Келью монаха освещал один-единственный огарок свечи. На низком потолке под ним уже образовалось пятнышко сажи. Черную кляксу не было видно — огарок разгонял темноту едва ли для того, чтобы священник мог видеть перед собой открытую Книгу.

Он не читал ее и ничего не писал на редких обрывках бумаг, хоть в его руке и было гусиное перо. Ранее бывшее инструментом писца, перо вряд ли теперь годилось на что-то, кроме набивки подушки, поскольку было изломано в доброй сотне мест. Не от хорошего настроения священника.

Мартин был зол, мрачен и напуган. В основном мрачен. Священник не раз за свою жизнь сталкивался с подобными случаями, так что злость и страх не казались такими сильными. А мрачен он был потому, что серьезная проблема, ранее требовавшая для своего устранения простой команды, здесь и сейчас, на Зеленом берегу, оказалась неразрешимой. Когда священник сел за столик и начал думать, свеча была нетронутой, за окном радовало глаз позднее утро. Сейчас уже стоял вечер. В какой-то момент, когда церковнослужитель в очередной раз провел изломанным пером по бороде, огарок мигнул и погас. Мартин посчитал это знаком оставить раздумья в тесной келье и выйти наружу, на свежий воздух. Может, там он придумает, что делать с объявившимся в поселении дьяволом.

Выйдя из кельи в коридор и спустившись по лестнице в главный зал, священник покинул храм. В сытые времена казалось, что главный церковнослужитель Зеленого берега не может исхудать и засохнуть еще больше. Он смог. Хотя священник голодал меньше всех, ему тоже пришлось затянуть пояса, в прямом и переносном смыслах. Теперь он был похож на беспокойную иссохшую мумию, такую древнюю, что горы Задушшел проявили бы дань уважения к его возрасту и склонили бы перед ним вершины. Посох священника выглядел растолстевшим рядом своим хозяином. Причиной такой худобы наверняка были постоянные раздумья, преклонный возраст клирика и вечное пребывание в келье. А еще ставшая еще более редкой и скудной кормежка.

Священник шел по улочкам без цели, глядя себе под ноги, и думал над тем, что сообщили ему вчерашние дети, Юша и Микола.

В поселении объявился черный кот. Из ниоткуда. Всех котов они сожгли четыре года назад, или три, или пять… В общем, сожгли. А вчера черный кот вышел из воды. Из воды! Даже дети малые знают, что все болезни и беды от воды, вся нечисть в воде плодится и из воды вылезает, а кто будет в воде перед полнолунием или Красной луной, тот непременно до смерти запаршивеет. И тут черный кот из воды. Да еще когда его сжечь пытались, молния ударила над детьми. Из всего этого выходило одно: кот — принявший плотское обличье дьявол. А раз есть черный кот, который еще и дьявол, то есть и ведьма, коей он будет помогать, давать силу в обмен на любовные утехи. На Зеленом берегу объявилась ведьма, дьявольская шлюха. И посему выходило, что эта самая ведьма наслала на деревню болезнь, дьявольскую порчу. Ведь в этом и есть все ведьмы: дьяволу отдаться, чтобы себя потешить и род людской извести.

Выходило, что в деревни есть ведьма, у которой этот дьявол-кот живет. Ведьма должна быть молодой, а характер у нее должен быть такой, чтобы она согласилась отдаться черту в обмен на черную силу. Говоря по-простому, стервозный и шлюший, какой любит черт. Сердце у нее должно быть холодней куска льда и черней угля. Из всех благочестивых, целомудренных и, разумеется, невинных девиц поселения особенно выделялась одна, которая всем этим пунктам соответствовала. Мартин считал, что Ванесса, дочь покойного капитана Солта, и есть ведьма. Верно, она. Стервозней суки не найти, да еще она сама начала заниматься чернокнижеством. Священник никогда не видел ни чернокнижников, ни занятий Ванессы, но был уверен, что она занимается именно черной магией. Это ему подсказывал драгоценный опыт мудреца-долгожителя.

И посему выходило, что именно эту девушку верно сжечь. Или проткнуть кольями, чтобы другим ведьмам неповадно было. Проблема была в том, что ведьму охранял человек с Королевской милостью. Мартин не признавал монарха и всей душой желал королю-отступнику, предавшему Церковь ради мнимого прогресса и мира в Десилоне, поскорее сдохнуть от поноса. Слова «дизентерия» священник не знал, но ему и не нужно было. Он знал, что у короля есть армия, и что эта армия незамедлительно покарает тех, кто пошел против его подданных, а значит, и против его самого.

