Тихий, вымощенный булыжником переулок, сплошь застроенный сараями, складами, упирался в хозяйственный двор фабрики имени 1 Мая. Жилья здесь уже не осталось, невдалеке высились новые высокие дома, и обитатели переулка перебрались в них. Только в двух или трех неказистых, приземистых домишках жило несколько семей.
В таком же домишке жила и Васена Бугрова с двадцатилетней дочерью Настей. Обе работали на фабрике: мать — кладовщицей в закройном цехе, а дочь — оператором в модельном.
Им не раз предлагали переехать, но не хотелось Васене Павловне покидать угол, где прошла вся ее жизнь, и она упросила дочь не трогаться пока с насиженного места. Привыкла очень, да и до работы было рукой подать. Так и жили Бугровы в этом тупичке — людном и шумном днем, когда на фабрику и обратно снуют машины, слышны людские голоса, и тихом, полутемном — вечером и ночью, когда даже прохожий здесь редкий гость.
В тот вечер Настя задержалась в школе и домой пришла около одиннадцати вечера. Мать уже беспокоилась и встретила ее на крыльце.
— Что так поздно?
Девушка ничего не ответила, молча закрыла на щеколду и крючок дверь и заторопила мать:
— Пошли, пошли в дом.
Васена Павловна уловила тревогу в голосе дочери и обеспокоенно спросила:
— Что случилось-то?
— В переулке какие-то подозрительные люди.
— Какие-нибудь собутыльники. Ты хорошо заперла дверь? Задерни поплотнее шторы да садись ужинать.
— Я в школе, в буфете перекусила.
— Ну, тогда раздевайся да и в кровать, время позднее.
Минут через сорок или через час Васена Павловна сквозь пелену подходившего сна услышала звук автомобиля. Машина шла по направлению к воротам фабрики.
«Кто это полуночничает? — подумала она. — Неужто наши?»
Когда вновь послышался шум мотора, женщина встала, приоткрыла штору и вгляделась в темноту улицы. Разбуженная ее шагами, проснулась дочь и, поднявшись, тоже прильнула к окну. Машина шла обратно, от фабрики. Показался тусклый желтоватый свет фары, и грузовик тихо, будто с опаской, прополз по улице. Затем вновь все стихло.
Настя проговорила, укладываясь опять в постель:
— Странно как-то. Ночью... Фабрика же не работает.
— Наверно, строители. Фундаменты под станки делают в механическом.
Утром Бугровы отправились на фабрику. Шли молча. О ночных событиях не вспоминали. Каждая думала о своих делах: Васена Павловна о том, что сегодня, видимо, придет новая партия кож и день будет трудный; Настя прикидывала, удастся ли выбраться с девчатами на новый фильм. Как бы не назначили цеховое комсомольское бюро...
В середине дня к Насте в цех прибежала мать. Была она до крайности взволнована, губы дрожали.
— Настенька, беда! Беда-то какая! Обокрали нас, обокрали!
— Когда? Где? Ты что, дома была? — недоумевала дочь.
— Да нет. Склад обворовали. В дирекцию вот бегала, сообщала.
Наказав дочери, чтобы она после работы зашла за ней, Васена Павловна торопливо побежала обратно.
...Утром Васена Павловна, как это делала всегда, зашла в диспетчерскую справиться, будет ли поступление ожидаемой партии сырья. Около склада ее уже поджидали двое рабочих из заготовительного цеха с тележкой — пришли за кожами.
Бугрова тщательно осмотрела пломбу на двери склада, висевшую между ручкой и замком, привычно механически вставила в скважину ключ. Зашелестела вложенная туда белая ленточка бумаги. Ее личный «секрет» был не тронут. Значит, как всегда, все в порядке.
Наряды у рабочих оказались на пяток кож. Последующие выдачи тоже были мелкими. Для таких нужд у Бугровой лежало несколько десятков кож здесь же, под рукой, в ее рабочей каморке. К основным же стеллажам, что располагались за тесовой перегородкой, не понадобилось идти часов до одиннадцати или двенадцати, пока не зашел начальник цеха вместе со старшим мастером закройки. Они мудрили над какой-то новой моделью, и им понадобились две самые мягкие и тонкие кожи.
То, что предложила им Бугрова, инженеров не устроило. Кожи оказались грубоваты.
— Тогда пойдемте выберем из нового поступления.
И она прошла в основное помещение склада. Начальник цеха и мастер вошли вслед и увидели, что Бугрова стоит между стеллажами удивленная и растерянная.
— Что случилось, Васена Павловна? — обеспокоено спросил начальник цеха.
— Да, вот... своим глазам не верю. Ведь все стеллажи-то были битком. А тут смотрите...
Совсем недавно фабрика получила большой экспортный заказ, под него прибыло шевро высшего качества. Кожи еле убрались тогда на стеллажах. Теперь же стеллажи были полупустые.
— Воры побывали. Не иначе, — в голосе Бугровой послышались слезы. — Что же теперь делать?
Она торопливо считала и пересчитывала пачки. Несколько раз сбивалась, принималась считать вновь.
— Сто сорок осталось.
— А было сколько? Сколько пачек-то приняла?
— Двести пятьдесят.
— Точно помнишь? Не запамятовала?
— Да нет, помню хорошо.
Все же она, выйдя в свою каморку, открыла толстую книгу учета, посмотрела в нее.
— Да, двести пятьдесят.
— А выдача? Выдача-то была?
— Нет, в эти дни большой выдачи не было, вы же знаете.
Да, начальник цеха знал это, но он, как и Бугрова, не хотел верить в случившееся.
— Павел Павлыч, что же делать-то? А? — женщина разрыдалась.
— Подождите плакать раньше времени. Надо немедленно сообщить дирекции. Разберутся.
Сотрудники уголовного розыска майор Дедковский и лейтенант Стежков выехали на фабрику тут же после звонка заместителя директора фабрики Кружака.
Еще когда мчались по улицам города, Дедковский с досадой показал на густой снегопад:
— Только этого нам и не хватало.
Приехав на фабрику, майор еще больше расстроился. Все кругом было бело от легкого снежного покрова. Зато территория вокруг склада темнела, вся истоптанная. Весть о краже со склада уже облетела цехи, и десятки людей, улучив минуту-другую, забегали сюда поглядеть...
— Да, не очень-то найдешь тут следы преступников, — угадав мысли майора, покачал головой Стежков, вылезая из машины.
Майор вздохнул.
— Знаешь, за тридцать лет работы в МУРе не помню ни одного случая, чтобы место происшествия осталось нетронутым.
Вместе с ними прибыли две сыскные собаки — Комета и Серый. Они, с вздыбленными загривками, остервенело рыча, побежали вдоль забора и привели проводника... к вольеру сторожевых псов, охранявших фабрику, и так, в сущности, опозорившихся. Но и гости с Петровки на сей раз тоже не блеснули талантами. Кроме злобной собачьей свалки со своими сородичами они ничем путным не отметили свое участие в этой операции. Проводник, молодой веснушчатый сержант, только разводил руками:
— Что-то случилось с собачками. Думаю, временное затухание рефлекса.
Видя, что никакого следа собакам не взять, Дедковский отправил их и сконфуженного проводника обратно на Петровку.
Однако след, хоть и не очень явственный, еле проступавший под тонким слоем истоптанного снега, был. Он принадлежал автомашине-полуторке. Было обнаружено, что машина через дощатый настил на рельсах заводской железнодорожной ветки, проходящей под окнами склада, подавалась задним ходом. Левым колесом был поврежден штакетник узкого, чахлого газончика тянувшегося между рельсами и стеной склада.
При дальнейшем осмотре было обнаружено и еще кое-что: окно в прихожей комнате склада кем-то открывалось. Оно было прикрыто сейчас неплотно, заперто на один шпингалет. На подоконнике — ни пылинки. На соседнем же — тонкий слой пыли лежал нетронутым. Бугрова утверждала, что вытирала окна одновременно — неделю назад. На среднем переплете оконной рамы были обнаружены еле заметные следы краски. Соскоблив их, Дедковский отправил пакет в химическую лабораторию. Вскоре оттуда сообщили, что это краска с кож.
Стало более или менее ясно, как все произошло. Кто-то, въехав на территорию фабрики, открыл склад, погрузил кожи через окно в машину и, вновь заперев замки, уехал...
Допрос Бугровой, работников охраны, беседа с руководителями цеха, фабрики заняли у сотрудников опергруппы весь вечер.
Заместитель директора фабрики Кружак, крепкий, моложавый мужчина, то и дело старательно закрывающий большую залысину рыжевато-седой прядью волос с затылка, представился Дедковскому как уполномоченный руководства фабрики по всем могущим возникнуть вопросам.
— Какая-то очень опытная группа действует, — заявил он. — Это уже второй случай. В прошлом году была аналогичная ситуация. Ваши коллеги оказались не на высоте, и пятьсот пар нашей первосортной обуви вместо Баку и Еревана — пунктов назначения — отбыли неизвестно куда. Да, действуют, видимо, умелые руки.
Дедковский согласно кивнул:
— И кто-то им помогает. Как думаете, Федор Исаич, кто это может делать на фабрике?
Кружак поднял глаза к потолку.
— Кто? В самом деле, кто? Ключи кладовщики уносят с собой. Они лица материально ответственные. Пломба на двери в склад, как вы уже установили, была в порядке, и даже личный «секрет» Бугровой — бумажная лента в скважине замка (я и не знал о таком) — оказался нетронутым...
Стежков прервал его:
— Говорят, что сегодня ночью на фабрику приходила какая-то машина.
— Да? Не слышал об этом.
— Не знает об этом и охрана. Как вы это объясните?
Кружак пожал плечами:
— Ну, если бы я знал все это, то зачем, собственно, уголовный розыск?
Предварительная беседа с Бугровой и у Дедковского и у Стежкова оставила тягостное чувство. Женщина была буквально придавлена всем случившимся. Ее била нервная дрожь, спазмы схватывали горло, заплаканные, покрасневшие от слез глаза глядели удивленно, испуганно, с непроходящим отчаянием. Она поминутно повторяла одно и то же:
— Как же теперь? Засудят ведь, засудят. Ведь я своими руками все закрыла, запломбировала...
Ее отпустили домой, предупредив, чтобы никуда не выезжала из Москвы.
— Куда же мне отлучаться-то? Дочка у меня, Настенька.
Дедковскому позвонил Кружак:
— Вы даете возможность Бугровой замести следы.
— А вы что, Федор Исаич, имеете доказательства ее вины?
— По-моему, это ясно как дважды два.
— Вам ясно, а нам нет.
— Дело ваше. Только боюсь, как бы не получилось так же, как и в прошлом году...
Сторож проходной № 2 и хозяйственного въезда фабрики, тучный, но подвижный, краснолицый старик Шамшин, тоже был предельно удручен.
— Удивительная история. Просто даже, я бы сказал, таинственная. Через мой пост даже муха не пролетела.
За это я отвечаю. И потом собаки же у нас. Если я, допустим, обмишурился, они-то оповестили бы о гостях. Очень даже история удивительная, просто фантастическая.
На старика так подействовало происшедшее, что он говорил с трудом, лицо горело, он все время принимал валидол.
Дедковский спросил:
— Вы что, плохо себя чувствуете? Может, вызвать врача?
— Да нет, ничего. Обойдется.
Дедковский все же позвонил в заводскую поликлинику. Пришедшая вскоре врач осмотрела Шамшина, сделала укол и посоветовала:
— Лечь ему надо. И немедленно.
