Классики и психиатры

Сироткина Ирина

Глава 6 Гений в психоневрологическом диспансере

 

 

…Когда мещанская идеология загнала в тупик все эсте-тико-творческие порывы и инстинкты, когда искусство представляет из себя почти сплошное кликушество (в виде некоторых форм футуризма), назрел такой момент, когда с помощью вмешательства эскулапа должна быть создана эстетико-творческая медицина. Когда это будет сделано, тогда только возможно будет новое возрождение гениального творчества.

Г. В. Сегалин 1

Послереволюционная Россия стала лабораторией, в которой опытным путем проверялись самые смелые из когда-либо существовавших утопий. Все затвердевшие формы социального мышления подвергались переплавке; дошло и до пересмотра человеческой природы. Мысль о создании Нового человека не придумана большевиками: идея обновления, возрождения, преображения человечества существовала в древних мифологиях и в мировых религиях. Но лишь в послереволюционной России эту идею задумали воплотить в массовом масштабе и с привлечением самого последнего арсенала науки и техники. Московский институт мозга, Центральный институт труда, Государственный институт психоанализа и другие были основаны с этой целью уже в самом начале 1920-х годов. Они возникли не как частные или чисто учебные учреждения, а как государственные организации с солидными штатами, масштабными планами и четкой целью — преобразования человека.

Появление в этом ряду проекта еще одного института — гения или гениальности — не должно нас удивлять. Мысль о гении как о высшем достижении человечества, идеале и цели его развития была высказана еще в эпоху романтизма и подхвачена Ницше. Она была близка и «ницшеанским марксистам» — так в предреволюционный период называли будущих главных идеологов «нового советского человека» Максима Горького, А.В. Луначарского, А.А. Богданова2. Как и любую сверхценность, гения нужно было беречь: он был редким, и тем драгоценнее, чем уязвимей. Мысль о том, что гениальный человек мало приспособлен к жизни в обществе, дала повод медикам назвать гения аномалией, почти душевнобольным и потребовать учреждения над ним опеки. Институт гениальности задумывался не только для исследования гениев, но и для контроля над ними и увеличения их «отдачи» в виде творчества. Вдохновленный теорией Ломброзо о родстве гениальности и помешательства и многочисленными патографиями знаменитостей, проект института гениальности был практическим завершением этих взглядов.

 

Психогигиена: советская власть плюс диспансеризация всей страны

Как мы убедились в четвертой главе, решающую роль в возникновении идей психогигиены и практической психологии сыграла теория дегенерации, или вырождения. В основе этой выдвинутой психиатрами середины XIX века теории лежала идея о том, что болезни накапливаются в поколениях одной семьи и ведут к патологии и вырождению как этой семьи, так и в конечном счете всего человеческого рода. Из признания того, что человечество вырождается, следовало, что каждый человек потенциально болен: либо в его наследственности уже есть какая-либо патология, либо он с большой вероятностью приобретет ее на протяжении жизни. Болезнь, таким образом, оказывалась вездесущей, граница между нею и здоровьем стиралась. Вполне вероятно, что психогигиена, как и некоторые области практической психологии, возникла отчасти в ответ на «растворенную в воздухе» угрозу вырождения3.

В статье «Вырождение и борьба с ним» (1908) В.М. Бехтерев, один из лидеров российских психиатров, возложил вину за то, что прогрессивное развитие человечества пошло вспять, на капитализм и его следствия — конкуренцию, бедность, деиндивидуализацию. Бехтерев надеялся, что эта эпоха уйдет в прошлое и «заблудшее человечество… увидит, что все — братья, и что между ними не должно быть борьбы за существование»4. После свержения монархии в феврале 1917 года многим показалось, что обещанные времена наступили. Но для прекращения вырождения нужно было еще много сделать — прежде всего остановить войну, которая забирала как человеческие жизни, так и энергию врачей-психиатров.

Психиатрический отдел Красного Креста не справлялся с потоком душевнобольных из армии. Тыловые больницы получали все меньше топлива, лекарств и продуктов; больных, чтобы те не умерли с голоду, приходилось отпускать на все четыре стороны. У Временного правительства было много забот помимо психиатрии, и врачам приходилось самим решать вопросы на экстренных съездах Союза психиатров5. Тем из них, кто не погиб на фронте или от голода и болезней в тылу и не уехал из России, пришлось пережить почти полное разрушение всей сложившейся системы психиатрической помощи. По сравнению с предвоенным временем, число пациентов всех психиатрических больниц России и Украины сократилось почти вчетверо (12 950 в 1923 году по сравнению с 42 229 пациентами в 1912 году).

Хотя в дальнейшем снабжение продовольствием стало постепенно улучшаться, положение в больницах оставляло желать лучшего. Из-за нехватки персонала и переполнения больниц вновь стали применяться смирительные меры, участились случаи насилия, в палатах появилась вооруженная охрана — словом, вернулось все то, с чем боролись земские врачи6. Пытаясь остановить разруху, Союз психиатров, также потерявший многих своих лидеров, пошел на сотрудничество с новой властью. В апреле 1918 года советское правительство учредило комиссию по психиатрии, которая с образованием Наркомздрава превратилась в его секцию. Сотрудничество с правительственными органами давало психиатрам возможность хоть в какой-то мере сохранить созданное до революции; но оно же лишало их прежней автономии (земская психиатрия была отделена от государства), полностью подчиняя государству. Еще за год до этого психиатры думали создать общественный орган, который бы координировал психиатрическую помощь в стране; теперь же им пришлось подчиниться политике Наркомздрава. В планы государственных чиновников, монополизировавших здравоохранение, не входило восстановление земской медицины.

Концепцию новой советской медицины предложил назначенный наркомом здравоохранения Н.А. Семашко (1874–1949). Он отстаивал три ее принципа: медицина должна стать бесплатной, управляемой из единого центра и нацеленной более на профилактику, чем на лечение7. Семашко хорошо знал и ценил преимущества социальной медицины (soziale Medizin ). Эта идея была предложена немецкими врачами-гигиенистами и состояла в том, что здоровье и болезнь зависят от общества, а следовательно, здравоохранение должно начинаться с социальных мероприятий. Идея социальной медицины была близка русским врачам, в том числе земским. А советский строй, казалось, обеспечивал идеальные условия для ее внедрения, позволяя централизованно и планомерно бороться с общественными причинами так называемых социальных болезней — туберкулеза, венерических заболеваний, алкоголизма. «Покончив борьбу с пандемиями тифов и развязав себе руки, — писал Семашко в конце Гражданской войны, — мы приступим к разработке и постепенному проведению планомерных мероприятий по общему оздоровлению страны»8.

