Войдя в дом, Лида села у стола, закрыла глаза и долго молчала. Я же не знала, куда себя деть и что сказать. Сказать, что люблю, что буду скучать, что не хочу уезжать из родного дома? Что мне до крика страшно и я как никогда хочу жить? Пустые, ненужные речи. Мы понимали друг друга без слов. Проводить в слезах и причитаниях последний вечер не хотелось ни мне, ни ей. Я это знала.

— Иди в лес, — сказала, наконец, Лида.

— Зачем? — опешила я.

— Найдешь лешего, он должен знать, чем тебе помочь, — и, немного помолчав, добавила. — Вам.

— Да пошлет он меня… обратно, и будет прав. Он нам ничего не должен.

— Знаю, — отрезала тетка, сверкнув глазами, — лезь в подпол, там отодвинешь старый сундук, тот, на котором кадка с груздями, дальше сама увидишь. Неси всё, что есть. Тебе пригодится, — и она опять закрыла глаза.

Я вздохнула. И полезла в подпол.

— Засем тебе уходить? — домовой пристроился на мешке с мукой, болтая ногами в катанках и посвечивая угольками глаз.

— Кто тебе сказал, что я ухожу?

— Мне и говорить не надобно, дева, я и так визу. Она тебя вырастила, выходила, а ты за первыми же станами бежис.

— Я тебе сейчас твои порву, если не заткнешься, — прошипела я, с трудом снимая тяжеленную кадку. Еле-еле отодвинула сундук, отряхнула руки от пыли, чихнула и вгляделась в пол. Так и есть. Хоровод крошек-огоньков сулил уйму светлого и доброго тому, кто вздумает протянуть загребущую руку.

— Ну, Лида! Удружила! Могла и намекнуть, — я, закусив губу, разглядывала танец огней. Ёж его знает, что она здесь придумала. И не скажет ведь, только посмеётся. Ладно, рискну, чем чёрт не шутит.

— Откройся, раскройся, хозяйка пришла, добра принесла, — я хмуро уставилась на хоровод. Жуш перестал болтать ногами и насмешливо поблескивал глазками, наблюдая за моими усилиями. Его всегда веселило, когда я получала на орехи. Ладно, вторая попытка не пытка.

— Свои идут, времена грядут, твоей помощи ждут, скоро ночь придет, ворота отопрет, дверь откроется, замок раскроется…

Огни засияли ярче, закружились, издевательски подмигивая. Жуш захихикал.

— Чего ржешь, нечистик! Чтоб тебя ёж задрал! — рявкнула я.

Огни собрались в круг, появилась пасть, растянулась в ухмылке, показала язык и исчезла с оглушительным хлопком.

— Ну, Лида, ну, придумала… — растерянно прошептала я. Хотя, всё правильно, ключ подходил только мне. Больше ежей никто попусту не поминал.

— Зоря, не тяни, давай, открывай узе! — Жуш слез с кадки и нетерпеливо подпрыгивал рядом, потирая ручки.

— Ты мне помог, чтобы командовать? — я сурово сдвинула брови.

— А чего помогать-то? Сама разобралась, чай, поди, не деревянная, — хихикнул домовой.

— Молчи уж, помогальщик, — буркнула я и взялась за край половицы.

На дне неглубокой ямы лежали простая деревянная шкатулка и крепенький полотняный мешочек. Я взялась за узелок, но мешочек, выскользнув, шлепнулся обратно, сыто звякнув. Подхватив находки, я выбралась из подпола.

Лидия уже хлопотала у стола, набивая сумку зельями и мазями. Что-то она отставляла в сторону, недовольно фыркнув, что-то, после придирчивого разглядывания и даже обнюхивания, распихивала по специальным карманчикам внутри сумки.

— Лид, откуда у нас столько денег?

Она перекинула косу за спину и хмуро глянула:

— Ты что, думала, я только едой да тряпками беру?

— Нам же нельзя, сама говорила, — растерялась я. Мы иногда продавали излишки приношений благодарных людей, но столько нам ни в жисть не насобирать.

— Говорила… Мало ли чего я говорила. Живем мы уединенно, лихих людей пруд пруди. Вот веды слушок и пустили, чтобы не искали рыбку в мутной воде.

— Но я никогда не видела, чтобы тебе платили деньгами!

— Ну, не видела, и слава Всевидящему, — проворчала она и продолжила осмотр наших запасов.

— Ну, Лид, ну, скажи!