В это время Стежков положил перед Дедковским записку: у Бугровых в сарае обнаружена пачка коричневых кож. Десять штук.
Прочтя записку, майор с досадой упрекнул себя: «Тоже мне криминалист. Кружак-то был прав, предупреждая». И уже с большей настороженностью посмотрел на Шамшина.
— Ладно, сейчас поедем к вам. Будем делать обыск. А потом дадим вам отдохнуть.
— Пожалуйста, пожалуйста. Посмотрите, все посмотрите. Я понимаю... Но, видит бог, нет у меня на душе греха.
Однако под разным хламом в узком проеме между гаражом, где стояла машина сына, и забором, отделяющим гараж от полосы отчуждения железной дороги, был обнаружен сверток кож.
Когда их положили перед сторожем, тот попятился, как от наваждения, замахал руками.
— Нет, нет, не может этого быть...
Старику сделалось плохо, и его под руки ввели в дом, положили на диван. Невестка дала какие-то капли. Как только ему стало чуть легче, Шамшин попросил позвать майора.
— Товарищ следователь, клянусь вам, не брал я кож. Не знаю, как они к нам попали.
Вскоре старику опять стало хуже. Дедковский и Стежков не решились в таком состоянии везти его на Петровку и оставили на попечении родственников и врача.
А к утру Шамшин скончался буквально на руках у медиков.
Заместитель начальника управления полковник Каныгин разговаривал с Дедковским и Стежковым сурово:
— Я удивляюсь, майор, почему вы допускаете такие промахи? Ведь ясно же, что тут был сговор. И надо было изолировать этих людей, немедленно изолировать. Пока вы вели с ними душеспасительные беседы, их сподручные наверняка сплавляли похищенное шевро по надежным адресам. Поразительная беспечность. Я предупреждаю вас о личной ответственности за это дело. Заканчивайте его в ближайшие дни.
Дедковский поднялся:
— Разрешите идти?
— Вы что, не согласны?
— Приказы, как известно, не обсуждаются.
Каныгин вспылил:
— Обиды свои оставьте, майор. Если есть разумные соображения — докладывайте.
— У меня сложилось мнение, что ни Шамшин, ни Бугрова к этому преступлению не причастны.
— А основания? Какие есть основания для таких выводов?
— Фактов нет. Интуиция.
— Интуиция? Вашу интуицию я вместо пойманных виновников в прокуратуру не представлю. Отставить интуицию и мобилизовать оперативную амуницию, — нехотя пошутил он и уже серьезно приказал: — Бугрову немедленно доставить сюда. Завтра, в это же время, жду вас с докладом о ходе, а лучше о результатах розыска. — Обратившись к Стежкову, добавил: — А вы тоже, лейтенант, ворочайте мозгами. Это дело и для вас серьезнейший экзамен.
— Я тоже думаю, товарищ полковник, что воры были другие.
Полковник пристально посмотрел на Стежкова, перевел взгляд на Дедковского:
— Эти или другие — мне все едино. Но преступники и кожи должны быть найдены. Ясно? Можете быть свободны.
Придя к себе в комнату, Дедковский с мрачной усмешкой спросил Стежкова:
— Ну как, лейтенант, вдохновляющая беседа?
— Да что ж, беседа как беседа.
— Да, пожалуй. А потому займемся делом. Итак, предполагаемые виновники Шамшин и Бугрова? Что здесь «за» и что «против»? Прежде всего, что это за люди?
Стежков открыл папку.
— Старик Шамшин на фабрике работал десять лет. До этого — на Казанской железной дороге. Почти всю жизнь. На пенсию провожали всем депо. Работать пошел со скуки. Сын работает в министерстве, невестка тоже там. Семья вполне обеспеченная. Теперь Бугрова. Эта девчонкой на фабрику-то пришла. В трудовой книжке одни благодарности. Живут вдвоем. Обе работают. И о ней и о дочери самые хорошие отзывы.
Дедковский внимательно выслушал Стежкова.
— Все правильно, лейтенант. Но есть еще несколько вопросов. Оказывается, к строителям никакая машина не приходила. Значит, на фабрике была другая машина и с другой целью. Как она могла пройти на территорию без помощи сторожа? Ведь ворота-то на запоре. Плюс собаки. Далее. Склад не взломан, а открыт ключами. У кого были ключи? У Бугровой...
Стежков задумчиво добавил:
— А если учесть обнаруженные у Бугровых и Шамшиных кожи...
— То выходит, полковник Каныгин прав, назвав нас шляпами.
— Ну так он, кажется, нас не называл.
— Не называл, так назовет. И еще добавит. Хотя именно обнаруженные у кладовщицы и сторожа пачки меня и вводят в сомнение. Зачем Бугровой и Шамшину надо было оставлять их у себя? Ведь известно, что после обнаружения кражи неизбежно будет обыск.
— Ну, может, просто не успели спрятать или куда-нибудь отправить.
— Основной-то куш успели... — Дедковский показал на стопку бумаг на столе. — Сообщения из отделений милиции. Нигде — ни в магазинах, ни в скупочных пунктах Москвы, ни на рынках области ничего похожего на наши кожи не обнаружено.
— Осторожничают, выжидают.
— Да, выжидают. А как с розыском машины?
— Обшарили все гаражи в этом районе. Протекторы у всех под одну гребенку. Наши эксперты в тупике. Хоть бы, говорят, какая-нибудь зазубринка или изъян какой на резине был. Обычный, чуть сношенный рисунок. Таких машин в Москве тысячи.
— Надо об этом еще раз поговорить с Бугровой. Может, она вспомнит какие-либо характерные особенности машины?
— Младшая сегодня звонила, просила ее выслушать. После работы зайдет.
— Вот и хорошо. У нее следует выяснить связи матери. Бугрова очень любит дочь и вряд ли имеет от нее какие-либо секреты.
Беседа с Настей Бугровой не внесла нового в имеющуюся по делу информацию, но сомнения Дедковского и Стежкова в правильности направления поисков усилились.
Девушка тоже была обескуражена свалившимся на нее несчастьем, но держалась спокойно. Карие глаза смотрели напряженно, но открыто и твердо. Четко отвечала на вопросы, не теряла уверенности, что вся эта история обязательно выяснится.
— Да, когда шла домой, трое каких-то мужчин гуртовались на противоположной стороне. О чем они говорили, я не слышала. Перепугалась немного, время было позднее.
— Машину? Да, видела, когда она обратно, от фабрики шла. У нее тускло светилась одна фара. Именно одна — это я точно помню.
— С кем мама знакома? Когда отец был жив, знакомых было много. Потом стало меньше. Я — на работе да в школе, а у мамы хлопот по хозяйству по горло. Да еще живем мы на отшибе, к нам не так-то легко добраться. По воскресеньям приезжает мамина сестра, она живет в Краскове. Летом иногда мы выбираемся к ней на денек. Если же вы моими знакомыми интересуетесь, то, пожалуйста, вся моя бригада и почти вся наша группа в школе.
— Как объясню, что у нас нашли сверток кож? Этого я объяснить не могу. Во всяком случае, ни я, ни мать кожи на фабрике не брали.
— Да, я понимаю, что говорю без доказательств, но я знаю, что это правда. И уверена, что тот, кому положено, обязательно разберется во всем этом.
Когда девушка вышла, Дедковский спросил:
— Ну, так как, коллега, что скажешь?
— Девушка безусловно интересная.
— Еще что заметил?
— Глаза у нее видели? Агаты, а не глаза. Это еще в горе, а если засмеется?
Дедковский ухмыльнулся:
— Да, лейтенант Стежков, очень существенные детали вы установили. Так мы и до морковкиного заговенья грабителей не найдем.
— А что вы можете возразить против моих слов?
— Ничего. Ровным счетом, ничего. Но ведь во дворе у этой красавицы с агатовыми глазами обнаружены похищенные с фабрики кожи, ключи от склада были только у ее мамаши. Ну, и так далее. Это-то ты берешь в расчет?
— Беру, беру, — горячо проговорил Стежков, — и все же думаю, что настоящие воры гуляют себе на свободе и посмеиваются над нами.
— Может быть и такое.
В этот момент позвонил Кружак. Он сообщил, что собрал широкое совещание и хочет на попа поставить вопрос о порядках с охраной социалистической собственности на фабрике. «Было бы хорошо, чтобы товарищи из МУРа приняли участие...»
— Но ведь у вас только вчера было такое совещание? — удивился Дедковский.
— Быть-то было, а результат — кража со склада. А потом вчера мы его довольно быстро свернули и условились, что продолжим сегодня. Нет, я их буду молотить, пока не добьюсь настоящего порядка.
Совещание собралось действительно довольно широкое. Здесь были начальники цехов, почти все руководящие работники отделов сбыта и снабжения, заведующие складами, все основные работники охраны. Кружак распекал всех на чем свет стоит: за беспечность, халатность, бесхозяйственность. Говорил остро, гневно, и чувствовалось, что дело он знает. Буквально каждому из присутствующих он предъявлял какие-нибудь претензии, и судя по тому, что люди молча опускали глаза и ежились, претензии эти были вполне обоснованными.
— Вот вы, Филипп Петрович, — обращался он к начальнику отдела снабжения Кострову, — сколько раз я говорил вам: нельзя реализацию всех фондов стягивать к концу месяца. Забиваем склады, много материалов остается на улице. Прекрасные условия для хищений! А вам, товарищ Хлыстиков, как начальнику пошивцеха, разве не давалось указание, чтобы вы не оставляли в цеху неиспользованные отбракованные, непарные заготовки? А я шел сегодня через цех — штабеля целые лежат! Бери — не хочу! Опять к вам вернусь, товарищ Гришаков. Вы, как начальник охраны, у нас именинник. И не первый раз. Вся фабрика только и говорит о вас. Людей вы распустили, за их службой не следите, активности проявляете мало. Сколько раз собирались заменить сторожевых собак? Это же типичные тунеядцы. Им брехать и то лень! Тявкнут раз-другой, и все. Дескать, хватит, чего мы будем глотку драть...
Участники совещания вносили много дельных предложений, спрашивали совета, сообщали о разных неполадках. Кружак одобрительно качал головой, записывал что-то в своем толстенном блокноте.
После совещания Кружак попросил Дедковского и Стежкова задержаться.
— Ну, как там, ничего нового? — вполголоса спросил он, когда все вышли.
— Нет, пока ничего, — ответил Дедковский. И попросил: — Не откладывайте, пожалуйста, со снятием остатков по центральному и цеховым складам.
— Да, да. По закройному цеху уже начали. А как Бугрова, все молчит? — И, не получив ответа, продолжал: — С кем-то связаны были старички. Факт. Только с кем? Теперь ищи ветра в поле. Так что я понимаю ваши трудности.
Трудности, вставшие перед оперативной группой, и в самом деле были немалые. Машину, что была в этот вечер на территории фабрики, найти не удалось. Старик Шамшин если и знал это, унес тайну с собой. Кладовщица Бугрова больше однажды рассказанного ничего добавить не могла или не хотела. Следы автомобиля, остатки краски на оконной раме склада лишь подтверждали предположения, как была совершена кража, но не давали реального пути для поисков преступников.
— Чертовщина какая-то, — досадовал Стежков. — Будто нечистая сила действовала. Ведь отпирал же кто-то двери, окно, опять закрывали их, открывали ворота хозяйственного въезда, потом опять закрывали — и никаких следов.
