Красноборские фантазии

Сивцов Владимир Семенович

Рукопись, которой не было

 

 

Глава 1

Сплав

Зубы выбивают дробь. Тело ощетинилась, и кажется, что кости вот-вот застучат друг о друга. Бьет озноб. Это уже было… было… Когда?

Мысль текучая и рваная. Словно сполохи высвечивают проблески сознания.

Пруд. Яркое весеннее солнышко врывается в школьные окна. Только бы скорее звонок! Ага! Его звонкая трель срывает школят с мест. Брякают крышки парт, и ребята устремляются на улицу. Окунаются в весну и солнечный свет.

Девочки толпятся на крыльце и у стен на теплом сверху муражке. Он теплый, пока не выжмется под ногами талая студеная вода.

У берега на пруду льдины. Воткнуты в ил два кола. Смельчаки прыгают на льдины, вырывают колья и отпихиваются от берега. Льдина не сдерживает трех парнишек и начинает крениться. И трое устремляются на высокий ее край, который с готовностью уходит под воду. Двое успевают упасть на льдину и ухватиться за вынырнувший ее край. Третий с головой уходит под воду. Плывет шапка. На берегу взметнулся страх. Взвизгнули на дворе и в раскрытых окнах, охнули.

Льдина с двумя, кружась, плывет к заплоту к мельницы. Выныривает из воды третий, отплевывается. Тяжело плывет к берегу по-собачьи. Достиг. Вылез. Шатается. Вода бежит с него, а с водой слезы. Видит ребят на льдине. Кричит: «Спасите их! Утянет под мельницу!»

Оцепенение кончается. Мешая друг-другу, ребята бегут на плотину. Но что они могут? Попробовать связать ремни, если есть.

От мельницы бежит мужик с веревкой в руке. Вот раскрутил. Бросил. Веревка легла поперек льдины.

– Хватайтесь!..

Ребята ухватились за веревку. И вот вместе с льдиной прибуксированы к берегу. Шум. Крики. Бегут учителя. Женщины в туфельках по весенней грязи и непросохшему мурагу. Тут же и промочили ноги. Но до этого ли?

Вот когда его также бил озноб после того купания в ледяной воде. А потом горел в жару, подхватил воспаление легких.

Зубы стучат о край кружки с горячим малиновым настоем, верней, взваром. кислый и терпкий. Кислый от сухих ягод, а терпкий от листьев. Сахара нет, а кружку надо выпить.

– Надо!

Это жена:

– У…у... непутный!.. Пей! Согрей нутро-то… Легче будет…

Ее ворчание лучше песни. Сам знаю, что непутевый. Задремать на заторе… Это надо же. Ведь знал, что пруд спустят. Пригрело. Эк! Нагнуть бы себе мата, да язык поганить не хочется. Жена мешочек с горячим речным песком в ноги положила:

– Спи давай, согревайся, чудушко. – Чмокнула в щеку. – За аспирином к медичке сбегаю.

Матвей задремал. Озноб перестал бить. На лбу выступила испарина.

Сплав. Это для лесопункта завершение трудового года. Сплавят лес по речке Евде в запань, сдадут государству и, отдохнув, будут готовиться к новому лесозаготовительному сезону.

Для шеломянских колхозников это тревога и праздник. Тревога, это потому, что сплавщики – это в большинстве, конечно, не всегда, вербованные! А что у них на уме? Пойди узнай. Боялись поножовщины, драк.

Праздник потому, что это общение с новыми знакомыми. А главное – буфет. Если у кого есть деньги, можно было купить сушки, конфет – подушечек… И в эти дни пили! Пили почти все: и сплавщики. и колхозники. Гармошки утихали только поздно ночью.

Утром бригады сплавщиков рассредоточивались по речке, гонили лес. Отталкивали бревна от берега распихивали заторы. Если половодье было при большой воде, то лес прогоняли быстро и без особых напрягов. А вот при малой воде случались заторы длинной сотнями метров. Плотные заторы рвали динамитом. Использовали в такую пору и пруд. Закроют плотину, на копят воды выше плотины, а потом разом ее спускают. Бежит большая вода волной впереди. Поднимает осевший лес и успевай проплавлять до следующего затора.

Вот и попал Матвей на эту большую воду. Сидел на заторе, отдыхая на теплых бревнах. Ходил порыбачить, но неудачно. Солнце пригрело, и задремал Матвей. Вот и проворонил, как поднялась вода в речке. Зашевелились бревна, и он оказался в воде, зажатый лесом. Хорошо рядом с берегом и, окунувшись в ледяную воду, он сумел-таки выкарабкаться из поднявшегося затора без особого для себя ущерба. «Могло бы и поломать…» – запоздало подумал, когда, дрожа от холода и от испуга, выжимал брюки и рубаху. Вылил воду из сапог, отжал портянки. Оделся во все мокрое и побежал домой, согреваясь. Домой к своей Таньке.

Вот и валялся теперь с одной мыслью «Не настигло бы воспаление легких. А то – прощай отпуск…» Ждал жену с таблетками. Бабушка уехала еще утром в райцентр на леспромхозовской машине. А то б и от нее попало. Ее укоризненный взгляд Матвею был словно ожог ремнем. Умная еще крепкая старушка была для Матвея пристанью добра, света, уюта и покоя, наполненная житейской мудростью. Он задремал.

Сквозь сон он чувствовал, что пил водичку с порошком аспирина – принесла Таня. А что она говорила, воспринималось плохо. Угревшись, он засыпал. И после слабости от аспирина снова поднималась волна жара. Она все более и более охватывала все его существо.

Горячка разрушала привычные границы сознания, осознанного, связанного с привычной для него действительностью. Неуправляемое, оно будило внутренние миры памяти и по каналам, недоступным в нормальной осознанной жизни, вступало в связь с подсознательным и надсознательным мирами, пересекающимися в этой точке бесконечной Вселенной. Мысль его трепетала от восторженного страха, сливаясь с новым, огромным, необъяснимым и великим миром видений, грез своей и близких с ней похожих реальностей.

Мысль его не успевала объять, осмыслить открывшиеся миры, и они беспорядочными видениями взрывались, гасли. Иногда до боли близкие, до боли знакомые когда-то и забытые в нынешнем теперь.

 

Глава 2

Дурь

Неожиданно Матвей осознал, что ему надо идти. Надо! Его ждут дома. Кажется прорвался от куда-то голосок сына или дочки? Какая разница. Его ждут. Он – папа и не с ними.

Матвей поднимается с постели. Темно. Ощупью находит верхнюю одежду, сапоги. Одевается. Темно. По памяти ни разу ни за что не споткнулся. Вышел на крыльцо. Ни звезд, ни проблеска огоньков. Спускается, нащупывая не видимые ступеньки ногами.

Вот и земля. Вернее, травка. Мелкая травка мягко пружинит под сапогами. Чуть в бок, и уже длинная трава опутывает ноги, мешает идти. Матвей мысленно берет направление в сторону Красноборска. Дорогу он знает хорошо. Темнота настолько плотная, что кажется весомой и живой. Нигде ни зги не видать. Ни светлячка, ни звездочки. Темнота кажется сухой и теплой. Даже ощутимой. Хочешь, собирай ее и набивай ею карманы. Он медленно идет по тропке, иногда, ощупывая ногами ее край. «Только бы не оступиться… Здесь вроде канава помниться…» – подумалось. И еще: «К рассвету домой приду… – потеплело на сердце, – скоро ребяток своих обниму…» Он шел, и темнота двигалась с ним, расступаясь перед ним, смыкаясь за спиной. Он словно рассекал ее, как воду. Как тихо. Ни звука. Ни шелеста. И тепло. Словно темнота нагрета и обволакивает его, гладит нежно, успокаивает.

