Филипп вернулся домой днем. Он не застал Ванессу, подумав, что та ненадолго вышла погулять. Лекарь успел хорошо узнать свою подопечную и справедливо считал, что она не бросит работу, только выйдет развеяться на минутку. Однако алхимик не мог знать о произошедшей истории с отцом Нила и о смерти юноши. Его не было дома все это время. Трупов в доме больше не было, как и пожилого траппера с севера. Его тело забрали моряки вместе с остальными, чтобы похоронить.

Первым делом лекарь выпил пахнущую железом жидкость из флакона, одну партию которой он сварил на Зеленом берегу. Затем, почувствовав облегчение, лег спать и проспал до полуночи. С этим часом он проснулся, не ощущая более усталости. В главной комнате, или семейной, как ее называли на севере, или в зале, как его называли на юге Десилона, никого не было. Все было точно так же, как и днем. Ни один предмет не сдвинулся ни на дюйм. Печь и буфет тоже были нетронутыми. Бесшумно подойдя к двери Ванессы, Филипп осторожно заглянул к ней в комнату, готовый в любой момент спрятаться за косяком и удалиться. Однако этого не потребовалось, кровать девушки была пуста. Филипп вошел внутрь. Простыни были холодными, его подопечная не ночевала дома. Он вышел в зал. Ну конечно, кто из нормальных людей будет спать от полудня до полуночи? И все-таки факт был фактом. Она даже не заходила в дом, в свою комнату, ее здесь не было днем, нет и сейчас. Внутри алхимика поселилось смутное беспокойство, которое росло с каждой минутой его одинокого пребывания в старом доме. Никогда раньше его собственный дом не казался Филиппу столь пустым и заброшенным. Не было слышно шелеста страниц в ее комнате, за чуть приоткрытой дверью не скрипнет перо, выдавая сделанную на обрывке пергамента пометку. Не донесется еле слышная ругань, когда это перо посадит кляксу. Ванесса не выйдет сегодня из-за двери в свою комнату, не подойдет к столу Филиппа, как всегда неожиданно, не пристанет с расспросами на час. А Филипп не сможет отвлечься от поиска лекарства, чтобы рассказать ей о причинах поражения Десилона во второй Таркской кампании. Она не встанет посреди ночи из-за пропущенного ужина и не выйдет в семейную комнату за куском хлеба и кружкой молока. И Филипп не будет притворяться, что спит за столом, чтобы избежать упреков за недосыпание, не почувствует, как шерстяной плед ложиться ему на плечи и как сквозь веки перестает пробиваться свет свечи, потому что огарок только что задула девушка. Не этой ночью, потому что Ванессы нет дома. Чувство одиночества становилось все более острым, болезненным, беспокойство росло, и что-то подсказывало Филиппу, что оно не уйдет с повторным принятием препарата.

Алхимик взял трость и вышел из дома, оставив записку на столе: «ушел искать тебя, вернусь к утру». Первым делом он направился в сторону храма, вернее, к зарослям, которые высились за ним. У него было чувство, что что-то случилось, что-то плохое, от чего Ванесса убежала. Так же, как из дворца во время бунта или как из дома после смерти отца.

«Но больше ведь никто не умер? — Спросил он и понял, что его вопрос лишен смысла. На Зеленом берегу теперь почти каждый день кто-то умирал, а чаще всего трупов становилось больше на несколько сразу. — Что могло случиться такого, чтобы она опять убежала? Пожалуй, только чья-то смерть. Больше ее расстроить здесь ничто не может».

Какие-то мысли складывались у него в голове, а потом сложились в законченную мысль. Филипп знал только одного человека, который был ей дорог (себя он не считал, да и не осмелился бы так смело это утверждать из-за своего характера), и исчезновение Ванессы приводило к неутешительным выводам. Нил умер? Нет. Нет и нет, не мог этот юноша умереть, если ему и отпущен срок, то он не так краток.

И все-таки мрачное ощущение в ночи подсказывало лекарю, что так и есть.

«Ладно. А не может ли быть так, что моя подопечная скрылась по какой-то другой причине?» — Подумал он и понял, что знал ответ заранее, только не хотел себе признаваться. Ванесса не убегает от трудностей, которые может решить, она их решает, порой в жесткой форме, и для нее это не причина для грусти.

В мрачной тишине Филипп шел к развалинам храма. Луна сияла в небе.