— Бывает всякое, лейтенант, — отвечал Дедковский. — Хотя мы, криминалисты, и считаем, что следы обязательно остаются, однако нет правил без исключения. Несколько лет назад расследовал я дело о краже вещей в одной квартире в Филях. Поверишь ли, три дня и три ночи искали мы эти самые хотя бы незначительные улики. И не нашли. Вошли воры в квартиру, подобрав ключи; так как хозяева были в отъезде, действовали они спокойно, не торопясь и не оставили даже малейшего следа.
— А как же вы нашли их?
— По почерку. Судя по тому, с какой аккуратностью и тщательностью была выпотрошена квартира, можно было предположить, что это дело рук Кимзы. Был у нас такой опытнейший домушник. Но он уже несколько лет как завязал, мирно и тихо жил в Измайлове. Наведался я к нему. Сидит с супругой, чаек попивает. Меня тоже пригласил:
«Садитесь, кум-майор, побалуйтесь чайком. И скажите, зачем пожаловали?»
Сел я за стол. Хозяйка в кухню пошла, чтобы чай налить. Приносит. Сердце у меня так и екнуло: не прочно, думаю, ты завязал, Кимза. Со стола она брала стаканы в золоченых подстаканниках, а принесла без них. Что бы это значило?
Выпили мы с Кимзой по стакану, я спрашиваю:
«Зачем в Филях шухер наделал? Вся Москва говорит. Ведь обещал-то мертвым узлом завязать?»
«Кум-майор, вы ошибаетесь. Не имею я к этому делу никакого касательства».
«Эх, ты! А мы тебе верили. Вещички из Филей у тебя. И мы их сейчас найдем».
А Кимза свое:
«Нет у меня ничего. Зря обижаете, гражданин начальник. Я сейчас тише воды, ниже травы...»
Позвал я ребят, что со мной приехали. Посмотрели мы кое-какие закоулки — ничего нет. Только заметил кто-то, что паркет в комнате очень свеж. Комната-то вроде не ремонтирована, а паркет новый. Спрашиваю:
«Почему такое?»
Кимза поперхнулся и говорит:
«Отциклевали недавно».
Ну, стали мы плинтуса поднимать, кто-то из ребят не очень аккуратно дернул одну паркетину, она вдоль треснула.
Кимза поморщился, очень он хозяйственный мужик был, и говорит:
«Пол ломать, между прочим, не надо, ни к чему. Люк под шкафом. Вещи там...»
Стежков вздохнул:
— У вас биография — хоть роман пиши. А на несчастных кожах даже вы споткнулись. Неужели мы не разгадаем этот ребус?
— Эти несчастные кожи, дорогой мой, стоят не одну сотню тысяч. Ценность огромная. И не думаю, что за таким кушем ринулся какой-то неопытный да зеленый. Это действовали люди, видавшие виды. И продумали они все до деталей. Потому-то мы с тобой и бьемся как муха об стекло. Не знаем, где начать и где кончить. Нет, лейтенант, это будет операция не из легких.
Недели через две полковник Каныгин вновь позвал к себе Дедковского и Стежкова. Доклад майора он слушал не перебивая. Но по тому, как хмуро поглядывал на обоих, как нервно барабанил костяшками пальцев по настольному стеклу, было видно, что недоволен и недоволен крепко. Так оно и оказалось.
— Значит, так... Будете разрабатывать версии номер один, два, три. Продумывать легенды такие-то. Брать под наблюдение то, потом это. А когда же будет результат? Да еще Бугрову хотите освободить. Чепуха какая-то!
Дедковский, однако, стоически выдержал упрек и спокойно ответил:
— Мы делаем все возможное. Бугрову же освободить следует. Никуда она не денется. Связей у нее в интересующем нас плане нет. А если и есть, то мы их не упустим.
— Ну, вот что, — непримиримо проговорил Каныгин, — согласия на освобождение Бугровой не даю. Состав преступления в ее действиях налицо. Преступная халатность — раз, хищение — два. Так что если вы застрянете с розыском соучастников, будем судить ее одну. Это дело вот где у меня сидит, — показав на шею, закончил полковник.
Проверка версий, о которых Дедковский и Стежков докладывали Каныгину, не привела к положительным результатам. Подозрительных связей Бугровой установлено не было, машина как в воду провалилась. Поиски шевро ни на рынках, ни в магазинах, ни в малых, ни в больших мастерских ни к чему не привели.
Дедковский обратился с рапортом по начальству о продлении срока для расследования. Разрешение было получено, однако дальнейшее руководство оперативно-розыскной группой поручили не Дедковскому, а другому работнику. Уголовное дело по обвинению Бугровой в халатности вскоре было окончено и направлено в народный суд.
Дедковский и Стежков присутствовали на всех судебных заседаниях. Ничего нового, дополняющего имеющиеся у них сведения они, однако, не услышали. Свидетели, представители фабрики, Бугрова — повторяли то, что было уже известно. Судьи, как до них Дедковский со Стежковым, а потом следователь Сахнин бились над одним и тем же: кто соучастник Бугровой? Куда девались кожи?
Ответ Бугровой был один: «Не знаю, ничего не знаю...»
Она похудела, осунулась, как-то очерствела вся, смотрела на окружающее отсутствующим, ничего не выражающим взглядом. Ни гнева, ни возмущения, ни слез. Односложные, бесстрастные ответы. Она, в сущности, даже не защищала себя, с удивительным равнодушием слушала речи и обвинения и защиты. Только когда увидела дочь, разрыдалась.
— Позор-то какой, Настенька, позор-то какой. Только знай, невиноватая я.
Стежков донимал Дедковского вопросами:
— Что с Бугровой?
— Психологически это вполне объяснимо. Она не может доказать свою невиновность и понимает, что будет осуждена. Отсюда — безразличие ко всему. Мысль, что выхода нет, парализовала ее волю, все ее жизненные проявления.
— Понимаете, в моем сознании не укладывается, что эта пожилая, всю жизнь проработавшая на фабрике женщина и ее дочь-комсомолка роют во дворе тайник и прячут туда ворованное добро. Чушь какая-то!
— Да, представить это действительно трудно. Но суд, да и мы тоже обязаны руководствоваться не эмоциями, а фактами.
Бугрову осудили. Было вынесено также частное определение о необходимости дальнейших мер по розыску похищенного и установлению возможных соучастников кражи.
Дедковский, выслушав определение, сказал:
— Видишь, лейтенант. Дело это не закончено. И мы должны довести его до конца. Понимаешь? Должны.
Полковник Каныгин, однако, мыслил по-другому:
— Если возникнут какие-либо новые обстоятельства, поручим заняться кому-нибудь. А у вас и других дел по горло, — заявил он Дедковскому.
Майор настаивал:
— Я не согласен с вами, товарищ полковник. По делу надо активно работать и дальше. Прошу разрешения обратиться к комиссару.
— Обращайтесь, но ответ, я уверен, будет тот же.
Но полковник Каныгин ошибся. Комиссар милиции Пахомов поддержал предложение Дедковского и приказал продолжать активный розыск преступников, взяв дело под личный контроль.
И вот все материалы дела о хищении шевровых кож с фабрики имени 1 Мая вновь внимательно изучаются, тщательно анализируются в опергруппе, в состав которой включены майор Дедковский и лейтенант Стежков.
Розыскные материалы растут, ширятся. Любые сообщения, сведения, данные, имеющие значение для розыска преступников и похищенного ими, тщательно проверялись, анализировались, уточнялись. Оперативно-розыскная группа была уверена, что рано или поздно она нащупает нужный след.
— Кожи — не золото, годы лежать они не могут, — высказывал майор свои соображения. — Люди, которые похитили их с фабрики, выжидали. Прекращение активной работы по делу, суд над Бугровой убедили их, что гроза миновала. Уверен, скоро начнется реализация похищенного, и нам надо смотреть в оба. В ближайшее время мы с вами наведаемся на фабрику. Все-таки это мой родной район.
Однако выехать в родной район Дедковскому пришлось гораздо раньше, чем он предполагал.
На следующий день после этого разговора в кабинете заместителя директора фабрики имени 1 Мая Кружака раздался звонок с пошивочной фабрики, расположенной по соседству.
— Федор Исаич? Здорово, — послышался в трубке голос заместителя директора Еремина. — Несчастье у нас: воры сегодня побывали.
— Да что ты? — удивленно и даже как будто испуганно переспросил Кружак. — И что, серьезно пощипали?
— Два контейнера чернобурок уплыли.
— Куш немалый. В МУР-то сообщили? Хотя, судя по тому, как они наше шевро ищут, особых надежд не питайте.
Положив трубку, Кружак прошелся по кабинету, усмехнулся и позвонил директору.
— Павел Иванович, хочу сообщить новость. Соседей-пошивочников тоже обворовали. Да нет, что вы, не радуюсь, но, как это говорится, на миру и смерть красна. От сыщиков-то? Нет, ничего пока не слышно, плакали наши первоклассные кожи.
Кража на пошивочной фабрике была совершена так же мастерски, как и на обувной.
— Опять нечистая сила действует, — мрачно пошутил Стежков после осмотра места происшествия.
— Да, умело работают, — согласился Дедковский.
Они стояли на широком выступе цокольного этажа склада, поднятом над землей метра на полтора — до уровня пола товарных вагонов.
Дедковский был задумчив, мрачен и все смотрел и смотрел молча на рельсы. Они пролегали параллельно складу и уходили за забор, ограждающий территорию, а за ним вплетались в сеть находящейся недалеко отсюда Товарной-второй.
Наконец Дедковский поднял на Стежкова глаза:
— Кажется, мы у конца ниточки, лейтенант. Лисьи шкурки увезены в вагонах, вот по этим самым путям. Скажу тебе больше: шевро от соседа, — он показал на фабрику имени 1 Мая, — тоже могло уйти по ним же. Ветка-то одна.
Стежков внимательно посмотрел на Дедковского.
— Мысль новая и оригинальная, товарищ майор. Но... Вагоны по выходе с территории проверяются охраной фабрики. Затем контроль на станции...
— Это уже вопрос организации дела. А поставлено оно у жулья, как мы убедились, довольно тонко.
Утром Стежков был уже на станции Товарная-вторая. Ознакомился с графиком поступления грузов на пошивочную, порядком возврата порожняка, системой контроля. В ту ночь, когда были похищены чернобурки, фабричная ветка приняла двадцать два вагона. Двенадцать — с углем и лесом, они были разгружены ночью же и порожняк возвращен, а десять вагонов дожидались утра, так как там были ткани, ватин, меха — они принимались центральным складом. К десяти утра и эти вагоны ушли с территории.
На сортировочном пункте пояснили, что часть вагонов, разгруженных ночью, пошла на Узловую, часть — в Архангельск на формирование вертушек. Догнать, найти ушедшие вагоны было и невозможно и бессмысленно. Чернобурок в них уже нет. Зато Стежков убедился, что выход порожняка с предприятия почти не контролируется. Что проверять в пустых вагонах? Да, предположение Дедковского, что краденое с пошивочной, а возможно, и с обувной фабрики было отправлено по железнодорожным путям, не лишено оснований.
Когда Стежков, докладывая майору итоги дня, высказал эту мысль, Дедковский невесело улыбнулся:
— Нам осталось немного — установить, кто это сделал.
— Ничего себе — немного! Самое главное.