Базовым для социальной медицины должно было стать такое учреждение, которое бы сочетало в себе лечебные, профилактические и просветительские функции. Прототипом его могли служить существовавшие в некоторых западных странах противотуберкулезные диспансеры. В России проект антиалкогольного диспансера, — вернее, попечительства-амбулатории по типу туберкулезных диспансеров — выдвинул еще перед Первой мировой войной молодой врач психиатрической клиники Московского университета Л.М. Розенштейн (1884–1934) 9 . Уже в 1914 году он начал пропагандировать идею профилактической психиатрии как средства борьбы с алкоголизмом и самоубийствами, — которые, как считалось, в период политической реакции достигли размеров эпидемии. Амбулаторию для нервнобольных и страдающих алкоголизмом, которую Розенштейн организовал в одном из подмосковных фабричных поселков, он планировал превратить в центр социальной работы. В этом враче удачно сочетались черты, сделавшие его впоследствии лидером советской психиатрии. С одной стороны, он был учеником Баженова и Сербского — уважаемых всеми патриархов русской психиатрии, причем учеником благодарным: Розенштейн всегда подчеркивал свою принадлежность к московской школе психиатрии, легенду о которой сам помогал создавать10. С другой стороны, юношеское увлечение революцией делало его кандидатуру более чем приемлемой для новой власти. И главное он искренне поддержал планы Наркомздрава о создании социальной медицины, выступив против терапевтической беспомощности старой «психиатрии призрения»

и за «активную психиатрию».

Вместе со своим единомышленником П.М. Зиновьевым (1882–1965) — Розенштейн еще до революции проявил интерес к пограничным состояниям — своеобразной «промежуточной области» между душевной болезнью и здоровьем. Работая в клинике, эти психиатры занимались психотерапией и сотрудничали в одноименном журнале. В войну они были врачами в армии и писали о так называемом травматическом неврозе у солдат и офицеров; и тот и другой считали это заболевание психогенным, а не органическим. Оба занимались экспериментальной психологией: Розенштейн исследовал изменения памяти при алкоголизме, а Зиновьев, который одно время работал в Центральном приемном покое у А.Н. Бернштейна, использовал психологический эксперимент для изучения душевнобольных. Он считал, что без помощи психодиагностики невозможно «установить границы в громадной промежуточной области между душевным здоровьем и болезнью, где мы имеем дело не с качественными, а только с количественными различиями»11. Благодаря ему в психиатрическом словаре утвердились термины «мягкие формы душевных заболеваний» (в отличие от психозов) и «малая психиатрия» — в отличие от «большой», в ведении которой были психозы. Значительное место в «малой психиатрии» он отводил психологическому обследованию больного, считая разработку схемы такого обследования важным результатом пятилетней работы московского диспансера12.

Если в 1919 году на первой после прихода к власти большевиков конференции психиатров большинство составляли сторонники традиционной психиатрии, то на второй — четырьмя годами позже — Розенштейн и Зиновьев громко заявили о новой программе профилактической психиатрии. Базовым учреждением социальной психиатрии должен был стать невроп-сихиатрический диспансер, сочетающий амбулаторный прием приходящих больных с санитарно-просветительской работой и обследованиями. Специальный штат социальных работников должен был обследовать жилые дома и предприятия и ставить на учет тех, кому в связи с условиями их жизни и деятельности могла угрожать нервная или душевная болезнь. Это было переворотом не только в практике психиатрической помощи, но и в теоретической психиатрии — во взглядах на душевную болезнь. «Профилактическое направление уничтожает прежний характер психиатрии призрения (Anstaltpsychiatrie ), — писал Розенштейн. — Здесь выдвигается работа по раннему улавливанию психозов и психопатий, более широкое и глубокое изучение и лечение пограничных форм. Психиатрия все более и более становится невропсихиатрией. Особое значение имеют для психиатров массовые обследования как здорового, так и больного, психопатического, преступного населения, как с целью его познания, так и для предупредительных мероприятий (Vorsorge )»u.

Контингент подопечных психиатра, таким образом, существенно расширялся и охватывал уже не «половину населения России» — как со страхом предсказывали дореволюционные психиатры, — а все население целиком. Задачи также становились масштабнее: первое место отводилось не лечению и даже не профилактике, а, по мысли Зиновьева, «индивидуальному и массовому перевоспитанию самого больного и окружающих его здоровых». «Благодатным материалом» для этого Зиновьев считал психоневротиков, «среди которых преобладают люди со слабой волей, нуждающиеся в автоматизировании определенного порядка их жизни». Именно на этот контингент, хорошо знакомый психотерапевтам, должен в первую очередь направлять работу диспансер, «регулируя [их] функции и деятельность» и «привлекая… своей организующей силой, обязательно при этом оживленной внутренним теплом и уютом». Ему вторил Розенштейн: согласные между собой по вопросу о влиянии «условий жизни и быта на невропсихическое здоровье», «психиатры и психогигиенисты идут вместе с материалистически мыслящими психотерапевтами». По его мнению, «роль психотерапии… оказалась огромной в новых формах лечебно-про-филактической медицины — санаториях, ночных санаториях, профилакториях»14.

При поддержке наркома здравоохранения Семашко Розен-штейну в 1924 году удалось открыть первый диспансер. В этом учреждении сошлись воедино социалистический идеал централизованного здравоохранения и мечты психогигиенистов о «батарее» оздоровительных методов — от водолечебницы до санпросвета. Расположен диспансер был в Москве, на Садово-Куд-ринской, в бывшем дворце, где теперь разместились отделы психологии и психопрофилактики, амбулатория, лаборатории, отделение физиотерапии, водолечебницы. Имелись здесь и кабинеты для раздельного приема разных категорий пациентов — психиатрических больных, людей с пограничными состояниями, невротиков, наркоманов, страдающих от заикания. Несмотря на царившую в стране бедность, оборудование для диспансера закупалось за границей. С 1925 года здесь работали курсы усовершенствования врачей, был набран штат сестер социальной помощи. В течение восьми месяцев, прошедших с момента открытия, на учет было поставлено 4000 больных. Обследованию подверглись целые группы — ветераны войны, студенты из Средней Азии, члены партии, рабочие, тюремные заключенные, проститутки, бывшие пациенты психиатрических больниц и алкоголики. Сотрудники диспансера пришли к заключению, что каждая из обследованных групп нуждалась в лечении, и дали свои рекомендации. Они не ограничивались приемом приходящих в диспансер пациентов, часто выезжая «по месту жительства» — для осмотра бытовых условий, которые, по их мнению, с точки зрения психогигиены оставляли многого желать15.

Но планы психогигиенистов были еще амбициознее: развернуть программу социальной психиатрии в масштабах всей страны. Всего через пять лет после основания первого диспансера в Москве существовало двенадцать районных кабинетов психогигиены, наркодиспансеры, детские профилактические амбулатории, университетская клиника и амбулатории при других научных институтах. На заводах, фабриках и в вузах появились «уголки психогигиены». Вне Москвы почти во всех крупных поликлиниках существовал кабинет невропатолога. В начале 1930-х годов институты психопрофилактики были открыты в Ростове, Горьком, Перми; кабинет социальной психиатрии и психогигиены существовал в Московской области; был основан Институт социальной психоневрологии и психогигиены при Всеукраинской психоневрологической академии, НИИ невропсихиатрической профилактики в Москве, открыты кафедры социальной психиатрии и психогигиены в Центральном институте усовершенствования врачей в Москве (ее возглавил Розенштейн) и Психоневрологическом институте в Харькове (под руководством JI.J1. Рохлина). К концу 1930-х годов сетью психоневрологических диспансеров была охвачена вся страна16.