* * *

Ванесса не вздрогнула, когда на лестнице послышался звук шагов и треск камушков под подошвами. Какая-то ее часть уже смирилась с тем, что лекарь ее найдет, и единственный протест, который вызвал у нее этот звук, так и остался у нее в душе, невысказанный.

Как и в прошлый раз, девушка сидела на балконе, глядя на остатки того, что раньше было садом. Только теперь она не думала о том, как жить дальше. О чем тут было думать? Смерть Нила была для нее ударом, который не смог сломить ее внутренне. Погнул, искорежил, наполнил тьмой и безразличием больше, чем все предыдущие смерти родных и близких, но не сломал. Это было главным. Сейчас она не думала о том, как быть дальше, думала о том, как быстро пройдет горе и боль утраты. Зато она поняла кое-что важное, как ей показалось.

— Филипп, знаете, есть такое слово, «пережить». — Сказала она в темноту, не глядя. Она не сомневалась, что он стоит в том же месте, что и в прошлый раз, и все слышит и понимает. Голос ее был доверительным и только немного грустным. Однако лекарь не позволил себя обмануть: он ощущал идущие от нее черные волны боли.

Филипп только по этой фразе понял, что его худшие опасения подтвердились. Он молча подошел ближе и встал рядом.

— Пережить разлуку, пережить какое-то горе. Обычное слово, да? Но почему «пережить»? Почему не прожить? Как перешагнуть, только пережить. Пропустить отрезок жизни, не обращая на него внимания. Имеется в виду, что это неблагоприятное время закончится раньше, чем человеческая жизнь. Поэтому «пережить». Прожить дольше, чем беда, перешагнуть через нее и жить дальше. И я вот думаю, что мне будет тяжело пережить все это.

Она еще долго молчала. Лекарь чувствовал, что она хочет что-то сказать, он даже знал, что именно. Но все-таки ему очень хотелось, чтобы его предположение было страшной ошибкой.

— Я любила его, а он умер. — Проговорила она тем же голосом, глядя на мраморные руины.

Его сердце все равно подпрыгнуло и провалилось. Филипп не смог сдержаться и выругался. Довольно мягко и даже культурно.

— Нил?

— Нил. — Ответила девушка и вкратце рассказала обо всем, что произошло. О том, как священник с Нилом принесли Андора, ужаленного скорпионом, и про их с Нилом разговор. Продолжила бессонной ночью, извинением за то, что извела его порошок и потеряла ножницы. Закончила на том, что нашла тело юноши в деревне.

— Ты вернешься домой? — Спросил лекарь прямо. Внутри него вдруг появился страх, что из-за этого горя Ванесса вновь попытается убежать от мест и предметов, связывающих настоящее с прошлым.

— Вернусь. Куда я денусь? У меня же ничего нет, кроме нескольких книг и знаний. Из них дом не построишь, и еду не вырастишь.

— Хорошо. — Вздохнул он, скрывая облегчение. — Тогда пошли сейчас. Я понимаю, что тебе тяжело, но с твоей стороны было неразумно так поступать. Нас ждет работа. Больные. Эпидемия.

— А вот к этому у меня нет ни малейшего желания возвращаться, Филипп. Я никуда не иду, по крайней мере, сейчас.

— Что это значит?

— То и значит. Черт, да что тут непонятного?

— Повторюсь, я знаю как тебе сейчас тяжело…

— Ни хрена ты не знаешь. — Сказала она без злобы.

— Да, не знаю. Я никогда не терял родителей и любовь жизни. Я только представляю это. Но я потерял свою первую ученицу, которую по-настоящему любил, опекал так же, как опекаю тебя. Она умерла от голода. Так что мне знакома горечь утраты… Но тем, кто умирает от чумы, сейчас тяжелее. Им нужна твоя помощь.

— Передайте всем этим больным и умирающим от чумы, что мне не до них.

— Это наша работа. Их жизни зависят от нас. От тебя и от меня. Пока ты тут сидишь и жалеешь себя и того, кого уже не вернуть, умирают те, кого еще можно спасти. Можно было бы.

— И что теперь? Что мне жизни крестьян? Я как белка в колесе целыми днями, а взамен слышу «спасибо» от вас и лишь стоны от боли от черни. Как будто так и должно быть! Как будто я не могу наплевать на них и бросить. Я прекрасно вижу, что они страдают и умирают, но я, черт возьми, тоже страдаю, и не меньше! О них забочусь я и получаю взамен ничего, а обо мне кто позаботится?.. В любом случае, я не собираюсь возвращаться к ним.