— Да, именно — самое главное, — согласился майор и сообщил: — Недавно слушатель нашей школы, проходя по Сретенке, заметил, что какой-то молодой человек около магазина «Обувь» предлагал женщинам заготовки туфель черного и коричневого цвета. Слушатель пригласил его в ближайшее отделение милиции на Садовой. Только беда в том, что работники отделения отпустили задержанного, не разобравшись, кто он. Записали лишь фамилию да адресок. А когда хватились и проверили, то оказалось, что ни гражданина Проскурина, ни адреса, который он дал, в Москве не существует. Значит, молодой человек, сбывавший туфли, орудует с липовым паспортом. Вот этим так называемым Проскуриным надо заняться вплотную.
Весь остаток дня ушел у Стежкова на составление словесного портрета неизвестного, благо слушатель школы, который задерживал молодого человека на Сретенке, да и работники отделения запомнили его хорошо. Ночью эти материалы уже были в отделениях.
Утром Стежков вновь отправился на Товарную-вторую. Ему надо было выяснить, постоянный ли состав поездных бригад обслуживает соседние предприятия. Какова система оповещения о прибывших вагонах и готовом к отправке с предприятий порожняке? Да и еще многое надо было узнать. Он сидел у начальника станции и беседовал с ним, когда в кабинет вошла пожилая, но энергичная женщина. Прислушавшись к их разговору, она как-то естественно и просто включилась в него:
— Порядка пока нету, чего тут говорить. При таких-то послаблениях может быть всякое. Был же у нас случай, когда вагон с посудой вместо базы Главторга на мебельную фабрику загнали? А три вагона электроарматуры из Ленинграда? Мотались по веткам, поди, месяц. За пересменкой глядим плохо. Вот, намедни, Бычков и Терехин что удумали? Вышли не в свое дежурство. Весь график нам поломали. А почему? Все из-за своих дружков да подружек на фабриках. Оно, конечно, парни у нас справные и фабричные девки всегда рады с ними побалагурить. Только у нас из-за этого порой целая карусель получается.
Стежков установил, что это «намедни», когда Бычков и Терехин явились на работу вне графика, было одиннадцатое число, то есть именно тот день, когда была совершена кража на пошивочной. Было над чем задуматься...
Утром он подробно рассказывал Дедковскому о разговоре с нарядчицей Товарной-второй. Стали прикидывать, как подробнее узнать, что это за люди — Бычков и Терехин.
Затрещал телефон. Звонил начальник отделения милиции с Юго-запада. Патрульным нарядом задержаны двое подозрительных граждан — молодой человек и женщина. «Парень, кажется, тот, кого вы ищете. Женщина тоже довольно странная и с оригинальной поклажей. Пусть кто-то из МУРа подъедет...»
А дело было так. По Университетскому проспекту шла женщина, катя впереди себя детскую коляску. Обычная картина для московской улицы, и вряд ли кто обратил бы на этот факт особое внимание. Но женщина дефилировала по проспекту уже несколько раз. Прошла от дома № 17 до дома № 31, завернула во двор и обратно к дому № 17. Затем опять тот же маршрут. И еще. И еще. Старший патрульного наряда лейтенант Кравцов, когда женщина в третий раз поравнялась с ним, приветливо улыбнувшись, откозырял:
— Добрый день. Долгонько гуляете-то.
— Да, приходится, маленькому воздух нужен, — торопливо ответила женщина и заспешила по тротуару.
Может быть, на этом бы все и кончилось, но перед выходом из-под арки двора в очередной рейс женщина сторожко огляделась кругом.
Лейтенант, стоя в это время в телефонной будке и говоря с отделением, заметил эти меры предосторожности обладательницы детской коляски. Это удивило и насторожило его.
Выйдя из будки, лейтенант пошел женщине навстречу.
— Может, вы детей у нас на Университетском похищаете? — шутливо поинтересовался он и заглянул в коляску. Ребенка не было видно, пышное голубое одеяло покрывало его с головой.
— Можно посмотреть вашего питомца? — спросил лейтенант.
Женщина торопливо и испуганно ответила:
— Нет, нет. Что вы? Спит малый.
В это время из-под арки двора вышел парень и подошел к лейтенанту и женщине.
— Что, разве гражданка нарушает порядок? Оставьте ее в покое, лейтенант.
Кравцов удивился:
— А при чем здесь вы? Проходите, не вмешивайтесь.
Женщина, видя, что внимание лейтенанта переключилось на парня, попыталась уйти, но Кравцов быстро встал у нее на пути. Глядел он, однако, по-прежнему на парня, лицо которого показалось ему знакомым. «Кто же это? — думал лейтенант. — Удивительно знакомая физиономия». А вокруг них собралось уже несколько любопытных.
Парень возмущался:
— Ну, чего пристал к гражданке? Что она сделала? Это же произвол, лейтенант.
Женщина тоже говорила что-то насчет беззакония. Их поддержал кое-кто из толпы.
Кравцов между тем, наклонившись над коляской, поднял верхнюю кромку одеяла, потом открыл его еще больше. Под одеялом лежал... серый мягкий мешок, связанный крест-накрест белым шпагатом. Из горловины мешка выпирал пушистый черно-серебристый мех.
— Лисьи шкурки. А где же дитя?
Женщина в смятении начала причитать:
— Товарищ лейтенант! Это не моя коляска. Какая-то женщина попросила побыть минуточку возле ее ребенка. Купить молока, говорит, надо. Пошла в магазин и пропала. Вот битый час жду ее, по тротуару хожу, чтобы встретить. Я думала, действительно дитя, а тут шкурки какие-то. — Женщина нервно озиралась по сторонам, плакала. — Я пойду, товарищ начальник. Вы с ней разбирайтесь.
Кравцов остановил ее:
— Нет, нет. Подождем вместе.
Парень, заступавшийся за женщину, стал протискиваться из круга. Кравцов заметил это.
— Вы, гражданин, тоже не уходите.
— Это почему? У меня нет времени.
Но кольцо людей стояло плотно. А с противоположной стороны улицы к толпе спешили два милиционера.
Кравцов сказал женщине:
— Ждать, я думаю, бесполезно. Коляска эта — ваша.
— Откуда это вы взяли? Говорю же вам, гражданка какая-то...
— Ну, хорошо. Разберемся в отделении.
Прохожие, сначала выражавшие сочувствие обладательнице коляски, сейчас возмущались:
— Сколько еще разного жулья!
— Да, есть еще такие вот прохиндейки.
— Спекулянтка, наверное.
— А может, и того хуже, какой-нибудь магазин или склад обворовала.
Дсдковский и Стежков, приехав в отделение, захотели увидеть прежде всего молодого человека. В комнату вошел рослый, хорошо сложенный парень лет двадцати пяти. Уверенная, чуть вразвалку походка, брюки в обтяжку, полузастегнутая рубашка из красно-синей буклированной ткани.
— Чем могу служить, граждане начальники?
— Фамилия, имя, отчество?
— Черненко Борис Игнатьевич.
— А точнее?
— Перед вами, как я вижу, мой паспорт.
— Да, паспорт передо мной. Но две недели назад, когда вас задержали на Сретенке, вы предъявляли другой. На имя Проскурина. Как это понимать?
— Никто меня пока не задерживал. Все это из области фантазии, товарищ майор.
— Значит, ошибка? Ну, что же, возможно и такое. Отложим нашу беседу до приезда товарищей, которые сталкивались с неким Проскуриным. Может, вы просто похожи. Подождите в соседней комнате.
Парень стал упрашивать:
— Товарищ майор, очень прошу, отпустите. По дурости влез я в эту историю. Думал, зря, мол, лейтенант женщину обижает. А оказалось... Откуда я мог знать? У меня, понимаете, братишка из школы вот-вот придет, а ключи от квартиры — вот они. Замерзнет парень на улице. Живем-то мы с ним вдвоем.
— Вдвоем, говорите? А родители?
— Нету таковых.
— Значит, Борис Игнатьевич Черненко?
— Да, именно так.
— Точно?
— Абсолютно.
— Где работаете?
— Строитель. Шестнадцатое стройуправление. Дороги, мосты и прочее.
— Значит, на Сретенке не задерживались?
— Нет, не задерживался.
— Вы это точно помните?
— Абсолютно. Если бы такое было, сказал бы. Я ведь знаю, с вами надо в открытую.
— Да, в открытую лучше, — согласился Дедковский. — Ну что ж, ладно. Подождите немного. Отправим вас домой. Но не исключено, что пригласим, если понадобитесь
— Пожалуйста, в любое время. Но, откровенно говоря, причин не вижу, ибо никаких грехов за мной нет. — И парень вышел из комнаты.
— Зачем вы его отпустили? Почему? Ведь похож же, ну очень похож, — недоумевали Стежков и начальник отделения.
— Вполне возможно, — согласился Дедковский. — Но ведь братишка замерзнет.
— А вы в это поверили? Ну, знаете... — Стежков даже поперхнулся от удивления.
Майор улыбнулся:
— Подожди горячиться, лейтенант. От того, что Проскурин-Черненко сейчас окажется в камере, проку будет мало. Что мы ему предъявим? Похож на Проскурина? Но он будет настаивать, что сходство случайное. Что продавал две пары заготовок на Сретенке? Заявит, что не продавал и знать ничего не знает. Заступался за обладательницу коляски? Но что же тут такого? Он же объяснил: «Заступался, пока не знал, кто она...»
— Не знаю, знакомы ли они, но разговор между ними был какой-то чудной. Что-то такое о папаше, о шашлыке по-карски... И шипела на него дамочка, что не помог.
— Папаша? Шашлык по-карски? — Дедковский насторожился. — Вот это уже интересно. Ну-ка, расскажите подробнее. — И, выслушав начальника отделения, попросил: — Пусть кто-то из ваших ребят отвезет Черненко домой. А перед этим зайдет ко мне. Потом мы займемся дамой...
Женщина вошла в комнату не так уверенно и смело, как Черненко. Она была явно растеряна, нервно перебирала в руках цветной шарф. Представилась с натянутой улыбкой:
— Клавдия Антоновна Муравицкая.
— Садитесь, Клавдия Антоновна. Расскажите, что это за история с вами случилась? Почему в коляске вместо мальчика или девочки вдруг оказался тюк с лисьими шкурками?
— Да не знаю я ничего, гражданин начальник. Иду по улице, какая-то женщина остановила меня и просит: «Постой минуточку у коляски, в магазин за молоком забегу». Ну, как тут не помочь? Остановилась, качаю помаленьку коляску-то. А женщины все нет и нет. Девять минут нет, двадцать нет. Полчаса прошло. Я и давай ходить по тротуару, может, думаю, встречу, может, в другой магазин она подалась. А тут товарищ лейтенант... Вот и все.
— Вот что, Клавдия Антоновна. Все это неубедительно. Мы задерживаем вас. Подумайте. Вы должны рассказать все. Имейте в виду, что ложь никого в таких делах не спасала.
— Но я же вам все-все рассказала. Все, как есть.
— Скажите, пожалуйста, в каком ресторане сегодня встреча?
— Какая встреча? О чем вы, товарищ майор? Я ничего, ничегошеньки не знаю. И не понимаю даже, о чем вы спрашиваете.
— Не хотите говорить, ну что ж... Установим без вас.
Вскоре после того, как увели Муравицкую, вернулся сержант, отвозивший Черненко. Он доложил, что, как и говорил Черненко, пацан лет десяти ждал его на улице. Они зашли в магазин, купили хлеб, колбасу, кефир и отправились домой. Только...
— Что только?
— В квартире, куда они вошли, никакого Черненко, как и Проскурина, не числится. Там живут граждане Донские и Тепляковы.