Мартин еще раз вспомнил все разговоры с алхимиком и лекарем. При мысли о нем в его душе поднималась волна раздражения. Не будь эпидемии в поселении, не будь Королевской милости у Филиппа, он бы насадил на кол их обоих. В конце концов, Мартин был терпелив и опытен в этом деле, и сумел бы найти подходящий повод для недовольства. Но своего решения священник менять не собирался. Он понимал, что Филипп — действительно меньшее из двух зол, если выбирать между ним и эпидемией. Этот мерзкий, скрытный докторишка наверняка даже не знает, какую суку, какую змеюку пригрел у себя на груди. А Ванесса водит его за конец и под видом излечения эпидемии только разгоняет ее все дальше и дальше по деревне. Но надо было признать, что-то этот лекарь умел. То ли ему просто везло, то ли его яды и черные искусства действительно изгоняли хворь. Мартину был известен народный способ лечить подобное подобный. От похмелья поможет только водка и горячая закуска, желательно мясная. Если отравился мухомором, нужно скушать еще маленький кусочек, чтоб прошло. Так, наверное, и с ядами, которые болезнь прогоняют.

Но Мартин чувствовал, что не в силах Филиппа предотвратить эпидемию. Нужно действовать решительно, действовать тем, кто осведомлен. Нужно было убить ведьму, пока она не наторила еще больших бед. Однако из-за защиты Филиппа сделать это будет проблематично.

В голову ему пришла гениальная мысль. Можно собрать толпу. Настроить ее речами против Ванессы, а дальше пустить все на самотек. Но Филипп догадается, он хоть и мерзок и скрытен, но не глуп.

Тогда… Можно послать толпу! Агитировать ее без присутствия третьих лиц, моряков и самого Филиппа. А потом свалить всю вину на чумных, которые якобы задерут Ванессу. И Филиппа тоже. Это священник и любил в разгневанной толпе крестьян: они не испытывают жалости к тем, кого рвут руками напополам, и не разбираются, кого рвут.

Но что, если настоящие чумные покорны ведьме? Что, если она сама сгонит их в толпу? Тогда ему конец. Ведь ясно будет, кто собрал бунт крестьян, и жестокая расправа не заставит себя ждать. Чумные будут защищать ведьму, а на что они способны, Мартин видел. Настоящий безумец в три раза сильнее озверевшего от ярости крестьянина, и в три раза страшнее. Толпа просто разбежится, спасаясь от чумы. Это в том случае, если болезнь подконтрольна Ванессе, в чем Мартин и не сомневался. Ведь если она ведьма, а это так, то это она призвала страшную эпидемию. Раз ведьма призвала страшную эпидемию, она может ее контролировать, и прекратить, и начать заново, и повелевать чумными, раз она свела их с ума.

Один неверный ход портил все. Но вариант с толпой беспроигрышный. А свалить все на безумную толпу чумных — это и вовсе гениальный план, по-настоящему достойный епископа земли Риветской! Упускать его очень не хотелось. Но вместе с тем не стоило рисковать. Нужно было проверить, умеет ли девушка управлять чумными. Мартин шел и думал, как это сделать, ничто не приходило в его гениальную голову.

Когда он почти дошел до перекрестка, его окликнули.

Священник оторвал глаза от земли и увидел идущего ему навстречу траппера с мешком. С ним был его сын, Нил, тоже с мешком. Любовник Ванессы. Один из многих, разумеется, шлюха дьявола не ограничивается одной игрушкой. Только он это подумал, в его голове созрел план, еще довольно смутный, но, без сомнений, гениальный. Вот уж по-настоящему гениальный!!

— Добрый вечер, господин священник. — Поприветствовал его траппер. Отца Нила звали Андор, он был с севера, рослый жилистый мужчина, уже изрядно проживший и похудевший, но не лишенный мускулов, способных разворачивать медвежьи капканы без видимых усилий. Он был похож на старого лесного кота. Сходство усиливали поредевшие от времени седые усы. — Надеюсь, сегодняшний день лучше, чем вчерашний?

— О каком благополучии может идти речь, — ответил священник, — когда в деревне такая хворь бушует? Да еще пожар в амбаре, все зерно и хлеб погорели, есть нечего, а какой амбар громадный был, какой амбар! Не долог час, крыс ловить будем.

— Так уже ловим.

Андор усмехнулся и показал то, что нес в руке. То, что показалось священнику мешком, оказалось капибарой.

— Не крыса, конечно, но тоже грызун. Большой только.

— Хорошая охота в этот раз?

— Хорошая, чего уж таить, сами видите. — Усмехнулся северянин. — Получше мне стало, отвары эти, которая Ванесса готовит, подружка сына моего, не так просто лечебными называются. Уже и в лес стал далеко заходить, и ловушки ставлю там, где надо, а не там, куда смогу дойти. Все больше и больше ставлю. И сын тоже ставит. Покажи, Нил.