Сколько времени идет он так, интуитивно ощущая извивы дороги. Идет, всматривается вперед и ничего не видит.

Ан, нет. Светлая полоска словно лизнула темноту впереди, чуть слева. Ага! Вот еще. Чуть-чуть посерело небо. И вот уже трепетное сияние в пол неба разливалось над Сгорьем. По видимой дороге чуть ли не побежал.

А свет лился и лился с юго-востока освещая и заливая вокруг светло-золотым заревом. Он остановился на берегу Ничмежа в изумлении.

На угоре раскинулась деревня. Нет, не то Сгорье, которое помнил он. А большая деревня со светлыми стенами домов, еще не потемневшими от времени. Распахнуты широкие под аркой ворота, и широкая же улица рассекала деревню пополам. В конце улица вела к веселой деревянной церкви. Именно веселой, как казалось Матвею. На светлом дереве ее глав и на стенах, казалось, рассыпалось солнце. Сияли окна.

Вот гулко ударил большой колокол, и полился веселый перезвон. Тот самый, малиновый звон, любимый русскими. Заскрипели ворота изб. Вышли люди. Особенно много красивых женщин. Улица расцвела от их нарядов, от их улыбок. Ощущение праздника все более заполняло душу Матвея.

Он шел к людям.

Только почему же у тех, с кем он встречался взглядом, грустнели лица, а в некоторых даже отражался страх. Пытаясь заговорить, Матвей остановил одну женщину:

– Сестричка, милая, позволь спрошу тебя…

Женщина словно споткнулась. Серые ее большие-большие глаза наполнились страхом. Матвей растерянно:

– Ну, что ты, милая? Что плохого я успел сделать? Ведь я только-только иду к Вам…

Женщина словно сжалась:

– То и страшно, что ты идешь к нам. Ты пришел из темноты… Оттуда, где слишком много зла… Я не могу говорить с тобой. Пусть скажет свое слово Мудрый.

Из церкви вышел к людям совсем еще не угнетенный годами мужчина. Величествен и статен. В его темных волосах блестела седина, как и в короткой, но густой бороде. Он шел к Матвею и люди приветливо кланялись ему. Приветливо, безо всякого подобострастия. Он ответил поклоном головы всем сразу и обратил на Матвея взгляд. От него так и веяло добротой и светом.

Глаза Мудрого посуровели:

– Зачем ты из Темноты идешь к нам?

– Я иду домой, Мудрый. И как пришел к вам, не знаю.

– Где же твой дом, пришедший из тьмы?

– Если я на Сгорье, то мой дом совсем рядом. Он в Красноборске.

– Ты хочешь сказать, что твой дом на Земле? На той же Земле, где живем мы?

– Конечно так, Мудрый. Но что же я сделал, чем провинился, что так огорчило Вас? Я просто не понимаю, почему здесь все ТАК? И куда я попал, если я не на пути к себе домой?

– Ты уверен, что твой дом там, куда ты идешь? А если это так, то зачем вы, те, которые живете за темнотой, разрушаете свой дом.

Глаза Мудрого наполнились гневом и скорбью. Суровая складка легла меж бровей. Голос зазвенел:

– Земля – дом не только ваш. Рядом с вами живут многие другие. Мы тоже. Почему все должны страдать с вами из-за вас. Вы загадили все на Земле и в самих себе. Зачем ты пришел к нам? Вирус разрушения очень силен. Вы все заражены злом, похитившим из души ДОБРО.»

Голубые уже глаза смотрели на Матвея не с гневом, но с печалью.

– Своей неуемной завистью и жадностью вы несете разрушение и разложение в миры Земли. Вы такие – ошибка разума, а ошибки надо исправлять.

Матвей не понимал: что это за претензии к нему, к Матвею, вообще-то совсем не злому и не жадному. А зависти в своей сознательной жизни он вообще ни к кому не испытывал. Зачем угнетать душу? Зачем лелеять ядовитые всходы? Он не ответчик за всех людей. Такие мысли пронеслись в его голове, сопротивляясь обвинению.

И тут же поднималась тяжелая волна чувства справедливости слов Мудрого. А тот снова пронзил взглядом Матвея. Его взгляд уже налился тоской, а из глубины тоски прорывались искры боли и даже ярости.

– Вы убили в себе высшие духовные ценности, погубили гармонию внутреннего мира с реальностью. Власть денег вы поставили выше власти ума. И это самое совершенное и самое разрушительное средство самоуничтожения. Вы осквернили, а теперь и заразили Землю.

К счастью, ваше завистливое племя не хозяин, как вам хотелось бы думать, на Земле. И если вы погубите себя, то Земле только легче будет.

Добавил тихо:

– Какая бессмыслица. Такие возможности разума и такое мерзкое гниение душ… Уходи…

И пошел, сутулясь, не оборачиваясь. Сердце у Матвея билось словно после изнурительного кросса. Постепенно он осознавал всю глубину и тяжесть обвинения Мудрого. Даже не обвинения, а… Он не смог подобрать соответствующего слова. Он просто понял, осмыслил великую и страшную суть надвигающейся катастрофы-самоуничтожения. Словно открылось второе, внутреннее глубинное зрение, и ужаснулся Матвей простому и неизбежному. Как! Как мы сами не можем понять ЭТО. Все мы – люди.

Да это же ДУРЬ! Моральная наркотическая дурь – стремление к освобождению все большего выбора удовольствий, наслаждений, искаженных гипертрофированных желаний без равноценной самоотдачи. А это дает власть и деньги. Вот почему во власть лезут не те, кто действительно мог бы власть обратить во благо страны, народа, а чтоб, обладая властью, обратить ее во благо себе. Как верно сказал мудрый, мы позволили власти денег возобладать над властью ума. И это главная дурь нашего мира.

Голос Мудрого продолжал звучать в голове Матвея, настраивая его мысли на трагический камертон. Одна дурь порождает другую. Рождение огромного власть – держащего монстра! И вы допустили этого монстра управлять собой.

Вы забыли о том, что власть должна управлять хозяйством, помогая народу, каждому человеку использовать право познать свои возможности, чтоб реализовать их лучшим образом для блага всех. В богатой стране и народ богатый! У вас наоборот: в самой богатой стране – самый нищий народ. Это еще одна ваша огромная дурь. Так как дурная власть управляет не хозяйством, а народом, превратив вас в стадо. Стадом, известно, легче управлять.

Но стадо лишено творческого прогрессивного развития, а, значит, и такой самоотдачи. Вот и все. Тупик. Деградация налицо.

А вы – народ – глотаете дурь, впадая в эйфорию бессилия и безнадежности. Вы доноры! Беспечные, доверчивые доноры. Постоянное, гнетущее высасывание крови ведет к истощению и гибели организма.