Розенштейн оправдывал необходимость столь обширной системы психогигиены «большим развитием нервности среди населения, перенесшего две войны, голод и революцию». Но, парадоксальным образом, в послереволюционные годы врачам пришлось констатировать не уменьшение, а увеличение — к тому же «в угрожающей прогрессии» — числа невротиков. Предупреждая, что этот рост «начинает носить характер социальной опасности», врач 4-й Советской санатории А.Р. Киричин-ский ссылался на «наши социально-бытовые условия, продолжающие травматизировать наиболее неустойчивые психики». Советские психогигиенисты окончательно сошлись во мнении, что в этиологии нервных и душевных болезней играет роль не только революция, но и мирный быт. Понятие о психической травме, широко используемое русскими психиатрами со времен Русско-японской войны и применяемое то к революционным, то к реакционным событиям, проложило путь и в психиатрию мирного времени17.

Более того, для усиления собственных позиций, расширения сферы влияния и повышения статуса психогигиенисты сознательно увеличивали набор потенциальных факторов, которые могут вызвать «эмоционально-травматическую реакцию». В результате круг потенциально больных бесконечно расширялся. По мнению врачей, проводивших обследование на трикотажной фабрике имени Баумана, «в группу здоровых мог попасть только тот, кто, кроме отсутствия выраженных болезненных черт, имеет еще достаточно здоровые социально-бытовые условия». «Группа легко нервных… потому так разрослась, — признавались сотрудники диспансера, — что в нее мы включили рабочих с отдельными патологическими реакциями и очень мало выраженными патологическими симптомами, имеющими, однако, в социально-бытовых условиях такие отрицательные моменты, которые при отсутствии достаточного психосанитарного внимания могли бы углубиться». К этим моментам были отнесены «неврастенические переживания революции, продолжительность работы, утомление, установка на удовлетворенность работой, общественная работа, бюджет, квартира и гигиенический режим». Даже нервозность, проявляющаяся в мелких житейских конфликтах, считалась «первой ступенью к амбулаторному или клиническому заболеванию». Понятно, что при таких критериях здоровых могло вообще не оказаться. Обследователи нашли, что среди фабричных рабочих больше половины нуждаются в постановке на диспансерный учет. Среди других профессий эта доля была еще больше: «повышенной нервностью» обладало до 72 % медицинских работников и 76 % продавцов и учителей18.

В год основания Московского диспансера Розенштейн получил carte blanche на реализацию своих планов от самого наркома. Семашко отводил психогигиенистам в Советском Союзе такую роль, которой они еще не играли ни в одном обществе: «Мы говорим об оздоровлении труда, — писал он. — Но ведь первое слово в обсуждении этого вопроса должно принадлежать невропатологу… Мы говорим об оздоровлении нашего допотопного, варварского быта, но и в этом вопросе к голосу невропатолога надо прислушиваться особенно внимательно. Мы говорим о правильном воспитании подрастающего поколения, но кто же лучший педагог, как не невропатолог и психиатр!»19

Под крылом наркома психогигиена и ее лидер процветали. Розенштейн сделал стремительную карьеру, войдя в президиум и став затем ученым секретарем Наркомздрава, был влиятельным членом Общества психоневрологов-материалистов, Общества врачей «Ленинизм в медицине», ВАРНИТСО (Всероссийской ассоциации научно-технических союзов), а также председателем (после П.Б. Ганнушкина) Всесоюзного общества невропатологов и психиатров. В 1928 году его диспансер был поднят в статусе и переименован в Научный институт невро-психиатрической профилактики, а еще через два года Розенштейн, посланный представителем от СССР на Международный конгресс по психогигиене, был избран вице-президентом одноименного международного комитета20.

Но «великий перелом» коснулся и его, и психогигиены в целом. Розенштейна и его сторонников обвинили в стремлении контролировать все здравоохранение, «лечить, учить, направлять и руководить, вмешиваться во все более сложные отношения растущей жизни» — одним словом, во вмешательстве в политику. Устрашающие показатели заболеваемости, полученные в ходе многочисленных диспансеризаций, объясняли — отчасти справедливо — неоправданным расширением понятия болезни. Число пациентов неуклонно росло, — да и чего еще было ожидать, если Институт невропсихиатрической профилактики в Москве вызвал на социалистическое соревнование своего собрата в Харькове, чтобы «вовлечь… до 70 % всех научных и технических работников в ударничество». Зиновьеву припомнили его призывы к «поголовному обследованию… здоровых» и слова о том, что «диспансер должен не только лечить обращающихся к нему больных, но и сам выискивать себе клиентов среди считающих себя здоровыми»21. Самого Розенштейна критиковали за следование «буржуазной» психогигиене — он однажды высказался по поводу основанного американцем Клиффордом Бирсом психогигиенического движения, назвав его «фактором мирового значения». Ставили Розенштейну в вину и интерес к буржуазной науке — он живо интересовался феноменологической психиатрией Карла Ясперса. В 1932 году ему пришлось, публично покаявшись, «отмежеваться от всего чуждого», что было создано не только его западными предшественниками, но и отечественной дореволюционной психиатрией22. Розенштейн умер два года спустя от болезни сердца. Его детище — институт, преобразованный из диспансера, утратил название профилактического, став просто Институтом психиатрии. Но тем не менее основанная Розенштейном сеть психоневрологических диспансеров продолжала существовать, хотя ее функции свелись к сбору медицинской статистики, амбулаторному приему, постановке пациентов на учет и направлению их в психиатрические больницы.

По-видимому, создатели социальной медицины переоценили прочность партийной поддержки и не чувствовали нависшей над ними опасности. Уже в конце 1920-х годов стало очевидным, что между планами психогигиенистов по оздоровлению всего населения и возможностями разоренной страны лежит огромная дистанция. Было ясно, что обнародованные ими результаты диспансеризаций не могут понравиться правительству23. К тому же сторонники профилактической психиатрии встретили сопротивление со стороны более традиционно настроенных врачей, обладавших влиянием в Наркомздраве. Несмотря на все заявления Розенштейна о том, что «психиатрия призрения» устарела, больницы продолжали существовать, а работавшие в них психиатры-клиницисты по-прежнему имели среди медиков большой вес. Так, влиятельный профессор Первого Московского медицинского института П.Б. Ганнушкин (1875–1933) относил психогигиену и психотерапию к разделам психиатрии, считая, что психотерапией в определенный момент пользуется каждый врач, и не согласился бы на смену субординации24.

И все же психогигиеническое движение в СССР не погибло в 1930-е годы, а лишь приостановилось. Профилактическое направление оставалось лозунгом советской медицины; живучими оказались и практики психогигиены — диспансеризация, санатории для невротиков, даже психотерапия. Идея профилактики питалась надеждами врачей на поднятие собственного статуса и увеличение политического веса своей профессии. Психогигиена прочно вошла в массовую культуру двадцатого века — причем как в советской России, так и в США. Политики в разных странах могли использовать ее идеи, запрещать или пропагандировать — она оказалась долговечнее отдельных правительств. Североамериканские коллеги Розенштейна очень высоко оценили созданную им систему психоневрологических диспансеров. В начале 1930-х годов глава Национального комитета США по психогигиене Франквуд Э. Вильямс приехал в Россию по приглашению Розенштейна. Бесплатные диспансеры, санатории и пионерские лагеря произвели на него глубокое впечатление. Вильямс написал о профилактической медицине в СССР восторженную книгу, в которой назвал Россию «единственной страной сегодня в мире, где важное место занимает духовная жизнь»25. В России, верил он, с помощью психогигиены рождается новый, лучший тип человека.