Юноша вытащил из мешка две птицы и копыто какого-то травоядного зверя, являвшего собой большую часть ноши.

— Я уже думаю начать обучать других ремеслу. Опыт, конечно, нужен, но ведь есть-то всем надо. Я и так за шесть семей еду добываю, не отказывать же людям. Ну ничего, времена сейчас страшные, но они нас сплотят, точно говорю. И жизнь после них станет еще радостнее, вот увидите. Так… — Андор посмотрел на небо. — Ну, проверить еще те, западные, успеем, я надеюсь. Нил, возьми-ка мою крысу и отнеси домой, в погреб, в уголок похолоднее. А я пока с господином Мартином переговорю. У стариков свои разговоры.

Нил слегка улыбнулся и кивнул, взвалил тушу на плечо и понес в дом. Мартин незаметно покосился на забор, где ползала какая-то пестрая членистоногая гадость. Слова «членистоногий» Мартин не знал, но ему и не было нужно. Его интересовало одно: ядовита ли эта дрянь, которую он даже разглядеть не мог, хоть и приметил ее сразу, как только увидел Андора с сыном.

— Да уж, у стариков свои разговоры. — Усмехнулся Андор, подходя ближе к забору, чтобы опереться об него. Все-таки возраст давал о себе знать. — А я все же надеюсь, что урожай в этом году будет ранний и хороший. На этой земле овес с пшеницей стали хорошо расти в последнее время, знаете? Я недавно был у поля. Вы бы видели, какие там колосья, чуть ли не по пояс доходят! А ведь годка четыре назад они были по колено. Никак Богиня пожалела нас и почву благословила на урожай, как думаете?

— Думаю, что так. Пожалуй, прямо сейчас и наведаюсь к полю, коли уж вышел воздухом подышать. Ба!

Мартин внезапно вскликнул, глядя куда-то за плечо Андору и выпучив глаза.

— Что? — Удивленно спросил северянин. — Что такое?

— Там, в небе! Диво!

Доверчивый северянин, так и не привыкший к процветающему в городах Десилона обману и лжи, обернулся. Мартин схватил ползущего по невысокому забору пестрого скорпиона за жало и с небывалой для старика проворностью закинул тварь охотнику за шиворот. Андор от неожиданности подскочил и полез рукой за шею, запустил руку внутрь, и тогда скорпион ужалил. Северянин вскрикнул, но все же вытащил насекомое и швырнул в кусты. Потом попытался ощупать рукой укус и не смог. Тело траппера быстро деревенело, по мышцам прокатывались судороги. Он пытался что-то сказать, но челюсти были сжаты. Из-под губ выступала пена от слюны.

— Господин охотник! Андор! Вам плохо!? — Усиленно изображал беспокойство и ужас священник. У него хорошо получалось. Так и прущая из него радость, от которой тряслись его руки и челюсти, вполне походила на ужас под натянутой маской страха.

— Нил! Нил!! Твоему отцу плохо, его ужалил скорпион! — После этих слов дверь дома распахнулось с громким стуком, юноша выбежал во двор. При виде лежащего на земле отца с пеной у рта и склонившегося над ним Мартина его глаза стали круглыми от ужаса. — Иди сюда скорее! К лекарю его, к лекарю!

Нил нес отца в одиночку. Мартин еле поспевал за молодцем, но все же поспевал, превозмогая усталость и собственную немощность. Он не уставал поздравлять себя с хорошо проделанной работой и беспрестанно улыбался. Нил не видел этой щербатой улыбки, потому как нес отца. Если бы увидел, на ум ему пришли бы скорпионы и сколопендры, выползающие из люка в погреб; косые щербатые надгробные камни; труха, в которой копошатся мокрицы и старый серый камень, по которому кто-то скребет острым сколом треснувшей кости.

Юноша не видел. Священник улыбался.

* * *

Нил был ужасно взволнован и напуган. Ужаленный охотник-траппер лежал на операционном столе. Священник тоже выглядел мрачно и взволнованно. Он старался. Однако почти сразу после того, как он изложил всю ситуацию, Ванесса взяла со стола один из флаконов, и взволнованность Мартина вместе с его притворной мрачностью стали подлинными.

Девушка с трудом откупорила старую пробку и капнула несколько капель в рот Андора. Влила следом полчашки воды. Ничего не происходило, время шло. Судороги ослабли через пять минут, через семь полностью прекратились. Андор лежал на столе, остекленевшими глазами глядя в потолок. Если бы не поверхностное поднятие и опускание груди, свидетельствовавшее о дыхании, можно было бы подумать, что пожилой траппер мертв.

