Бургос, июнь 1487

Вот уже некоторое время Франсиско Томас Торквемада, повернувшись спиной к своему секретарю, изучал колокольни собора с таким вниманием, будто впервые видел.

— Подведем итог. — Он повернулся с Альваресу. — Донья Виверо нас предала. Трое мужчин вернулись в Гранаду. И, по словам Мендосы, всякая надежда отыскать сапфировую Скрижаль вроде как потеряна.

Секретарь кивнул, поспешив, однако, уточнить:

— Также есть сведения, что какая-то группа лиц бродила по кварталу Альбаисин в окрестностях дома араба.

— Попытались выяснить, кто они?

— Мендоса, открыв свою принадлежность к Инквизиции, тут же спросил того, кто вроде бы был их главным. И столкнулся с каменным молчанием.

— Странно… Значит, еще кто-то, помимо нас, интересуется содержанием Скрижали? — Не питая никаких иллюзий относительно способности собеседника дать ответ, он продолжил: — Если это так, то их присутствие означает, что они, как и мы, хотят быть абсолютно уверенными, что больше нет ни малейшего шанса отыскать Скрижаль.

Великий Инквизитор вернулся в кресло, уткнулся лицом в ладони и надолго замолчал. Интересно, думал Альварес, он молится или ему нехорошо? Но при любом раскладе счел за благо сидеть тихо. Наконец Торквемада выпрямился. На лице его читалась полная растерянность.

— Кто? — внезапно вскричал он. — Кому известно о существовании Скрижали? Кому, кроме вас, — Альварес невольно дернулся, — каббалиста, состряпавшего фальшивое письмо Баруэля, сеньоры Виверо, Ее Величества и меня самого? — И опять, не дожидаясь ответа, повторил: — Кому еще? — Чуть помолчав, он едва слышно проговорил: — Совсем забыл… Эрнандо Талавера…

На физиономии секретаря отразилось сильнейшее изумление. Сердце бешено колотилось. Он в ужасе подумал, уж не питает ли Великий Инквизитор подозрений насчет него.

— Фра Талавера? — непослушными губами выговорил Альварес. — Но вы ведь не думаете, что он…

— Я ничего не думаю. И учитываю все. — Он сложил пальцы домиком. — Вы ведь помните наш с ним разговор. Когда я рассказал ему об этом деле, он сначала усомнился в его серьезности, а потом возражал против любых попыток завладеть Скрижалью.

— Отлично помню. Если память мне не изменяет, когда вы спросили, готов ли он лицезреть смерть христианства и Испании, он ответил…

— Знаю!

Торквемада так стиснул руки, что побелели костяшки пальцев.

— Эти его слова! Они преследовали меня по ночам! Преследовали меня, привязчивые, как чума! Он посмел заявить: «Нельзя любой ценой и до бесконечности поддерживать ересь лишь ради того, чтобы потешить гонор и тщеславие».

Инквизитор резко выпрямился. Им овладело лихорадочное состояние, с которым он и не пытался совладать. Его губы, искаженные усмешкой, дрожали.

— Тщеславие… Если защита веры против ереси, преграждение пути разрушительному влиянию науки и глашатаям софизма, желание сохранить и распространить единственный правильный из всех путь, путь, указанный в Священных Писаниях, — это тщеславие, то да: я — само тщеславие! — Замолчав, он дрожащим пальцем ткнул в секретаря: — Знаете, что такое тщеславие, фра Альварес? Это не что иное, как убежденность в том, что мы рождены для чего-то, что только мы можем совершить! — Он треснул кулаком по столу. — Понимаете, фра Альварес? ТОЛЬКО МЫ!

Он замолчал, ловя воздух ртом, затем бессильно уронил голову.

Окаменевший доминиканец довольно долго молчал, прежде чем осмелился спросить:

— Что вы решили, фра Торквемада? Мендоса ждет ваших распоряжений.

— Не упускайте их, — приказал Великий Инквизитор. — Не упускайте ни на шаг. И речи быть не может, чтобы послание Господа попало к кому-то, кроме нас. Я хочу эту Скрижаль. А потом убьете эту троицу! На месте! Что же касается той группы, о которой вы сообщили, то разбейте их! Известите Мендосу, что мы удвоим количество его людей.

Секретарь, преодолев страх, все же счел нужным уточнить:

— Фра Томас, вам ведь известно, что план Баруэля оказался неполным. Ожидание может быть тщетным…

— Тогда тем более мой приказ убить их должен быть выполнен!