— Сколько я тебя знаю, ты всегда была сильной. Почему на этот раз раскисла?

— Даже не знаю. Может, у меня месячные, или потому, что я съела что-то не то? А может, потому, что у меня умер отец месяц назад? Может, потому, что я сегодня потеряла того, кого любила? У меня, черт, ничего не осталось. Никого и ничего! И ты еще спрашиваешь, почему я раскисла!?

— Не сердись. Я не это имел в виду.

— А что?

— Ты лекарь. Когда умер твой отец, ты не усомнилась в своем призвании. Почему теперь?

— А кто сказал, что я хочу бросить свое ремесло?

— Ты. Если ты называешь себя лекарем, то, будь добра, как говорил мой учитель, засунуть язык в задницу и лечить. Ты отказываешься лечить, значит, ты не лекарь. Я думаю, ты сама это понимаешь и я ничего для тебя шокирующего не открыл.

— Да, верно. Вы ведь помните, я спрашивала вас, выйдет ли из меня лекарь без сострадания? И вы ответили, что да. Так вот, Филипп, я еще и эгоистичная. Они страдают, но для меня своя рубашка ближе к телу. И все, что творится вокруг… Мне плевать на них, мастер, вы уже знаете, я стала лекарем не для того, чтобы помогать людям, а для того, чтобы учиться. И я хочу учиться, а не носиться с больными, убитыми, умершими от чумы. Я чувствую себя монашкой в храме Деи. Не этого я хотела, Филипп, и не хочу. Хотела знаний, опыта, а получила… Сами видите, что я получила. Сорвалась и обвисла, как порванная струна.

— Ты знаешь, у меня тоже есть причина бросить все и заняться своей проблемой. Своя рубашка на самом деле ближе к телу, и так становится всегда. Я ведь уже рассказывал про стремление к своим целям. Но я этого не делаю, потому что я встал на путь лекаря. Засунул язык в задницу и лечу, пока эпидемия зверствует, я выполняю свой долг.

— Я рада за вас.

— Да, Нил умер. — Пропустил он ее колкость мимо ушей. — Да, тебе горько. Хочется плюнуть на все и уделить время себе, залечить раны, которые лечит только время, уйти подальше от всего. Но подумай: болезнь забрала твоего отца и возлюбленного, разве ты сама не хочешь искоренить ее? Отомстить, так сказать. Кроме того, я не знаю всех твоих знакомств… Кто знает… Может, на Зеленом берегу есть еще кто-то, кто тебе дорог, и чью жизнь может унести болезнь…

Филипп остановился, когда понял, что Ванесса плачет. Тихо, стараясь подавить слезы. Лекарь положил ей руку на плечо, хотел что-то сказать, чтобы как-то успокоить, но ничего не придумал. Однако ему и не понадобилось. Приступ горя прошел быстро, еще несколько минут потребовалось девушке, чтобы совладать с чувствами и голосом.

— Возвращайся хотя бы ранним утром. Поспи, отдохни… от всего этого.

— Вернусь. — Ответила она более-менее спокойно. В ее голосе все еще слышались нотки плача. — А куда я денусь? Переживу эту утрату, как все предыдущие.

Она вздохнула глубоко и грустно, надолго замолчала. Филипп не решился уходить сейчас. Как оказалось, Ванесса просто собиралась, чтобы еще кое-что сказать. На этот раз ее голос звучал совсем уж спокойно и ровно.

— Филипп, вы бы знали, как я устала от всего этого. Смерти дорогих мне людей, болезнь, стоны и бесконечные трупы крестьян. Поскорей бы все закончилось.

— А что будет, когда эпидемии не станет? Что изменится конкретно для тебя?

— Уже изменилось, мастер. Просто сейчас у меня нет времени подумать и дать нормальный ответ.

— Но хоть что-то ты должна мне сказать.

— Что? Это так важно? Услышать мои мысли прямо сейчас?

— Очень.

— Все изменилось. Вообще все. Нет, я по-прежнему хочу учиться, и у вас тоже, но лекарем я никогда не стану. Не потому, что не уверена, а потому, что не хочу. Наверное, это прозвучит дико эгоистично и слишком уж жестоко… Я только сегодня поняла, что помогать людям — это не мое. Слишком неблагодарное занятие, слишком много теряешь, слишком тяжело потом становится. И еще… Я уже начинаю подумывать о «Гордом».