Мысле-голос, казалось, дрогнул: «А вы – народ…» – и затих, обессиленный. И как вспышка, как эхо: «Уйди!.. Нет большего позора, чем допустили вы у себя. Не разносите семя заразы в иные реальности… Уйди…»

 

Глава 3

Ищи, ищи свою дорогу…

Дрогнуло пространство близ. Сгустилось. Разбежалось. Искривилось, гримасничая. Бледнело. Серело. Темнело. Казалось, пространство вокруг агонизировало в муке. И он испытывал нечто гнетущее, тяжелое. Нет, не было телесной боли, была боль душевная. Безвозвратная боль утраты Великого и Светлого. Он снова скатился в темноту. Он снова шел в полнейшем мраке и тишине. Только теперь он не искал тропы. Он искал смерти. Только смерть не искала его. Их пути пока еще не пересеклись. Пока еще было не время.

А когда красноватые проблески, потом и более светлые, стали прорываться сквозь темноту, он понял, что ему еще надо быть у себя. Надо быть дома. Седел мрак, рассеивался. И рассасывалась потихоньку тугая боль в сердце. «Прав Мудрый. Тысячу раз прав. Но… не до конца… И у нас есть правда. Большая жизненная правда, ради которой стоит жить. Ее не уничтожить, не потрогать, не собрать в кучу, чтобы уничтожить. Она не материальна. Это – любовь! Это доброта, которая еще живет в душах людей. Это – долг перед самой жизнью. И этого не отнять никаким паукам-монстрам у моего народа, у меня, у моих близких…»

Он встрепенулся: «Эк, меня занесло…» – ирония над собой – признак чего? Признак того, что безнадежность еще не наступила и что впереди еще много-много дел. Каких? Матвей не уточнял. А пока… Пока надо домой. Скорей домой. Он соскучился по жене, по детям. «Как там одна-то управляется!» Он хотел скорей увидеть их, обнять их, разделить радость общения.

Светлело довольно быстро. Он понял, что идет по дороге в бору. Дорога усыпана иголками, старыми шишками и, словно бугристыми венами, переплеталась сосновыми корнями. Как он еще не споткнулся и не упал в такой темноте? Бывает.

По макушкам брызнуло золотом и небо наполнилось синевой. Всходило солнце. Как-то неожиданно прорвалась птичья разноголосица. Лес оживал. На ягодниках седела роса. Зеленели кисточки брусники.

Огромный, почти с Матвея вышиной, к сосне прислонился муравейник. Муравьи уже суетились, начиная новый день. «К ведру» – скала бы бабушка.

Муравьи устраивают купол муравейника мудро. Его не прольет никакой ливень, хотя он весь прорезан ходами. Внутри купола и в Земле под ним всегда тепло и сухо. А вот, если купол нарушают люди ли, звери ли…

Оправдано, если лечатся. Неуемный и свирепый ревматизм загонял человека в муравейник. Укутывал больной обматывал те места, которые надо было сберечь от укусов, и залезал в муравейник. Особенно, если боль настигла ноги. Разгневанные муравьи своими укусами хорошо массажировали их, в поры кожи проникала муравьиная кислота, грело тепло муравейника, и кровь приливала к больным местам. Человек лечился, а муравейник не редко погибал. Если не успевают муравьи отремонтировать купол. Сильный дождь проливал его, и муравейник «загорал», так горит сено в плохо завершенном стогу. Над лесом нередко поднимались столбы пара от горящих муравейников. Семья погибала частично, а то и полностью.

А оправдано ли, если даже для лечения? И уже совсем варварское отношение, когда у муравейника просто, ради «просто так» спинывают верхушку или воткнут палку для «уяснения погоды». Считается, что, если муравей тут же выползет на макушку воткнутой палки, то будет ясная погода, а не добежит до верхушки – к дождю.

Да полно издеваться над природой. Вот если ходы у муравейника закрыты плотно, то это, действительно, к дождю. А так…

Матвей искал направление в сторону дома. Но как? Он не знает, от чего оттолкнуться в поиске. Он не может сориентироваться, где он теперь? Где он вышел из темноты? Может, он уже не у себя в Красноборском районе, может, уже и не у себя Мире? Это было бы слишком. А таких дорог, как эта? Да разве их сосчитаешь?!

А пока. Пока он просто шел по лесной ненаезженной дороге, хотя еще и не заросшей. Вот дорожка нырнула в зелень. Бор сменился лиственником. Теперь по обочинам сплелись сплошные заросли ивняка да светлые стволы молодых осин устремились к небу. Стало прохладно. Потянуло сыростью. От влажных листьев и травы брюки живо стали мокрыми. Да и в сапоги забрызгивало.

Дорожка превратилась в узенькую тропку и исчезла. Только более светлая полоска травы по краям тропинки ремешком и обозначала, куда она бежит дальше. А дальше она сбежала в низинку, где весной находил приют себе ручеек, обозначилась снова и вывела на взгорок. Здесь уже разгорался день. Именно разгорался, как определил про себя Матвей. Тучек не было. А солнце набирало силу. Денек обещал быть жарким. По пути в низинке Матвей сорвал пару верхушек у дудлей. Они были мягкие и гнулись под тяжестью головок-зонтиков. Он оторвал головки, снял ремешками верхнюю «одежду» дудля и с удовольствием сжевал сочные, хоть и не очень вкусные, нежные стволики. Они сытные и помогают при кашле. Грибники и охотники это знают. Рыбаки тоже. Редко кто не воспользуется, не попробует. Правда, твердеют верхушки быстро. Хороша сныть и в салатах. Листочки и так пожевать можно. Это ближайшие родичи, а, может, и одно и то же. Матвей в эти тонкости не вдавался, а вот попользоваться тут тонкостей не надо.

Он огляделся. Слева гривой рос ельник, а перед ним разноцветьем пестрела лужайка, даже лучше, полянка, так как вправо снова, начинался сосновый бор, а за полянкой ели и сосны сбегались вместе, и опять темно-зеленым пятном обозначалась низинка.

По-всему, полянка должна бы была затянута мхом, в лесу ведь. Ан нет! Благоухало разнотравье. А от него тянуло теплом и медом.

Матвей с таким наслаждением потянул в себя это запах, что даже закружилась голова. Захотелось кричать, петь! Он упал в траву счастливый и вдруг горький упрек Мудрого проснулся в его сознании: «Вы осквернили, а теперь и заразили Землю…»

И он заплакал. Он плакал тихо, вздрагивая. Он понимал, на сколько бессилен. Но он будет кричать, он будет стучать во все двери! Да что в двери. Это бесполезно. Вот достучаться бы до сердец… И он опять плакал.

Возле уха загудело. Он поднял голову и открыл глаза. Смотрит Матвей сквозь слезы на качающуюся над ним траву, головки и венчики цветков. Вот метелка овсюга чуть уколола ему нос, а мятлик пощекотал щеку. Тут же ежа уже подернулись пыльцой. Тянется к солнцу остролистая щучка. Листочки, зонтики, кисточки и розовая головка клевера на которую села тетушка медуница. Вот она-то и гудела, успокаивая Матвея.

Ему захотелось погладить шмелика, сказать ей что-нибудь хорошее. Он встал, и медуница, сердито гудя, улетела.