— У него будет еще немного времени. — Сказала Ванесса, когда убедилась, что состояние отца Нила стабильно. — Это, конечно, не лекарство, но это лучше, чем смерть через десять минут. Вы своевременно принесли его сюда.

Внутренне улыбнувшись, Мартин кивнул ученице лекаря. Слова «это не лекарство» сняли большой груз беспокойства с его души. Не полностью, в таком месте, как дом лекаря, церковнослужителю не могло быть спокойно. В нем было несколько умерших от чумы, в том числе и один растерзанный стражник. Вскрытие не проводилось, лишь бегло устанавливалась причина смерти, которая никогда не выглядела двусмысленной. Филипп большую часть дня проводил в патрулировании вне стен дома или в поисках лекарства, за алхимическими машинами, бумагами и образцами препаратов. К счастью, кто-то один всегда был дома. Что касается Церкви, монахи не стали организовывать лазарет для больных чумой из-за повышенной агрессивности последних. Всех зараженных отправляли в больную северную часть деревни.

— Десять минут? — Спросил Нил с удивлением и легким страхом.

— Господин священник достаточно точно описал крапчатого скорпиона. — Кивнула девушка. — Ты сам знаешь, его яд смертелен. К счастью, он воздействует на мышцы тела, а не на нервы. Сначала немеет область, куда был нанесен укус, затем парализует судорогами все тело, при этом человек продолжает чувствовать страшную боль от сильнейших мышечных спазмов. Примерно через десять-пятнадцать минут останавливается сердце. Я дала твоему отцу лекарство от мышечных спазмов и непроизвольных сокращений на нервной почве. Помнишь, у нас был один дерганый?

Нил кивнул. Ванесса сама хорошо его помнила. И хоть расстройство того бедняги, умершего от лихорадки, было нервным, изучение его болезни и недуга на протяжении столь долгого времени дало результат. Девушка не смогла излечить врожденный дефект нервов, зато нашла препарат от жутких мышечных спазмов и частично от эпилепсии. Он прекрасно подходил для обездвиживания человека и чем-то походил на яд крапчатого скорпиона, но вместе с тем был полной его противоположностью. Яд ускорял все процессы в теле и сковывал мышцы в судорогах, а препарат Ванессы успокаивал, замедлял процессы и расслаблял мускулы, так что те становились мягче размокших тряпок. Тело полностью расслаблялось, а сердце билось раз в шесть секунд. Если какие-то побочные эффекты и имелись, то они были не так страшны, как смерть.

— У меня сохранился бутылек с тех времен. Никогда не оставляю его пустым, часто выручает.

— Ты сказала, что это не лекарство. — Ненавязчиво влез Мартин. — И как тогда быть? Где достать лекарство?

— В том-то и дело, что противоядия у меня нет. Препарат от яда крапчатого скорпиона очень труден в изготовлении, быстро распадается на иные вещества и становится бесполезен. Ингредиентов у меня тоже нет…

— Ты сказала, что у него еще есть время? — Взволнованно спросил Нил.

— Двадцать часов от силы, если препарата хватит.

— А другими способами ты успеешь вывести яд?

— Я постараюсь вывести тем, что под рукой лежит, но это уже народная медицина. От укусов ос и пчел она помогает, от укусов скорпионов — нет. Мне жаль, Нил, правда, но у твоего отца мало шансов пережить этот укус.

Повисло молчание. Нил стоял рядом с отцом и сжимал его ослабевшую руку в ладонях, девушка стояла рядом в коротком кожаном плаще длиной до середины бедер и с висящей на груди маской лекаря. Одета она была почти так же, как Филипп, разве что чуть более со вкусом. Сказывался девичий характер и желание подчеркнуть лучше стороны. Она стояла рядом, не зная, стоит ли говорить что-то, утешать или вселять надежду, потому молчала. В этот момент Мартин решил, что его присутствие здесь вовсе не обязательно.

— Я покину вас. — Сказал он, прервав наступившую тишину. Нил посмотрел на него, как будто чего-то ожидая. Священник почерпнул из этих глаз больше, чем смел ожидать. И у него не оставалось сомнений, что если он встанет под дверью и будет слушать…

— Я все сделаю. — Донесся из-за закрытой двери голос Нила, стоило священнику захлопнуть за собой дверь. Его слова заглушили шаги удаляющегося священника, которых не было. Мартин стоял, прильнув к двери ухом. — Все, слышишь?

«Слышу, — подумал Мартин и усмехнулся, — слышу, малец, еще как. И даже увижу, если наклонюсь до замочной скважины».

— Просто скажи, что нужно сделать, чтобы мой отец жил, я сделаю это.

— Не в этом дело, Нил, дело во времени. — Раздался голос девушки. — Препарат нужно готовить из «чертового пальца», что растет на болотах недалеко отсюда, но перед этим его нужно настоять в спирту… Минимум несколько лет. У твоего отца, Нил, нет этих лет.

