зычным голосом подающего команду, причем слово «марш» он каждый раз выкрикивает так, словно бьет вас по сердцу. Этот молодец с багровой рожей показался Джимми Хиггинсу воплощением армейского деспотизма: Он, как коршун, следил за всеми, чертыхался, тыкал кулаками и подгонял отстающих, ничуть не интересуясь чувствами подчиненных ему рабов, пренебрегая самыми элементарными нормами приличия, существующими в цивилизованном обществе.

— Кейси, уже шаг! Следите за фланговым, что ему из-за вас ноги себе разодрать? Левое плечо вперед, марш! Раз, два, раз, два... хорошо... нет, опять не так... вот теперь лучше. Чалмерс, господи, что вы как дохлый? Если вы такой походкой войдете в Берлин, подумают, что вы из инвалидной команды! С правого фланга по четыре, шагом марш! Фланговый, соблюдайте дистанцию! Сколько раз надо повторять?

И так без конца — топ, топ, топ, топ. Рядом с Джимми мальчуган, очевидно убежавший с уроков, снова и снова выкрикивал в такт марша:

Раз солдат напился пьян, Кинул вещи в чемодан, Левой, правой тихо смылся, Как сквозь землю провалился. Вот какое вышло дело — Левой, правой надоело.

 

II

Если вы когда-нибудь стояли под открытым небом, наблюдая спортивную игру или тренировку, и это было в марте, и на земле лежал снег и дул пронизывающий ветер, вы, вероятно, знаете, что при этом делают. Чтобы согреться,— притопывают на месте; ну, а если рядом двадцать левых ног, а затем двадцать правых ног ударяют о мостовую в унисон, то вы — можно ручаться — начнете притопывать в такт. Далее «ритм сообщится всему вашему телу, и скоро ваши мысли тоже потекут в такт с шагающей ротой: топ, топ, топ, топ, левой, левой, левой! Психологи отмечают, что когда человек делает движения, соответствующие какой-нибудь эмоции, то ему заодно передается и эта эмоция. Именно так случилось с Джимми Хиггинсом. Он и сам не подозревал, что тонко, исподволь действующие силы превращают его в милитариста. Кулаки его были сжаты, нижняя челюсть выпячена, ноги — топ, топ, на Берлин, покажем этим прусским генералам, как грозить свободным гражданам великой республики! Но что-нибудь то и дело нарушало это состояние и гасило вспышки благородного волнения в душе Джимми.

— Пит Кейси,— орал краснорожий сержант,— черт бы вас побрал! Неужели так трудно помнить про дистанцию в полшага? Рота, стой! Кейси, вы что, больны? Выйти из строя! Смотрите, показываю для вас!

И бедный Кейси, сутулый человек с кротким лицом, до прошлой недели работавший лифтером в конторском здании Чалмерса, терпеливо шагал на месте, служа как бы осью для всей шеренги, которая колесом маршировала вокруг него. Мелкий деспот, ругавший Пита, решил во что бы то ни стало добиться своего, и Джимми, перевидавший за долгие годы наемного рабства много таких деспотов, обрадовался, когда командир сам запутался в своих приказах и погнал роту прямо на фонтан посредине площади. Передние солдаты перешагнули через парапет и покатились, как с горки, по льду бассейна. Зрители загоготали, солдаты тоже; пришлось и красномордому, отбросив свою спесь, присоединиться к ним.

В душе Джимми происходила борьба. Над такими людьми, что печатают шаг, Джимми посмеивался больше двух лет, называя их олухами. Но эти, признаться, не похожи на олухов; напротив, каждый из них выглядел вполне способным самостоятельно решить свою судьбу. И они действительно решили ее: оставили работу за несколько недель до призыва и рьяно взялись за азбуку военного искусства, надеясь благодаря этому скорее попасть во Францию. Тут были банкиры, лавочники и торговцы недвижимым имуществом, плечом к плечу с газировщиками, приказчиками и лифтерами — и все они подчинялись команде, какого-то подмастерья, в юности бежавшего из кузницы сражаться на Филиппинах.

Последнее Джимми узнал от парня, который стоял с ним рядом и тоже наблюдал; и тут он понял, что вот про это как раз и писали газеты — про новую народную армию, которая воюет за сохранение в мире демократии! Прежде, читая подобные слова, Джимми думал: маскировка, приманка для разных олухов! Но здесь у него на глазах совершалось чудо: банкирского сынка жучил и шпынял какой-то бывший кузнец, который по счастливой случайности умел зычно орать, как копёрщик: «На плечо! К но-ге! На ру-ку!»