Надо идти. Да и проснулся аппетит. Он огляделся возле: нет ли что-нибудь съесть. Конечно же, есть. Вот они собачьи пучки. Не затвердели еще, только-только набирают зонтики. Штуки четыре наиболее «упитанных» тут же сжевал. «А почему пучки?» – подумалось ему. А потому, что наешься зелени да еще не на сытый желудок, и вспучит живот. Вот так-то. В названии упрятана правда жизни. Но надо идти.

 

Глава 4

Размышления Матвея в пути

Так что же сгибает плечи? Старость? Погибельная ревность? Ненасытность? А больше, наверное, зависть.

Если вдуматься, понять все можно. Только как? Ведь, если вдумываться, можно увидеть и свою дурь. А кому хочется этого? Любой считает себя безгрешным, ну, если чуть-чуть… А постигнув, вешается. Так где же выход?

Понять ребенка, понять его и увидеть непорочность души. Порочность, она приходит с возрастом. Грустно такое откровение, но это факт! Непостижимо для моего разума, но так и есть. Неуютно, грустно от понимания. А что же делать? Замкнуться в себе?

Видимо, отсюда и шло такое явление, как уход в скит, в пещеру, на природу.

Это разочарование в завистливой и лживой действительности. Природа сочувствует и лечит. Все открыто и обнажено в своей красоте. Нет сюсюканья в глаза и обливание грязью за глаза. Доброта! Главный лекарь души. И одиночество ведет к пониманию этого. Дервиши, скитальцы, волхвы, странствующие мудрецы всегда были добрыми и понимали суть вещей.

А «дурь» – то от бессилия или всесилия. Бессилие убивает душу. И всесилие тоже только с гордыней и порождением мании собственного величия. И везде порочный круг. Без дерьма не было б и меда.

А как найти то главное, что избавит от огромного дерьма, чем живет ныне человек?

В любви и доброте? А где их взять? Любовь цинично разменяна на деньги. А доброту просто не из чего взрастить, если цена ныне всему лицемерие и жадность. Цель одна – деньги и власть. Любым путем. По любым душам да грязной метлой! Лишь бы к Мамоне, к Мамоне пусть и в рабы. Увы мне…

И больно на душе и не вернуть сердцу веру. Прав Мудрый, изгоняя меня… .

Но…смири в себе раздражение и оно перейдет в спокойствие. Не дай выхода злобе и совершишь добро. Видишь, не так и сложно, не так уж и невероятно быть лучше.

Просто почувствуй начало падения и останови его.

Уже не падаешь, а там и подниматься можно.

 

Глава 5

«Ты пришел, папа»

Уже за полдень. А Матвей идет, и вроде нет конца лесной дороги. Петляет, ныряет в низинки, выводит на суходол. Вот тропа, да, уже тропа, втянулась в длинный пологий спуск и вывела на веселую опушку. Почему веселую? Да так весело здесь щебетали птицы, порхая среди ветвей, а в мелкой травке рдела мелкая лесная земляничка. Метрах в двадцати заросший берег. Да это же речка Евда. Он вышел на Крутую быстерь. Она! Да и не она. Что-то похожее, но другое. Да какое ему дело, похоже, непохоже. Теперь он знает, куда и как идти.

Ему захотелось пить. У Крутой быстери под берегом есть ключик. Неприметный, но Матвей знает его. Вода здесь всегда холодная и чистая. Раздвинул траву, спустился. Ключик приветливо выталкивал на встречу ему песок. Напившись, снова выбрался на берег. Впереди в зарослях ольхи и ивы мелькнуло. Качнулись ветки. Он увидел кончик удилища, который и качнул ветки. Ого, да здесь кто-то ловит харюза. Пролез Матвей сквозь переплетенные стволы и ветви и вышел на берег весь заросший осокой и лопушником.

У быстери, утвердившись одной ногой на коряге, второй на большом камне, стоял мужик и раз за разом взмахивал удилищем. Леска по крутой воде сбегает быстро, если нет зацепа, и он часто взмахивает, забрасывая крючок с наживкой на быстерку.

Матвею хочется сказать, что сразу не схватит харюз, так не лови, бесполезно. Лучше, спустя некоторое время, попробовать снова. Но что это? Зацеп? Нет! Рыбак подсек, и харюз, сверкая и извиваясь, вылетел из воды, перелетел через Матвея и шлепнулся в лопухи, в воду. Здесь очень мелко, но все же рыба-то в воде. Харюз поднял муть и, не соображая, воткнулся носом в береговой ил, извернулся и забарахтался в сторону ключика. Еще чуть и до приглубой воды доползет.

Матвей нагнулся, шагнул и ловко поддел его под жабры. Торжественно поднял над головой:

– Молодец! Хорошего поймал!

– Да, уж какой молодец, коли упустил, – обреченно выдохнул мужик.

– А хитрый. Давеча выпрыгнул за удой, а не поймался. Да и сейчас не сразу взял. Поводил меня. Хитрый, но голодный…

Он поймал крючок, обмотал леску вокруг удилища, воткнул крючок в комелек.

Матвей вручает харюза:

– Я нечаяно оказался и поймал… Да ты бы и сам успел. Бери, твой он.

– Да не… Ушел бы он от меня. Не успел бы я. Да и в лопухах попробуй найди. А тут еще и в воде, хоть и мелко. Ушел бы. Твой он.

Рыбак хмуро глянул на Матвея. Глаз зоркий, но не вредный и не сердитый. Матвей ему:

– А давай костерок сообразим, да и поджарим его на угольках.

– Давай, – согласился мужик, зажечь есть чем? – Есть…

– Ну, а я смородины на заварку нарву. Найду если…

Что-то смутило Матвея в его словах. Ага, «если найду», сказал. Уж чего-чего, а смородинника здесь было полно. Он сам не раз бродил здесь с удочкой и знал почти каждый кустик ягодника, что черной, что красной смородины. Малины вот стало меньше. Выродилась.

Он раздул на кострище огонек. Даже разжигать не надо было. Угли не все погасли. Значит, рыбак недавно чайком баловался. Подкидывал сучья, летели искорки, играли мысли. Шаги. Поднял голову от огонька. Мужик показал в горсти листочки:

– Нашел, – подошел к ели и снял с сучка кастрюльку. К ручкам привязана проволока – вот и котелок. У нас часто так: посудина одна, а функций не меньше трех. (Это у рыбаков) То бишь, и уху сварить, и чай вскипятить, а, если есть из дома что-то, то и это сготовить. Только споласкивай. А долго ль это? Воды полно, жар тоже не купленный.

– Ты откуда? Местных, вроде, всех знаю. Приезжий? Так они ныне редко… приезжие – то. А? – Спросил мужик.

Матвей не обиделся. Его право. Ответил:

– Так я ж Красноборский. Тут и живу… Так меня же все знают, что в самом Красноборске, что в Солонихе, на Ферме…

Мужик глянул из-под бровей:

– Что-то не помню. Я тутошних всех знаю. А тех, кто на речке да в бору… Их совсем мало… Не, не припомню. А?

То ли себя спросил, то ли Матвея. Матвей огляделся. С самого начала по казалось ему, что тут что-то не так:

– Да местный я. Ты лучше скажи, хозяин добрый, на Малашковой глине брести придется через речку или ве́рхом можно? А то и по прямой ко Красноборску… – это он уже про себя добавил.

– Не понял, какой глины?