— Нет, нет… Не может такого быть. Не может!

— Мне жаль.

— Послушай… А тот твой старый дом? Ты ведь столько всего оставила прямо там. Не может там быть этого «пальца»?

После этих слов юноши Ванесса как будто проглотила язык. Священник готов был поклясться, что видел, как она побледнела.

— Ванесса, жизнь моего отца зависит от твоих слов. Пожалуйста, не ври мне, если это у тебя на уме. Я же никогда тебе не лгал.

— Знаю. Я не буду тебе лгать, я и не собиралась. Просто я на самом деле очень старалась забыть о своем старом доме… И забыла.

— Этот «палец» может быть там?

— Нил, ты не понимаешь, о чем просишь…

— Просто скажи мне: да или нет?

— Он там есть. Но послушай…

— Тогда я иду туда.

— Нил!

Мартин нагнулся до скважины и заглянул внутрь. Было видно немного, но того, что он видел, было достаточно. Ванесса схватила рукав Нила, хотя юноша еще даже не собирался уходить. Несколько секунд стояла тишина. В ее взгляде был страх, и по тому, как рука девушки сжимала рукав Нила, священник понял, что этот страх искренний. Попалась, сука.

— Нил, ты в своем уме?? — Она почти кричала от злости и отчаяния. — Мой старый дом в северной части. Там повсюду чумные, тебя разорвут!

Голос юноши звучал невозмутимо и уверенно, примирительно:

— Сделаю круг, выйду на дом лесом. Я знаю тропы.

— Черт, Нил, ты сам знаешь, через мой бывший сад течет ручей! А чумные на воду слетаются, как мухи на дерьмо. Я прошу тебя, не ходи туда.

— И что ты предлагаешь? — Он говорил спокойно, однако его слова рвали душу Ванессы острыми когтями. — Подождать двадцать часов, а потом дать моему отцу умереть? Дать умереть человеку, который сделал из меня мужчину, вырастил, воспитал, научил ставить капканы и держать меч в руке? Да и на что мне меч? Он не для того у меня дома, чтобы им капусту рубить и сливы подрезать.

— Не геройствуй. Если ты пропадешь там, твой отец погибнет. Вы оба погибните. — Говорила она, тщетно цепляясь за последние аргументы и чувствуя, что правда не на ее стороне.

— А если приду, то спасу его. Твои слова меня не разубедят. Я понимаю, что ты чувствуешь и как ты не хочешь видеть нависающую надо мной опасность, но тут ты неправа. — Он тяжело вздохнул, собираясь с силами, потом продолжил. — Ванесса, я не хочу, чтобы мой отец умер. Ты сама недавно потеряла отца, я видел, как тебе это тяжело далось, и теперь я понимаю, что ты чувствовала, когда Солт был болен. Но еще больше я не хочу, чтобы предки видели, как я струсил и предал сородича и главу семьи. Я покрою позором себя и свой род до десятого колена, я не хочу позорить деда, прадеда, отца, тебя…

Несколько мгновений Ванесса смотрела на него удивленно, с каждой секундой ее лицо все больше озарялось пониманием. Наконец она печально на него посмотрела:

— Ты просто баснословный кретин, Нил. Эта романтика и сказки загонят тебя…

— Это не те книги, которые ты мне отдавала читать. Тут дело даже не в том, что я хочу и чего не хочу, да и честь вовсе не та, за которую бьются насмерть. Просто сдаться и бросить умирать отца — это не то, что я должен делать, это подло, малодушно, это вообще невозможно! Ты бы смогла не лечить своего отца, боясь заразиться? Вот и я не могу не пойти к твоему дому за лекарством. Семейные узы — они крепче цепей в аду. И… Для меня ты — тоже семья. Я люблю тебя, и мне бы хотелось когда-нибудь привести тебя к отцу, представить своей возлюбленной, назвать хоть раз «душа моя», как у нас принято в совместной жизни. Это слишком смелое заявление, знаю, но я осознаю риск, на который иду, ведь действительно могу не вернуться, потому говорю тебе все это сейчас так быстро, до жути прозаично и неумело. Раньше я боялся сказать, теперь не боюсь. Смысл, если я решился на такое? Риск действительно велик, но он оправдан, благороден, это то, что я должен делать.

Ванессе захотелось броситься ему на шею и крепко обнять, желательно не отпуская никогда. Ей было бесконечно радостно и бесконечно грустно. Еще хотелось вломить упрямому юноше по зубам доской, и так же сильно ей хотелось его расцеловать.