Толедо, следующий день

Сквозь приоткрытые ставни пробивался солнечный лучик, тоненький, как нитка. После возвращения из Саламанки Эрнандо Талавера все хуже и хуже переносил яркий свет, если только за этим не скрывалось неосознанное желание оказаться в уединении сумерек, более подходящем для размышлений.

Он поглядел сперва на Диаса, потом на фра Альвареса.

— Мне с трудом верится, что все это дело заканчивается ничем. Почему они вдруг вернулись в Гранаду?

Он уже второй раз задавал этот вопрос.

— Потому что у них не было выбора, — ответил Альварес.

— Вы в этом полностью уверены? В Караваке они нашли лишь какой-то диск из обожженной глины. И ничего больше? Ничего, хоть сколько-нибудь похожего на синюю табличку?

— Больше ничего, фра Талавера, заверяю вас. — И, опережая следующий возможный вопрос, добавил: — На оборотной стороне диска францисканец прочел следующие слова: «Выход нужно искать внутри нас».

Талавера отказывался признавать, что все эти поиски по всей Испании закончились ничем. Должно быть, эти трое что-то упустили. Насколько сильно Талавера в начале всей этой заварухи скептически относился к реальности существования послания, написанного Господом, настолько сильно сейчас он был убежден в обратном. План Баруэля был слишком тщательно разработан, чтобы привести в никуда. Чего-то не хватает… Найдет ли эта троица когда-нибудь недостающую часть?

Удивительное дело: после заседания в той самой комиссии космографов, теологов и астрономов в Саламанке ему все время приходит на ум этот фрагмент из Деяний Апостолов: «И став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны; Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано „неведомому Богу“. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам…»

А вдруг высшее проявление веры — не пытаться приписать Богу прошлое, настоящее, происхождение, биографию?

Он остановился у стола и медленно провел рукой по поверхности. Может этот стол представить сделавшего его столяра? Не наша ли невероятная гордыня понуждает нас решать неразрешимое? Я тот, кто я есть. Это утверждение все время повторяется в этих Чертогах. Нельзя ли это интерпретировать как выражение воли самого Господа? «Не давайте Мне никаких имен. Примите меня таким, какой Я есть. То есть: Неведомым».

Прогнав эти мысли, он вернулся к разговору.

— Фра Альварес, вы уверяете меня, что прихвостни инквизитора не увязали людей Диаса со мной?

К великому облегчению секретаря Торквемады, на этот вопрос ответил сам Диас:

— Никоим образом. К тому же мои люди понятия не имеют о вашей причастности. Они просто выполняют мои приказы, и все. — И поспешил добавить: — Однако вам необходимо знать, что отныне наша задача серьезно усложнилась.

— Он прав, — подтвердил Альварес. — Инквизитор позаботился о том, чтобы удвоить количество подчиненных Мендосе людей. Если они решат выступить, то ваших попросту сметут. Если только… — Альварес вполне сознательно не стал договаривать.

— Если только?.. — подтолкнул его Талавера.

— Ее Величество, — застенчиво промолвил Альварес. — Если вы сможете с ней поговорить, то, быть может, вам удастся изменить расстановку сил.

Исповедник королевы некоторое время размышлял, уставясь в пространство.

— Я подумаю. — Он повернулся к Диасу: — Переночуйте в Толедо. Я сообщу вам о моем решении.

Гранада, вечер того же дня

Ибн Сарраг, стоя на террасе, поднял голову к усыпанному звездами небу.

— Вы мне не верите, Рафаэль, и, тем не менее, именно там, наверху, все записано.

Он подошел к внушительному серебряному подносу, поставленному на деревянную треногу. На подносе стояли кувшин с вином и наполовину пустой кубок. Сарраг схватил кубок и поднес к губам.

— Значит, шейх Сарраг, вы нынче вечером вознамерились нарушить закон Пророка…

Араб плюхнулся в подушки, всколыхнув огонек масляной лампы.

— Друг мой… Откровенно говоря, во все времена мусульмане, в особенности богатые, весьма ценили вино вопреки запретам Мухаммеда. Хотя я действительно впервые осознанно нарушаю этот запрет. А что вы хотите? Человеку свойственны слабости. А нынче вечером я слаб. — Он протянул кубок францисканцу. — Ну а вам что мешает?

— Ничего. Разве что апостол Павел учит, что служители Господа должны быть людьми достойными, к вину не приверженные, дабы хранить веру с чистым сознанием.

— Тут есть некий парадокс, вам не кажется? Ведь если не ошибаюсь, Тайная Вечеря вашего Мессии, которую вы поминаете вот уже добрых полторы тысячи лет, состояла из хлеба и вина? — И поспешил пояснить: — Нет, я отлично понимаю разницу между глотком вина и пьянкой. Но нынче вечером печаль моя слишком велика. Да простит меня Аллах: раз в жизни напьюсь, как неверный.