– Как? За вторым поворотом от Нермы…

– От Нермы? – Не поднимая головы спросил мужик, – да там… Там же кончается зона.

– Что?

– Зона. Да ты что? Откуда выпал? А может ты из них, – наклонился, – из зеленых?

Теперь оторопел Матвей:

– Какая зона? Там же курорт. Ну есть курортная зона. Так она-то причем?

– Да я привык. Твердят пришлые типа тебя! Курорт, курортная зона. Какой, к чему, курорт. Здесь же все частное. Зона за колючей проволокой. Все одного богатого паскудника. Все-все куплено, выкачанно и для людей закрыто.

Опустил голову. – ты, что не местный. Так там у вас еще хуже…

Матвей сидел словно побитый палками. Сделалось больно всему телу. Он начал смутно догадываться, но понять и принять…

– Скажи, мил друг, мы точно в Красноборском районе. Мне домой бы…

– Ты? Домой что ли? А куда?

Если не знаешь, то от куда ты? Впрочем мне-то что. У меня другое… От Красноборска-то мало что осталось. Двину-то отравили совсем. Дети заболели и взрослые тоже. Эпидемия, а что, никто не знает. Люди большинство и ушли. Детей жалко, а то бы на своей земле помирать остались…

И тут он очень внимательно посмотрел в глаза Матвея. Дрогнуло в лице, дернулся судорожно рот. Глаза вдруг покраснели и налились слезами. Он всхлипнул:

– Ты?! Неужели ты… Папа?!

Только теперь понял Матвей свои неуловимые сомнения, подозрения, что в мужике было что-то до боли знакомое. Да это же его излом бровей! Нос, взгляд из под бровей… Но этого не может быть! Еще четыре дня назад его сыну было четыре годика. «Боже, с ума сошел я что ли?» Четыре дня назад они с женой поехали в Шеломя. А дальше? Темнота… «Вот оно. Где я был, да может, я и сейчас не дома. Конечно. А, если дома, то где я был не один десяток лет. Ведь сын-то теперь старше его годиков минимум на пятнадцать. Что со мной?»

Мужик втянул голову в плечи, словно ждал удара:

– Папа! – Поднял голову, – ты… ты! – слова опять застряли в горле, и спазм прекратил все. Глаза мерцали, блестели, сияли. Их не было. Был огонь.

– Папа… – он прижался к Матвею, боясь потерять обретенное, – па…па… Узнал я тебя, папа… Дождался, – неуемные, бежали по щекам слезы.

Матвею страшно, ему жалко, ему стыдно. Его захлестнула волна памяти и печали. Он не мог постигнуть того, что случилось сейчас и здесь.

Сын рассказывал: «Папа сказал, что ушел на время. Скоро придет. Мы ждали. Мама умерла. Мы ждали тебя. И ты пришел ко мне во сне. Вот такой какой сейчас. Только давно, и я не сразу узнал. Ты попросил поймать меня для тебя харюза. Очень хотел ухи из харюза. А потом пришел во сне кто-то сильный и властный. Нам уже совсем жить плохо стало. Все кругом скуплено или отравлено. Люди стали уходить. И еще в лесу по речке кое-где живут, да в бывших деревнях. Мне же велел то сильный вот в это время ждать тебя здесь и сказать… А что сказать, не успел. Я проснулся. Но это было… И ты пришел. И пришел живой. Такой, каким был. Папа! – он опять прижался к Матвею, заглядывая в глаза. – Ты только прости меня. Мне сейчас уже уходить надо. Так он велел: только два часа, а то беда. Я дождался тебя, увидел… Вспомнил! Он, вроде, так. Он сказал, что ты знаешь там в прошлом, что надо делать. Там было еще только начало разрушения. Прощай, папа… ап…апа…»

Воздух посреди дня стал наливаться темнотой, которая так быстро охватила их, что Матвей ничего не успел понять, осмыслить, сказать. Костер погас.

Матвей протянул руку, чтобы достать, удержать сына, но кругом была лишь темнота да пустота. Тоска скрутила его так, что он потерял сознание. А, может, связь с внешним миром, с тем, в котором… А, может потерял себя?

Только почувствовал, что снова живет, от рези в глазах. Это по ним погладили солнечные лучи. Зажмурился, соображая. Потом отвернулся от нахально бьющего по глазам солнца и медленно открыл глаза. Ничто не изменилось вокруг. И никого не было. Не было, рядом сына старше его самого. Он протер глаза, осмотрелся. Прислушался. Птички пели ему свои песни, булькала на камнях речка, пахло разнотравьем.

На душе его таяла ужасающая тоска. Только тревога затаилась чем-то бесформенным и темным. «Какой грустный сон. И какой явственный…»

Матвею так захотелось домой, что сердце встрепенулось и забилось гулко и часто. Он прямо вскочил на ноги. Хотелось бежать… бежать! Бегом! Только в ногах пробежала предательская дрожь и разлилась подленькая слабость. «Что это со мной?» – подумалось. Вспомнил, что вроде бы простыл. А ли нет? Да и была ли простуда, была ли темнота? Мудрый? Сын? Или это все сон. В сознании оставалась неустойчивость. Одно четко и ясно знал Матвей, что надо домой. Пусть сумбур в голове. Надо идти.

И тут он понял, что не помнит, где его дом. Вроде, в Шеломени, или в Красноборске, или еще где-то дальше? Где же? Он чуть не закричал: «Где ты, дом мой?!» Сел на траву. Слезы копились в глазах, но не капали, а просто наполняли их, как у ребенка, который не понял за что его ругают. Его такого маленького и хорошего, который ничего никому не сделал плохого. Просто еще не умел.

 

Глава 5

Шеломянская феерия

«Ну, ну… – уговаривал Матвей себя, – давай, думай…» Поразмыслив, он решил идти просто туда, где ближе. Значит, в Шеломя. Он встал и решительно зашагал туда. Часа через полтора он уже подходил к Погибелке.

Дорога была хорошая, накатанная вдоль кромки бора. Что-то новенькое! На угоре, где, он помнил, была Голубиха, широко раскинув крутящиеся крылья, стоял ветряк. Свежесрубленные стены, на солнце отливали янтарем. Крылья весело крутились под ветром. И он весь, как радостное чудо, манит к себе. От него разбегались провода. «Значит, электрическая станция», – подумалось. «А что? Ветра почти постоянные. Хорошо придумали. Только когда же ее успели отгрохать?» Но еще большее удивление его ждало, когда он подошел к Выгороде. Прямо в бор шла широкая ровная дорога, рассекая его пополам. Бора, как такового, не было. В середине в поле зрения Матвея, что-то пестрело разноцветными красками, шевелилось, двигалось. Он ничего не понимал – спит что ли?

Да нет же! Вместо бора перед ним раскинулся великолепный парк. Лес прорежен и вычищен так, что можно свободно ходить в тапочках, даже босым. Убран подрост, кустарники. Убраны сучья, кривые и перерослые деревья. Сосны стройные и гордые стояли в метрах 5–7 друг от друга, изредка перемежались с елями. А в самом центре парка построены павильоны, игротеки и другие строения, связанные, видимо, с техническим обслуживанием парка. Под деревьями растянуты гамаки, разбиты игровые площадки.