— Зоря, почти все за лечение пришлых. Есть болячки, о которых лучше не распространяться, вот и платят за молчание. И вообще — хотят, благодарят, хотят — нет, сама знаешь, — раздраженно ответила тетка. Я поняла, что лучше заткнуться и не приставать с расспросами. И поддела замочек шкатулки. Внутри лежала сосновая шишка. Вот тебе и клад, козья бабушка.

— Лид, что это?

— Иди в чащу, к старой сосне, там зажжешь костер и бросишь шишку. Дальше сама разберешься, не маленькая, — отмахнулась от меня тетка, разглядывая на свет очередной флакон.

Я сунула драгоценность в карман и отправилась туда, куда послали. Близился вечер, одуряющая жара уже почти спала, что меня только радовало, но нужно торопиться, пока не стемнело. Колдунское зелье ещё бродило в крови, ни малейшей усталости я не чувствовала, поэтому вприпрыжку рванула в лес, напугав до полусмерти дремлющую в прохладе Динку, нашу грозную охрану. Правда, при виде косточки Динка могла чужака и в дом проводить, и лицо в знак благодарности лизнуть. Если бы умела, и дверь бы открыла.

В полумраке ветвей царствовала прохлада. Пахло багульником, хвоей и смолой. Серпень радовал невиданным урожаем осенних грибов. Шляпки маслят, лисичек и мухоморов так и просились в руки, но я стойко удерживалась от соблазна. Запасы на зиму уже сделаны, а хапать из жадности — себе дороже. Да и некогда. Я забралась по склону оврага, цепляясь за корни плакучих ив, и остановилась, распугав семейство ежиков, солидно шествовавшее по своим ёжиковым делам.

Старая сосна, подпирая макушкой небо, царствовала над лесом. Поговаривали, она была уже тогда, когда и людей-то на свете не было. Голос прошлого слышался в шуме ветра, запутавшегося среди ветвей, пел вечную песню природы. Я набрала сухих веток и соорудила шалашик. Скрестив пальцы, уронила искру. Поднялось первое, робкое пламя, закружилась струйка дыма. Повертев шишку, бросила в огонь. Дрожь пробежала по стволу, ветви закачались, сосна, казалось, ожила. Я поспешила затоптать костер.

— Мудро делаешь, дева.

Я обернулась. На старом трухлявом бревне сидел леший.

— Здрав буде, Дедушка, — я поклонилась.

Седобородый старик в бурой накидке до пят и с крепкой здоровенной палкой в руке, прищурив яркие зеленые глаза, с усмешкой смотрел на меня.

— С чем пожаловала?

Я размышляла. Сразу брать быка за рога — засмеет или просто-напросто оставит в дураках. Спешку лесные не уважали. С их-то длиннющей и размеренной жизнью торопиться им резону нет. В тяжких раздумьях я полезла в карман и достала пирожок с капустой, который успела цапнуть со стола перед походом в лес. Эдак меня через пару дней разнесет до ширины местных невест, если зелье действовать не перестанет.

— Чего это у тебя, дева? — леший аж привстал, опираясь на палку и блестя глазами.

Я молча протянула пирожок. Он осторожно взял, понюхал и неторопливо принялся за еду, зажмурив глаза от удовольствия. Я села рядом и стала ждать. Леший расправился с Лидиной стряпней, отряхнул седую бороду и посмотрел прямо в душу:

— Скажи-ка мне, дева, как на духу, не жалеешь ли, что с колдуном схлестнулась?

Нет. Не жалела. Я, конечно, сначала полезла, а потом подумала, но даже сейчас, осознав последствия своего поступка, не жалела. Значит, такая моя судьба. И пусть меч судьбы висит над головой, но рвать на себе волосы и рыдать я не собиралась. Как бы я жила дальше, зная, что прошла мимо?

Леший, прочитав ответ в моих глазах, нахмурил густые брови:

— Должон я вам, ведам, ой, как должон. Пришло времечко отдавать. Мы, лесные, с колдунской братией дружбы не водим, не уважают они лес, посему о твоей беде ответа не ведаю. Но кое-что могу. Вижу, сердце у тебя цельное, потому окажу помощь.

Леший сунул длинные пальцы в рот и оглушительно свистнул. У меня заложило уши. Я ничего не спрашивала, он ничего не говорил, мы просто молча сидели и ждали. Мягкий свет солнечного заката ласкал лес, удлиняя тени и напоминая о скором приходе брата месяца. Я завозилась на бревне, но торопить события не рискнула. Что-то холодное и мокрое ткнулось мне в шею. Я повернула голову. Через миг я уже непочтительно сидела на сосне. Той самой, вековой. И слазить даже под стрелой арбалета не собиралась.