«Какой же он все-таки у меня храбрый. Романтик, кретин, упрямец, но он мужчина с честью и головой на плечах» — Подумала она и не смогла проглотить ставшую поперек горла горечь. Это уже было выше ее сил. Ей осталось только сказать:

— Мне бы тоже когда-нибудь хотелось прийти с тобой к твоему отцу, — и замолчать, ожидая, что он скажет в ответ. Ее голос прозвучал жалко, как ей показалось, от стянувшего горло спазма.

Юноша сдержанно улыбнулся. Она горько усмехнулась, горечь эта, казалось, капала с ее губ тяжелыми каплями и стекалась в уголках глаз:

— Я не так это себе представляла.

— А как?

— Воображала лунную аллею, прогулку рука об руку, потом подходящий момент и признание. Никак не в такой обстановке, во время эпидемии, среди трупов. И уж точно не как прощание.

— Я вернусь. Не нужно меня держать, ты ведь спасала своего больного отца, несмотря на риск заразиться. Дай же мне спасти своего и не стой у меня на пути, не отговаривай.

Она протолкнула вглубь вставший поперек горла ком, смахнула слезы с уголков глаз. Наконец-то совладала с собой. Теперь нужно было сделать все возможное, чтобы ее возлюбленный вернулся с того, на что решился.

— Хорошо, если так. Я уже поняла, что тебя бесполезно упрашивать. Просто… Не рискуй сверх меры, хорошо?

— Конечно.

— Если тебе будет что-то угрожать, возвращайся. За двадцать часов можно сходить отсюда до моего старого дома сорок раз.

— Хорошо.

— И не стесняйся быть в спину. Один на один с безумцем тяжело справиться, меч — только иллюзия защищенности. У этого бедолаги был меч, арбалет и дубленый жилет. Вот, сам видишь.

Взгляд Нила проследил за взглядом девушки и натолкнулся на труп разорванного стражника. Одна рука была почти оторвана и болталась на сухожилиях. Многослойный кожаный жилет, плотный и твердый, точно днище бочки, был разорван в нескольких местах. В том числе на шее и под мышками, то есть там, где проходили крупные кровотоки. Юноша покачал головой.

— Может, все-таки попросишь кого-то из матросов или стражников сопровождать тебя? — Пришла ей на ум мысль. Такая простая и, казалось бы, решающая все, ведь в группе у каждого больше шансов вернуться живым. Мысль принесла лишь мимолетную радость.

— Скорее ежи обзаведутся крыльями, чем кто-то из стражи сунется на север. Матросы храбрые, но у них и так дел невпроворот. И если кто-то из них пойдет со мной, то нам точно придется убить пару безумцев. Я не хочу убивать, когда можно избежать кровопролития, пусть даже это кровожадные психи.

— Надеюсь, тебе и не придется. А насчет удара в спину… Целься в шейные позвонки у черепа или под лопатку. Мозг и сердце. Наплюй на все остальное.

— Я это знаю. Читал в одной из тех, что ты мне отдавала, и отец меня учил. — Тут его голос, решительный и твердый, стал менее уверенным. В нем появилось стеснение. — Ванесса, а ты не могла бы…

— Что?

— Ну, дать мне что-нибудь на удачу? Какую-нибудь безделицу из личных вещей вроде платка.

Тут губы девушки тронула искренняя улыбка. Улыбаться в такой момент ей не хотелось, и все же так вышло. Это было сильнее ее.

— Ты все-таки начитался рыцарских романов.

— Признаю. — Развел руками Нил.

— Мне нечего тебе дать, к сожалению. У меня самой ничего нет. Хотя… Сейчас вернусь.

Девушка ушла в соседнюю комнату. Раздался тихий звон и щелчок. Вернулась быстро.

— Вот. Не знаю, можно ли считать это личной вещью, но раз тебе так хочется, то — пожалуйста.

— Локон? — Спросил он, принимая из ее рук темную прядь в ладонь длиной.

— Что поделать, с приданым у меня проблемы.

— Да нет, все отлично. У тебя очень красивые волосы.

— Мне не хватало твоих неуклюжих комплиментов, Нил. Тебя не было неделю, а я уже соскучилась. Ты пойдешь сейчас или… Или еще немного побудешь со мной?

Голос Ванессы еле заметно надломился. Нил сделал вид, что не заметил этого и чуть отведенных в сторону глаз.

— Извини, времени мало. Когда вернусь, проведу с тобой целый день, хорошо?

— Хорошо.

— Нужно еще меч забрать из дома, а у тебя своя работа. Я, пожалуй, пойду прямо сейчас.

— Да, понимаю. Нил?

— Да?

— Что бы ни случилось, возвращайся живым. Прощай. — Проводила его Ванесса и вдруг поняла, что чувствует возлюбленная солдата, идущего на страшную и бессмысленную войну.

— Прощай.