Рота рассыпалась цепью, ожесточенно размахивая тяжелыми винтовками.

— Вверх коли! Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь!

Не просто было проделать этот прием с такой быстротой; бедняга лифтер Кейси безнадежно отставал: он успевал сделать только полвзмаха, когда другие уже возвращались в исходное положение. Он озирался по сторонам, пугливо улыбаясь, потом снова попадал в такт и пробовал еще раз. Вид у всех новобранцев был напряженный, дыхание участилось, лица побагровели.

— Направо коли! — кричал тиран-кузнец. — Раз, два! — Внезапно он впадал в неистовство: — Чалмерс, да не растопыривайте вы локти, выше винтовку! Поддайте снизу вверх! Так, правильно! Коли! Коли! Сильнее!

Джимми застыл от ужаса. На конце этих винтовок пока не было ничего, кроме маленького черного отверстия, но Джимми знал, для чего оно и что там будет, когда потребуется. Это упражнение должно было научить молодых дамских угодников из магазинов Лисвилла вспарывать острым, сверкающим штыком человеческие внутренности!

— Коли! Коли! — ревел бывший кузнец, и они из последних сил размахивали тяжелыми винтовками, двигаясь боком, выставляя одну ногу вперед. Ужасно! Просто ужасно!

 

III

Человек — стадное животное, и основным законом его существования можно считать то, что если группа ему подобных занимается чем-нибудь, и занимается энергично, с подъемом, а сам он безучастно стоит в стороне, он непременно явится объектам насмешек и злобы, и в сердце его закрадутся неуверенность и страх. Даже в тех случаях, когда люди не делают ничего особо замечательного— ну, например, вдребезги напьются всей компанией. А уж если они задумали отстоять демократию во всем мире, тогда держись!

Единственное спасение в таких случаях — сохранять убежденность в собственной правоте и в том, что когда-нибудь это признают; иными словами, обращаться мысленно к людям будущего, которые со временем похвалят твое (поведение. Если ты уверен в завтрашних аплодисментах, тебе легче выдержать сегодняшнее освистание. Но вот как быть, если ты сам начинаешь сомневаться, если тебя преследует мысль: а вдруг люди будущего сочтут правыми тех твоих современников, которые учатся сейчас маршировать по команде и выпускать фрицам кишки?

Это губительное сомнение возникло у Джимми отчасти под влиянием того, что он увидел, как Эмиль Форстер учится маршировать и колоть штыком. Эмиль был одним из героев Джимми, Эмиль был во сто раз образованнее, чем он, и вдруг — Эмиль -пошел в солдаты!

Рота удалилась, печатая шаг, по направлению к ратуше на противоположной стороне площади, и там в подвальном помещении все сложили оружие. Когда Эмиль снова показался на улице, Джимми подошел к нему. Молодой рисовальщик ковров, конечно, очень обрадовался, увидев старого друга, и пригласил его вместе позавтракать. Идя с ним по улице, Джимми спросил, что все это значит.

— Это значит, что я принял решение,—отвечал Эмиль.

— Решили воевать против немецкого народа?

— Это может показаться вам странным, но я иду воевать ради их же блага. Бебель писал в своих мемуарах, что только путем военного поражения можно добиться демократического прогресса в странах, где царит самодержавие. Америка в силах нанести Германии такое поражение.

— Но вы же сами проповедовали совсем другое.

— Знаю. Иной раз я сам себе кажусь глупым. Но положение изменилось, и нечего закрывать глаза на факты.

Джимми молчал.

— Главную роль в перемене моих взглядов сыграла Россия,— продолжал Эмиль, отвечая на его немой вопрос.— Что толку добиваться социализма, а потом добровольно броситься под колеса военной машины, чтоб она раздавила нас? Хватит валять дурака, лора поумнеть! Какая теперь надежда спасти Россию?

— Но есть же в Германии социалисты...

— Ну, так, значит, у них не хватило сил, вот и все. Больше того, мы должны откровенно признать, что очень многие из них вообще не революционеры, а просто политиканы. Они не нашли в себе смелости пойти против толпы. В общем, не знаю, какие там были причины, но они и свою страну не спасли и Россию тоже. И пусть не ждут, что мы еще раз им поверим,— слишком дорого это обходится.

— Ну, хорошо,— возразил Джимми.— Выходит, мы сами делаем то, за что ругали их! Ведь это же так, если мы поддерживаем капиталистическое правительство!