 

Институт гениальности

Одним из самых, пожалуй, фантастических воплощений идеи психогигиены стал проект института гениальности. Ее автор, Григорий (Гирш) Владимирович Сегалин (1878–1960), уже знаком нам по журналу «Клинический архив гениальности и одаренности», который он издавал в 1925–1929 годах. Сын московского фабриканта, он начал учиться в Казани, а заканчивал в Германии, в университетах Халле и Йены. На рубеже веков Йена, благодаря Эрнсту Геккелю (1834–1919) и его последователям, приобрела известность «цитадели социал-дарвинизма». В 1898 году йенский историк Оттокар Лоренц опубликовал книгу о генеалогии, соотнеся свой подход с концепцией Вейс-мана о зародышевой плазме. В 1905 году Геккель, стремившийся реформировать жизнь, искусство и психологию на биологических принципах, основал Лигу Монизма. А годом раньше в Йене был объявлен конкурс на лучшую работу о применении эволюционных законов к обществу, который положил начало ряду социально-биологических проектов, — в частности, местный врач Вильгельм Стромайер применил статистический анализ в исследовании семейных генеалогий душевнобольных. Вскоре к исследованию наследственной патологии подключился известный психиатр Эрнест Рюдин. Еще год спустя было основано Общество расовой гигиены, поставившее целью евгеническое совершенствование немецкой расы. Его основатель, Альфред Плотц, вдохновлялся афоризмом Ницше о том, что «путь вперед лежит от вида к супервиду»26.

В Германии, как и в других европейских странах, вместе с евгеническими идеями возродился романтический интерес к гению. Как утверждал один из пропагандистов евгеники в Англии К.В. Саллеби, «производить потомство должны гений и святой, спортсмен и художник, а не преступник, слабоумный, немощный человек и обыватель»27. Даже врачи склонялись к мнению, что гений, пусть и больной, лучше «здоровой посредственности». А поскольку именно эта последняя чаще всего воспроизводится в жизни, гениев следовало «культивировать» — и в смысле их «выращивания», и создания их «культа». Одной из задач евгенического движения стало исправить несправедливость природы и поддержать «слабых» с точки зрения естественного отбора, но «социально ценных» гениев с помощью искусственных мер, таких, как регуляция рождаемости. «Лучшее будущее человечества — в почитании и евгенической охране гениев», — писал вслед за немцем Куртом Хильдебранд-том врач Т.И. Юдин28.

Проведя в Германии около девяти лет, Сегалин вернулся в Россию перед Первой мировой войной. Он начал преподавать психиатрию в Казани, но эту его деятельность прервала революция; молодой врач был призван в армию. После демобилизации он участвовал в организации медицинского факультета в только что открытом тогда университете в Екатеринбурге. Здесь он преподавал неврологию и психиатрию, а в Уральском политехническом институте основал лабораторию психотехники. Его карьера сложилась довольно успешно: член Комиссии по несовершеннолетним преступникам, эксперт на политических процессах, консультант в оперном театре. Однако то, что Сегалин считал проектом своей жизни, ему так и не удавалось реализовать29.

Этим проектом было изучение гениев в государственном и даже международном масштабе, с целью правильнее и эффективнее использовать «энергию их творчества». В прошлом, утверждал Сегалин, общество плохо обращалось со своими гениями, либо чрезмерно эксплуатируя их, либо давая погибнуть талантливым, но неприспособленным людям. Между тем гении — самое большое достояние общества, и при социализме они должны быть окружены заботой. Но чтобы правильно распоряжаться талантами, социалистическое государство нуждается в научной экспертизе. Так как вопрос о творчестве, интуиции и вдохновении «весьма запутан», то определять, «что талантливо, что нет», должны специалисты. Сегалин предлагал создать новые науки: ингениологию — для всестороннего изучения творчества и эв-ропатологию («хорошую патологию») — для исследования роли болезни в творчестве, а также практическую дисциплину, названную им «эстетико-творческой медициной». По его замыслу, гении должны быть подвергнуты всестороннему исследованию, включая лабораторное, в специальном научном институте. Такой институт должен был быть, по замыслу Сега-лина, организован на широкую ногу и иметь статус государственного учреждения.

Прежде всего институту отводилась роль морга — хранилища тел и мозгов гениев. «Мозг и труп умершего даровитого человека» должен был стать «объектом систематического изучения». Сегалин предлагал «законодательным порядком декретировать обязательное вскрытие мозга всех без исключения выдающихся людей, а при надобности также вскрытие трупа с оставлением его в анатомическом музее гениального человека для посмертного изучения». Задачей института было не только изучение гениев, но и оказание им поддержки. Чтобы защитить талантливых больных от неизбежных трений с внешним миром, нужна была государственная программа их «социального обеспечения». Она включала открытие профессиональных лечебниц и санаториев для талантливых людей, а также «собесов гениального безумца» («собес» — отдел социального обеспечения)30. Диспансерное движение подсказало Сегалину мысль о «специальной диспансеризации творческих личностей». А не менее популярное движение за научную организацию труда — НОТ — вдохновило на идею «рационализации творческого труда», включая «стимулирование творчества бесплодных эвронев-ротиков» и «регулирование творчества с анормальными и асоциальными тенденциями». Кроме того, в соответствии с идеей о родстве гения и болезни, Сегалин предлагал использовать душевную болезнь в качестве катализатора творчества. С этой целью, наряду с институтом гениальности, он предлагал создать «эврологический институт»31.

Современникам Сегалина его проект отнюдь не казался чем-то чудовищно-нереальным. Об этом говорит, в частности, тот факт, что уважаемый московский невролог, основатель Института детской неврологии Г.И. Россолимо устроил выступление Сегалина в 1921 году в Москве и помог образовать комиссию для рассмотрения его проекта. В комиссию вошли известные люди — художник Василий Кандинский, литературовед Юлий Айхенвальд, психолог Н.А. Рыбников и психоаналитик

И.Д. Ермаков32. Но, вероятно, из-за послереволюционного хаоса и удаленности Сегалина от столицы комиссия работать так и не начала, а сам автор проекта решил, за неимением средств на открытие института, издавать журнал.

Замыслы Сегалина были вполне сопоставимы с современными ему идеями английских и немецких евгеников. Члены немецкого общества расовой гигиены, например, собирались создать базу данных по наследственности, в которую заносились бы все случаи как психических болезней, так и исключительного здоровья, а также способностей к лидерству и других проявлений таланта. В том же году, когда Сегалин выступил с проектом института гениальности, Э. Рюдин, возглавлявший генеалогический отдел Психиатрического института, начал составлять «полный список населения» страны для выяснения карты наследственности. А еще через пять лет он получил от Министерства внутренних дел Германии официальный статус и право пользоваться государственными и уголовными документами. Накопив к 1930 году данные на 800 ООО человек, немецкие психиатры приступили к задаче составления на каждого жителя Германии «психо-биограммы», чтобы затем всех классифицировать по типологии Эрнеста Кречмера33.