Под сосной сидел здоровенный волк.

Леший ржал, похрюкивая и стуча палкой по земле. Я во все глаза пялилась на волка, а он изучал меня. С таким видом Лида выбирала кусок мяса на рынке. Изучив, облизнулся и лег, явно не собираясь вставать до скончания века.

— Дед, ты чего, охренел? — заорала я.

— Слазь, дева, не тронет, — вытерев слезы, наконец, проговорил леший. — Помощник твой верный явился, а не чудище лесное.

— Не врешь? — испуг прошел, и я с любопытством разглядывала красавца зверя, который, положив голову на лапы, смотрел на меня, как кошка на воробья. Зверюгу размером с полугодовалого теленка назвать волком как-то язык не поворачивался. Волчище и чудище подходило гораздо больше. — Это и есть твоя помощь? И что это за зверь такой?

Леший устроился поудобнее, оперся на палку, невидящим взглядом уставился вдаль и тихим, размеренным речитативом начал рассказ:

— Давным-давно пришла на землю нашенскую сила чуждая, беда лютая.

— Тьма, что ли? — не утерпела и ляпнула я, поудобнее устраиваясь на насесте и любуясь зверюгой.

— Не дели, дева, то, чего не знаешь. Просто — чуждая. Многоголовые, многорукие, звероподобные чудища полезли на землю нашу, сжирая и сжигая всё сущее. Встали плечом к плечу наши воины, позабыв дрязги склочные. Веды, колдуны, богатыри да звери наши насмерть билися. Грудь на грудь сошлись с силой пришлою, вся земля наша с кровью смешана. Победили они силу лютую. Но не стало людей лесных, пали первыми…

Он долго молчал, положив голову на скрещенные руки на посохе. Затем продолжил:

— Я лесным был. Возродили веды жизнь зеленую, живота своего не жалеючи. Посему дали знак, коль в беде — урони в огонь, позови в ночи, и придет Лесной, — глазами лешего на меня смотрела сама суровая вечность. В отблесках зрачков виделось кровавое пламя той великой битвы.

— А откуда они, эти, пришлые?

— Из жарких, далеких стран. Как суха там земля, так и сила их в пламени да сухотке. Они не плохи и не хороши. Они просто чуждые нам и нашей славной Землице-Матушке. Пока мы живы, народам, живущим на нашей земле, ничего не грозит. И веды тож.

— И колдуны?

— Дура баба! — ударил о землю посохом леший. Я чуть не сверзилась с ветки. — Нет чистого и нечистого! Есть земля, небо, солнышко, род людской и силы природные. Посему всё, что Матерью создано, всё — кровь, сердце и душа земли нашей!

— Ну да. А ещё задница и утроба ненасытная, — буркнула я. — А волк? Кто он?

— Хорт в первых рядах бился, и волчье войско с ним. Получил власть над силой серою, тучей грозною. Дети его по лесам живут, аж до сердца льда дальнего, где лесов уж нет, — леший встал, потрепал по загривку волка. Тот зажмурил глаза. — Слазь, дева. Охрана тебе будет и друг верный.

Я, цепляясь за ветви, начала медленный спуск. От страха ёкало сердце, тряслись руки, но летать, к моему глубокому огорчению, я не умела. Главное — не смотреть вниз! Зря я это подумала. Пересчитав ребрами и прочими частями тела ветки, я сверзилась на землю. Полежала, проверяя, не осталось ли чего от меня на сосне, и открыла глаза. Так и есть. На меня смотрел волк, глаза в глаза, вывалив розовый язык. Если бы это был человек, можно было бы подумать, что он ухмыляется. Нагло сунув нос мне под мышку, втянул воздух, фыркнул, и продолжил знакомство. Даже в штаны морду сунул! Отпихнув нахальную любопытную морду, я встала на ноги.

От далекого грозного времени нам остались только печальные песни да величественные былины. Да гиблые места напоминали о том, что здесь полегли защитники земли нашей. И орды захватчиков. Но о том, что ведам дали знак, я даже не догадывалась. Хотя, на месте Лиды и мамы, тоже бы не распространялась до поры до времени.