Здесь в шортах и маечках разгуливали отдыхающие. В гамаках качались дети и пожилые люди. Молодежь же занимали свое время тем, чем можно занять в парке.

В сторону, к речке, бор сохранен таким, каким был раньше только на опушке его стояли два красивых домика-гостиницы.

Большое удивление вызвал у него теннисный корт, который был устроен на дне бывшего карьера. Великолепно окультуренная площадка не продувалась ни с какой стороны. А открытая южная сторона позволяла солнцу прогревать здесь так, что можно почувствовать себя «на югах», как говорят у нас.

Все было настолько красиво, опрятно, что ему показалось – он в другом Шеломени. И самое странное, что его никто не замечал. Для людей его просто не было. Он чуть не наступил на ногу, пробегавшей мимо девчушке, а она даже не свернула в сторону.

Матвей подошел к ручью. Там, где дорога выводила в сторону Горы. Вот это да! Вот это видение! Перед ним была настоящая плотина шириной метров восемь. Так, что поверху ее свободно могли разойтись машины. А меж угоров под Горой и Сидоровщиной блестела вода. Рукотворное озеро! Кое где белели паруса. Под крутиком золотился песчаный пляж. А в сторону горы – причал и спасательная станция с вымпелом и флюгером на шестах.

Захотелось общения. Простого человеческого общения. Он увидел на пляже девушку, лежащую на раскинутом полотенце с книгой в руках и решительно направился к ней. Конечно же, она была прелестна! Он подошел, потоптался возле и тихо с озорнинкой в голосе позвал: «Девушка… а можно я … – смутился, что же можно то? – А можно, я Вас поцелую?» – выпалил он неожиданно для себя.

Никакой реакции с ее стороны. Он опускается на колени и почти касается рукой ее волос: «Девушка, Вы – прелесть. Я хочу Вас поцеловать…» – снова почти шепчет на ушко. Опять никакой реакции.

Тогда он не сдерживаясь, решительно чмокает ее в щечку, но не ощущает ничего. Он наклоняется ниже и его голова проходит сквозь голову девушки. Пусто. Что это!? Что это, черт возьми!?

Руки также вместо тела девушки ощущают пустоту. Но ведь она… Вот она! Живая, прелестная. Даже видно, как шевелятся губы, как вздрагивают пушистые ресницы. Это она читает. Но руки… они ощущают пустоту и ничего более.

Мираж. Не может быть мираж таким объемным, таким четким. Он помахал рукой между книгой и лицом девушки. Бесполезно.

Она была в другом мире, а, может, быть в другом времени. Куда он опять попал? А если это то, наше Шеломя, то в какое время угораздило его вляпаться? Что с ним случилось в этой чертовой темноте! А, может, он просто не может найти выхода в свой мир оттуда. Ему же не показал Мудрый его путь, а просто велел уйти. Вот он, Матвей и болтается где-то между мирами, между реальностями. Стало жутко. А она? И словно услышал он: « Я – никто… Я твоя мечта, толко мечта…мечта…»

Как же ему надо домой. Ему надо домой! «Домой!» – кричало все его существо. Эха не было. Была полнейшая тишина. Полнейшая.

Он оглядел прелестный солнечный мир. «Нет, Мудрый, не все еще для нас потеряно. Не все…» Пусть он здесь, сейчас чужой, но без нас, в нашем мире, не было бы этой прелести здесь.

Вдруг до его слуха все же дошел какой-то звук. Не просто звук, а гул, который катился вдоль речки, словно огромное колесо. А вместе с ним вытягивалась темнота.

Опять она! Как она мне надоела! Хотелось закричать, заорать ему. Но его закрутило в этом колесе. Тьма захватила. И понесла… в никуда. Тяжелый безысходный стон, и Матвея не стало.

 

Рукопись Матвея

 

Сумбур

Куда я лезу? Какой бесконечный угор. Лезу уже наверное, час, а, может, и больше. Пока была трава и кусты было легче. А пошел песок. Стал «буксовать». Где же окончание моего пути? Ползти все трудней. Тяжело. Вот впереди, метрах в пятнадцати, вижу нечто очень похожее на голову. Песок осыпается, шуршит. Обнажаются странные красноватые камни. Похоже, кирпичи. Да, это кирпичи и есть. Только больше и неровные. Упорно ползу вверх. И вижу, что передо мной действительно голова женская. В необъяснимой муке исказилось ее лицо. Полуоткрытый рот очень красив. Яркие сочные губы и белые очень белые зубы. Остальное лицо портит гримаса мучения. Волосы распушены. Кончики в песке. Закопана женщина. А может, голова живет сама по себе? Что я мог сделать для нее? Начинаю пытаться понять, есть ли у нее тело. Да, вроде, есть. Действительно в земле. Начинаю горстями откидывать песок от ее шеи. Кидается легко, даже слишком легко. Словно этого только и ждал песок, чтобы его откидывали. Часть песка проваливается внутрь. Вот уже освободились плечи, грудь. Она открывает глаза. Они горят странным пламенем. Живые, жгучие глаза. Слышу, как из ее груди исторгается стон. Но не женский, а тяжелый, трудный, какой-то животный стон. Я потрясен. Хочу помочь. Беру ее подмышки. Тяну. Опять стон и, как всхлип: «Н…не… надо… страшно…». Как не надо, если нужна помощь. Тяну. Голова смотрит на меня зло.. Нет уже не зло, а умоляюще. Вдруг улыбнулась. До чего же красивый ротик. Мне вдруг хочется его поцеловать. До сумасшествия хочется. И я не сдерживаюсь. Припадаю губами к ее губам. Губы ее теплые и слегка влажные. Вдруг резкая боль. Мое лицо горит, словно с него сташили кожу. Отрываюсь и с этой болью скатываюсь в какую-то канаву. На дне чувствую, что есть вода. Открываю глаза и сквозь слезы вижу ключик. Вода чиста и очень холодная. Пью, умываюсь. Лицо перестает гореть. Все входит в норму.

На моей шее вижу массивную золотую цепь. Откуда? Зачем? Но раз есть, так есть. Поднимаюсь из канавы. Где была голова, сидит черный карлик. Глаза налиты злобой. Маленькие, красные глаза. А мне как-то все равно. Ну, карлик, ну и хрен с ним. Хочу уйти. Карлик вскочил. Заступает дорогу:

– Куда?! – голос хриплый, тонкий с подвизгиванием, как у поросенка.

– Тебе-то что, – говорю, – я тебя вытащил и сиди, сопи в свои дырочки, а мне надо домой идти.

«Домой? А куда это?» – Мелькнуло что-то такое в мыслях и уснуло. Показываю на цепь:

– Это, что? От тебя благодарность?

– Благодарность?! – хохот визгливо-лающий, – благодарность, – снова хохот. – Вот насмешил. Тысячу лет так не смеялся…

Карлик утер глаза:

– Должок – да. Не поцеловал бы ты меня, не осилить бы мне эту шкуру. – пинает кучу одежек и кожу с волосами:

– В ней я не был собой. Пусть она была сволочной, циничной, но не я! Не сам я!

Карлик вперил в меня горящий взгляд:

– Носи. Только не долго, витязь. Скоро я сниму ее с тебя. С твоего трупа…

– Я еще не собираюсь стать трупом, черномазый. А уж раз долг отдал, то возьму. Сгодится.