Он долил себе еще вина.

— Вы и вправду не хотите?

Варгас чуть поколебался. В глазах его промелькнул ностальгический огонек.

— Наливайте, — сказал он. — Иначе меня совесть замучит, что вы пьете в одиночку… — Взяв кубок, он опустошил его одним глотком. — Ведь я не праведнее Ноя, который после Потопа в первую очередь напился.

— Как видите, патриархи тоже были людьми, — нравоучительно заметил Сарраг и процитировал: — «И вот поплыл он с ними по волнам, что были словно горы, и сына Нух позвал, что стороною от других держался: О сын! Взойди к нам на ковчег и с нечестивыми не оставайся!» — Внезапно помрачнев, он без всякого перехода возмущенно воскликнул: — Не понимаю! И никогда не пойму, для чего понадобилась эта поездка! Столько усилий, потраченных зря! Столько надежд, обратившихся в прах!

Францисканец промолчал. Он тоже пребывал в растерянности. Завтра он вернется в Ла-Рабиду, укроется в своем монастыре, и мечте придет конец. Он содрогнулся. В Гранаде стояла теплая приятная погода, пахло апельсиновыми деревьями и тимьяном. Варгас посмотрел на ночной пейзаж. Вдалеке виднелись фантасмагорическими тенями заснеженные вершины Сьерра-Невады. Хениль дремал в объятиях Беги. Квадратные башни Альгамбры бдительно несли стражу. Ничто не наводило на мысль, что эта спокойная гармония — лишь видимость. В нескольких лье отсюда громыхала война. Вскоре она сметет последние препятствия, и эта спокойная жизнь кончится.

Когда вы говорили о тех редких случаях, когда человек уверен в том, что другой является его второй половиной, у меня было лишь одно желание: сказать вам, что именно этим вы для меня и являетесь. Что вы действительно моя вторая половина.

В царившей тишине страстный голос Мануэлы Виверо снова зазвучал в его ушах. Рафаэль напрягся, словно ему в бок вонзился раскаленный клинок. Он не должен поддаваться. Он принадлежит Богу. Вера залечит рану, и воспоминания покроются дымкой лет…

Все изменилось с той минуты, как я вас полюбила…

Она лгала.

С трудом оторвавшись от воспоминаний, он произнес:

— Сарраг… Плесните мне еще вина…

Шейх взялся за кувшин, но тут дверь в его рабочий кабинет распахнулась, и на пороге появился взъерошенный раввин.

— Заходите, ребе! Присоединяйтесь к нам в нашей меланхолии.

Эзра ничего не сказал. Он смотрел на них, стоя очень прямо, почти надменно.

Сарраг повторил приглашение.

Эзра деревянной походкой двинулся к ним, и только когда он подошел совсем близко, они увидели, что в руке он сжимает листки бумаги.

— Придвиньте лампу, мне нужно больше света, — прохрипел старый раввин.

Усевшись на пол, он словно задумался на мгновение, а потом заговорил дрожащим от напряжения голосом.

— «Брейшит…» В начале. «В начале сотворения Всесильным неба и земли, когда земля была пуста и нестройна, и тьма над бездною, а дух Всесильного парил над водою, сказал Всесильный: „да будет свет“; И стал свет. И увидел Всесильный свет, что он хорош, и отделил Всесильный свет от тьмы. И назвал Всесильный свет днем, а тьму назвал ночью. И был вечер, и было утро: день один».

Эзра машинально потеребил бороду.

— И так до дня шестого. На шестой день Всесильный создал человека… Шесть. Количество Чертогов. Шесть равносторонних треугольников. Шесть врат в стенах Херес-де-лос-Кабальерос. Диск с шестью выемками. — И спокойно завершил: — Ключ в цифре шесть.

Варгас с Саррагом затаили дыхания, словно опасаясь нарушить нить его размышлений.