— Спасибо, сержант. Факт важный. А адресок-то точный?
— Точный, товарищ майор.
— Что ж, наметим ближайшие меры. Вам, Стежков, вместе с группой наших товарищей из МУРа, разгадать загадку с «шашлыком по-карски». Думаю, что это один из московских ресторанов. Есть такая повадка среди некоторых наших подопечных именовать рестораны и кафе по названиям их фирменных блюд. «Бастурма», например, это на их языке ресторан «Арагви», «На ребрышке» — это «Баку», «Трепанги» — ресторан «Пекин». Ну и так далее. А вот какое заведение специализируется на шашлыках по-карски — убей, не знаю. А узнать надо. Думаю, что Черненко обязательно подастся туда. Ему есть о чем рассказать приятелям, и ваша задача, Стежков, не упустить их из виду.
— А может, Муравицкая имела в виду что-то другое? — усомнился начальник отделения.
— Может быть, я и ошибся. Но все же, думаю, разговор следует понимать так: «Сегодня наши гуртуются в таком-то ресторане. Дай знать, что завалились... Пусть предупредят «папашу». И они, конечно, постараются это сделать, и немедленно. Потом кое-кто, возможно, будет пытаться сменить свои адреса. Это тоже надо иметь в виду. Одним словом, лейтенант Стежков, перед вами несколько уравнений и все со многими неизвестными. Действуйте. Поезжайте на Петровку и предпринимайте все, что нужно.
— Товарищ майор, а если Черненко сейчас забьет тревогу? Предупредит, чтобы в ресторан не являлись?
— Не думаю. Он ведь уверен, что его мы ни в чем не заподозрили. А кроме того, его связи отныне мы будем знать.
Клавдия Муравицкая жила в небольшой комнате нового многоэтажного дома. Соседи по квартире рассказали, что переехала она сюда недавно. Женщина смирная. Правда, бывают у нее иногда гости, поздненько засиживаются, но приходится мириться, дело ведь молодое.
В детских яслях, где работала Муравицкая, отзывы о ней дали тоже вполне положительные:
— Муравицкая? Завхоз-то наш? Недавно она у нас, но работает старательно.
Когда же в кладовой обнаружили шесть туго связанных тюков с лисьими шкурками, заведующая удивилась до крайности:
— Какие-то лисы? Почему здесь, у нас?
— Действительно странно, — в тон ей ответил Дедковский.
Предстояло узнать, куда возила Муравицкая меха, так оригинально используя «детский пассажирский транспорт». Сама она вела себя как оскорбленная добродетель, отвечать на вопросы отказывалась, повторяла свою старую версию о случайно встреченной женщине.
Из бесед с соседями по квартире и с работниками яслей было установлено, что есть у Муравицкой подруга по имени Аня. Работает где? В каком-то из здешних магазинов. Через два дня приятельница Муравицкой была установлена. Это была Анна Прядова из комиссионного магазина № 26, находящегося на соседней улице.
— Где прячу лисы? Какие-такие лисы? Ничего я не знаю.
— Нам известно, что гражданка Муравицкая перевезла к вам несколько тюков с лисьими шкурками.
— Нет, нет, не путайте меня в какие-то темные дела.
— Боюсь, что вы уже влезли в них. Придется делать у вас обыск. И если найдем эти самые лисьи шкурки... не обессудьте. Будете отвечать в одной компании со своей подругой.
— А почему это я должна отвечать? Попросила она меня подержать у себя кое-что из ее вещей, я и согласилась. Живу-то я в собственном домишке, места у меня много. Три или четыре свертка привезла вчера, а потом куда-то запропастилась, ни слуху ни духу. Теперь-то я понимаю, где она. Но я тут ни при чем.
В сарае за развалом березовых дров лежали тюки со шкурками. Прядова, провожая оперативных сотрудников, сыпала проклятиями в адрес разных жуликов и проходимцев, которых давно пора, как мусор, вымести из нашей жизни.
Явившись в ресторан, лейтенант Стежков решил еще раз проверить, по адресу ли прибыл. Он подошел к метрдотелю и вежливо осведомился:
— Будьте добры сказать, шашлычок по-карски у вас бывает?
Метрдотель, важный, упитанный мужчина с плавными, медлительными движениями, оглядев посетителя с ног до головы, снисходительно ответил:
— Если вы хотите скушать настоящий шашлык по-карски, а не дребедень какую-нибудь, то только здесь. В Москве лишь один человек может готовить их на недосягаемом уровне — это Карл Феоктистович Калюто. А он работает у нас. Остальные ресторации лишь пыжатся, но... не могут. Нет, не могут.
— Значит, настоящие любители могут получить это чудесное кушанье только здесь?
— Я вам, кажется, объяснил довольно всеобъемлюще, — ответствовал метрдотель и величественно поплыл по залу.
Стежков устроился за столом в углу. Весь зал был перед ним. Ждать пришлось недолго. Два парня чуть ленивой, вальяжной походкой прошли по залу и сели напротив стола Стежкова. Лейтенант незаметно рассматривал их. Парни как парни. Одеты обычно и выглядят обычно. На первый взгляд — не отличишь от остальных посетителей. Но что-то в них было бросавшееся в глаза. Что же? Стежков задумался. Да, пожалуй, вот эта подчеркнутая независимость, снисходительный взгляд по сторонам, этакая барственно-вольная посадка в кресле. Люди, часто и много бывающие в ресторанах, держатся иначе, проще, незаметнее. Для них это дело обычное. А тут этакое самоутверждение в новой и пока еще необычной среде. Дескать, и мы можем... Захотели и пришли и еще придем. Можем!..
Парень с гладко причесанными и блестящими вороненым отливом волосами щелкнул пальцами и небрежно позвал официанта. Тот укоризненно поглядел на него, но молча выслушал заказ. Вернулся с двумя полстаканами желтоватого напитка и тарелкой льда. Чернявый стал колдовать над стаканами, а его напарник в куртке под какой-то черно-серый мех, водя пальцем по меню, заказывал ужин.
Стежкову даже не надо было вытаскивать фотографии из кармана. Это были Бычков и Терехин с Товарной-второй. Их он уже знал хорошо, хотя и не беседовал лично. Дедковский не советовал спешить.
— Понимаешь, лейтенант, пока нет в руках веских доказательств, говорить с подозреваемым в большинстве случаев бесполезно. Рассчитывать на признание жуликов — дело пустое. Такое желание у людей этой категории появляется, как правило, лишь под воздействием неопровержимых улик.
— Это, товарищ майор, верно лишь в отношении закоренелых преступников. А эти — начинающие.
— Хороши начинающие, если подозреваются в таких хищениях. Нет, это ребята из молодых, да ранние. Голыми руками их не возьмешь.
Вот почему со своими «знакомыми» лейтенант Стежков пока не поговорил, хотя знал их уже неплохо. А вот если сегодня придет к ним некто Черненко, то будет совсем все ясно. А прийти должен. Предупредить-то их он обязан.
Тот, кого ждали парни, да и Стежков тоже, пришел, Но не захотел появляться в зале. Прислал величественного метрдотеля. Парни, однако, уже подвыпили, на столе у них стояла закуска, источающая дразнящий запах, и выходить они не захотели. Тогда Черненко торопливо подошел к столу. Сел. Оглядевшись по сторонам, сказал что-то. Парни отрицательно закачали головами, налили ему полфужера коньяку, заставили выпить. Он выпил, стал торопливо есть и все говорил, говорил возбужденно, нервно, напористо.
Трудно сказать, сумел ли бы он убедить упрямых приятелей, если бы в зале не появился плотный лысоватый человек. Он вышел из-за штор одного из кабинетов, оглядел зал и, как будто не спеша, направился к столу, за которым сидела троица. Черненко вскочил, что-то начал торопливо объяснять, но лысоватый задерживаться не стал, бросил ему в ответ несколько слов и той же размеренной походкой направился к выходу. Парни поспешили за ним.
Стежков не видел этого человека в лицо и лихорадочно думал: «Кто же это?» В походке, в посадке головы, в крутой покатости плеч этого человека было что-то знакомое. И только когда тот повернулся от двери, чтобы убедиться, идут ли за ним парни, Стежков узнал его: это был Кружак.
Стежков вышел в вестибюль вслед за ними. Сквозь стеклянные лопасти крутящейся двери он увидел, что Кружак стоит в стороне от входа в ресторан и что-то энергично говорит окружавшим его парням. Совещание шло недолго. Через минуту от ресторана стремительно уходили три таксомотора.
Две серые «Волги» стремительно неслись по Минскому шоссе. Вот Кунцево, Переделкино, еще два или три пригородных поселка. Наконец они повернули направо и через полчаса остановились около глухого высокого забора. За ним темнела приземистая дача. Приезжим долго никто не открывал, давился в неистовой злобе сторожевой пес. Наконец в доме замельтешил свет и скоро прогромыхали запоры.
...В одной из комнат дачи Отара Давыдовича Сумадзе слышались глухие взволнованные голоса.
Приехавшие передали приказ «папаши» — к утру все перевезти в другое место. Сумадзе не соглашался.
— Зачем? Почему спешка? У меня все предусмотрено. День — два, и товар отправим.
— Арестована Муравицкая. Может быть всякое...
— Что она знает, Муравицкая? Да ничего. Не надо суматохи. Только усложним дело. В спешке-то не все предусмотришь.
Его убеждали вновь и вновь, но старик стоял на своем.
Когда раздалась трель электрического звонка от калитки, все удивились: что, уже вернулись машины? Велено ведь позже?
К калитке подошел Черненко.
— Вы, ребята? — спросил он. — Ждите, скоро выйдем.
— Да нет, это не те ребята. Открывайте, уголовный розыск.
Черненко кинулся обратно на дачу. С побелевшим лицом, задыхаясь от испуга, он сообщил:
— Там, там... МУР.
Разом все повскакали со своих мест.
— Вы привезли их с собой, сопляки! — набросился Сумадзе на парней.
Выяснять отношения, однако, было поздно, у калитки стояла оперативная группа со служебно-розыскной собакой и вокруг дачи ходили люди в штатском.
Сумадзе торопливо прошипел:
— Вы — мои гости. Зашли к дочери. Не знали, что она в отъезде. И все. Поняли? И молчать. Всем молчать. Ничего не знаем. А найти они у меня ничего не найдут.
Слова его действительно как будто сбывались. Обыск шел уже часа два, но ничего пока не дал. Все комнаты, чердак, кладовки дачи были осмотрены, подполье обследовано дважды, но ничего, что интересовало муровцев, не было. Ни одного лоскутка кожи, ни одного сомнительного куска меха. Котиковая шуба? Жены. Соболья накидка? Тоже ее. Еще каракулевая шуба? Дочкина же это, дочкина.
...Майор в задумчивости стоял около летней веранды и жадно курил сигарету. Подошел Стежков.
— В чем же дело, товарищ майор? Может, их хаза в другом месте?
— Вероятнее всего — здесь. Искать надо, искать.
Стежков отошел от майора и, круто поворачивая на тропинку, ведущую к огороду, задел ногой железную бочку. Таких бочек на территории дачи стояло пять штук. Лейтенант прошел уже дальше, чертыхаясь на хозяев-куркулей, которые так лелеют свое огородно-садовое хозяйство. Прошел и остановился. Вновь вернулся к бочке, легонько носком ботинка пнул ее. Раздался негулкий, но чуть звенящий звук... Почему такое? Она ведь с водой? Стукнул ладонью по боку верхнего звена. Вот здесь понятно, звук короткий, быстро глохнущий.