Взгляды Сегалина вполне можно было бы назвать евгеническими, — не случайно и евгеника и эвропатология имели греческую приставку эу- (эв -, ев-) — «хороший». Было, однако, между ними важное различие, состоявшее в оценке связи «гений — психическая болезнь». Евгеники смотрели на психическая болезнь как на неизбежное зло — ведь хотя она и может пробудить в человеке «искру гениальности», в конечном счете ведет к вырождению. Так как считалось, что выдающиеся люди либо бесплодны, либо их немногие дети неталантливы, их сравнивали с «закатным солнцем, а не с утренней зарей»34. Кречмер утверждал, что «психически уравновешенный человек» предпочтительнее с евгенической точки зрения, — хотя он «не пишет поэзии», но и «не занимается войнами». А швейцарский психиатр Огюст Форель видел выход в том, чтобы «при помощи евгеники… патологических гениев… нормализовать»35.

Члены Русского евгенического общества — психиатры Т.И. Юдин, А.Г. Галачьян и биологи Ю.А. Филипченко и Н.К. Кольцов — также уделяли внимание психической болезни в своих генеалогических и статистических исследованиях. Филипченко основал Бюро по евгенике и провел обследование ученых и музыкантов Петрограда. Он сделал вывод, что в семьях талантливых людей больше случаев психических заболеваний, в особенности по материнской линии36. Увидев в этом исследовании подтверждение своим мыслям, Сегалин окончательно заявил, что появление великого человека тесно связано с патологией. Он назвал это «биогенетическим законом», согласно которому гений — это результат скрещения двух линий, одна из которых несет потенциальный талант, а другая, материнская линия — наследственный психотизм и душевную ненормальность. Механизм такой наследственности он не уточнял и лишь позже, под влиянием работ генетиков, стал говорить о «сцеплении генов» (за неграмотное употребление терминов и непонимание законов наследственности его не раз критиковали биологи)37.

Сегалин объявил границу между нормальным и патологическим условной. По его мнению, «природа, знает только одно творчество, одно анормальное, вытекающее из анормальной же психики гениального человека». Нужно помнить, что в патологической «психике гениального человека, наряду с отрицательными процессами дегенерации, идет еще сильнее положительный, прогрессивный процесс — прогенерации (перерождения) и из этого процесса прогенерации вытекает положительный результат»38. Психопатологию можно уподобить родам: и то и другое — «положительная болезнь», так как приносит плоды. Себя и свой институт гениальности Сегалин видел в роли акушера, который стимулирует роды-творчество при помощи психической болезни.

Во взгляде на гений как прогенерацию с Сегалиным соглашались другие психиатры. Психолог JI.C. Выготский написал для Большой медицинской энциклопедии статью «Гениальность», в которой, со ссылкой на итальянского психиатра Энрико Морселли, назвал гениев «эволюционирующей, прогрессивной вариацией человеческого типа». Он подтверждал, что гения «роднит с болезнью отклонение от нормального типа, но это — плюс отклонение, иного рода, чем вырождение»39. Автор книги о творчестве душевнобольных П.И. Карпов также считал, что человечество еще не закончило своего развития: «Скелет, мышцы и внутренние органы сравнительно мало изменяются в смысле прогресса; что же касается центральной нервной системы, то последняя делает большие шаги вперед». Как до него Н.Н. Баженов, Карпов заканчивал сравнением душевнобольных талантов с руинами, писал о жертвах, которые приносит человечество, «устилая путь своего развития людьми, впадающими в состояние психического хаоса»: «На пути развития среди человечества появляются такие индивиды, которые опережают остальное человечество, поэтому эти индивиды представляют неустойчивые формы в отношении заболевания душевным расстройством». Сегалин сказал об этом еще грубее и проще: «Когда идет рубка большого леса, то есть, когда идет великий процесс прогенерации, не плачут о падающих щепках — дегенерации»40.

С помощью этой пословицы — «когда лес рубят, щепки летят» — в сталинскую эпоху оправдывали многое. Она же обнажила неслучайную связь евгенических проектов с теми, которые выдвигало коммунистическое государство, — контроль немногих (будь то члены Политбюро или эксперты) над многими, небывалые достижения — любой ценой, в том числе ценой человеческой жизни. Сегалин, правда, заявил о своем стремлении свести число «щепок» к минимуму с помощью «эс-тетико-творческой медицины» — то есть опять же поставив у власти экспертов-врачей. В функции сотрудников института гениальности входила регуляция быта талантливых людей и оценка их произведений. По замыслу Сегалина, институт должен был иметь отделы, «регулирующие» творчество самых разных индивидов и групп: душевнобольных и «резко выраженного антисоциального элемента», «бесплодных» гениев и талантов, «антисоциальное творчество», «вундеркиндизм и творчество дефективных детей». Должен был быть и отдел, занимающийся «оценкой произведений творчества и распределением их по музеям, выставкам и другим культурно-обще-ственным учреждениям»41. Он планировал создать в институте группу, которая бы занялась написанием патографий, т. е. пересмотром жизни и деяний знаменитостей в свете их болезней. Проект патографий был созвучен иконоборчеству того времени — атмосфере свержения старых авторитетов и похорон буржуазной культуры, на могиле которой предполагалось создать новую. Поскольку проект института так и не реализовался, патографии оказались любимым детищем Сегалина.

 

Блеск и нищета патографий

Психиатры нового поколения сочли «совершенно неосновательными» те фигуры умолчания, которые употребляли их предшественники по отношению к душевным болезням великих людей. Сегалин призывал своих коллег отбросить стеснение и писать не только о «ярких», но и «темных сторонах» творчества. «Клинический архив гениальности и одаренности» стал трибуной для желавших высказаться на эту тему. Одним из первых кандидатов на переоценку оказались классики — те, которых новое поколение писателей призывало «сбросить с корабля современности». О том, что писали авторы «Клинического архива» по поводу предполагаемых болезней Пушкина, упоминалось в предшествующей главе. Другим объектом их внимания стал Достоевский. К откровенному исследованию его психики призвал врач Н.А. Юрман, начав дискуссию о том, чем же был болен писатель — «истинной», «истерической» или «аффективной» эпилепсией. Его коллега Д.А. Аменицкий настаивал на том, что Достоевский страдал «подлинной», или «генуинной» эпилепсией — наиболее разрушительной ее формой, и поэтому «сохранность его гения» — «исключительное явление», объяснявшееся «поздним развитием припадков». Версии, согласно которой страдания Достоевского имели характер «истерии», придерживалась психоаналитик Татьяна Розенталь. Сегалин соглашался с ней в том, что у писателя не было «истинной эпилепсии», однако считал его болезнь не истерией, а «аффективной эпилепсией», — диагноз был, по-видимому, придуман им самим и означал, что болезнь была следствием эмоциональной травмы42.

Наряду с переоценкой прошлого, психиатры были не прочь высказаться и по поводу современной литературы. Она давала для этого широкие возможности: новые течения и группировки возникали как грибы после дождя. Воинственные футуристы, визионеры-имажинисты, преемники символистов акмеисты, крестьянские и пролетарские поэты — все это разнообразие направлений давало богатую пищу для дискуссий. Как всегда, психиатрические диагнозы следовали за общественным мнением, а в отсутствие такового — за официальной оценкой искусства. Лидеры Пролеткульта — организации, которая постепенно установила контроль над советским искусством, — делили всех писателей на «пролетарских», «буржуазных» и «попутчиков». К последним отнесли и Александра Блока, Андрея Белого и Анну Ахматову. Именно они оказались под пристальным вниманием психиатров.