— С тех пор как мы вернулись в Гранаду, я все время мысленно просматривал пройденный нами путь. Снова и снова размышлял над каждой строчкой, каждым словом, перебирал в памяти каждый из пройденных нами этапов. И пришла ко мне уверенность, которую можно выразить одним словом: точность. Точность, которой придерживался Баруэль в каждой из составленных им загадок. И мне тут же бросилась в глаза одна вещь. Во всем этом выверенном до совершенства построении было одно несоответствие: поездка по всему Полуострову. Мы переезжали из одного города в другой, в бессмысленном — на первый взгляд — порядке. Уэльва, Херес-де-лос-Кабальерос, Касерес, Саламанка, Бургос, Теруэль, Каравака, Гранада. Скажите мне: что общего у этих городов? Ничего. Или так мало, что не стоит принимать во внимание. Наша поездка больше походила на бессмысленное брожение, чем на выверенный маршрут. Ну и где тут точность и логика Баруэля, к которым мы привыкли? Можно ли представить, что он составлял свои Чертоги наобум, исходя из наличия какой-то башни там, грота у обочины здесь? — Чуть помолчав, раввин продолжил: — В плане Баруэля отродясь не было места импровизации или случайности. Так почему вдруг — именно в этом конкретном случае — он действовал по-другому? Из всего вышесказанного я сделал вывод, что за этой неувязкой наверняка что-то скрывается.

Повисло молчание.

Сарраг, изучая содержимое кубка, тихо проговорил:

— Ребе, совершенно очевидно, что вы что-то обнаружили. Не испытывайте наше терпение.

Старый раввин пошевелился. Слабый свет лампы смягчил резкие черты его лица.

— Смотрите. — Развернув первый листок, он положил его на поднос. — Перед вами карта Испании. Я сам ее нарисовал, поэтому она далека от совершенства. Как вы можете констатировать, я обозначил все города, где мы побывали, и все королевства, на территории которых они находятся. — Он обратился к Саррагу: — Вы не могли бы принести мне чернильницу и перо?

Араб поднялся и сходил за письменными принадлежностями.

— Смотрите внимательно. Если соединить линиями города, где мы побывали, то получится вот что:

Варгас заметил:

— Априори тут нет ничего особо интересного, разве что… — Он присмотрелся повнимательней, поднеся карту ближе к свету. — Пентагон, но асимметричный. У него пять сторон, однако на этом сходство и заканчивается.

— Затем я сделал по-другому.

Раввин взял второй листок, тоже с картой Испании, и на сей раз соединил линией города с юго-запада на юго-восток и с северо-запада на юго-запад.

Положив перо, он спросил.

— Ну а теперь что вы видите?

Судя по тону, он не больно-то рассчитывал на ответ. И тогда принялся чертить другие прямые. Одна шла от Уэльвы, другая — от Караваки, пересекаясь лишь в одной точке — Бургосе. Затем таким же образом он соединил Саламанку с Теруэлем и Гранадой.

Не успел он закончить, как Сарраг пролепетал:

— Это… Уж не…

Он не мог отвести глаз от карты.

Сидевший рядом с ним Варгас тоже обалдело взирал на геометрическую фигуру, вышедшую из-под пера Эзры.

Раввин глубоко вздохнул и продолжил:

— Это вовсе не галлюцинация. Перед нами действительно печать Соломона, и, как у Пентагона, его пропорции несовершенны. Однако есть способ исправить эту асимметрию.

Он взял последний листок.

— Я снова поразмыслил о Баруэле, о его методе, а главным образом — о цифре шесть, которая казалась основой всего. Сколько городов мы проехали?

— С Гранадой — восемь, — автоматически ответил Сарраг.

— Следовательно, получается два лишних. Но если мы вернемся к нумерологии…

— Вы хотите сказать, манипуляции с цифрами, как мы делали, опираясь на Da'wa? Вам не кажется, что это попытка подчинить реальность нашим желаниям?

— Нет, шейх Сарраг. Вы меня неправильно поняли. Я решил изменить не метод подсчета, а считаемые элементы. Подумайте. Поскольку, складывая количество городов, мы никак не можем получить искомое базисное число, то есть шесть, значит, считать нужно не города, а что-то другое.

Его компаньоны чуть ли не подпрыгивали от нетерпения. Араб налил себе еще вина, но забыл поднести к губам.

— Вспомните. План Баруэля разделен на малые и главные Чертоги. До сегодняшнего дня мы ни разу не пытались осмыслить причину этого. А зря, потому что именно здесь и лежит ответ. Если рассмотреть их все, то что получается? — Взяв перо, он накарябал:

1. Уэльва, главный Чертог.

2. Херес-де-лос-Кабальерос, Касерес, Саламанка. Малые Чертоги.

3. Бургос, главный Чертог.

4. Теруэль, главный Чертог.

5. Каравака, главный Чертог.

6. Гранада, главный Чертог.

Он сунул перо в чернильницу.

— Шесть, — преспокойно заявил он.

— Действительно, шесть, — эхом повторил Варгас. — Ну и что? Не понимаю, каким образом это придает печати симметричность.

Эзра жестом успокоил францисканца.