Стежков позвал Дедковского.
— Подозрительны мне эти бочки. Разрешите, опрокину одну?
— А в чем дело?
— Слушайте, — и Стежков повторил свой опыт.
— Действительно, что-то не так. А ну-ка, перевернем.
От крыльца к ним спешил хозяин, истошно крича о том, что нельзя этого делать. «Воду для полива нам приходится носить из соседнего водоема, а это нелегко, надо уважать людской труд».
Дедковский и Стежков, не обращая на него внимания, тщательно осматривали бочку. Стежков разыскал какую-то деревянную планку и резко опустил ее в воду. Планка стукнулась о металл где-то в середине бочки.
— Двойное дно. Факт, — он опрокинул бочку.
Посудина была сделана мастерски. Дно, которым она ставилась на землю, прикрывалось точно подогнанным металлическим кругом, покрытым черной, смолистой мастикой. Под мастикой обнаружилось кольцо. Стежков дернул его, и металлический круг вышел из пазов. Там была вторая крышка, плотно прижатая к стенкам тонкими распорными пружинами. Сняли и эту крышку. Всю емкость нижнего звена бочки занимали... аккуратно свернутые хромовые кожи.
Дедковский велел позвать сотрудников, производящих осмотр дачи. Началось вскрытие остальных четырех бочек. Еще в двух из них были опять-таки кожи, а в остальных двух — тюки с лисьими шкурками...
— Отар Давыдович, мой вам совет, расскажите сами, где и что лежит. Иначе и нам работу затрудняете, и своему ранчо вред наносите. Будем вынуждены разобрать и перекопать все...
— Можете делать что угодно, но больше ничего нет. А по кожам и шкуркам я дам исчерпывающее объяснение.
— Насколько оно будет исчерпывающим — посмотрим. Обыск начинаем вновь...
Время близилось уже к полудню, а обследование все еще продолжалось. Дедковский прошел в самый конец сада, где двое сотрудников уголовного розыска вынимали землю между внешним забором и сараем.
— Как доберетесь до заднего угла сарая, так идите вглубь, может, придется копать метра на два, на три, — сказал им Дедковский.
— В том-то и дело, товарищ майор, что до этого самого угла еще далековато. И надо же такой сараище отгрохать. Роту солдат поселить можно.
Дедковский посмотрел на молоденького, веснушчатого милиционера, на сарай, о котором шла речь, и торопливо пошел к его дверям. Догадка подтвердилась довольно быстро. Обстроенный со стороны территории дачи какими-то кладовками, душем, санузлом, а с двух внешних сторон закрытый забором и заросший малинником, крапивой и еще какими-то дикими кустами, сарай не просматривался на всю глубину. Сейчас же, когда Дедковский после разговора с милиционером вошел внутрь, ему стало все ясно. Он прошел к задней стене и стал искать в ней дверь. Она оказалась не в задней, а в левой боковой стенке, была имитирована под старые доски, будто наложенные стопкой у стены. Дедковский попробовал открыть. Не удалось. Видимо, здесь был какой-то секрет. Он велел позвать Сумадзе.
— Сведите нас, пожалуйста, в эту обитель. Интересно знать, что там?
— Ну и нюх же у вас, майор, — прошипел Сумадзе.
Делать, однако, ему ничего не оставалось, и он открыл дверь. Привычно нащупал в темноте выключатель...
Они оказались в просторном помещении без окон. Здесь стоял столярный верстак, висели две станковые пилы, лежал еще кое-какой инструмент. Около внутренней стены стояло несколько высоких плоских ящиков, по форме напоминающих пианино. Дедковский подошел к ним. «Верх», «Низ», «Не кантовать», — прочел он нанесенные черными печатными буквами надписи.
— Так вы что же, и музыкальными инструментами промышляете?
— Нет, — глухо ответил Сумадзе. — Музыка здесь ни при чем. Это просто упаковка.
Когда ящики вскрыли, в трех из них оказались кожи, а в одном все те же лисьи шкурки.
— Зачем же такая своеобразная тара? — с недоумением спросил старший опергруппы.
— Наивный вопрос, — удивился Сумадзе. — Везут аккуратно, не кидают и не бросают. Сохранность гарантируется. А вы спрашиваете — зачем?
— Ну, может, на сегодня хватит? — устало садясь на огромный чурбан около сарая, проговорил Стежков. — У меня голова кружится от всех этих тайн и сюрпризов.
— Многовато их, это верно, — согласился майор. — Расскажи — не поверят! Но тайны кое-какие здесь еще остались, я уверен в этом. И все же на сегодня надо кончать, иначе нас самих товарищи с Петровки разыскивать начнут...
Дедковский доложил полковнику Каныгину о событиях, происшедших за последние несколько дней.
— Неотложным считаю задержание Кружака, заместителя директора фабрики имени 1 Мая, — заключил он свой доклад. — Он — организатор всей этой компании. Затем необходимо срочное этапирование в Москву из колонии Бугровой.
Каныгин в раздумье ответил:
— Возможно, вы и правы. Возможно... И все-таки... Какие есть доказательства вины Кружака? То, что он якшался с этими парнями в ресторане? Скажет, что случайно встретил. И все.
— Я вам добуду не одно, а несколько доказательств, но мне надо говорить с ним. Прямо и без обиняков.
— А зачем так спешить с Бугровой? Допустим, найдете вы тех, кто украл кожи. Ну и что? Халатность-то с ее стороны все равно была.
— Нет, не было.
— Ну, батенька, вы объективность теряете. Суд же был, это помнить надо.
— Бугрова не виновата. Но сейчас не о том речь. Она нужна нам для следствия.
— Вот что, майор, пока не будет явных доказательств, задерживать Кружака не разрешаю. Этапирование Бугровой в Москву считаю преждевременным.
Дедковский понял, что его строптивость не забыта.
Был один путь быстрого развертывания дела: признание Сумадзе и его сподручных и, как следствие, разоблачение Кружака. Однако и Сумадзе, и парни, и Муравицкая пока плетут ерунду. Они пока на что-то надеются. Видимо, на Кружака. Конечно, зря надеются, но утопающий, как известно, хватается и за соломинку.
Дедковский вновь вызывает на допрос Сумадзе.
— Отар Давыдович, поговорим серьезно?
— Поговорим, гражданин майор.
— Надеюсь, вы понимаете, что мы не столь наивны, чтобы верить вашим версиям?
— Дело ваше, гражданин майор, но я рассказал все. Как на духу.
— Ну, что вы валяете дурака? Ездили по магазинам... Я понимаю, в магазинах можно купить пять, ну десять штук. Но полтысячи?..
— Чернобурка вышла из моды. Ее везде сколько угодно.
— Тогда какой же был смысл покупать?
— Мода — не молния. Ослепляет не всех сразу. Кое-где лисичек еще жалуют.
— Значит, пользуетесь нерасторопностью наших торговых работников?
— Это у них-таки есть.
— Ну, что ж, Отар Давыдович, констатируем как факт вашу неискренность и нежелание чистосердечно рассказать следствию о своих преступных деяниях. А вам, как человеку опытному, должно быть известно, что это не шутка.
— Я это понимаю. И заявляю вам со всей искренностью. Лисьи шкурки купил в московских магазинах. Шевро — у Шамшина и Бугровой.
Дедковский откинулся на стуле.
— Отар Давыдович, креста на вас нет. Шамшин на том свете, Бугрова — в тюрьме. А вы их еще и черните?
— И однако, это так, гражданин майор.
— Ну, что ж, тогда рассказывайте все подробно.
— Когда я работал в ателье на Семеновской, пришла женщина и спросила, не куплю ли я кожи. Сначала я не соглашался, но она очень просила. Купил пять штук. В следующий раз женщина пришла с полным высоким стариком. Тот тоже принес шевро. А месяца через два они предложили большую партию. Сначала это меня насторожило, но посетители шли на уступки, дело оказалось выгодным. Женщина и старик тоже не оказались в накладе, получили по десять тысяч. Вот и все.
— Ну что ж, Сумадзе, все, что вы рассказали, записано. Прочтите и распишитесь. Но должен вам заметить, что к своим преступлениям вы прибавляете еще одно: клевету.
Сумадзе отодвинул от себя листы допроса:
— Я еще подумаю.
— Подумайте. Это иногда полезно даже таким, как вы.
— А оскорблять меня, между прочим, вы не имеете права.
— А разве я вас оскорбил?
— Безусловно.
— Вот вы оскорбили двух, как я уверен, честных людей. И ничего. У вас даже ни один нерв не дрогнул. Да что там оскорбили? Вы — один из тех, кто виновен в том, что эти люди оказались там, где находятся. — Дедковский с трудом поборол приступ гнева и неприязни к Сумадзе и продолжал допрос. — Есть у меня к вам один, если можно так выразиться, частный вопрос. Среди ваших бумаг была обнаружена копия чека на пять тысяч рублей за сапфировые серьги и брошь...
— Была такая покупка.
— Дорогой подарок, не правда ли?
Сумадзе вздохнул, опустив глаза:
— Дело это сугубо личное, интимное, и я очень просил бы...
— На этот вопрос, однако, ответьте: серьги и брошь покупали вы?
— Да, я. И вручал... кому считал нужным. Как и у каждого человека, у меня тоже есть слабости.
— Но актриса Вольская — обладательница этих драгоценностей — утверждает, что получила этот подарок... от гражданина Кружака. Вас же она... вообще не знает. Как вы все это объясните?
Сумадзе поднял голову, долго молча смотрел на Дедковского и наконец хрипло проговорил:
— Я устал. Прошу сделать перерыв в допросе...
— Сначала ответьте: вы знакомы с гражданином Кружаком?
Сумадзе нехотя выдавил:
— Да, знаком.
— Ну вот, теперь сделаем перерыв.
Уже несколько дней никого не вызывали на допросы. Дедковский, Стежков и другие работники опергруппы усиленно проверяли, уточняли все, что стало известно по делу, но требовало деталей, фактов, обоснований. Экспертиза подтвердила, что шевро, обнаруженное у Сумадзе, именно из той партии, что поступила на фабрику 1 Мая. Лисьи шкурки — не из магазинов, а со складов пошивочной фабрики. Изучались и действующие лица этой истории.
Поэтому, когда Дедковский распорядился привести наконец Отара Давыдовича, тот начал с претензий:
— Почему так долго меня не вызывали? Несмотря на мои настойчивые требования...
— Понимаете, Отар Давыдович, честно говорить вы не хотите, приходится все проверять да уточнять. Вот и не получается со временем. Вы что-то хотели сообщить?
— Я хочу дать чистосердечные показания.
— Пожалуйста. И начинайте вот с чего: кто стоит во главе вашей группы? То, что вы звено важное, — это нам ясно, но кто «папаша»?
— Я собираюсь рассказать о своей жизни, своих ошибках и заблуждениях.
— Очень хорошо. Но имейте в виду, что морочить голову нам не надо. Мы вас уже знаем. Приговоры Тбилисского суда за махинации с валютой; народного суда города Нахичевани — по тем же статьям; третий приговор из Ростова за спекуляцию и, наконец, решение высшей, судебной инстанции о вашем помиловании, учитывая чистосердечное раскаяние и желание искупить вину честным трудом, у нас имеются. Так что советую при жизнеописании меньше фантазировать, больше придерживаться фактов.
— После вашего вступления я должен подумать еще.