И тут снова проснулась мысль: «Домой. Мне надо домой!» Повернулся, чтоб уйти. Карлик схватил меня за ремень:

– Куда?! Я еще не отпустил. И не отпущу. Ты должен сдохнуть.

– С чего бы это? Пусти, недоносок, морду набью. Карлик задохнулся от злобы:

– Мне?! Да ты знаешь кто я?! Я – Карачун Понял? Карачун!

– Кто-кто?

– Карачун. Я твой карачун!

– Мой! – мне стало весело, – мой, значит?

– Твой. И притом, скоро.

– Если ты мой, куда спешить. А что ты можешь? Чего умеешь?

– Я…я... – задыхался карлик, – уничтожу! И тебя и всех! Всех!

– Всех! Эк тебя занесло. Да клали все-то на тебя с прибором.

– Чего клали? Чего клали? – с карликом что-то творилось. К злости прибавлялась настороженность и неуверенность.

– Показать тебе, – я показываю жестом всем понятным, – понял, чего, да и с прибором.

Карлик аж задымился:

– Я историческая личность!

– Ты истерическая личность, а не историческая. Про историю забудь. У нынешних нет истории. Понимаешь, нет?

Карлик перестал бесится:

– Как нет истории? Историю никто отменить не может. Меня тоже.

– Хм. Да теперь не для кого ничего кроме денег не существует.

– Но вот он я! Я перед тобой… и я сейчас… иу…р... р…у... – завизжал он.

– Нервы побереги. Не восстанавливаются, – насмешливо говорю.

Карлик за голову схватился. Хрясь. Голова повернулась ко мне затылком. Хрясь. Снова рожа карлика. Взвыл карлик:

– Куда я попал? Меня всегда все боялись. А тут… я силы теряю. Н…не могу… – топнул карлик ногой и провалился. Только дымок струйкой взвился. Только песок почернел в месте этом. Меня подбросило, перевернуло и о землю. Помню стон. Снова стон. Опять теряю сознание, а, может, себя теряю. И этот ужасный стон. Голова раскалывается, словно в ней ковыряется кто-то. Ищет. Ищет. Что там искать? Там одна боль.

Я вижу ее, чувствую ее, верю в нее. Значит, живу. Боль в тебе – значит, в тебе что-то меняется или кто-то вторгается чужой. Терплю. Значит, смирился с болью, и она растет, нарастает. Сам помогаю, так как не сопротивляюсь. Боюсь войны в себе. Лечение от боли – это война за себя здорового. А раз война – истощение. Хватит ли сил? Душевного напряжения? Душу нельзя мять и мучить. С ней надо разговаривать, понять надо. Это трудно, но можно. Твоя душа – часть ДУШИ МИРА. Душа всегда «Голодная», страдает от одиночества, от неумения входит даже в соприкосновение с душой мира. Сочувствия, сострадания приближают. Порочность и зло отдаляют.

Но мы-то верим только в то, что видим, знаем, в чем убеждены.

Верим в добро, так как знаем – оно есть. Верим в зло, так как знаем – оно есть. Хочется верить в бессмертие, потому что не знаем, но хотим знать. Не верим во всеобщую доброту и благоденствие, потому что знаем, что зло сильнее. А как хочется верить. Но… разве можно догнать солнечный зайчик да еще и поймать его? Разве привяжешь ветер? Разве столкнешь тень с дороги? Да… Дымом нос не утрешь.

Больно мне. Да одному мне что ли? Но тем и хороша боль, что взывает к жизни. Хочу через боль, но – в жизнь! В жизнь! В жизнь! Ухожу, а куда?

Почему я должен убегать? Не понимаю. Но меня преследуют, и я с готовностью убегаю. С чего это началось? С чего?

Я все время в пути! Словно дом мой все время уходит от меня. И прячется за лесами.

 

Сумбур бега

Иду домой. Навстречу молодец. Иначе не назовешь. Стройный, казацкий чуб из под фуражки. Он мне:

– Хочешь в сокола превращусь? Так девушку одну люблю.

Одно дело слово, другое – результат. Вместо сокола рядом загудела большая черная муха.

Идет девушка. Черненькая, слегка полненькая. И понятно же красивая. А бывают ли девушки некрасивые? Только юбка на ней почему-то широкая, складками. Вот в складки-то и забилась муха. Красивый небольшой дом с высоким крыльцом. Она здесь живет. Входит. Я за ней: надо же сказать про муху. Дома муха вылетела. Гоним ее прочь. А она тут же превращается в большого зеленого кузнечика. Гоним. Он вылетает в форточку. Только что успеваю закрыть ее, как громадный кузнечик шарахнулся об стекло и забился, стараясь попасть внутрь. Слышен звук быстро летящего тела. Ракета он что ли? Кузнечик бьется о стекло, а за ним зеленовато-желтая муть. В ней движутся темные пятна. Суровые. Какие-то горы, не то облака. Другой не наш, страшный мир.

Девушка жмется ко мне. Чувствую ее упругое тело. Она понимает и смотрит мне в глаза. В ее глазах глубина и мерцание сполох. Ее губы шевелятся в ожидании. Как я ее сейчас зацелую… Не время! И она уходит. Просто уходит. Темно, горько. Этот что ли преследует меня? Или…

Мы с братом в клубе. У меня болит голова, и очень хочется спать. Молодежь танцует как-то странно. Не один танец, а все подряд. Не пойму.

Впереди очень светло. Справа дверь, а дальше коридор и еще зал. Вот из двери справа прямо влетает мой друг. Я таким еще его не видел. В зале очень светло, а он еще, вроде, и изнутри освещен. Настолько веселый, что это не описать. Гипотический танец в его исполнении. Ног не видно. Настолько быстро выкручивают они нечто невообразимое. Он в гуще. С ним начал танец длинный парень. В танце они с другом начали толкать друг друга в лицо. И все с улыбкой. Еще. Еще. И драка. В толпе их не видно. Слышу удары смачные, как из под топора мясника.

Я срываюсь на помощь другу. Брат не пускает: «Попадет!» Отталкиваю его, бегу, а меня уже обогнали двое. Толпа. Окровавленный парень что-то орет. Пока мы бежим, драка закончилась. Навстречу в очках рыжий. Очки в крови, а одно очко в уголке все в трещинках.. Окровавленный утирается перед зеркалом, орет: «Я тебя!.. – и вдруг спокойно, улыбаясь, – я тебя еще уделаю, как тот парень девку». И сам смеется. Появляется и друг. Смеется, только бледный очень. И парень с улыбкой бьет в лицо друга. Очень сильно ударяется об стену мой дружище. Вижу осколупок рейки. Хватаю его. Срываю рубаху с этого и, прижимая ощеп рейки к голому плечу, тесню его к стенке. Он уперся в стенку спиной. С ужасом смотрят на меня. Лицо исказилось от боли. Я жму на свое оружие. Щепка медленно входит в его тело. Течет кровь. Вдруг я понимаю, что убиваю человека. Что со мной? Рядом люди в белых халатах. Один седовласый говорит:

– Дави, дави. Это эксперимент.