Ссылаясь на литературного критика, называвшего поэзию Блока «больной», а символизм и романтизм вообще — «нездоровыми» явлениями в литературе, психиатр Я.В. Минц поставил Блоку диагноз «эпилепсия»43. Его коллега из Смоленска B.C. Гриневич повторил аргументы критиков, обвинивших в свое время символистов и декадентов в «бегстве от реальности». Он упрекал символистов и имажинистов в уходе в дологическое мышление, или «атавизм», акмеистов — в церковность и мистику, а «крестьянских поэтов» — в том, что «бегут от социализма в Китеж-град». Футуристы, согласно психиатру, были богемой, деклассированной интеллигенцией, которой не было дела до революции, «анархистами в худшем смысле слова». Гриневич объявил поэта Николая Тихонова (и вместе с ним всех «Серапионовых братьев») «психопатически несостоятельным» — на том основании, что тот «сидел в Чека» и угрожал: «…с комиссарами разными ругался и будет ругаться». Называя себя «объективным психопатологом», Гриневич заявлял: «буржуазные поэты» с их неустойчивой психикой, пессимизмом и шизофреническими сомнениями должны уступить место здоровым пролетарским писателям, произведения которых отличаются «классической ясностью, точностью и простотой»44.

Начало следующего года издания «Клинического архива» совпало с уходом из жизни Сергея Есенина. В глазах Пролеткульта поэт-хулиган был опасным вырожденцем, ностальгирующим индивидуалистом, чья поэзия несовместима с оптимистическим советским взглядом на жизнь. Его трагическая смерть вызвала столь сильную реакцию, что за ней последовала вереница самоубийств, в особенности среди молодежи. Эти события счел нужным прокомментировать в печати сам нарком здравоохранения и поборник психогигиены Н.А. Семашко. Он объявил, что деклассированный Есенин не может быть примером для здоровой в своей основе советской молодежи. Вторя Семашко, автор статьи о Есенине в «Клиническом архиве» писал, что поэт похоронил свой талант в «зверском инстинкте совершать преступления, который отмечается часто у пьяниц». В любви Есенина, выросшего в деревне, к животным он усмотрел опасный симптом — «мужскую зоофилию». Психиатры спорили о том, какой диагноз поставить поэту: согласно Гри-невичу, Есенин — «мятущийся шизофреник-гиперэстетик, по Кречмеру, или шизопат, по Перельману». Ему возражал психиатр Талант, считавший, что «расщепление личности Есенина — не шизофреническое»45.

Наиболее, пожалуй, воинствующий из патографов — Минц — добрался и до пророков и основателей религий. По его мнению, Кришну, Будду, Заратустру, Магомета, Савонаролу и Иисуса Христа многое объединяло: «Они считают себя богами, предназначенными спасти мир, уже взрослыми покидают семью, уединяются, предаваясь посту, бродяжничают, галлюцинируют; всех демон старается совратить с пути истинного, но они побеждают; все они находят приверженцев и совершают чудеса исцеления истеричных больных». Кроме того, Минц считал общим для пророков их «мелкобуржуазное происхождение» — ведь нельзя же назвать пролетарием плотника Иосифа или пастуха — отца Магомета. Христос, по мнению психиатра, обладал астенической конституцией и высказывал «бредовые идеи, типичные для параноиков». Минцу оставалось только пожалеть, что в момент появления пророка вокруг не оказалось психиатров или знакомых с мерами психопрофилактики и психогигиены46.

На страницах «Клинического архива» были подвергнуты психиатрическому анализу и многие другие писатели, художники и музыканты — Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Тургенев, Лев Толстой, Чехов, Максим Горький, Леонид Андреев, Скрябин, Бетховен, Врубель, Бальзак, Байрон и Ницше. Статьи о Льве Толстом оказались, по-видимому, роковыми для судьбы журнала. Не замечая, что атмосфера иконоборчества меняется и в новой политической ситуации классики снова стали востребованы, Сегалин взялся ставить диагноз Толстому. Как и у Достоевского, у Толстого, по его мнению, была «аффективная эпилепсия». В произведениях обоих писателей психиатр нашел так называемый «эпилептоидный реализм»: в них «нет пейзажа, нет природы, нет сатиры и юмора, но есть эпилептоидное напряжение переживаний душевных конфликтов». Кроме того, для обоих якобы характерен морализм и критиканство. В то же время, повторял Сегалин старое обвинение, «оба были консерваторами и противниками революционного движения». Его статья побудила других психиатров также высказаться по поводу предполагаемой болезни Толстого. Так, врач из Баку В.И. Руднев видел причину душевного кризиса Толстого в психической болезни, черпая доказательства в повести «Записки сумасшедшего». Его диагноз — «аффективная эпилепсия» — совпадал с диагнозом Сегалина47.

Однако время для обсуждения болезни Толстого было выбрано неудачно: как раз в 1928 году праздновалось столетие писателя. Пожалуй, это был первый литературный юбилей, отмечавшийся в Советском Союзе с такой помпой. Ему было посвящено семичасовое заседание в Большом театре, которое открылось докладом наркома просвещения А.В. Луначарского. Толстой получил прочное место в советском литературном пантеоне — вместе с Достоевским. Их недостатки в глазах советской официальной критики уравновешивали друг друга. Один из ведущих критиков 1920-х годов, А.К. Воронский, собирался «ограничить пессимизм Достоевского Толстым и приспособить оптимизм Толстого к Достоевскому». Толстой получил одобрение старейших марксистов, назвавших писателя «реалистом в высшем смысле слова», поскольку его произведения, подобно научным исследованиям, основываются на опыте48.

В адрес Сегалина прозвучала прямая критика. Исходила она от его коллеги из Симферополя, Н.И. Балабана, опубликовавшего в журнале «Советская психоневрология» — официальном органе Общества психоневрологов-материалистов — рецензию на статьи психиатров, включая Сегалина. Он указывал, что их интерпретация резко расходилась с оценкой, которую дали Толстому партийные лидеры. Если Ленин и Луначарский подчеркивают трезвый реализм Толстого, то не вводят ли психиатры читающую публику в заблуждение, утверждая, что писатель «галлюцинировал», страдал от «аффективной эпилепсии» или пережил маниакальный приступ? Рецензент критиковал Сегалина за то, что тот, не добавляя в психиатрию ничего нового, воспроизводит сомнительные идеи Ломброзо49. Эта статья подвела на время черту под патографиями. Номер со статьями о Толстом был последним выпуском журнала; издание «Клинического архива» на следующий, 1930-й год было заявлено, но не состоялось.

Вместе с психогигиеной критика — зачастую оправданная — коснулась и патографий, и евгеники. В том же году, когда прекратил существование «Клинический архив одаренности и гениальности», были закрыты Русское евгеническое общество и его журнал50. После «великого перелома» сами психиатры отказались от ставшей политически острой темы о родстве таланта и болезни. Вкупе с евгеникой, теории Ломброзо о наследственном преступном типе, как и о больном гении, могли упоминаться теперь только критически. Опасаясь возможных осложнений, издатели «Большой медицинской энциклопедии» посчитали нужным добавить к статье Выготского о гениальности свой медицинский комментарий. Директор Клиники нервных болезней 1-го МГУ обратился за помощью к психиатру П.М. Зиновьеву. «То, что написал философ В[ыготский], кажется мне бьющим мимо цели, — писал он. — Там психиатрия представлена очень слабо, между тем, как почти все сводится к политике. Не откажитесь внести все, что может дать психиатрия новейшего времени, и выдвинуть на первый план биологию, поставив на свое место социологию, среду и прочее. Было бы нелепо в этом почти исключительно биологическом вопросе угощать читателя-врача беспочвенными и выдуманными фантазиями»51. В результате Зиновьев написал к статье добавление на тему «гений и патология», рекомендуя каждому психиатру «твердо усвоить, что социальная оценка дел великого человека не относится к сфере его компетенции»52. А глава московских психиатров П.Б. Ганнушкин призвал вообще прекратить «бесплодный», по его мнению, «спор о том, представляет ли гениальная личность явление дегенерации или прогенерации». По его мнению, этот спор был результатом «незакономерного смешения биологической и социологической точек зрения» и мог сделать медицину уязвимой для идеологической критики53.