Долго оперативные работники ломали голову над загадками Бориса Черненко-Проскурина. И оказалось, что он не Проскурин и не Черненко, а Нахапетов, и не Борис, а Яков. В московские края приехал по отбытии пятилетнего срока за воровство и грабежи. Сначала работал в Мостоотряде под Москвой, потом оказался в стройуправлении № 16.
До поры до времени вел себя аккуратно. Но, когда управлению были поручены некоторые строительные работы на фабрике имени 1 Мая, старые наклонности проявились вновь.
Паспортов у Нахапетова оказалось несколько, на имя Проскурина и Черненко в том числе. На квартире у его приятеля Теплякова, жившего с младшим братишкой, которого Нахапетов частенько выдавал за своего брата, были обнаружены искусно сделанные три сотни самых разнообразных ключей. Среди них, отдельно связанные — от склада закройного цеха. На них имелись четкие и ясные отпечатки пальцев владельца.
... — Итак, гражданин Нахапетов.
— Черненко я.
— Нет, не Черненко и не Проскурин, а Нахапетов. Имеем к вам несколько вопросов. Биографию не надо, знаем. Разные версии тоже не требуются — слышали. Будем говорить по существу. Ясно? Кому принадлежит мысль о хищении кож — вам или Кружаку?
Нахапетов криво усмехнулся:
— На бога взять хотите? Никакого Кружака не знаю.
— Ну-ну, Нахапетов. Я ведь вас предупреждал, что вести себя надо серьезно. Вы забываете, что у нас здесь Сумадзе, Бычков, Терехин, Муравицкая. Забываете и то, что вас взяли на даче у Сумадзе...
— И все-таки я здесь ни при чем.
Дедковский выложил на стол связки ключей, изъятые в квартире Теплякова:
— Узнаете?
— А чего тут узнавать? Ключи и ключи.
— Не просто ключи, а выточенные вами. А вот этими вы отпирали склад закройного цеха. Об этом между прочим свидетельствуют и оттиски ваших пальцев на ключах. Вот заключение экспертизы.
— Ловко, ничего не скажешь! — почти восхищенно проговорил Нахапетов. — А вы, оказывается, того, не лыком шиты.
— Спасибо за комплимент. Но вернемся к нашему вопросу: кто инициатор операции? Кто руководитель?
— Так вы, как мне кажется, все знаете. Зачем же воду в ступе толочь?
— Отвечайте на вопросы. Иначе разговор отложим. Дел у нас и без этого много.
— Но я не понимаю, какая разница, кто предложил, кто инициатор? Допустим — я.
— Хорошо, допустим. Откуда вы узнали, что кожи прибыли? И именно на этот склад?
— Ну, слышал.
— От кого? Где? Когда?
— Не помню.
— В ночь кражи состав из десяти порожних вагонов был задержан отправкой на станцию. Это было сделано для того, чтобы использовать задний вагон для погрузки кож. Как вам удалось задержать вагоны? Ведь диспетчерская вам вроде не подчинена?
Нахапетов молчал.
— Вот видите. У лжи всегда короткие ноги. Не надо брать на себя лишнего. У вас и своих грехов достаточно. А теперь рассказывайте.
— Вы, может, забыли про меня? — налетела Муравицкая на лейтенанта Стежкова.
— Нет, как видите, не забыли. Вопросы у нас те же, что и на первом допросе. Какие обязанности выполняли в воровской шайке? Кто возглавлял вашу группу?
Муравицкая замахала руками:
— Подождите, подождите. Я ведь не профессор какой-нибудь, чтобы так вот сразу все уразуметь... Ни в какой такой шайке я не состою. Я сама по себе.
— Откуда же меха? Может, это вы ограбили фабрику?
— Ну, что вы говорите такое? Черненко предложил мне реализовать их, эти шкуры. Мой дивиденд — десять рублей со штуки, на полу они не валяются. Я человек небогатый. Вот и все.
— Не все и не так, Муравицкая. Привез-то их вам Черненко, но не от себя, а от гражданина Кружака. И не по десять рублей за штуку ваш дивиденд, а сколько сумеете взять... Теперь расскажите о продаже туфель.
— Ну, это когда было? Весной. Он же — Черненко — принес. Пять пар.
— Один раз приносил?
— Один.
— Нет, не один.
— Ах да, еще было. Тоже, кажется, пять пар.
— А откуда вы знаете Черненко-Проскурина-Нахапетова?
— Этих я не знаю. Только Черненко...
— Это одно и то же лицо. Откуда же его знаете?
— Ну, знаю, и все.
— Вы продолжаете упорствовать, Муравицкая. А ведь хотели говорить правду.
— А я правду и говорю.
— Так откуда вы знаете Черненко?
— Один человек как-то прислал его. Вот и познакомились.
— А кто этот человек?
— Это мое личное дело. Прошу его не касаться.
— Можем, конечно, и не касаться ваших сугубо личных дел. Но прислал вам его Федор Исаич Кружак. Так ведь?
Муравицкая опустила голову.
Дедковский позвонил Стежкову и попросил зайти. Когда тот появился, он несколько торжественно произнес:
— Ну что ж, лейтенант Стежков, пойдемте к «папаше» — Федору Исаичу Кружаку. Вы готовы?
— Если можно, через, час-два, мои железнодорожники разговорились.
— Что-нибудь новое?
— Да нет, детали уточняем.
— Уточняйте, но в девятнадцать ноль-ноль двинемся.
Когда Дедковский и Стежков вошли к Кружаку, он побледнел, сердце у него екнуло, опустилось куда-то вниз, и он вдруг почувствовал, как по всему телу отдались его глухие, лихорадочно-торопливые удары.
Весь этот месяц, с тех пор как арестовали Сумадзе, Муравицкую, Черненко-Нахапетова и парней с Товарной-второй, Кружак не находил себе места. Он понимал, что развязка неизбежно приближается, и каждый день, и на работе и дома, ждал то ли звонка, то ли вызова, то ли просто визита людей из МУРа. Он не мог работать; ел, не видя, что ест; засыпал только после принятия удвоенных, а то и утроенных доз снотворного. Бывало, что он тешил себя: «В сущности, что они мне могут предъявить? До этих самых кож и лисьих шкурок я даже не дотрагивался.
Разговор с Черненко? Но я откажусь, и все. Мало ли что может придумать какой-то там прощелыга. Деньги, что брал у Сумадзе? Но расписок-то моих у него нет».
Однако мысли эти перестали успокаивать после того, как он встретился с Еленой Вольской. Всегда нежно и ласково встречавшая своего «толстячка», на этот раз она была обеспокоена и насторожена. А то, что сказала, будто острым ножом прошло по сердцу Кружака, наполнило гнетущей и уже не уходящей тревогой и страхом.
— Федюнчик, меня приглашали на Петровку. Спрашивали про серьги и брошь, что ты мне подарил. И про какого-то Сумадзе допытывались. Я сказала, что никакого Сумадзе не знаю. Что подарок этот твой...
Теперь Кружак окончательно понял, что встречи с муровцами ему не миновать и надо приводить в исполнение давно задуманное.
Документы на такой случай у него были уже заготовлены. Адрес у Сумадзе он взял тоже загодя. В Алазанской долине, на отрогах гор есть небольшое селеньице...
Федор Исаич застегивал туго набитый портфель, когда в комнату вошла жена.
— Ну, уложила чемодан? — не поднимая головы, спросил он.
— Федор, ты что-то скрываешь от меня. В командировки так не собираются. — Жена заплакала.
— Не канючь. Там кто-то звонит. Иди посмотри.
Через полминуты жена заглянула в полуоткрытую дверь:
— Там к тебе какие-то незнакомые мужчины.
В комнату входили Дедковский и Стежков.
— А, наши пинкертоны пожаловали, — деланно улыбаясь, проговорил Кружак. — Чем могу служить? Как деда на фронте борьбы с преступностью?
Федор Исаич бодрился, а у самого лихорадочно билась мысль: «Опоздал, опоздал...»
— Федор Исаич, — деловито и буднично обратился к нему Дедковский. — Нам надо поговорить. И обстоятельно.
— Пожалуйста, с удовольствием.
— Удовольствия не обещаю. Разговор будет идти о воровской группе, которую вы возглавляете... Мы надеемся на ваш здравый смысл и реальное понимание вещей. Для скорейшего и наиболее точного расследования дела было бы очень желательно ваше искреннее признание и подробный рассказ о всех деталях и перипетиях этой затянувшейся истории.
Кружак огляделся по сторонам, будто хотел удостовериться, не слушает ли этот разговор еще кто-то, и глухо, хрипло отвечал:
— Но позвольте, вы мне предъявляете тяжкое обвинение. Его надо доказать. Нельзя, знаете, так вот...
Дедковский укоризненно посмотрел на Кружака:
— Неужели вы думаете, что мы говорим это без доказательств?
— Тогда предъявите.
— Предъявим, обязательно предъявим. Но хочу еще раз посоветовать: вертеться, как вьюн на сковородке, это, так сказать, удел рядовых мошенников. Надо не усугублять дело, а стараться помочь следствию. Это единственный разумный для вас путь.
— Хотите воздействовать на мою психику? На сознательность бьете? Не выйдет, майор. Каждый должен драться за себя, и я не такой дурак, чтобы добровольно лезть в силки, которые вы мне расставляете. Вы хотите навязать мне руководство какой-то группой? Не знаю я никакой группы. Не имею никакого отношения к такого рода делам. Если у вас есть какие-то доказательства моих так называемых преступлений, предъявляйте мне их официально, в точном соответствии с уголовно-процессуальным кодексом.
Дедковский встал с кресла, с сожалением посмотрел на Кружака:
— Я думал, вы умеете мыслить здраво. — И сухим, официальным голосом объявил: — Гражданин Кружак. Вот постановление на обыск в вашей квартире. Постановление на ваш арест также имеется. Вы поедете с нами. Будьте любезны, ознакомьтесь с обоими документами...
Кружак сразу весь сник, обмяк. Наигранная бодрость оставила его. Он запричитал:
— Но я хотел только сказать, заявить, что невиновен. Объяснить хотел... Вы должны выслушать.
— Обязательно выслушаем. Самым внимательным образом. Сейчас же займемся другим. Лейтенант Стежков, позовите понятых и приступайте к обыску.
Странно жили люди в этой квартире. И Стежков, производя обыск, не переставал удивляться этому.
Тесно, почти вплотную друг к другу стояла мебель: огромный платяной зеркальный шкаф сросся с модерновой полкой, а та, в свою очередь, впритык соприкасалась с вычурной пузатой горкой, битком набитой фужерами, бокалами, рюмками, замысловатыми вазами из хрусталя разных цветов и оттенков. На нижних полках белел фарфор сервизов.
Большой, красного дерева стол, массивные стулья вокруг него, еще какие-то два столика поменьше так близко подступали друг к другу, что пройти между ними можно было с большим трудом, осторожно протискиваясь боком.
Здесь же у стен стояли диван и широкая тахта, покрытая со стены до пола турецким ковром. Другой громадный ковер с причудливыми едкими цветами висел на противоположной стене. И еще какие-то коврики, дорожки, портьеры, шторы, сюзане почти сплошь завешивали стены, драпировали двери, окна, устилали пол. Лишь потолок в комнате выделялся светлым и более или менее свободным пятном.
Такое же нагромождение случайных, ненужных, но дорогих вещей было и в битком набитых шкафах, гардеробах, кладовых.