— Одно дело — слепо поддерживать правительство, а другое дело—поддерживать его, зная, как оно использует нашу поддержку,— объяснил Эмиль.— Нам прекрасно известны недостатки нашего правительства, но мы знаем также, что народ может сменить его, когда большинство окажется к этому готовым. А в этом-то вся и суть! Я пришел к выводу, что если мы поколотим кайзера, то немцы дадут ему по шее, и только тогда можно будет начать разговаривать с ними человеческим языком.

 

IV

Некоторое время оба шли молча. Джимми старался вникнуть в то, что сказал Эмиль. Это было ново — не сама мысль, ее он слыхал и раньше,,— ново было то, что она исходила от немца. А что ваш отец думает на этот счет? — спросил он, наконец.

— Отец? Его ничем не проймешь! Я с ним прямо измучился. Мы с трудом избегаем ссор. Он старый человек, и новые идеи ему даются нелегко. Казалось бы, кто как не он должен понимать это: ведь его отец еще в старое время был революционером и сидел в тюрьме в Дрездене! Вы, наверно, мало знакомы с историей Германии?

— Да, маловато,— признался Джимми.

— Немецкий народ попробовал тогда добиться свободы, но восстание подавили при помощи войск, и тем, кто участвовал в революции, пришлось бежать из Германии. Некоторые приехали в Америку, в том числе и мой дед. И вот, понимаете, дети этих эмигрантов постепенно забыли обиды отцов и представляют себе Германию этакой идиллической страной, как она изображается в сказках и рождественских песнях. Они не знают новой Германии, Германии стальных и угольных королей, страны, где жестокость феодализма сочетается с современной деловитостью и наукой. Это же дикий зверь с мозгом инженера!

Эмиль впал в задумчивость.

— А знаете,— через несколько минут опять заговорил он,— война явилась для меня откровением. И вы не можете даже вообразить, какое это жуткое откровение! Так бывает, когда любишь женщину, а она на твоих глазах сходит с ума или превращается в дегенератку. Я ведь тоже верил в Германию с рождественской картинки, любил ее; я спорил и защищал ее, я просто не мог поверить тому, что писали о ней в газетах. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что немецкие генералы всячески старались уловить мою душу, они дотягивались до нас через океан и подчиняли себе мою волю. Возможно, что теперь я впал в другую крайность: теперь я больше не верю ничему немецкому. Вчера вечером отец упрекал меня за это — он пел старинную немецкую песню, там есть такие слова: если ты слышишь, что люди поют, можешь спокойно спать, потому что дурные люди не поют! А я напомнил ему, что нация, которая внушала нам это, с песнями захватила Бельгию.

— Здорово! — воскликнул Джимми. Он живо представил себе, как старик Герман Форстер отнесся к этой реплике.

Эмиль улыбнулся, правда довольно невесело.

— А он говорит: «Ты так рассуждаешь, потому что ты надел хаки!» Но я должен признаться, что мысли эти давно не выходят у меня из головы, а теперь как-то все назрело. Я получил повестку, и волей-неволей пришлось решать. И я решил: пойду! А раз идти, так лучше сразу.— Эмиль помолчал, потом, взглянув на Джимми, спросил: — Ну, а вы как?

Джимми — ясное дело — увиливал от призыва; таких, как он, называли «тыловыми лодырями». При других обстоятельствах он признался бы в этом Эмилю, и оба ухмыльнулись бы, только и всего. Но теперь Эмиль надел военную форму, Эмиль стал патриотом; так, может быть, не стоит уж очень-то ему доверяться? И Джимми ответил:

— До меня еще не добрались.— Потом прибавил: — Я уже не говорю наотрез «нет!», но все-таки я не готов к солдатчине. Если бы такой вот тип надо мной командовал, я наверняка бы не выдержал.

Эмиль рассмеялся.

— А вы совсем не допускаете мысли, что я хочу кое-чему научиться?

— Но разве обязательно при этом ругаться?

— Это уж у них так принято, и никто не обижается. Он прививает нам боевой дух, а нам как раз этого и недостает.

Это было настолько неожиданно, что Джимми просто растерялся.

— Поймите,— продолжал между тем Эмиль,— тот, кто действительно хочет воевать, даже рад этому. Правда удивительно, до чего меняются наши чувства? Как подумаешь, что [перед тобой враг и успех операции всецело зависит от дисциплины, так даже радуешься, что к тебе приставлен опытный командир, и ты можешь учиться у него тактике боя и всему прочему. Я понимаю, вам смешно слышать это от меня, но я просто влюбился в дисциплину!— Эмиль нервно хихикнул.— Наша армия создана не для игры — она сразу приступила к делу, будьте уверены! Там, в Европе, воюют уже три с половиной года, и они прислали сюда самых лучших своих людей учить нас. Мы буквально носом землю роем —так стараемся постичь эту науку, работаем, точно дьявол у нас за спиной!