Ломброзо, когда его однажды упрекнули в том, что он своими диагнозами компрометирует выдающихся людей, в свою защиту писал: «Не производит ли природа из похожих семян, на том же куске земли, крапиву и жасмин, аконит и розу? В таком совпадении нельзя обвинять ботаника»54. История наук показала: вера в то, что ученые только раскрывают законы природы, не более чем иллюзия. В 1930-е годы миф о политической нейтральности исследователей, изучающих гения «объективно», как ботаник — цветок, перестал существовать.

1 Сегалин Г. В. Институт гениального творчества. Проект организации международного института по изучению гениального творчества // КА. 1928. № 1. С. 59.

2 О Горьком, Луначарском и Богданове как ницшеанцах см.: Синеокая Ю.В. Восприятие идей Ницще в России: основные этапы, тенденции, значение // Ф. Ницше в России: страницы истории / Отв. ред. — сост. Н.В. Мотрошилова, Ю.В. Синекокая. СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 1999. С. 28.

3 Одна из гипотез разрабатывается английским историком психологии Никлзом Роузом (он называет свой жанр «историей современности»): Rose N. Psychiatry as a political science: advanced liberalism and the administration of risk // History of the Human Sciences. 1996. \bl. 9. Kq 2. P. 1—23. На русском языке см. перевод его статьи: Роуз Н. Психология как «социальная» наука //

Иностранная психология. 1993. № 1. С. 39–46. Историк психологии Курт Данцигер отмечает роль идеи вырождения в развитии категорий мотивации и личности; он также указывает на то, что психологическая категория интеллекта зародилась в контексте гальтоновского учения о наследственности и евгенике: Danziger К. Naming the Mind: How Psychology Found its Language. London: Sage, 1997. P. 66–84; 127. H.C. Курек высказывает мысль об идейном родстве между теорией вырождения, с одной стороны, и педологией и психотехникой, с другой: Курек Н.С. О причинах и следствиях запрета педологии и психотехники в СССР. М., 1996.

4 Бехтерев В.М. Вопросы вырождения и борьба с ним // Обозрение психиатрии. 1908. № 9. С. 520.

5 Конференция врачей психиатров и невропатологов, созванная Правлением Союза в Москве 10–12 апреля 1917 г.// Современная психиатрия. 1917. Март — июнь. С. 175–242.

6 Прозоров Л.А. Настоящее положение дела психиатрической помощи в СССР // ЖНПК. 1925. № 1. С. 93—104; Он же. Положение дела психиатрической помощи в 1924 г. // ЖНПК. 1926. № 2. С. 97—106.

7 Weissman N.B. Origins of Soviet health administration: Narkomzdrav, 1918–1928 // Health and Society in Revolutionary Russia / Ed. S. Gross-Solomon, J.F. Hutchinson. Bloomington and Indianopolis, 1990. P. 97.

8 Семашко H.A. О задачах общественной неврологии и психиатрии // Социальная гигиена. 1924. № 3/4. С. 93; о социальной медицине в послере-волющионной России см.: Gross S.S. Social Hygiene and Soviet Public Health, 1921–1930 // Health and Society in Revolutionary Russia / Ed. S. Gross-Solomon, J.F. Hutchinson. Bloomington and Indianopolis, 1990. P. 180.

9 Иванов Н.В. Возникновение и развитие отечественной психотерапии: Дисс. на соиск. д.м.н. М., 1954. С. 579.

10 Розенштейн Л.М. В.П. Сербский — классик Московской психиатрической школы // Психогигиенические и неврологические исследования. М., 1928. Т. 1. В. 1. С. 7—16; Он же. Московская психиатрическая школа и Н.Н. Баженов // Клиническая медицина. 1924. № 4. С. 131–135; Он же. П.Б. Ганнушкин как психиатр эпохи // Труды Психиатрической клиники

1 ММИ. Памяти П.Б. Ганнушкина. М.; JL, 1934. Вып. 4. С. 13–19.

11 Зиновьев П.М. Роль психологического эксперимента в психиатрии. М., 1912. С. 9; см. о нем: Петр Михайлович Зиновьев. Некролог // ЖНПК. 1966. № 2. С. 324–325.

12 Розенштейн Л.М. Распознавание болезненных нервно-психических отклонений при психологических обследованиях // Психогигиенические и неврологические исследования. М., 1930. Т. 2. Вып. 1. С. 64–88.

13 Розенштейн Л.М. О современных психиатрических течениях в Советской России // Психогигиенические и неврологические исследования. М., 1928. Т. 1. Вып. 1.С. 119.

14 Зиновьев П. М. К вопросу об организации невро-психиатрических диспансеров. (Развитие мыслей второй части доклада на Втором Всероссийском совещании по вопросам психиатрии и невропатологии, 12–17 ноября 1923 г.) [б. г., б. м.]. С. 4.

15 Р [озенштейн] Л. Нервно-психиатрический отдел НКЗ // ЖНПК. 1925. Nq 1.С. 132–133.

16 Розенштейн Л., Рохлин Л., Эдельштейн А. Психогигиена// БМЭ. М.,

1933. Т. 27. С. 749–762.

17 Киричинский А.Р. К обоснованию физиотерапии психоневрозов // Современная психоневрология. 1926. Nq 2. С. 54. Первыми, кто стал говорить о «неврастеническом психозе», развивающемся у солдат под влиянием военных впечатлений, были психиатры П.М. Автократов и А.И. Озерецкий. См.: Автократов П.М. Призрение, лечение и эвакуация душевнобольных во время Русско-японской войны в 1904–1905 гг. // ОП. 1906. Nq 10. С. 665–668; Озерецкий А.И. «Неврастенический психоз» на Русско-японской войне // ОП. 1906. Nq 7. С. 524–525.

18 Бергер И.А., Добронравов ИД. О психогигиенической диспансеризации (материалы по психогигиенической диспансеризации рабочих трикотажной чулочно-вязальной фабрики им. Баумана) // ЖНПК. 1925. Nq 2. С. 50–57; Розенштейн Л.М. Профилактика нервных и психических болезней. М., 1927. С. 180.

19 Семашко Н.А. О задачах общественной неврологии и психиатрии. С. 94.

20 См.: Гольдовская Т. Лев Маркович Розенштейн и клинико-профи-лактическое направление в психиатрии // Советская невропатология, психиатрия и гигиена. 1934. Т. 3. Nq 5. С. 1–5.