Он не столкнулся со священником у двери. Тот уже стоял за углом дома и ждал, пока юноша отдалится достаточно, чтобы можно было выйти, не опасаясь быть замеченным. Мартина просто переполняло счастье. Все происходило в точности, как он себе представлял. Ванесса, конечно, ведьма, и сменить любовника ей ничего не стоит, однако привязанность к Нилу очевидна. Его доверие для нее было важно, а для сохранения этого доверия необходимо спасти отца любовника. Сама Ванесса не полезет в рассадник чумы — если она вернется нетронутой, на нее падут подозрения. Разумеется, на отца юноши ей наплевать, но раз Нил непременно собрался его спасти, то ведьма даст ему защитный талисман, тот, что будет отгонять чумных. Волосы Ванессы были этим талисманом, священник был уверен. Все знают, что ведьмы используют волосы для обрядов и наведения порчи, все знают, что в волосах есть магическая сила, и потому их ни в коем случае нельзя мыть или мочить. Иначе нечисть из воды проникнет в голову и там поселится. Даже малые дети это знают. И потому волосы ведьмы, да еще заговоренные, точно отгонят безумцев, потому как талисман из волос силен.

В приподнятом настроении Мартин отправился в храм, в свою келью. Да, он был в действительно хорошем расположении духа, несмотря на то, что план задействовать толпу провалился. На его лице щербатой трещиной появилась улыбка. Конечно, теперь он точно знает, что девушка ведьма и способна подчинять себе безумцев, иначе она не дала бы юноше талисман. И потому нужно оставить план с толпой и подготовить монахов из храма к тайной экзекуции над ведьмой. Времена инквизиции давно прошли, но поддать смолы в костер священник еще мог. Мог и собирался жечь.

Провал в скале и трещина в надгробье на лице священника щерились зубами все счастливее. Давно Мартин не чувствовал себя таким живым, таким полезным, таким умным и несущим волю Богини в этот мир.

Он и не подозревал, к каким последствиям приведет один посаженный на шиворот охотнику скорпион.

* * *

Сказать, что Ванесса была взволнованна все это время, было бы явным приуменьшением. Ее сердце билось быстро, как если бы оно вдруг решилось состарить девушку на год за какой-то час. Ванесса пыталась занять себя работой, но трупы не подходили из-за простоты заключений и потому, что вселяли страшные мысли. Чтение книг не дало никакого результата, все ее мысли были только о Ниле. Раньше этот метод всегда помогал. Отчаявшись что-либо с собой сделать, Ванесса прошла в лабораторию и попробовала занять себя изготовлением препарата. В итоге посреди процесса она забыла, какой препарат начала варить, и продолжила варить другой. Третьим ингредиентом вовсе был добавлен порошок, изготовленный Филиппом из трех перетертых минералов. На чаше и ним была надпись, из чего и в каких пропорциях составлен порошок, Ванесса заметила его только после того, как по ошибке высыпала содержимое в приемник машины. Расстроившись, девушка все же решила переписать пропорцию на отдельный лист бумаги, который был вложен в ее работу по спагирии.

Итогом стала едкая желто-бурая жидкость, от одного запаха которой болела голова, ноздри жгло как огнем, а во рту появлялся вкус крови. Девушка поспешно слила полученную огненную геенну во флакон, заткнула пробкой и замотала в холст. Затем, все же немного подумав, вспомнила весь процесс и записала рецепт.

Это заняло ее немногим больше, чем на три часа. День сменился ночью, а Нил все не возвращался. Ванесса так наделась, что он вернется до полуночи, но ее надеждам не суждено было сбыться. Ночью она не спала. Филиппа тоже не было, прибежал юнга с корабля и сообщил, что ее приемный отец (он сказал «господин лекарь», но слова прозвучали для нее именно так) останется на ночь в патруле и вернется только поздним утром. Ванесса выслушала его с взволнованным, отсутствующим взглядом. Юнга добавил, что господин лекарь просил не волноваться. Девушка тупо кивнула в ответ.

Остаток ночи, большую ее часть, она провела в постели, пытаясь уснуть, или на ногах, пытаясь не заснуть. Она была словно между двумя мирами. Между сном и явью, между своим волнением и действительностью. Девушка ощущала себя неупокоенной душой грешницы, тело которой давно сгнило и пропало, осталась только душа, терзаемая минувшим прошлым и удерживаемая в мире непонятно чем. Ей хотелось то ли расплакаться, то ли убить кого-то, повинного во всех ее бедах, то ли просто лечь спать. В голову пришла мысль, что горе и волнение можно «заесть». После позднего ужина всухомятку Ванесса забылась прерывистым и коротким сном.