— В самом деле?

— В Сиэльстене лучший университет. Там я получу то, что мне действительно нужно, а здесь, на Зеленом берегу, меня уже ничто не держит. Как только «Гордый» починит грот-мачту, я сяду на него. Не хочу возвращаться в страну, но и здесь не хочу оставаться больше.

— А как же чернь?

Она посмотрела на него как-то странно. Как на собеседника, который ее понимает лучше, чем она саму себя.

— В университете нет черни.

Филипп кивнул.

— Я вернусь к утру. Не сейчас. Все-таки это не легкое решение. Нельзя так, с места в карьер, нужно время. Оставьте меня пока одну, хорошо?

Филипп кивнул. Развернулся и ушел, оставив девушку на балконе среди мраморных развалин и остовов статуй. Он шел обратно домой, и им владело странное чувство. Он был расстроен из-за разговора с ней, однако ее последние слова давали ему надежду. Лекарю действительно хотелось, чтобы его подопечная была счастлива. Ему было горько видеть ее в таком положении. Однако его не покидало ощущение, что эпидемия закончится, корабль будет починен вскоре, и Ванесса навсегда расстанется с местом, в котором столько всего пережила и столько боли испытала.

Однако эпидемия все еще распространялась. И Ванессе сейчас было тяжело. Завтра с утра они продолжат работу, и алхимик постарается ее не особо нагружать. Бремя лекаря все еще висело на нем тяжелым каменным ярмом.

«А как же моя болезнь? Если я не успею найти лекарство до того, как «Гордый» отплывет?» — подумал он и почувствовал неприятный холодок, ползущий по спине. Он постарался не думать об этом. Он не признался Ванессе в том, что Зеленый берег был ему ненавистен. И его постоянно в последнее время преследовало ощущение, что скоро что-то закончится. Проклятая чувствительность! Закончится. Но что? Болезнь? Эпидемия?

Ни то, ни другое. Произойдет что-то очень плохое, Филипп был в этом уверен. И перед ним снова, уже в стотысячный раз, был выбор: лечить себя или людей.

Где-то вдалеке на западе раздался крик жертвы и нечеловеческий крик чумного. В поселении стало одним трупом больше. Филипп втянул голову в плечи и зашагал к дому быстрее.

Скоро что-то закончится и начнется что-то плохое.

* * *

Прошел почти час с того момента, как ушел Филипп. Так казалось девушке. Луна неспешно плыла по небу, время вокруг Ванессы словно замедлилось, растянулось и застыло. Очень долгое время ничто не привлекало ее внимания, только из-за слабого ветра, долетавшего в тайное место с моря, шелестели листья деревьев и кустарников. Яркий лунный свет все так же отражался от мрамора, делая его на вид более белым, чем он был на самом деле.

В какой-то момент девушка заметила движение среди развалин. Она присмотрелась и увидела крадущуюся черную тень. Ванесса не испугалась. Тень была размером с домашнего кота, такая же грациозная и ловкая. Наблюдая за ней, он поняла, что это и есть домашний кот. В ней сразу проснулся интерес и любопытство, грусть не ушла, но отошла на третий план.

Кот тихо шел среди развалин и отдельных мраморных осколков, неслышно ступая по траве. От Ванессы до него было не больше десяти шагов. Человеческое ухо не смогло бы расслышать его шаги и с более близкого расстояния. Вдруг тень встала, задержав поднятую для шага лапу в воздухе, кошачьи уши встали топориком. Ванесса была уверена, что кот что-то почуял, и с интересом наблюдала за ним.

Откуда он мог взяться? Их ведь всех сожгли монахи, разве нет? Видимо, не всех. Иначе откуда мог взяться кот в этом страшном месте?

Тем временем зверь припал к земле и покрался к двум валунам. Приглядевшись, Ванесса увидела в расщелине между ними какой-то незаметный, изредка шевелящийся бурый комочек. Какая-то мышь, ведущая ночной образ жизни. Кот незаметно подкрался к мыши, подобрал лапы и прыгнул. Ванесса не услышала ни писка, ни каких-либо других звуков. Тень между валунами одним укусом прикончила добычу и быстро расправилась с ней.