21 Привет социалистическому почину! // Советская психоневрология. 1931. Nq 2/3. С. 134–136; Зиновьев П.М. К вопросу об организации невро-психиатрических диспансеров. С. 6.

22 Каннабих Ю.В., Прозоров Л.А., Равкин И.Г. Л.М. Розенштейн, его научная и общественная деятельность // Советская психоневрология.

1934. Nq 3. С. 7–8; Писарев Д.Н. Л.М. Розенштейн // Советская психоневрология. 1934. Nq 3. С. 5–6. О влиянии Ясперса см.: Эдельштейн А.О. Л.М. Розенштейн и московская психиатрическая школа // Проблемы неврастении и неврозов. М.; Л.: ГИЗ, 1935. С. 17–19.

23 Gross Solomon S. Social Hygiene. P. 192.

24 Ганнушкин П.Б. О психотерапии и психоанализе // Избр. труды / Под ред. О.В. Кербикова. М.: Медицина, 1964. С. 283–284.

25 Williams F.E. Russia, Youth and the Present-day World: Further Studies in Mental Hygiene. New York: Farrar & Rinehart, 1934. P. 15–19.

26 Cm.: Weindling P. Health, Race and German Politics between National Unification and Nazism, 1870–1945. Cambridge: Cambridge U.P., 1989. P. 123.

27 Цит. no: Soloway R.A. Demography and Degeneration: Eugenics and the Declining Birthrate in Twentieth-Century Britain. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1990. P. 57.

28 Юдин Г.И. Рецензия на книгу: Kurt Hildebrandt. «Norm und Entartung der Menschen» // Русский евгенический журнал. 1924. Т. 2. Nq 1. С. 72.

29 Биографический очерк о Сегалине см.: Соркин Ю. Поливалентный человек // Наука Урала. 1992. Nq 12. С. 4–5.

30 Сегалин Г.В. Институт гениального творчества. С. 55–58.

31 Сегалин Г.В. Изобретатели как творческие невротики (эвроневроти-ки) // КА. 1929. Т. 5. Вып. 2. С. 71–72.

32 Вольфсон Б.А. «Пантеон мозга» Бехтерева и «Институт гениального творчества» Сегалина // КА. 1928. Nq 1. С. 52.

33 Weindling P. Health, Race and German Politics. P. 384–385; см. также: Kretschmer Ernst. The Psychology of Men of Genius / Transl. by R.B. Cattell. London: Kegan Paul, 1931. P. 16.

34 Выготский JI.C., Зиновьев П.М. Гениальность// БМЭ. М.: Советская энциклопедия, 1929. Т. 6. С. 614.

35 Рецензия на доклад Эрнста Кречмера на тему «Гений и дегенерация» в Мюнхенском Обществе расовой гигиены (КА. 1927. Nq 2. С. 177); Форель Огюст. Эвропатология и евгеника // КА. 1928. Nq 1. С. 51.

36 Филипченко Ю.А. Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга // Известия Бюро по евгенике. 1922. № 1.С. 5—22 \ Дьяконов Д.М., Лус Я.Я. Распределение и наследование специальных способностей // Известия Бюро по евгенике. 1922. Nq 1.С. 72—104; Филипченко Ю.А. Наши выдающиеся ученые // Известия Бюро по евгенике. 1922. Nq 1. С. 22–38; Он же. Результаты обследования ленинградских представителей искусства // Известия Бюро по евгенике. 1924. Nq 2. С. 5—28. См. также: Евгенические заметки. Русское евгеническое общество в 1923 г. // Русский евгенический журнал. 1924. Nq 1. С. 60; Галачьян А.Г., Юдин Г.И. Опыт наследственно-биологичес-кого анализа одной маниакально-депрессивной семьи // Русский евгенический журнал. 1924. Nq 3/4. С. 321–342; Акад. Н.К. Кольцов //Архив Российской академии наук. Ф. 450. Оп. 4. Ед. хр. 26. J1. 115–116.

37 Сегалин Г.В. Патогенез и биогенез великих людей // КА. 1925. Nq 1. С. 28–29. Критику см., напр.: Попов Н.В. К вопросу о связи одаренности с душевной болезнью (по поводу работ д-ра Сегалина и др.) // Русский евгенический журнал. 1927. Nq 3/4. С. 133–150.

38 Сегалин Г.В. Институт гениального творчества. С. 56.

39 Выготский Л.С., Зиновьев П.М. Гениальность. С. 612.

40 Сегалин Г.В. Институт гениального творчества. С. 56; Карпов П.И. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники. М.; Л.: ГИЗ, 1926. С. 7.

41 Сегалин Г.В. Институт гениального творчества. С. 57–59.

42 Юрман Н.А. Болезнь Достоевского // КА. 1928. Т. 4. Nq 1. С. 61–85; Аменицкий Д.А. По поводу «Болезни Достоевского». Введение к статье Т.Е. Сегалова // Научное слово. 1929. Nq 4. С. 90.

43 Минц Я.В. Александр Блок (Патографический очерк) // КА. 1928. № 3. С. 50–54.

44 Гриневич B.C. Искусство современной эпохи в свете психопатологии // КА. 1928. Т. 4. № 1. С. 34–50. Статья была изложением доклада Грине-вича на заседании психоневрологической секции Смоленского общества врачей. Вскоре после этого он умер от туберкулеза в возрасте 24 лет. См.: Некролог Виктора Семеновича Гриневича (1904–1928) // КА. 1928. Т. 4. № 3. С. 80.

45 Семашко, цит. по: PonomareffC.V. Sergey Esenin. Boston: Twayne, 1978. P. 154–155; Галант И.Б. О душевной болезни С. Есенина // КА. 1926. Т.

2. № 2. С. 115–132 (119, 125).

46 Минц Я.В. Иисус Христос как тип душевнобольного // КА. 1927. Т. 3. № 3. С. 245, 252.

47 Сегалин Г.В. Эвропатология личности и творчества Льва Толстого // КА. 1929. Т. 5. Nq 3/4. С. 146–147; Руднев В.И. «Записки сумасшедшего» Л. Толстого // КА. 1929. Т. 5. Nq 1. С. 69–71.

48 Воронский, цит. по: Maguire R.A. Red Virgin Soil: Soviet Literature in The 1920s. Princeton: Princeton U.P., 1968. P. 280–281; одобрение Толстому вынесла Л.Л. Аксельрод (Там же. С. 299).

49 Балабан Н.И. О патологическом в личности Льва Толстого. Критический очерк // Советская психоневрология. 1933. Nq 3 С. 109.

50 Сегалин Г.В. Институт гениального творчества. С. 58–59. Об истории евгеники в России см.: Adams М.В. Eugenics in Russia, 1900–1940 // The Wellborn Science: Eugenics in Germany, France, Brazil and Russia / Ed. M.B. Adams. New York: Oxford U.P., 1990. P. 153–216.

51 Письмо датировано 02.08.1928 г. и находится в Общественном музее Преображенской больницы.

52 Зиновьев П.М. О задачах патографической работы // Сборник памяти П.Б. Ганнушкина. Труды психиатрической клиники 1-го Московского медицинского института. Вып. 4. Москва: ГИЗ биол. и мед. литературы, 1934. С. 415.

53 Ганнушкин П.Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. Москва: Север, 1933. С. 55.

54 Lombroso С. The Man of Genius. London: Walter Scott, 1891. P. ix.