— Деда, а что я с ним в городе делать буду? Собаки, лошади, охотники, он же зверь лесной! — я погладила лобастую голову по мягкой серой шерсти.

— Не боись, сам разберется, — ответил леший.

Я обернулась, но на бревне уже никого не было. Сын Хорта осторожно взял в пасть мою руку и потащил прочь из леса.

Влетев в дом, первым делом метнулась к зеркалу. Странно, волосы остались черными. Волк во весь рост нагло растянулся у дверей, блаженствуя в прохладе. Псиной от него не пахло, что не могло не радовать. Предложить ему выметаться во двор у меня язык не поворачивался. Открылась дверь, вошла Лида. Не видать мне сегодня яичницы. С улицы доносились подвывание Динки да истошное кудахтанье кур. Наш маленький птичий двор приветствовал нового хозяина. Лида с ходу нашла общий язык с гостем, сунув ему ощипанную курицу. После третьей тушки эту пару стало уже не разлить водой. Жуш засел в подполе и выходить не собирался.

Ранним утром я выползла на крыльцо, потягиваясь и зевая. Челюсть отозвалась тупой ноющей болью. Вчера мне было не до примочек и лечений. Вечером, поужинав и немного посидев на крыльце, мы рано легли спать. Лида предупредила, что Золт, узнав о моем отъезде, сказал, как отрезал, что утром Данко приведет лошадь. Ни мальчонки, ни лошади до сих пор не было. Где-то застрял, наверное, по своему мальчишечьему обыкновению.

Ворота открылись, и моему заспанному взору предстало его аристократическое мерзейшее высочество. Под Вейром гарцевала вороная красавица-кобыла. Как его до сих пор не прибили на тракте? Колдун скользнул взглядом по моему помятому со сна лицу. Распухшая челюсть красоты тоже не прибавляла. Что-то мягко толкнуло в бок. Волк сунул лобастую голову мне под руку и замер, разглядывая гостей. Кобыла заплясала, встала на дыбы, истошно заржав. Вейр грохнулся на землю, едва успев увернуться от страшных копыт. Вороная, хрипя, заметалась по двору. Я остолбенела. Серый наблюдал за взбесившейся лошадью, замерев и только поворачивая голову следом за кобылой. Та метнулась вправо-влево, разбежалась, птицей перелетела через высокий забор и умчалась в лес вместе с колдунской поклажей. Волк сбежал с крыльца, сладко и неторопливо потянулся, перемахнул ограду, и скрылся следом за вороной кобылой.

Вейр молча отряхнул штаны и кожаную куртку, из под которой выглядывал ворот белоснежной рубашки. Не понимаю я этой нежной привязанности к белому. Хотя, вряд ли он стирает сам. Отряхнувшись, одарил меня любящим взглядом. Я показала язык.

Лида стояла на крыльце, скрестив руки на груди.

— Пошли в дом, завтрак на столе, — по её лицу было видно, что возражения не принимаются.

Объявив молчаливое временное перемирие, мы принялись за кружевные блинчики и творог с лесными ягодами. Колдун лишь сверкал странными глазами в мою сторону, но я и так понимала, кто я в его глазах и что он думает обо мне и моем волке. С улицы послышалось тихое, жалобное ржание. Вейр выскочил из-за стола и бросился к выходу, я рванула следом.

Посреди двора стоял волк, держа в зубах поводья, рядом переминалась с ноги на ногу вороная. На кобыле лица не было. Вейр неаристократично выругался себе под нос, повернулся ко мне:

— Где ты этого зверюгу взяла, сказать не соизволишь?

— Не твоего ума дело, — я развернулась и пошла одеваться. Не всё коту масленица. У нас, вед, тоже секреты имеются.

Одевшись и недолго посидев на дорожку, мы вышли на крыльцо. У меня отпала несчастная челюсть. Вейр помянул кого-то на непонятном языке, но явно не ёжиков. Посреди двора стоял конь цвета грозового неба. Оседланный. Плавной иноходью подлетел к крыльцу и стал боком ко мне, сверкнув волчьим взглядом. Я вернула челюсть на место и принялась приторачивать сумки к седлу. Подошла Лида, мы крепко обнялись. Затем она отвела колдуна в сторону и долго тихо о чем-то говорила, тот молча кивал головой. Я закончила с сумками и влезла на коня-волка. Махнув на прощание рукой, вытерла мокрые глаза и взяла поводья. Колдун легко вскочил на вороную и мы отправились в путь. Оборачиваться я не стала.