— Малые Чертоги, главные Чертоги. Почему Баруэль сознательно обозначил таким образом города? По их значимости? Но Бургос не менее значителен, чем Саламанка, а Касерес не богаче Херес-де-лос-Кабальерос. По их географическому положению? Никоим образом. Так я повторяю вопрос: почему? Посмотрите внимательно на эту карту.

Прошло довольно много времени, прежде чем Варгас сдавленно произнес:

— Королевства.

— Браво! — поздравил его Эзра.

Он снова взял перо и приписал названия королевств.

1. Уэльва, главный Чертог. Королевство Севилья.

2. Херес-де-лос-Кабальерос, Касерес, Саламанка. МалыеЧертоги. Королевство Леон.

3. Бургос, главный Чертог. Королевство Кастилия.

4. Теруэль, главный Чертог. Королевство Арагон.

5. Каравака, главный Чертог. Королевство Мурсия.

6. Гранада, главный Чертог. Эмират Гранада.

— Шесть королевств. Вот опять перед нами таинственная цифра шесть, которая сопровождает нас с самого начала. Напрашивается вывод: нужно не города между собой соединять, а королевства.

Сопровождая слова действием, он взял последний листок и начал чертить. Закончив, он положил карту на поднос.

— Друзья мои, вот печать Соломона во всем своем совершенстве…

Варгас с Саррагом зачарованно таращились на карту, не способные вымолвить ни слова.

— Точность и логика! Как я всегда и полагал, в плане Баруэля нет места случайностям. Наши передвижения по Полуострову были тщательно выверенными.

Араб наморщил лоб. Его внимание привлекла одна деталь, отсутствующая на предыдущих картах. Он ткнул пальцем чуть ниже Толедо.

— А зачем это крестик в середине печати?

На губах раввина появилась спокойная улыбка.

— Потому что именно здесь мы найдем сапфировую Скрижаль.

— Почему вы так в этом уверены?

— Здесь, и нигде более, — настойчиво повторил Эзра. Машинально растирая занемевшие пальцы, он принялся объяснять:

— Нам с вами хорошо известно, что печать Соломона — не просто банальная геометрическая фигура, а настоящая сумма алхимической мысли. Она содержит все четыре элемента: первый треугольник, чья вершина поднята к небу, воплощает огонь. Второй, чья вершина смотрит вниз, воплощает воду. Треугольник огня, отсеченный основанием треугольника воды, соответствует воздуху, а треугольник воды, отсеченный основанием треугольника огня, соответствует земле. Всё вместе, соединенное в этой гексаграмме, представляет собой соединение всех элементов. К тому же, если рассмотреть четыре боковые точки звезды, то отчетливо видна связь между четырьмя элементами, разбитыми попарно. Я имею в виду тепло, сухость, влажность и холод. Печать Соломона, таким образом, является воплощением единства противоположностей и космической целостности. Некоторые каббалисты добавляют сюда и шесть основных элементов: серебро, железо, медь, олово, ртуть и свинец.

— Ваш рассказ по-прежнему не объясняет, по какой причине вы выбрали точку к югу от Толедо.

— Потому что это приблизительно центр печати. Центр: золото и солнце.

— Вы сами сказали: приблизительно. Это позволяет думать, что точный подсчет переместит этот указанный вами центр. Следовательно…

Эзра и глазом не моргнул на замечание араба.

— Я внимательно изучил этот регион. И в этой связи хочу вас поздравить, шейх Сарраг. В вашей библиотеке собраны великолепные работы. Просматривая трактат вашего соотечественника, географа Ибрагима Абу Бакра, я обнаружил, что южней Толедо, на периферии этого приблизительного центра, находится строение, которое позволяет отмести все сомнения и подтверждает мою гипотезу. — Он ткнул пальцем в крест. — Замок Монтальбан! — И спросил Варгаса: — Вам доводилось о нем слышать?

Францисканец казался несколько озадаченным.

— По-моему, это какая-то твердыня, построенная чуть более века назад инфантом доном Хуаном Мануэлем.

— Верно. А знаете, на месте чего был возведен этот замок? Крепости, фра Варгас. Крепости, построенной… — Он выдержал многозначительную паузу и изрек: — Тамплиерами… Вашими братьями.

На лице монаха проступило несказанное изумление. Эзра тем временем продолжил:

— А знаете, какой формы это замок? Тре-у-голь-ной! Слышите? Треугольной…

Он весь подобрался, как готовящийся к прыжку зверь.

— А два его бастиона — пятиугольные. И перечислил:

— Пентагон, треугольник. Тамплиеры. Замок Монтальбан объединяет все компоненты шести Чертогов. Теперь вы поняли, почему я выбрал этот приблизительный центр?

Ответом ему послужила глубокая тишина. На горизонте над Вегой разгоралась заря.