Шубы, платья, костюмы, сшитые впрок, почти ненадеванные, старились здесь, на вешалках, быстрее, чем изнашивались.
Казалось, в квартире нечем было дышать, домашняя утварь сжирала воздух.
Федор Кружак давно привык жить на широкую ногу. Даже в трудные военные и послевоенные годы он, тогда еще молодой снабженец, не отказывал себе ни в чем. А чтобы соседи ничего не заподозрили, супруга разбирала, сушила его и свое барахло по ночам. По ночам же варила куриные бульоны мужу, чтобы люди не узнали, что Кружаки живут не по средствам. Тогда ведь курица была роскошью даже для академика.
Когда же Кружаку дали отдельную квартиру, пузатые шкафы, кладовки, горки принимали в свои чрева все новое и новое барахло.
А потом у Федора Кружака появились и другие потребности... Седина в голову, бес в ребро... Денег стало требоваться еще больше. Давно уже набивший руку на темных делах, он теперь не гнушался ничем. Брал где и как мог, пускался во все тяжкие. Наконец дошел до операций с шевро и лисьими шкурками...
Разговор с Кружаком состоялся на следующий день. Допрос вел следователь Сахнин в присутствии Дедковского и Стежкова.
— Нам нужно уточнить период деятельности вашей группы. Когда она возникла? Видимо, при подготовке кражи обуви? Какое вы имели отношение к этой «операции»?
— К самой краже — никакого, скорей к ее итогам. Как-то ночью, идя по территории, я случайно заметил, как Черненко и еще двое парней прицепляли к составу порожняка вагон с контейнером. Я мог разоблачить их. Они это поняли и утром принесли мне... три тысячи... Так началось наше знакомство.
— Теперь о второй краже. Мысль о ней принадлежала вам?
— Не совсем.
— Но как же? Ведь о том, что на склад пришло первосортное шевро, на фабрике знали очень немногие. И уж, во всяком случае, этого не мог знать Черненко-Нахапетов.
— Да, пожалуй, что так.
— Как же все было?
— Я пригласил к себе Черненко или как его еще там зовут и сообщил ему о предстоящем поступлении кож. Он обещал все обмозговать со своими друзьями. Назавтра пришел опять и изложил план действий. Я его одобрил.
— Кто связывался с Сумадзе? Вы лично или помощники?
— Я сам. Познакомился-то с ним я через Черненко после той первой кражи. Но потом мы имели дело напрямую.
— Итак, вы одобрили план. И что же дальше?
— Черненко и его... приятели осуществили его. В детали я не вникал. Да и забылось уже многое.
— Ну что ж, напомним вам эти детали, — включился в разговор Дедковский. — Если что не так, вы уточните.
Ночью, шестнадцатого ноября, Нахапетов и Терехин подъехали к проходной, объяснив Шамшину, что завернули на огонек. Попросили у него кружку, чтобы выпить. Старика угостили тоже. Через некоторое время Терехин вышел из проходной будто бы взглянуть на машину. Он бросил за забор круг колбасы, напичканной барбамилом, как, впрочем, и водка, которой перед этим угостили старика. Через пятнадцать минут все стражи фабрики спали мертвым сном. Нахапетов и Терехин открыли ворота, подъехали к складу. В это время Бычков подогнал дрезиной вагон. Черненко открыл склад (он имел копии ключей от всех запирающихся объектов фабрики) и вместе с Терехиным через окно начал грузить кожи. Бычков ходил около и наблюдал. Погрузив сто десять пачек, насторожились: тявкнула собака, значит, сторожа начали просыпаться. Дальнейшую погрузку прекратили, аккуратно закрыли окно, потом так же аккуратно, с соблюдением всех «секретов» заперли двери. Вагон отогнали к центральному складу. В машину же положили две пачки.
Днем, когда Бугровы были на работе, а старик Шамшин мирно спал после ночного дежурства, пачки эти спрятали около их жилья. Закопали, завалили разным хламом. Все было продумано. Улики неоспоримые. Именно для этой цели, а также для того, чтобы сбить со следа розыск, вам и понадобилась машина. Ее мы искали по московским гаражам, а она оказалась из области — Сумадзе прислал.
Утром вагон с кожами, вслед за девятью другими, благополучно вытолкнули за пределы фабрики. В Лихоборах кожи перекочевали в грузовик Сумадзе, а затем на его дачу.
Кружак, воспользовавшись небольшой паузой, заметил:
— Тщательно, однако, вы все исследовали.
— Пока не все. Например, не ясно, кому принадлежит мысль подбросить кожи Шамшину и Бугровой? Вам?
— Ну, я не помню.
— Ваше, ваше предложение, Кружак. Припомните, Нахапетов даже в гении вас произвел за эту мысль.
— Ах! Да, да. Был такой разговор. У него с дочерью Бугровой что-то там произошло.
— Знаем. За хамство и приставание он публично получил от девушки пощечину и презрительную оценку своей персоны: «Подонок». Так что ваше предложение пришлось ему по душе. В общем, было продумано все...
Кружак махнул рукой:
— Где там все, раз здесь перед вами нахожусь.
— Будем объективны, Кружак. Вы должны были здесь оказаться значительно раньше. Если бы не ушел из жизни Шамшин — умер-то он из-за того, что не смог пережить своей вины за случившееся, — мы бы давно напали на ваш след. И тогда не было бы кражи у соседей.
— Ну, к этой краже я отношения не имею, — торопливо пояснил Кружак.
— Однако вам Сумадзе вручил пять тысяч.
— Неправда.
— Нет, правда, Кружак. — Следователь открыл папку с материалами уголовного розыска. — Вот запись в гроссбухе Сумадзе: «5 тысяч Кружаку по «л. ш.». А «л. ш.» — это лисьи шкурки. Хотите взглянуть?
— Нет, не хочу. Я это отрицаю.
— Ну что ж, дело ваше. Уточним на очной ставке с Сумадзе. Но отрицаете вы этот эпизод зря. Ведь именно вы подсказали, как и когда осуществить операцию на пошивочной. И некоего Теплякова туда внедрили вы лично.
— Не знаю такого.
— Знаете, Кружак, знаете. Вы не только инициатор этой кражи, но даже распределение добычи из своих рук не упустили. Ведь Муравицкой-то по прямой вашей команде полсотни шкурок Черненко отвез.
Кружак вздохнул:
— И это знаете! Не зря хлеб едите, не зря. — Помолчав, выдохнул: — Обязан я ей, очень обязан.
— Видимо, действительно обязаны, раз такие «королевские подарки» посылали. Но, впрочем, даровую-то добычу не жаль. Что легко дается, легко и тратится.
— Скажите, гражданин майор... — Кружак немного замялся. — У меня было ощущение, что с самого первого дня, как ваша группа приехала на фабрику, вы... подозревали меня. Ошибся я или интуиция мне правильно подсказала?
Дедковский усмехнулся:
— Нет, не ошиблись, и интуиция вас не подвела. Но ведь она питалась довольно точной информацией. Вы-то знали, кто украл на фабрике партию обуви, шевро, кто обокрал соседа. Да, подозрения в отношении вас у меня родились давно. И не по какому-то наитию и сверхчутью. Всеми силами вы оттягивали снятие остатков по складам. Это настораживало. Затем ваше знаменитое длительное совещание всех работников снабжения, складского хозяйства и охраны утром в день кражи. Серьезное совещание, говорят, было. В ходе его вы выходили по телефонному вызову, объяснив, что звонит жена. А жена ваша в эти дни была в Серпухове, у сестры. И совещание вы затеяли вовсе не для того, чтобы заострить вопрос. Вам надо было исключить какую-либо случайность, на постах-то почти никого не осталось, на складах тоже. И выходили вы не к жене, а на складскую площадку, чтобы поторопить своих помощников с выталкиванием вагона с кожами.
— И как это вы все установили?
— Установили это мы, к сожалению, позже, чем надо бы... Ваше повторное совещание, между прочим, укрепило нас в подозрениях еще больше. Расчет-то был понятен — убедить нас, что Кружак так ратует за порядок на фабрике, что даже заподозрен быть не может в чем-либо предосудительном. Но полной уверенности, что вы жулик, у нас все же не было. Окончательно в этом мы убедились, когда Стежков увидел вас в ресторане. Стало ясно, что вы и есть тот «папаша», которого так настойчиво хотела предупредить Муравицкая через Черненко-Нахапетова, когда они оба попали в отделение милиции.
— Да, выходит, круг замкнулся, — пробормотал Кружак.
— Замкнулся, — подтвердил Сахнин, — безусловно замкнулся. Но неясно одно, Кружак, как вы дошли до жизни такой? Как и у Сумадзе—мания наживы? На днях у него на даче при новом обыске обнаружили пять консервных банок с золотыми монетами, целую канистру валюты и даже на сорок тысяч старых денег. Не обменял в свое время, а выбросить жалко. Это — кубышник. У вас что, тоже эта страсть?
Кружак долго сидел, закрыв глаза. Потом с легким раздражением признался:
— Нажил-то я не так уж много.
— И не так уж мало, — не выдержал Стежков. — Вон опись-то имущества какая! На тридцати страницах. В квартире повернуться негде от барахла. Как в комиссионке. Кошмар какой-то! И как земля носит таких?.. Ни совести, ни чести, ни стыда.
— Вот видите, молодым всегда все ясно, — мрачно усмехнулся Кружак и, как бы ища сочувствия, взглянул на следователя и Дедковского. Но майор задумчиво, не глядя на Кружака, вымолвил:
— А что? Лейтенант сказал верно.
Кружак вдруг заговорил вновь. Заговорил нервно, торопясь, словно боялся, что его прервут:
— Все дело в семье. Сначала им все нес. Ненасытная она у меня, жена, склочная, вздорная скопидомка. Детей четверо. Все требуют. А ведь я тоже человек. Радости же никакой. Притулился к Клавдии Муравицкой. Очень душевная женщина. Потом закружилась голова от Елены. Ну, так закружилась, что себя не помню. А ведь я далеко не красавец. И не молод. Широкой душой привлек ее. Тут уж все вдвойне потребовалось. Одним словом...
— Одним словом, я и говорю, что ни стыда, ни совести, — брезгливо повторил Стежков.
— Зато я жил, молодой человек. Жил. Помните у Омара Хайяма:
Глаза у Кружака ничего не выражали: ни горя, ни раскаяния — ничего. Это было странно, удивительно даже для Дедковского, видевшего немало всякого люда. И майору подумалось: «Да, такие вот в угоду своим низменным страстишкам способны на все, ни перед чем не остановятся. И хорошо, черт возьми, что Кружак и его подручные пойманы наконец».
Как-то Дедковский, закончив вечером работу, шел к центру, к станции метро. Стоял тихий морозный вечер. Сухой снег скрипел под ногами прохожих, шуршал под шинами пробегавших по мостовой машин.
Около Большого театра майора окликнул девичий голос:
— Товарищ майор, а товарищ майор. Можно вас на минутку?
Дедковский остановился. К нему подошла несколько смущенная девушка.
— Вы меня не узнаете? Я Настя Бугрова.
— Нет, почему же. Я помню вас.
— Вы знаете, маму-то ведь освободили. Она совершенно не виновата. А тех... ну, жуликов, проходимцев, всех на чистую воду вывели, осудили.
— Очень хорошо. Я рад и за маму вашу, и за вас. Отвечать должен тот, кто виноват.
Откуда было знать Насте Бугровой, кто довел до конца дело под кодовым названием «Шевро»!