Почему-то подчиняюсь. Щепка вошла в тело почти вся. – Смотри, – говорит седовласый. Он медленно вытаскивает щепку и на моих глазах рана затягивается. Никакой крови. Я облегченно вздыхаю, а то… Страшно подумать, что бы было. Все загомонили, заулыбались. Только парень на меня смотрит как-то жутко. Мне плохо. Очень плохо. Почему плохого больше, чем хорошего.

От кого же я убегаю. не могу ни понять, ни сообразить. В Красноборске перед зданием администрации большая площадь. Зачем я здесь? Кому я нужен? По улице Гагарина мчится машина, что-то вроде уазика с открытым верхом. В ней люди в масках. Это за мной. Чувствую, что ловят. Площадь похожа на огромный каток. Лед. Сплошной лед. Очень гладкий. Я даже доволен. На льду с машиной им меня не взять. Качусь, как на коньках. Машину заносит. В масках прыгают и бегут за мной. Справа, где кирпичные магазины были, построена верховая дорога-развязка. Металлические конструкции. Взбираюсь на верх. Гонятся. Снова ухожу в конструкцию и прячусь. Внизу подо мной пробегают машины. Вижу машину с солдатами. Зависаю, и, как только она оказалась подо мной, спрыгиваю к ним. Эти не продадут и не отдадут. Ребята смотрят на меня с одобрением. Но у ГАИ нас тормозят. Прыгаю из машины со стороны забора. Через забор и к Нечмежу. Те, в масках, опередили. Тупой удар в затылок, и я исчез. Слышу жуткий стон. Это я что ли? Значит, опять жив.

Вспоминаю. Мне надо домой. Почему же так далеко моя дорога к дому? Почему? Я так жду общения с женой, с моими детьми. Сердце мое в тоске и печали. Общение. Какое емкое содержание в этом простом слове. Общение или пустота. Пустота – тоже выбор души. Не хочу быть пустым. Пусть я никто перед вечностью, перед неизбежностью, но мой момент времени принадлежит мне. И я отдам его общению с теми, кто мне дорог, кто также хочет быть со мной. И никто и никогда не отнимет у меня эту радость. И даже вечность примет это, не обсуждая. На то она и ВЕЧНОСТЬ.

А теперь, пока я есть, со мной все те, кто это понимает. А я спешу домой.

И вот я спускаюсь с Горы по узенькой пешеходной тропочке. Мои ребята и Таня ждут меня. Мой небольшой домик поставлен на Ожеговщине. Место красивое. По легенде на этом месте стоял когда-то монастырь. А теперь мой дачный домик. Я вижу, что окно, обращенное к югу, открыто. Колеблется тюлевая занавеска.

Я очень спешу к ним и не могу. Меня так и тянет назад, так и кидает в сторону. Все время теряю тропку и сбиваюсь, то в траву, то в мелкое гороховище. Здесь посеян горох с овсом. А на тропке не могу удержаться. Все мое стремление вперед сбивается в сторону. Наконец ползу на коленях, на… не обязательно вслух говорить еще на чем.

Вижу подо мной зрелые и незрелые ягоды прямо на тропинке. Колени вымокли от сока. Здесь мои бывшие школьные друзья. Я и не знал, что они приехали ко мне в гости. Они едят ягоды. Да что там ягоды! На левой обочине растут грибы, и ребята их едят сырыми: «Попробуй, – говорят, – очень вкусно.» А грибы большие, до колен некоторые. Пробую. Как сладкий студень. Надо девочкам с Таней набрать. Хорошо пакет в кармане. Набираю полный. Ребята, одноклассники, борются, играя. Да как-то нелепо. С улыбкой ломаются и ломают друг друга. Становится как-то не по себе. И вдруг их залепило смолой и еще какой-то напастью. Да и меня достало. Слышу тяжелый и страшный стон. Опять этот стон. Он преследует меня. Все же очухался.

Добрался до ручья. А какая вода. Большая, мутная. Через ручей переброшена сухая ольшина. Скользкая да и вертится словно живая. С бадагом в руке пробираюсь по ней. И все же подскальзываюсь и плюхаюсь в муть. Увяз в иле и погружаюсь потихоньку. В голове иронично: «Спешить некуда».

Над головой стволик ивы. Успеваю зацепиться за него и вылезаю грязный и мокрый. Но почти счастливый, так как вижу, что мои машут мне руками в окне. Они меня ждут, тоже счастливые.

Счастье – это удовлетворенное состояние души в гармонии с окружающим миром. Оно вечно только в ступоре. Сознание не позволяет счастью быть вечным (теряется смысл). Сознание стимулирует поиск, а, значит, неудовлетворенность тем, что есть. Счастье относительно. В определенные моменты обстоятельства могут изменить счастье, превратить его в горе. В мыслях пронеслось: «Опять зарассуждал. Некогда! Надо домой!» Но что это? Тропинка уводит меня в сторону от дома. А я свернуть с нее не могу. Ну, не могу, и все. Жестоко так! Ведь я только что видел свою семью и опять отдаляюсь от нее. Ну нет! Я еще жив! Я еще могу побороться. Заставляю себя сойти с тропинки в сторону к дому. Страх жуткий и неумолимый забирается в душу. Да это же я убегаю от самого себя в тех неустойчивых обстоятельствах, в которых оказался. А всего-то: я хочу домой! Я хочу домой!!!

И в этом стремлении нет мне удержу. Буду бежать, идти, ползти… Застыну телом-полечу мыслью. Пока живу. Или мне уже только кажется, что я живу…Слышу… Уж не во мне ли? Или это я сам теперь превратился в этот ужасный стон… Один стон и ничего более…

На этом рукопись Матвея кончается. Несколько страниц, видимо, подмокли и разобрать было их невозможно.

Р.S. Сколько еще Матвей блуждал между мирами? Времени в привычном для нас понятии там нет. Поэтому он оказывался то в прошлом, то в будущем реальностей, которые были очень близки или даже такие же, как родная реальность Матвея. Стонала его душа по родному миру. Пока он, абсолютно лишившийся веры в то, что снова придет домой, не попал в мир, в который выбросила его темнота в первый раз, в самом начале его скитаний. Оттуда он с помощью Мудрого (того самого или нет, Матвей не сможет сказать никогда) все же отыскал дорогу домой.

 

ОКОНЧАНИЕ

Матвей очнулся от того, что на лоб его легло нечто холодное и влажное. Открыл глаза. Жена сидела рядом, положив на лоб ему холодное полотенце:

– Очухался. Напужал же ты меня. Я уж хотела скорую вызывать, да одного тебя оставить боялась. Сегодня же в Красноборск, – говорила она, гладя Матвею руку. – сам не сможешь – на телеге увезу. – Она поправила подушку под головой Матвея.

– И какая болесь тебя на поветь-то утащила. Пока за клюквой бегала на Погибелку потеряла тебя. Искала, кликала. Может, думаю где на воздухе. Ночь-то теплая. Потом, вроде, застонал. Вроде, на сеновале. Ты там и был. Помогла спуститься да уложила вот… Утро скоро. Светло-то как.

Она снова поправила подушку, приподняв его за плечи. Матвей почувствовал что-то твердое у спины. Жене:

– Что-то попало твердое под простыню или под рубаху. Посмотри, пожалуйста.

Она сунула руку, пошарила. Вскрикнула. У Матвея на шее висела довольно толстая золотая цепь.

«Вы думаете не так. Вы думаете назад…» – сказал Мудрый Матвею.