 

V

Чудеса — слышать такие речи от Эмиля Форстера! Джимми даже не мог поверить, что это наяву, -с такой неожиданностью рушились все его представления. Вот, значит, как милитаристы совратили социалистов, заставили их тоже плясать под свою дудку4 Но сказать это Джимми не- осмелился, а только заметил, осторожно подбирая слова:

— А вы не боитесь, что мы привыкнем к войне, к дисциплине и ко всем ихним штучкам? А потом эти миллионеры возьмут да и скрутят нас в бараний рог?

— Стараться-то они наверняка будут, — отвечал Эмиль.— Я над этим и сам задумывался—для чего бы им иначе понадобилось всеобщее военное обучение? Придется дать им отпор, только я всего, и начать это надо теперь же, не откладывая в долгий ящик,— пусть знают, зачем мы идем на войну! Мы должны заявить народу, что воюем за победу демократии во всем мире. Если мы сумеем внушить это, тогда империалисты к нам не сунутся.

— Так-то оно так, но как это сделать? — вставил неуверенно Джимми.

— Но мы уже делаем это! — воскликнул Эмиль.— Мы изо дня в день бьем в одну точку! Как по-вашему, стачка в Лисвилле разве этого не подтверждает?

— Какая стачка?

— Да вы что, не слыхали про последнюю стачку на заводе «Эмпайр»?

— Понятия не имею.'

— Рабочие забастовали, и правительство присылало сюда арбитражную комиссию и обязало обе стороны принять ее решение. На этот раз сломили-таки старого Гренича, заставили его признать профсоюз и согласиться на восьмичасовой рабочий день.

— Вот это да! — поразился Джимми. Ведь за это самое он и агитировал тогда рабочих на заводском дворе, за это на него орал Лейси Гренич, за это его бросили и тюрьму— вшам на съедение. А теперь выиграть забастовку рабочим помогло само правительство! Впервые, буквально впервые за всю свою жизнь Джимми Хиггинс получил основание думать, что правительство — не только враг

и тюремщик народа.— Ну и как Гренич к этому отнесся? — спросил он.

— Ох, ужас! Рвал и метал, грозил все бросить, пускай, мол, правительство само управляет заводом. Но, как только узнал, что правительство ничего не имеет против, притих. И это еще не все, погодите! — Эмиль сунул руку во внутренний карман шинели и вытащил газетную вырезку.—Эштон Чалмерс был на какой-то конференции банкиров и произнес там на банкете речь. Вот почитайте.

Джимми на ходу прочел несколько слов, которые были подчеркнуты красным карандашом: «Радует нас это или нет, но мы должны признать, что старый социальный порядок умер. Мы — на пороге новой эры, когда труд вступает в свои права. И если мы не хотим оказаться выброшенными за борт, мы должны отнестись к этому с полной серьезностью и сами помочь наступлению новой эры, ибо — так или иначе — она все равно воцарится, но с кровопролитием и разрушениями».

— Фу ты черт! — пробормотал Джимми.

— Для Лисвилла это был совершеннейший нокаут,— сказал Эмиль.— Если бы вы знали, что творилось тогда с газетами, как они расписали эту речь! Казалось, сам господь бог на небесах свихнулся, и священники с амвона возвещают об этом!

Внезапно Джимми осенило. Он схватил своего друга за локоть.

— Эмиль! А помните, как Эштон Чалмерс и старый Гренич явились к нам на митинг в оперный театр?

— Еще бы!

— Может, это так на него подействовало?

— Возможно!

— А ведь это я продал ему тогда билет!

Джимми весь затрепетал от восторга. Вот она — награда, которая изредка достается пропагандисту: о» борется среди насмешек и равнодушия, и вдруг словно луч света, врывается доказательство, что когда-то, каким-то образом мозг его вошел в контакт с мозгом другого человека и слова его попали в цель. Эштон Чалмерс послушал оратора из социалистов, а после ему захотелось самому почитать на эту тему, узнать побольше; он нанял силу великого мирового движения за экономическую справедливость и, отбросив шоры, перешагнув через классовые барьеры, сказал правду о том, что видит впереди. Когда Джимми прочел замечательные слова, произнесенные председателем травления банка, ему больше чем когда-либо захотелось воевать с немцами!