Когда она проснулась, наступило раннее утро. Не раздумывая, девушка взяла со стола огромные длинные ножницы Филиппа и пошла в северную часть города.

* * *

Ванесса вошла в карантинную часть поселения через полчаса. Ей было страшно. Особенно страх был силен, когда нужно было обходить чумных. Особого труда это не составляло: ночью прошел обильный дождь, на земле было множество ручейков и лужиц. Безумцы «паслись», собирали влагу губами, кто-то жадно и быстро переходил от одной лужицы к другой, а кто-то еле ползал. Их судьба Ванессу не волновала. Она молча молилась Дее, чтобы дождь застал Нила в пути. Ведь тогда чумные были бы заняты дождем, а не юношей.

Она обходила одну улочку за другой, по пути заглядывая в пространства между домами. Какое-то время Ванесса надеялась пересечься с Филиппом, но патрули были только на окраине. Кроме того, может быть, вспыхнул новый очаг заражения, и лекарь обходил все дома вокруг него. Такое, по его словам, часто случалось в городах и селах во время эпидемий. Ванесса шла быстро, ей хотелось побежать, сердце колотилось от сильного испуга и не думало замедляться. Однако бежать было нельзя. Пешим ходом она не наткнется на чумного и не пропустит что-то важное. Так и случилось. Самое важное девушка увидела через час после того, как вышла из дома. Чтобы обойти весь район, потребовалась едва ли треть часа, и волнение с чувством бессилия от долгих поисков начали выбивать ее из колеи. Вместе с навязчивой мыслью о смерти любимого пришло отчаяние.

Спустя час безумных скитаний среди безумцев девушка заглянула в очередную улочку между домами. Увиденное ее добило. На земле лежал юноша в крестьянских плотных штанах и рубахе, рядом с ним рыл землю острием короткий меч с бронзовым яблоком. Одежду и землю вокруг покрывала засохшая и смешавшаяся с грязью кровь. Тело было изуродовано до неузнаваемости: на юношу набросилась целая стая безумцев. В кулаке левой руки у него был зажат отрезанный локон цвета воронова крыла, волосы слиплись от загустевшей крови. Ванесса несколько мгновений стояла и невидящим взглядом смотрела на тело. Она не желала верить в то, что видит, однако реальность безжалостно прорывалась через ее простую защиту, построенную на односложном отрицании. Она, как горная лавина, как силовой молот в кузницах Задушшела, разбила последние иллюзии и надежды, ворвалась внутрь девушки и вымела оттуда все светлое и доброе в одно мгновение. Ванесса почувствовала, как почернел мир внутри нее, как ее душа налилась тьмой и горем. А потом пришла боль. Сил сдерживать слез и стонов не было. Ничего не видя, девушка побежала прочь из переулка и из зараженного района. Она бежала в сторону храма, в место, где ее никто не мог найти. Ванесса даже не вспомнила, что ее ждет работа дома, что, может, у двери ее ждут больные, которым нужна ее помощь. Были только чернота, холод, безразличие ко всему и всем. И боль, целый океан боли. Из-за творящегося в ее душе она даже не заметила, как выронила ножницы, инструмент, который был у Филиппа в единственном экземпляре.

Навстречу ей шел священник Мартин. Девушка пронеслась мимо быстрее ветра, однако церковнослужитель успел заметить на ее щеках слезы и услышать, как она плачет. Несколько секунд он ошарашенно стоял на месте и глядел ей вслед. Он удивился, потом подумал, почему это ведьма от чего-то бежит и плачет. Неужели дьявол отверг ее? Или она как-то разгадала умный план Мартина?

Думая так, он пошел по ее следам, отчетливо видным на размякшей глинистой почве. Потом дошел до места, где ее следы были особенно глубокими и четкими — она стояла здесь какое-то время. Рядом лежали, воткнувшись одним острием в почву, ножницы Филиппа, которые священник поднял, подозрительно на них глядя. Мартин оглянулся по сторонам и тут заметил тело в переулке между домами. Разодранное до неузнаваемости тело юноши, отцу которого он подсадил скорпиона за шиворот вчера. Челюсть церковнослужителя отвисла, глаза выпучились. Рядом лежал меч с бронзовым оголовьем. В руке у покойника был зажат локон. Потрясенный священник долго смотрел на тело, потом где-то раздался истошный крик и торжествующий яростный крик чумного. Мартин вздрогнул и пошел прочь. Явным преуменьшением было бы сказать, что он был потрясен, растерян и напуган, что не такого он ожидал от своего плана. Он шел к храму, в место, где ему никто не помешает и где он сможет все обдумать. В руке у него были ножницы Филиппа, а в глазах — потерянность и страх. Мартин что-то невнятно бормотал.

Солнце достигло зенита и нещадно жгло земных обитателей.