Наевшись, кот сел, довольно облизываясь, и сидел так достаточно долго, чтобы Ванесса его рассмотрела. Черный поджарый кот, довольно пушистый и ухоженный для бродяги, кажется, зеленоглазый. Она не была в этом уверена — глаза кота светились в темноте, и трудно было что-то сказать относительно цвета, но ей казалось, что у такого черного кота непременно должны быть зеленые глаза. Когда она это подумала, ветер переменился и подул из-за спины девушки, донося ее запах до кота. Зверь учуял, посмотрел по направлению, откуда дул ветер, и только тогда заметил девушку, сидевшую на мраморном балконе. Их взгляды на миг пересеклись, мгновением позже кот бросился бежать в заросли.

Ванесса почувствовала разочарование, увидев, что кот не собирается останавливаться и вот-вот скроется в кустах и траве. В конце концов, он все же нырнул в кусты. Раздался короткий тихий шелест. Секундой позже ничто не напоминало о присутствии кота, кроме воспоминаний. Немного повеселев и погрустнев одновременно из-за этого удивительного события, Ванесса вновь повернула голову к мраморному саду. Но думать о прошлом и о том, что будет, ей больше не хотелось. Она ведь и так знала, что будет, а возвращать к жизни прошло ей хотелось меньше всего. Только воспоминания о Ниле кроме боли приносили приятные чувства, и девушка была погружена в них полностью, зная, что скоро горечь уйдет, а ее любовь не исчезнет.

Девушка не видела, что из кустов, уже из другого места, на нее смотрит пара горящих в лунном свете глаз. Кот сидел в кустах, смотрел на девушку и думал. Ведь когда-то, еще котенком, он жил в доме. Недолго, всего пару дней, но эти дни запомнились ему теплом, сытостью и лаской. Это было незадолго до того, как других котов и кошек начали сжигать. Был бы на месте Ванессы какой-то другой человек, кот не стал бы даже останавливаться рядом, а помчался бы к себе в логово. Только вот его квадратную нору размыло недавним дождем, и из укрытия она превратилась обыкновенную яму.

Кот сидел в кустах. Он думал, и думал долго, стоит ли подойти или лучше уйти на поиски нового жилища. Она не погналась за ним с яростными криками. И от нее идет сила, от которой в теле становится тепло и хорошо. В конце концов, кот осторожно вышел из кустов и неспешно пошел к девушке, готовый при первых же признаках опасности пуститься наутек.

Неслышно взбежав по ступеням балкона, он незаметно запрыгнул на бортик. Страха уже почти не было, подойдя так близко, он почувствовал, что этот человек не причинит ему вреда. Осмелев, кот легонько нажал лапой на ногу Ванессы. Та не вздрогнула от мягкого прикосновения, только удивленно посмотрела вправо и вниз. Увидела черную зеленоглазую тень и улыбнулась, потом осторожно, стараясь не спугнуть кота, погладила его за ухом пальцем. Зверь боднул лбом в ее руку и громко замурчал, требуя ласки. Потом забрался к ней на колени, потянулся и свернулся калачиком. Он мурчал от удовольствия, рука девушки ритмично поглаживала его по загривку, потоки силы, которые шли от Ванессы, проходили и через его тело, наполняя его теплом.

А Ванессе казалось, что кот не отстанет от нее. Ее всегда любили животные, а коты особенно. Девушка поняла, что не прогонит его, даже если тот за ней увяжется, скорее она сама принесет его в дом, если он не убежит. Даже несмотря на риск быть оклеветанной Церковью. Черный калачик у нее на коленях был частичкой той доброты и любви, которой ей хотелось очень долгое время. Нила, конечно, кот не заменит, Ванесса и не собиралась кем-то его заменять, но он тоже будет любить ее просто за то, что она есть. Кот был живым и не относился к ней предвзято, а это было главным, и ответной лаской будет лечить ее душевные раны. Немного любви и ласки, пусть даже от кота, ей бы не помешало. К тому же, Ванесса давно хотела себе какое-нибудь домашнее животное, но собак она не любила, а кроме них на Зеленом берегу были только коровы, свиньи и гуси с курицами.

Она решила вернуться домой до рассвета, чтобы пройти с котом на руках по улицам незамеченной. Еще немного посидит так, с котом на коленях, и вернется. И его тоже принесет.